Брайан Олдисс

Гелликония

Весна Гелликонии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЮЛИЙ

Вот как Юлий, сын Алехо, пришел в страну под названием Олдорандо, где его потомки стали процветать в те лучшие дни, которые вскоре наступили.

Юлию сравнялось семь лет, и он уже был практически взрослый мужчина. Он сидел, согнувшись, под кожаным пологом вместе со своим отцом, устремив взор в пустынный простор земли, которая даже тогда называлась Кампанилат. Он стряхнул с себя легкую дремоту после того как отец ткнул его локтем в бок и хрипло произнес:

— Буря затихает.

Сильный ветер с запада дул уже три дня, неся с собой снег и льдинки с Перевала. Он заполнял весь мир воющим свистом, подобно громоподобному голосу, которого не мог понять человек, и превратил весь мир в серо-белый мрак. Выступ, под которым был устроен полог, плохо защищал от сильных порывов ветра. Отцу и сыну ничего не оставалось, как лежать, закутавшись в шкуры, дремать, изредка отправляя в рот куски копченой рыбы, и слушать, как над их головами неистовствует стихия.

По мере того как ветер стихал, усиливался снегопад. Снег падал густыми хлопьями, извиваясь, подобно парящему перу над безрадостной пустыней. Хотя Фреир стоял высоко в небе, — ведь охотники находились в пределах тропиков, — оно казалось застывшим. Над их головами переливалось всеми красками позолоченной шали сияние, концы которого, казалось, касались земли, тогда как его складки поднимались все выше и выше, исчезая в свинцовом зените небосвода. Сияние давало мало света, не говоря уже о тепле.

Отец и сын поднялись, повинуясь инстинкту, потянулись, топая ногами и энергично хлопая себя по крепким туловищам. Никто не проронил ни слова. Говорить было не о чем. Они знали, что йелки уже скоро появятся. Им уже недолго оставалось нести эту вахту.

Хотя местность была пересеченной, снег и лед придавали ей весьма невыразительный вид. Позади находилось возвышение, покрытое, как и все здесь, белым саваном. Только на севере проглядывала темно-серая мрачная полоса, где небо в кровоподтеках сливалось с морем. Взоры мужчин были все время устремлены на восток. Когда они немного согрелись, то вновь уселись на шкуры, погрузившись в томительное ожидание.

Алехо сел, положил свой локоть, облаченный в мех, на камень, и засунул большой палец глубоко в рот под левую щеку. Тем самым он поддерживал вес своего черепа, упираясь пальцем в скульную кость и защищая глаза согнутыми пальцами в перчатках.

Сын его отличался меньшим терпением. Ему не лежалось на шкурах, сметанных на скорую руку. Ни он, ни его отец не были рождены для этого вида охоты. Охота на медведя — другое дело. На медведя охотились еще их отцы, там, на Перевале. Однако сильный холод, которым дышали проходы на Перевале, выгнал их вместе с больной Онессой на эти равнины с их более мягким климатом. Вот почему Юлий был так неспокоен, так возбужден.

Его больная мать и сестра находились всего в нескольких милях от них. Его дяди, вооруженные копьями из слоновой кости, отправились на санях к замерзшему морю. Юлию очень хотелось знать, как они пережили эту многодневную бурю. Может быть, именно сейчас они пируют, собравшись вокруг бронзового котла, в котором варится рыба или куски тюленьего мяса. При мысли о мясе, таком шершавом на языке, во рту у него навернулась слюна. Сглотнув ее, он ощутил мясной привкус, а в животе, в голодном желудке, екнуло.

— Смотри! — локоть отца коснулся его руки.

Высокая, цвета железа, стена быстро поднималась к небу, отчего все покрылось тенью, превратившись в какое-то пятно без очертаний. Ниже под обрывом, где они расположились, лежала в тисках льда великая река Варктак, по крайней мере, они ее называли. Снег, покрывающий ее, был настолько глубок, что вряд ли кто-нибудь догадался бы, что это река. Стоя по колени в сугробе, они услышали слабый звон под ногами. Алехо остановился, уперся концом копья в лед, а другой конец приложил к уху. Он долго прислушивался к темному потоку воды где-то у себя под ногами. Противоположный берег реки неясно вырисовывался своими холмами, кое-где помеченными темными пятнами деревьев, полузасыпанных снегом. А дальше тянулась безлюдная равнина, вплоть до линии коричневого цвета, которую можно было бы различить под мрачной шалью далекого неба на востоке.

Юлий, не мигая, пристально вглядывался в эту линию. Конечно, отец был прав. Он знал все. Сердце Юлия наполнилось гордостью — ведь он был сын Алехо. Шли йелки.

Через несколько минут уже можно было различить первый ряд животных, движущихся плотным фронтом, поднимая снежную пыль своими точеными копытами. Они двигались, наклонив головы, а сзади них бесконечной вереницей шли подобные им. Юлию показалось, что животные заметили их и шли прямо на них. Он с беспокойством взглянул на Алехо, который предостерегающе поднял палку.

— Спокойно.

По телу Юлия пробежала дрожь. Приближалась пища, которой хватит, чтобы накормить каждого из тех племен, на которые снисходил свет Фреира и Беталикса и которым улыбалась Вутра.

Животные приближались со скоростью быстро идущего человека. Юлий пытался определить размеры этого огромного стада. Уже половина видимого пространства была заполнена движущимися животными, рыжевато-коричневые шкуры которых все появлялись и появлялись на восточном горизонте. Что таилось там? Какие тайны, какие ужасы? И все же, страшнее, чем Перевал, там ничего не могло быть. Чем этот Перевал, с его обжигающим холодом и с тем огромным красным зевом, который Юлий однажды увидел через разорванные мчащиеся облака. Из этого зева на дымящиеся склоны холмов изрыгалась лава.

Уже можно было увидеть, что живая масса животных состояла не только из йелков, хотя те составляли большую часть. Среди движущегося стада возвышались подобно валунам на равнине более крупные особи. Они походили на йелков своими удлиненными черепами, над которыми возвышались угрожающие точеные изогнутые рога, такими же косматыми гривами, лежащими поверх толстой свалявшейся шкуры, теми же горбами, расположенными ближе к заду. Но эти животные были в полтора раза крупнее йелков, окружавших их со всех сторон. Это были гигантские бийелки, грозные животные, способные нести на своей спине одновременно двух мужчин… Так, по крайней мере, утверждали дяди Юлия.

В стаде были и другие животные. Это гуннаду, шеи которых поднимались тут и там по краям стада. Масса йелков тупо шла вперед, а гуннаду возбужденно сновали вдоль ее флангов и их маленькие головки подпрыгивали на конце длинной шеи. Самой замечательной особенностью у них были гигантские уши, которые беспрепятственно поворачивались в разные стороны, чтобы уловить признаки неожиданной опасности. Это были первые двуногие животные, которых видел Юлий. Их длинное косматое тело держалось на двух мощных ногах. Гуннаду двигались вдвое быстрее, чем йелки и бийелки, они покрывали вдвое большее расстояние, чем эти гиганты, но все же каждое животное занимало в стаде именно то место, которое было обусловлено давно сложившимися взаимоотношениями.

Тяжелый гул нарастал с приближением стада. С того места, где лежали Юлий с отцом, можно было различить три вида животных только потому, что охотники знали, что они там должны быть. В слабом свете все животные сливались в темную колеблющуюся массу с неясными очертаниями. Черное облако двигалось быстрее стада и теперь уже полностью заволокло весь Беталикс так, что смелые охотники много дней не смогут увидеть его. Колеблющийся ковер животных катился по равнине, индивидуальные перемещения в стаде были различимы не более чем подводные течения в бурной реке.

Туман сгустился над стадом, еще плотнее окутав его. От животных исходил запах пота, тепло, над ними роились тучи насекомых, способных существовать только вблизи теплых живых тел.

У Юлия участилось дыхание. Он увидел, что первые ряды уже ступили на берега заснеженного Варка. Они были совсем рядом — и подходили еще ближе. Весь мир превратился в одно огромное, пышущее жаром животное. Он выжидательно взглянул на отца. Хотя Алехо заметил взгляд сына, он остался таким же — внимательно смотрящим вперед прищуренными от холода глазами под набрякшими от мороза веками. Зубы его хищно блестели.

— Спокойно, — приказал он.

Живая масса накатилась на скованные льдом берега реки, которая там, внизу, несла свои воды. Уже можно было разглядеть отдельных животных. Они шли с низко опущенными головами. Ярко блестели белки глаз. Из пасти стекала зеленая струйка слюны. Пар, вырывающийся из их ноздрей, оседал кристалликами на шкурах. Многие животные были совершенно измучены. Шкура их была покрыта грязью, экскрементами, свисала клочьями. У некоторых из них были кровавые раны. Это были результаты ссор и драк со своими собратьями.

Бийелки шли вперед, окруженные своими меньшими собратьями. Могучие лопатки мерно двигались под серо-коричневой шкурой. Они косили глазами на тех, кто падал, поскользнувшись на льду. Казалось, что они ощущают впереди неизбежную опасность, угрожающую им, но понимают ее неотвратимость и идут к ней.

Масса животных пересекала реку, утаптывая снег копытами. Они двигались вместе с шумом, который создавали стук копыт, фырканье, мычание, кашель, лязг рогов и хлопанье ушей, отгоняющих надоедливых мух и комаров.

Три бийелка одновременно вступили на открытое пространство льда. Раздался резкий звук и глыбы ломающегося льда толщиной в метр вздыбились перед падающими животными. Йелков охватила паника. Те, которые уже были на льду, бросились в разные стороны. Многие спотыкались, падали и были раздавлены сзади идущими. Лед продолжал трескаться. Серая вода с остервенением рванулась вверх, как бы торжествуя свое освобождение. Животные медленно погружались в воду, разверзнув в жутком мычании пасти.

Но уже ничто не могло остановить животных, напирающих сзади. Они представляли собою природную силу, как и сама река. Под их непрерывным потоком исчезали их сородичи, заполняя трещины во льду, перекидывая мост из своих тел, по которому на другой берег выползали идущие следом.

Юлий поднялся на колени с копьем в руке. Глаза его горели. Но отец схватил его за руку и резко дернул назад.

— Смотри, дурак, там фагоры, — сказал он, бросив на сына яростный презрительный взгляд и ткнул копьем вперед, в направлении опасности.

Дрожа всем телом, Юлий рухнул на землю, испуганный гневом отца не меньше, чем мыслью о фагорах.

Стадо йелков, качаясь, шло по обе стороны выступавшей скалы, превращая в пыль ее подножие. Под их напором, казалось, закачался сам выступ.

Туча мух и жалящих насекомых, круживших над их изгибающимися спинами, обволокла Юлия и Алехо. Юлия пытался рассмотреть фагоров через этот клубящийся туман, но безуспешно.

Впереди ничего не было видно, кроме косматой лавины, движимой силой, неподвластной человеческому разуму. Она покрыла собой замерзшую реку, ее берега, она заполонила все пространство до далекого горизонта. Шли сотни тысяч животных, и клубящееся облако мошкары было их дыханием.

Алехо движением косматых бровей указал сыну, куда надо глядеть. Два огромных бийелка топали по направлению к ним. Вот уже их массивные тела, покрытые шерстью, оказались почти вровень с выступом. Когда Юлий смог отогнать от своих глаз мошкару, его взору представились четыре фагора, сидевшие по два на каждом бийелке. Хотя они и слились в одно целое с гигантскими животными, тем не менее, они имели вид всех тех, кто ехал верхом, а не шел пешком. Они восседали на плечах бийелков, обратив свои задумчивые бычьи морды в сторону возвышенности, где предполагалось пасти стадо. Их глаза злобно мерцали из-под загнутых рогов. Неповоротливые головы вращались на толстых шеях, росших из мощного туловища, сплошь покрытого длинной белой шерстью. За исключением их розовато-алых глаз, они были совершенно белы и сидели на шагающих бийелках, как будто были их частью. За ними раскачивались во все стороны сумки из сыромятной кожи, где находились дубинки и прочее оружие.

Сейчас, когда он осознал опасность, Юлий заметил и других фагоров. Верхом ехали только привилегированные. Рядовые члены сообщества шли пешком, приноравливаясь к шагу животных. Юлий с напряженным вниманием следил за процессией, боясь даже отогнать от лица наседающую мошкару. Вот буквально в нескольких метрах от него прошли четыре фагора. Он без труда смог бы пронзить копьем их вожака, всадив его между лопаток, если бы получил приказание Алехо. Юлий с особым интересом рассматривал проплывающие перед его глазами рога. Хотя в тусклом свете они казались гладкими, тем не менее, он знал, что внутренний и внешний края каждого рога были остры от основания до самого кончика.

Он страстно хотел иметь один из таких рогов. Рога мертвых фагоров применялись в качестве грозного оружия в диких закоулках Перевала. И именно за эти рога ученые люди в далеких городах, укрытых от бурь и ветров в укромных местах, называли фагоров двурогой расой.

Идущее впереди двурогое бесстрашно двигалось вперед. Походка у него выглядела неестественной из-за отсутствия обычного коленного сустава. Он шагал механически, как вероятно уже шагал многие мили. Расстояние не было для него препятствием.

Его длинный череп резко выступал вперед типичным для фагора образом. На каждой руке у него висело по кожаному ремню, к которым были прикреплены рога, обращенные остриями наружу, причем концы их были обиты металлом. При их помощи фагор мог отогнать любое слишком наседающее на него животное. Другого оружия при нем не было, но к спине ближайшего йелка был привязан узел со скарбом, в котором также находились копье и охотничий гарпун.

За вожаком следовали еще две особи мужского пола, а затем самка-фагор. Она была меньше ростом. На поясе у нее болталась сумка. Розоватые груди раскачивались под ее длинными белыми волосами. На ее плече сидел малыш, неловко уцепившись за мех на шее матери и склонив свою голову на ее. Самка шла автоматически, как будто во сне. Трудно было даже предположить, какой путь они проделали за эти дни.

По краям движущейся массы сновали другие фагоры. Животные не обращали на них никакого внимания. Они их просто терпели, как терпели мух, потому что не было возможности избавиться от них.

Топот копыт перемежался тяжелым дыханием, шумным фырканьем, звуками освобождавшихся газов. Впрочем, возник еще один звук. Фагор, идущий во главе небольшой группы, издавал нечто вроде жужжания своим вибрирующим языком. Возможно, он хотел подбодрить тех троих, что шли за ним. Этот звук вселил ужас в Юлия. Затем звук пропал и вместе с ним фагор. Поток животных продолжался, и в этом потоке бесстрашно вышагивали другие фагоры.

Юлий и его отец, затаившись, ждали того часа, когда придется наносить удары, чтобы добыть мяса, в котором они отчаянно нуждались.

Перед закатом солнца снова подул ветер, поднявшийся, как и прежде, с покрытых снегом вершин Перевала, прямо в морды движущихся животных. Фагоры шли, наклонив головы и прищурив глаза. С уголков рта стекала слюна, которая, мгновенно застыв, ложились лохмотьями на их груди.

Небо было свинцовым. Вутра, бог неба, убрал свои световые мантии, и его царство покрылось мраком. Пожалуй, он выиграл еще одну битву.

Фреир показал свой лик сквозь темную завесу только тогда, когда коснулся горизонта. Ватные одеяла облаков сбились в кучу, и показался Фреир, который тлел в золоте золы. Он уверенно сверкал над пустыней — небольшой, но ярко светящийся, хотя диск его был в три раза меньше, чем размер его звезды-спутника Беталикса, тем не менее, свет, исходящий от Фреира, был сильнее, интенсивнее.

Вскоре Фреир погрузился за край земли и исчез.

Наступил сумеречный день, именно такой, какие преобладали зимой и летом. Именно такие дни отличали эти времена года от более жестоких сезонов. Небо было залито полусветом. Только в канун нового года Фреир и Беталикс вместе поднимались и вместе садились. А сейчас они вели одинокий образ жизни, часто скрываясь за облаками, этим клубящимся дымом войны, которую постоянно вел Вутра.

То, как день переходил в сумерки, служило Юлию приметами, по которым он судил о погоде. Скоро порывистый ветер принесет на своем дыхании снег. Он вспомнил напев, который нередко звучал в старом Олонеце. В нем пелось о волшебстве и прошедших делах, о красных развалинах и большом бедствии, о прекрасных женщинах и могучих великанах, о роскошной пище и вчерашнем дне, канувшем в небытие. Этот напев часто звучал под низкими сводами темных пещер на Перевале:

Вутра в печали

Уложит Фреир на дроги

И кинет нас ему в ноги.

Как бы в ответ на изменившийся свет по всей массе йелков пробежал озноб и они остановились. С ревом и мычанием они укладывались на вытоптанную землю, поджимая под себя ноги. Для огромного бийелка подобная поза была недоступна, и они засыпали стоя, прикрыв глаза ушами. Фагоры стали собираться в группы, но некоторые просто бросались на землю и засыпали, положив голову на круп лежащего йелка.

Все спало. Два человека на выступе натянули на головы шкуры и, уткнув лица в локти согнутых рук, погрузились в сновидения. Все спало, кроме ненасытного облака насекомых.

Все, что могло видеть сны, продиралось сквозь тягучие кошмары, которые принес с собой сумеречный день.

В целом вся картина, где не было четкой границы между светом и тенью и где, казалось, все вопило от боли, больше походила на первобытный хаос, чем на стройное мироздание.

Всеобщая неподвижность едва нарушалась медленным развертыванием утренней зари. С моря появился одинокий чилдрим, который проплыл в нескольких метрах над распростертой массой живых существ. С виду он казался лишь огромным крылом, светящимся подобно уголькам угасающего костра. Когда он проходил над йелками, они вздрагивали во сне. Чилдрим медленно пролетел над скалой, на которой лежали две человеческие фигурки, и Юлий и отец также вздрагивали и подскакивали во сне, мучимые страшными сновидениями. Затем привидение исчезло, продолжая свой одинокий путь на юг, в страну гор, оставляя после себя шлейф красных искр, которые постепенно гасли одна за другой.

Вскоре животные проснулись и стали подниматься на ноги. С их ушей, искусанных мошкарой, текла кровь. Все снова пришло в движение. Две человеческие фигурки проснулись и провожали взглядом движущееся скопление живых существ.

На протяжении всего последующего дня великое перемещение продолжалось. Разгулявшаяся стихия покрыла животных сплошной коркой снега. К вечеру, когда ветер погнал по небу разодранные облака, а холод стал невыносимым, Алехо увидел замыкающие ряды животных.

Строй замыкающих рядов не был так плотен, как передние шеренги стада. Отставшие животные растянулись на несколько миль. Среди них многие хромали, жалобно чихали. Сзади и по краям сновали длинные пушистые существа, почти касаясь животом земли и выжидая момент, чтобы перекусить у животного жилу возле копыта, после чего жертва, рухнув на землю, оставалась неподвижной и беспомощной.

Мимо выступа проходили последние фагоры. То ли из-за боязни хищников с отвисшими животами, то ли желая поскорее пройти это вытоптанное пространство, фагоры не обращали внимания на отставших животных.

Наконец Алехо поднялся и знаком приказал сыну сделать то же самое. Они стояли, крепко держа в руках копья, а затем соскользнули на ровную землю.

— Отлично, — сказал Алехо.

Снег был усеян трупами животных, и особенно по берегам Варка. Полынья была забита огромными тушами. Некоторые из тех животных, которые легли спать прямо там, где стояли, примерзли к земле и превратились в глыбы льда.

Обрадованный возможностью двигаться, Юлий с криками бегал и прыгал по запорошенной снегом земле. Но когда он, перепрыгивая с опасностью для жизни с одной бесформенной глыбы на другую, бросился к замерзшей реке, отец властным окриком призвал его к порядку.

Отец указал сыну на то место, где подо льдом двигались едва заметные тени, оставляя за собой пузырьки воздуха. После них в мутной среде, в которой они плыли, оставался алый след. Пробуривая слои льда, они упорно шли к тому месту, где лежали застывшие животные, чтобы устроить себе кровавый пир.

По воздуху уже прибывали другие хищники. С востока и угрюмого севера прилетели большие белые птицы, тяжело взмахивая крыльями и размахивая клювами, с помощью которых они долбили лед, чтобы достать замерзшее под ним мясо. Пожирая добычу, они посматривали на охотника и его сына глазами, полными птичьей расчетливости.

Но Алехо не стал терять на них времени. Приказав Юлию следовать за собой, он пошел к тому месту, где стадо наткнулось на поваленные деревья, криками и копьем отпугивая хищников. Здесь можно было легко подступиться к мертвым животным. Хотя они были истоптаны копытами своих собратьев, одна часть тела оставалась в неприкосновенности. Череп. Лезвием ножа Алехо разомкнул мертвые челюсти и ловко отсек толстый язык. По его кистям потекла кровь. Тем временем Юлий ползал по стволам деревьев, собирая сухие ветки. Ему пришлось ногой отгрести снег от поваленного ствола, чтобы устроить защищенное место для небольшого костра. Обмотав тетиву вокруг заостренной палки, он принялся тянуть ее взад и вперед. Кучка щепок стала тлеть. Юлий осторожно подул. Маленький язычок пламени взметнулся вверх, как это часто бывало на его глазах под магическим дыханием Онессы. Когда костер разгорелся, Юлий поставил на него свой бронзовый котел, набил в него снега и добавил соли. Соль всегда была в кожаном мешочке при нем. Когда отец подошел, держа в руках семь слизистых языков, все было готово. Языки скользнули в котел.

Четыре языка предназначались Алехо, три для Юлия. Они ели, удовлетворенно чавкая. Юлий все время пытался поймать взгляд отца и улыбкой дать ему понять, как он доволен, но Алехо хмурил брови, разжевывая пищу, и не поднимал глаз от вытоптанной земли.

Впереди было много работы. Еще не кончив есть, Алехо поднялся на ноги и ногой разбросал тлеющие угли. Питающиеся падалью птицы тотчас взвились в воздух, а затем снова уселись продолжать свою трапезу. Юлий вылил остатки из горшка и привязал его к ремню.

Они были на том месте, где большое стадо животных достигло западных пределов своей миграции. Здесь, на возвышенности, они обыкновенно искали лишайник под снегом и питались косматым зеленым мхом. Здесь, на низком плато, некоторые животные завершали свой жизненный цикл, производя на свет потомство. Именно к этому плато в миле от них и устремились в сером полумраке отец с сыном. Вдали они увидели группы охотников, направлявшихся туда же. Каждая группа намеренно не обращала внимания на других. Но ни одна из групп, как заметил Юлий, не состояла всего лишь из двух человек. Это было проклятие его семьи — ведь они были уроженцами не Равнины, а Перевала. Для них все доставалось с большим трудом.

Они шли, согнувшись, вверх по склону. Их путь был усеян валунами — следами древнего моря, которое когда-то отступило перед лицом надвигающегося холода, — но об этом они ничего не знали и не хотели знать. Для них было важно только настоящее.

Стоя на краю плато, они прикрывали свои глаза ладонью от обжигающего холодом ветра, вглядываясь вдаль. Большая часть стада исчезла. Все, что осталось, так это едкий запах и рои насекомых. Да еще остались те животные, которые должны были дать жизнь потомству.

Среди этих обреченных животных были не только йелки, но и стройные гуннаду и массивные гигантские бийелки. Они лежали неподвижно, занимая огромную площадь, мертвые, или почти мертвые, изредка вздымая бока при вдохе. Охотники пробирались между тушами умирающих животных. Алехо указал рукой в направлении группы сосен, возле которых лежало несколько йелков. Юлий стоял неподвижно и смотрел, как его отец приканчивал беспомощное животное, которое с трудом пробивало себе дорогу в серый мир вечности.

Подобно громадным бийелкам и гуннаду, йелк был некрогеном: он давал жизнь потомству только через свою смерть. Животные были двуполы. Иногда самки, иногда самцы. Природа наградила их примитивными органами, среди которых не нашлось места яичнику и матке, как у млекопитающих. После совокупления изверженная сперма развивалась в теплой внутренности в виде личинкообразных форм, которые развивались, пожирая желудок своих матерей.

Наступал момент, когда йелк-личинки достигали главной артерии и тогда они распространялись, подобно семенам на ветру, по всему телу-хозяину, вызывая его смерть в течение короткого времени. Данное событие всегда имело место в то время, когда большие остатки стада достигали плато на западной границе своей миграции. Так это происходило в течение многих веков, которых никто не мог бы сосчитать.

Как только Алехо и Юлий склонились над животным, его желудок сжался, как пустой мешок. Голова откинулась и животное испустило дух. Алехо торжественно всадил в тело копье. Оба встали на колени и своими ножами вспороли брюхо животного.

Личинка йелка была внутри — размером с ноготь. Ее было едва видно, но эти личинки чудесны на вкус и очень питательны. Они помогут Онессе избавиться от болезни. Под воздействием морозного воздуха личинки погибали. Если бы их оставили в покое, личинки йелка жили бы в безопасности внутри шкур своих родителей. В границах своей маленькой темной вселенной они без всякого колебания пожирали бы друг друга. Много кровавых битв происходило бы в аорте и других артериях. Посредством последовательных метаморфоз, они увеличивались бы в размере, уменьшаясь в количестве. И, наконец, из горла или из заднего прохода появились бы два или даже три уже активно передвигающихся йелка. Их появление в этом голодном мире совпадало с началом обратной миграции на северо-восток, в сторону Чалки, и они таким образом избегали смерти под копытами своих сородичей.

Здесь и по всему плато, среди размножающихся и в то же время умирающих животных, стояли толстые каменные колонны. Они были установлены более древней расой людей. На каждом столбе был вырезан простой рисунок — круг или колесо с меньшим кругом внутри. От центрального круга к внешнему отходили две изогнутые спицы. Никто из находившихся на сотворенном морем плато, будь то человек или животное, не обращал на эти разрисованные столбы внимания.

Все внимание Юлия было поглощено добычей. Он отрывал полосы шкуры, связывал их в грубое подобие мешка и соскребал туда умирающие личинки йелка. Тем временем его отец разделывал тушу. Каждый кусок мертвого тела мог пригодиться. Из самых длинных костей можно соорудить сани, перевязав их полосками кожи. Рога будут служить полозьями. Это значительно облегчит им путь домой, так как повозка будет загружена доверху крупными кусками мяса спинной и задней части и накрыта оставшейся частью шкуры.

Они сосредоточенно работали, тяжело дыша от напряжения. Над их головами в струйках пара кишела мошкара.

Вдруг Алехо громко вскрикнул, упал, затем вскочил и попытался бежать.

Юлий в ужасе оглянулся. Три огромных фагора подкрались из своей засады среди сосен и сейчас стояли над ними. Двое бросились на свалившегося Алехо и ударами дубинок свалили его в снег. Другой резко ударил Юлия. Он, вопя, покатился в сторону.

Они совершенно забыли о той опасности, которую представляли фагоры, и поэтому пренебрегли осторожностью. Откатившись в сторону и вскочив на ноги, Юлий ловко уклонился от рассекшей воздух дубинки. Неподалеку над подыхающими йелками спокойно трудились другие охотники, так же, как это только что делали он и его отец. Они были преисполнены такой решимости закончить работу, соорудить сани и исчезнуть — угроза голодной смерти надвигалась все ближе и ближе, — что не прерывали свою работу, а лишь изредка бросали взгляд на свалку. Все было бы по другому, если бы они приходились родичами Алехо и Юлию. Но это были жители Равнины, приземистые, недружелюбные люди. Юлий напрасно звал их на помощь. Один из них швырнул окровавленную кость в фагоров, на этом его помощь и кончилась.

Увернувшись от дубинки, Юлий бросился бежать, но поскользнулся и упал. К нему стремительно приближался фагор. Инстинктивно Юлий принял оборонительную позу, опираясь на колено. Когда фагор кинулся на него, Юлий резким движением всадил ему кинжал в живот снизу вверх. С удивлением он почувствовал, как его рука глубоко ушла в жесткую шерсть противника, из которой тотчас же рванул густой золотистый поток крови. Но противник сумел ударить его, и Юлий снова покатился, на этот раз сознательно, стараясь убраться подальше от опасности. Укрывшись за спину мертвого йелка, он тяжело дыша взглянул на мир, который вдруг стал таким враждебным.

Его противник упал, затем поднялся, прижав к золотому расплывшемуся пятну свои огромные ороговевшие лапы и пошатываясь, ничего не видя перед собой, заорал: «Ооооо!», затем рухнул на землю и больше не двигался.

Поверженный Алехо лежал, скорчившись, на земле. Фагоры подняли его, и один из них взвалил его на плечи. Оба оглянулись на своего неподвижного собрата, взглянули друг на друга, что-то прокричали и двинулись прочь.

Юлий встал. Ноги его в меховых штанах подрагивали. Он не знал, что ему делать. Отрешенно, он обошел тело фагора, которого убил — будет о чем похвастаться перед матерью и братьями — и бросился к месту схватки. Он поднял свое копье и затем, после минутного колебания, забрал также копье своего отца. После этого он отправился вслед за фагорами.

Они устало тащились впереди и было видно, как им тяжело подниматься вверх по склону со своею ношей. Вскоре они заметили мальчика, следующего за ними, несколько раз оглянулись, пытаясь угрозами и криками отогнать его. По-видимому, они не сочли нужным тратить на него копье.

Когда к Алехо вернулось сознание, оба фагора остановились, поставили его на ноги и, подбадривая ударами в спину, погнали впереди себя. Свистом Юлий подал знак, что он рядом, но каждый раз, когда отец пытался обернуться, он получал от одного из фагоров такой удар в спину, что едва удерживался на ногах.

Фагоры вскоре сравнялись с компанией своих соплеменников. Это были самка и два самца. Один из самцов был стар и шагал, тяжело опираясь на палку. Он то и дело спотыкался о кучи навоза, оставленные йелками.

Наконец туши животных перестали попадаться и запах исчез. Они шли по тропинке, ведущей вверх, по которой не проходило стадо. Ветер утих, и на склонах стали появляться нарядные деревца. Тут и там виднелись фигуры фагоров, карабкающихся вверх. Многие из них сгибались под тяжестью трупов йелков. А за ними крался семилетний мальчик, старавшийся не упустить из вида своего отца. Сердце его было полно страха.

Воздух был густым и тяжелым, как будто кто-то наколдовал. Шаг стал медленным. Лиственницы уже были видны и фагоры стали сбиваться в крупные группы. Их грубое пение, издаваемая ороговевшими языками, звучало громко, переходя в жужжание, которое временами достигало оглушительного накала, а затем затихало. Юлий был объят ужасом и отставал все больше и больше, стремительно перебегая от дерева к дереву.

Он не мог понять, почему Алехо не пытается оторваться и убежать вниз по склону. Тогда он смог бы снова взять свое копье и они вдвоем перебили бы всех этих косматых фагоров. Вместо этого он продолжал оставаться их пленником, и сейчас его более хрупкая фигура затерялась среди толпы рослых фагоров в спустившихся на деревья сумерках.

Гудящая песня резко взметнулась вверх и снова замерла… Впереди мерцал дымчато-зеленый свет, предвещавший новые события.

Юлий, крадучись, продвигался вперед, а затем, наклонившись, метнулся к следующему дереву. Впереди маячило подобие здания с приоткрытыми двойными воротами, за которыми был виден слабый свет огня. Фагоры что-то прокричали и ворота распахнулись шире. Фагоры толпой повалили внутрь. Стало видно, что свет исходил от головни, которую один из фагоров держал в руке.

— Отец! Отец! — закричал Юлий. — Беги! Я здесь!

Ответа не было. В темноте, которая казалась еще более плотной из-за света факела, невозможно было рассмотреть, был ли Алехо уже за воротами или нет. Несколько фагоров обернулось на крик с равнодушным видом и беззлобно пугнули Юлия.

— Проваливай отсюда! — крикнул один из них по-олонецки. Фагорам нужны были только взрослые мужчины в качестве рабов.

Последняя рослая фигура вошла в здание, и ворота захлопнулись. Юлий с плачем подбежал к ним и стал барабанить по плохо обструганному дереву. За воротами раздался звук задвигаемого засова. Долгое время мальчик оставался неподвижным, упершись лбом в шершавое дерево, отказываясь примириться с тем, что произошло.

Ворота были вделаны в фундамент из грубо обработанных глыб. Зазоры между глыбами были плотно наполнены длинным мхом. Данное строение представляло собою не более чем вход в одну из подземных пещер, в которых, как было известно Юлию, жили фагоры. Они были ленивыми существами и предпочитали, чтобы за них работали люди.

Некоторое время Юлий топтался возле ворот, затем полез вверх по крутому склону и вскоре наткнулся на то, что искал: дымовую трубу. Она, имея внушительный диаметр, была раза в три выше его. Юлий стал легко карабкаться вверх, поскольку труба сужалась кверху, а плохо пригнанные грубые камни, из которых она была сложена, давали возможность упереться ногами. Камни были не так холодны, как можно было ожидать.

Взобравшись наверх, он неосторожно высунулся вперед и тут же отпрянул, потерял опору и упал правым плечом вперед, покатившись по снегу.

Ему в лицо ударила струя горячего зловонного воздуха, смешанная с древесным дымом и застоявшимися испарениями. Дымовая труба являлась вентиляционной системой для бесчисленных жилищ фагоров под землей. Юлий понял, что отец безвозвратно потерян для него, что ему никогда не проникнуть внутрь.

Удрученный Юлий сидел на снегу. Его ноги покрывали шкуры, зашнурованные до колен. На нем были штаны и куртка из медвежьей шкуры, подогнанная его матерью, с мехом внутрь. Кроме того, на нем была парка с капюшоном. Онесса, когда чувствовала себя хорошо, украсила парку белыми хвостами кроликов — по три хвоста на каждое плечо, и отделала воротник узором из красных и синих бус. Несмотря на это Юлий представлял собой плачевное зрелище. Парка его была заляпана жиром, мех одежды свалился в грязную массу. Лицо его, обычно светло-желтого или бежевого цвета, было покрыто грязными полосами, а волосы маслянисто блестели на висках и воротнике. У него защипало в плоском носу, а рот, широкий чувственный рот, стал непроизвольно кривиться, открывая осколок зуба в ряду других белоснежных зубов, и он заплакал, в бессильном отчаянии ударяя кулаком по земле.

Затем он поднялся, бесцельно зашагал между одинокими лиственницами, таща за собой копье отца. Ему ничего не оставалось, как повернуть назад и попытаться найти обратную дорогу к матери, если только он вообще сможет ее найти среди бескрайнего снега.

Он вдруг понял, что голоден.

Придя в отчаяние от одиночества, он яростно забарабанил в закрытые ворота. В ответ не раздалось ни звука. Пошел снег, медленно, не прекращаясь ни на минуту. Он стоял, подняв кулаки над головой. Затем плюнул, и плевок повис на воротах. Это отцу. Юлий возненавидел его за то, что тот оказался таким слабаком. Он вспомнил все побои, которые ему пришлось вынести от отца. Почему же отец не побил фагоров?

Наконец он с отвращением отвернулся и зашагал сквозь снежную пелену вниз по склону. Копье отца он швырнул в кустарник.

Голод был сильнее усталости и погнал его вперед, пока он не добрался до берега Варка. Но его надежды были тут же разбиты. Все йелки были съедены. Хищники, хлынувшие со всех сторон, сожрали все без остатка. Возле реки были видны лишь скелеты и груды костей.

Он завопил от отчаяния и ярости.

Река вновь замерзла, и на твердом льду лежал снег. Он расшвырял его ногой. Во льду виднелись туши вмерзших животных. Голова одного свесилась вниз, в мутный поток. Большие рыбы клевали ее глаза.

Орудуя копьем, Юлий просверлил отверстие во льду, расширил его и стал ждать, держа копье наготове. В воде мелькнули плавники. Он нанес удар. Когда он потянул копье на себя, на острие копья затрепетала рыба в голубых тонах, разинувшая рот от удивления. Она была размером в две его ладони. Поджаренная на маленьком огне, рыба оказалась удивительно вкусной. Он с удовлетворением отрыгнул, затем, опершись на бревна, проспал целый час. После этого он зашагал на юг по тропе, которую почти уничтожили мигрирующие животные.

Фреир и Беталикс сменяли на небе друг друга, а он все шел — единственное движущееся существо в этой снежной пустыне.

— Мать! — крикнул старый Хаселе своей жене, еще не дойдя до своей лачуги. — Мать, взгляни, что я нашел возле Трех Арлекинов.

Его сморщенная от старости жена Лорел, хромая с детства, проковыляла к двери, высунула нос на улицу, где холодный воздух обжигал все живое, и проговорила:

— Плевать на то, что ты нашел. К тебе по делу из Панновала приехали люди.

— Из Панновала? Вот они удивятся, когда увидят, что я нашел у Трех Арлекинов. Иди, помоги мне. Не всю же жизнь тебе сидеть в этой хибаре.

Дом был чрезвычайно примитивен. Он состоял из кругового нагромождения валунов, некоторые из которых были выше человеческого роста, с проложенными над ними досками и бревнами, а сверху все это сооружение покрывали шкуры, поросшие дерном. Отверстия между валунами были заделаны мхом и липкой грязью, так что все сооружение напоминало дикобраза, отошедшего в мир иной. К основному строению были добавлены пристройки, выполненные в том же духе, что и основное жилище. В хмурое небо поднимались бронзовые трубы, мирно попыхивая дымком. В некоторых комнатах сушились меха и шкуры, в других они продавались. Хаселе был торговцем и ловцом животных, и зарабатывал достаточно, чтобы к концу жизни обзавестись женой и упряжкой в три собаки.

Дом Хаселе примостился на откосе, который, изгибаясь, тянулся на несколько миль на восток. Откос был усеян валунами, которые служили укрытием для животных. Это было место промысла старого ловца животных, которого уже не тянуло, как в дни молодости, в глухие места. Некоторым из наиболее внушительных нагромождений из камней он присвоил названия, одним из которых было Три Арлекина. Возле Трех Арлекинов он добывал соль, необходимую для выделки шкур.

Между валунами в огромном количестве лежали более мелкие камни, с восточной стороны каждого из которых образовался конус из снега, размером соответствующий величине камня, с острием, направленным точно в ту сторону, куда дул ветер с далекого Перевала. Все это раньше было морским берегом, берегом давно исчезнувшего моря, которое с севера омывало континент Кампанилат в те далекие благодатные времена.

На восточной стороне Трех Арлекинов росла небольшая чаща колючего кустарника, выбрасывающего иногда под защитой каменной гряды зеленый лист. Старый Хаселе очень ценил эти зеленые листья, приправляя ими свое варево, и ставил возле кустарника ловушки для покушавшихся на его богатство животных. Юноша, которого он тут нашел, лежал без сознания, запутавшись в колючих ветках. С помощью жены Хаселе поволок его в дымное святилище своей лачуги.

— Он не дикарь, — с восхищением сказала Лорел. — Посмотри, как украшена его парка красными и синими бусами. Прелесть, не правда ли?

— Все это ерунда. Лучше дай ему глоток теплого супа.

Старуха влила в рот юноши ложку супа, поглаживая его горло, пока он не проглотил живительную влагу. Юноша пошевелился, кашлянул, сел прямо и шепотом попросил еще. Кормя его, старуха сочувственно поджала губы при виде опухших щек, глаз и ушей, искусанных в кровь бесчисленными насекомыми. Она прижала юношу к себе, положила руку ему на плечо, покачивая его и вспоминая давно забытое счастье, которому она затруднилась бы дать название.

Виновато оглянувшись, она увидела, что Хаселе уже ушел. Ему не терпелось узнать, по какому делу к нему прибыли люди — знатные люди из Панновала.

Старая Лорел со вздохом опустила темную голову юноши и последовала за своим мужем. Он потягивал напитки с двумя здоровенными торговцами. От их одежды шел пар. Лорел потянула Хаселе за рукав.

— Может быть, эти два господина возьмут с собой в Панновал этого больного юношу. Мы не сможем прокормить его здесь. Мы и так голодны, а Панновал богатый город, там много еды.

— Оставь нас, мать, мы ведем переговоры, — сказал Хаселе тоном повелителя.

Она, хромая, вышла через заднюю дверь и принялась наблюдать, как их пленник-фагор, позвякивая цепями на руках, привязывал собак к снежной конуре. Затем взгляд ее устремился в серое безрадостное пространство, сливающееся вдали с таким же серым безрадостным небом. Этот юноша пришел из той безмолвной пустыни. Раз или два в год из ледяного безмолвия приходили люди — поодиночке или парами — на последней стадии истощения. Лорел так никогда и не смогла понять, откуда же они шли. Она знала лишь то, что за этой пустыней тянутся еще более холодные горы. Один путник бормотал что-то о замерзшем море, которое можно пересечь. Она осенила себя святым кругом над впалыми грудями.

В молодости ее часто влекло в эту даль. Закутавшись, она подолгу стояла на краю откоса, устремив взгляд на север. Над нею, махая крыльями, проносились чилдримы, а она, упав на колени, рисовала в своем воображении святых, которые, налегая на весла, направляли этот плоский круг ее мира к тому месту, где не всегда шел снег и дул ветер. Плача, она шла домой, проклиная надежду, которую принесли ей чилдримы.

Хотя Хаселе выпроводил жену тоном, не допускающим возражений, тем не менее он как всегда отметил про себя то, что она сказала. Когда его сделка с двумя господами была заключена, и небольшая груда драгоценных трав, пряностей, шерстяных полотен, муки уравновесила шкуры, которые заберут оба торговца, Хаселе поднял вопрос о том, что они могли бы взять с собою в цивилизованный мир больного юношу. Он заметил, что на юноше была искусно украшенная парка и поэтому, — это только предположение, господа, — он мог быть важным лицом, или, по крайней мере, сыном важного лица.

К его удивлению господа заявили, что они с радостью возьмут юношу с собой, но за это хотят получить дополнительную плату в виде шкуры йелка, чтобы возместить непредусмотренные расходы. Хаселе для порядка поломался, но затем согласился. Он не смог бы прокормить юношу, останься тот жив, а если бы умер, что ж, ему претила сама мысль скармливать человеческие останки собакам, а здешний обычай мумифицировать тело и предавать его земле не был ему мил.

— Хорошо, — согласился он и отправился выбирать самую худшую из имевшихся шкур.

Юноша к этому времени совсем отошел. Он с благодарностью принял от Лорел еще супа и разогретую ножку снежного кролика. Когда он услышал шаги, то откинулся на спину и закрыл глаза, сунув руки под парку.

Торговцы лишь скользнули по нему взглядом и вернулись обратно. Они намеревались погрузить купленное на сани, провести несколько часов с Хаселе и его женой, поспать, а затем отправиться в свое опасное путешествие на юг — в Панновал.

Вскоре в лачуге старого Хаселе стоял гвалт голосов, который скоро сменился могучим храпом. Все это время Лорел ухаживала за Юлием: помыла ему лицо, расчесала волосы, беспрестанно прижимая его к своей впалой груди.

На рассвете, когда Беталикс еще стоял низко над горизонтом, Юлий ушел от нее. Он сделал вид, что потерял сознание, когда важные господа грузили его на сани, щелкали кнутами и напускали на себя суровое выражение, стараясь сбросить с себя груз похмелья. А затем они отправились в путь.

Оба господина, чья жизнь была трудна, грабили Хаселе и других ловцов животных до такой степени, до которой те позволяли себя грабить. Причем они знали, что и их тоже будут надувать и грабить, когда они будут менять полученные шкуры на другие товары. Надувательство, подобно привычке укутываться, чтобы защититься от холода, было одним из способов выживания. Их весьма простой план заключался в том, что как только ветхая хижина Хаселе скроется из виду, они перережут горло этому нежданно-негаданно свалившемуся на них больному, бросят тело в ближайший сугроб, захватив с собой только искусно разукрашенную парку вместе с курткой и штанами.

Они остановили собак. Один из них вынул блестящий кинжал и повернулся к распростертому на санях телу.

В этот момент юноша с воплем взметнулся, накинул покрывавшую его шкуру на голову того, кто хотел убить его, пнул его изо всех сил в живот и побежал зигзагами по снегу, чтобы не стать мишенью для копья.

Когда он почувствовал, что убежал достаточно далеко, он, повернувшись, залег за серым камнем. Осторожно выглянув из-за него, он увидел, что сани уже скрылись из виду. В безмолвной пустыне свистал только ветер. До восхода Фреира оставалось несколько часов.

Юлия охватил ужас. После того как фагоры увели его отца в подземную берлогу, он бродил неизвестно сколько дней по безжизненной пустыне, отупев от холода и недосыпания, измученный насекомыми. Он совершенно заблудился и был близок к смерти, когда, вконец обессиленный, рухнул в кустарник.

Немного отдыха и еды быстро восстановили его силы. Он позволил погрузить себя на сани не потому, что доверял этим двум господам из Панновала — напротив, они не внушали ему никакого доверия, — а по той простой причине, что ему надоела назойливость старухи с ее глупыми ласками и бормотанием.

И вот, после непродолжительного перерыва, он вновь оказался в снежной пустыне, где ветер немилосердно щипал ему уши. Он снова вспомнил о своей матери, Онессе, и о ее болезни. Последний раз, когда он видел ее, она кашляла и кровь с пеной выступала у нее изо рта. Взгляд, который она обратила на него, когда он уходил с Алехо, был страшен. Только сейчас Юлий понял, что означал этот страшный взгляд: она уже не надеялась его снова увидеть. Не имело смысла искать дорогу назад к матери, раз она к этому времени уже была мертва.

Что же дальше?

Если он хочет выжить, то остается одна надежда.

Поднявшись, он ровной трусцой побежал по следу саней.

Семь больших рогатых собак, известных под названием ассокины, тянули сани. Вожаком была сука по кличке Грипси, и вся упряжка была известна под именем упряжки Грипси. Каждый час собаки отдыхали в течение десяти минут, во время которых собак иногда кормили протухшей рыбой из мешка. Когда один из господ лежал на санях, то другой тяжело шел рядом с ними.

Юлий старался держаться подальше от саней. Когда сани скрывались из виду, он безошибочно определял их местонахождение по запаху людей и собак. Иногда он приближался, чтобы поизучать, как следует управлять собачьей упряжкой.

После трех дней непрерывного движения, когда ассокинам приходилось подолгу отдыхать, они добрались еще до одного охотничьего пункта. Здесь охотник соорудил себе целую крепость, украсив ее стены рогами убитых им животных. Господа надолго задержались здесь. Фреир успел зайти, уступив место бледному чахлому Беталиксу, и вновь взойти, а два господина то помирали от пьяного смеха в обществе охотника, то дрыхли, оглашая воздух могучим храпом. Юлий тем временем съел несколько галет, которые нашел в санях, и урывками поспал с подветренной стороны саней, завернувшись в шкуры.

И снова они двинулись в путь.

Упряжка Грипси все время держала курс на юг. Ветер постепенно утрачивал свою ярость.

Наконец стало ясно, что они приближаются к Панновалу.

Вскоре показались горы, возвышающиеся над долиной, склоны которых были покрыты слоем глубокого снега. Немного погодя они уже прокладывали себе путь вдоль подножья гор. Обоим господам приходилось идти рядом с санями и даже толкать их. Затем пошли башни из камня, где часовые стали окликать их, спрашивая, кто они. Они также окликнули и Юлия.

— Я иду за своим отцом и дядей, — сказал он.

— Ну тогда не отставай, а то на тебя нападут чилдримы.

— Я знаю. Но отцу не терпится поскорее попасть домой. И мне тоже.

Они взмахом руки велели ему идти дальше, улыбаясь его молодости.

Наконец господа остановились на привал. Раздав собакам рыбу, они, закутавшись в меха и отхлебнув по глотку спиртного, завалились спать в углублении в склоне горы.

Как только Юлий услышал их храп, он подкрался поближе.

С обоими мужчинами требовалось расправиться сразу. Если дело дойдет до драки, то ему не справиться ни с одним из них. Он думал, что лучше: заколоть их кинжалом, или разбить головы камнем. И в том и в другом способе таились свои опасности.

Он оглянулся: не наблюдает ли кто-нибудь за ним. Взяв ремень с саней, он бесшумно обвязал его вокруг правой ноги одного и левой ноги другого. Так что если кто-нибудь из них вздумает вскочить, то другой ему помешает. Господа продолжали храпеть.

Отвязывая ремень от саней, он заметил копья. Видимо, они предназначались для продажи. Взяв одно из них, он подержал его в руке, но решил, что кидать его неудобно. Однако конец копья был удивительно остер.

Вернувшись к тому месту, где спали оба господина, он толкнул ногой одного из них. Тот со стоном перевернулся на спину. Подняв копье, как будто собираясь пронзить рыбу, Юлий вонзил копье в грудную клетку распростертого перед ним человека, стараясь попасть в сердце. Тело конвульсивно содрогнулось. С жутким выражением на лице, с выкатившимися из орбит глазами господин приподнялся, судорожно ухватился за древко копья, подтянулся на нем, а затем медленно, со вздохом, перешедшим в хрип, откинулся назад. Из его рта потекла кровь со слюной. Его товарищ лишь шевельнулся, что-то пробормотав спросонья.

Копье было всажено с такой силой, что оно пронзило не только тело, но и вошло в землю. Юлий прошел к саням за вторым копьем и проделал эту процедуру с вторым господином. Сани были его. И упряжка тоже.

На виске у Юлия билась жилка. Он сожалел, что эти господа — не фагоры.

Надев упряжь на рычащих и лающих ассокинов, Юлий поехал прочь от этого места. Ассокины тянули сани по хорошо видимой тропе, которая постепенно расширялась, извиваясь вверх, пока не обогнула выступ скалы. За скалой показалась долина, у входа в которую высился замок внушительных размеров.

Замок был частично выстроен из камня, частично высечен прямо в скале. Перед замком находилась охрана из четырех человек, стоявших перед деревянным барьером, преграждавшим путь.

Юлий остановился, когда к нему направился один из стражников в мехах и с медными знаками отличия.

— Кто ты, парень?

— Я с двумя друзьями был там, выменивал шкуры. Разве вы не видите? Они едут сзади, на других санях.

— Что-то их не видно. — Его акцент звучал странно и не был похож на олонецкий, к которому Юлий привык там, в районе Перевала.

— Они вскоре появятся. Неужели вы не узнаете упряжку Грипси? — Юлий щелкнул кнутом.

— Как не узнать. Упряжка известная. Недаром эту суку зовут Грипси. — Он посторонился, подняв свою сильную руку.

— Эй, там, пропустите! — прокричал он.

Юлий глубоко вздохнул, когда показался Панновал.

Впереди возвышался утес, настолько крутой, что на нем не задерживался даже снег. В одном из склонов утеса было высечено огромное изображение Акхи Великого. Акха сидел на корточках в традиционной позе, с коленями, упиравшимися в плечи, обхватив колени руками и сложив руки кверху ладонями, на которых находился священный Огонь Жизни. Его огромная голова была увенчана пучком волос. Его нечеловеческое лицо вселяло ужас в души смотрящих на него. Даже его щеки внушали благородный трепет. Тем не менее, его большие миндалевидные глаза были исполнены кротости, а в линиях повернутого вверх рта и величественных бровях сквозили одновременно и спокойствие, и жестокость.

Рядом с его левой ногой в скале было отверстие, казавшееся крошечным по сравнению с высеченным истуканом. Но когда сани приблизились к нему, Юлий увидел, что отверстие в три раза превышает рост человека. Внутри виднелись огни и стража в необычных одеяниях, со странно звучащей речью и странными мыслями в головах.

Юлий распрямил свои юные плечи и смело шагнул вперед.

Вот так Юлий пришел в Панновал.

Никогда не забудет он свое вступление в город Панновал, когда он оставил мир, над которым распростерлось небо. Словно в забытьи он проехал на санях мимо стражи, мимо рощи жалких деревьев, и остановился, чтобы мысленным взором окинуть раскинувшееся перед ним пространство под крышей, где так много людей жило день за днем.

Туман вместе с темнотой создали мир без очертаний, в котором формы только угадывались. Была ночь. Люди, двигающиеся в полумраке, были укутаны в теплую одежду. За каждым из них тянулся шлейф из тумана, который как ореол также увенчивал их головы. Повсюду была стихия камня, из которого были высечены торговые лавки, дома, загоны для скота, марши лестниц, ибо эта таинственная пещера невообразимых размеров устремлялась, сужаясь, внутрь горы, которую выдалбливали в течение столетий, сооружая небольшие ровные площадки, отделенные друг от друга ступенями и стенами.

Ввиду вынужденной экономии внутренность громадной пещеры освещалась отдельными факелами, чей неровный свет колыхался на вершинах маршей лестниц, а дым их еще более усугублял непроницаемость туманного воздуха.

Под действием воды в течение тысячелетий в скале образовался ряд сообщающихся между собою пещер различного размера, расположенных на разных уровнях. Некоторые из них были оборудованы под жилье.

Новоприбывший дикарь останавливался, будучи не в состоянии продвигаться дальше в этом царстве тьмы, пока не находил себе сопровождающего. Те немногие чужестранцы, которые подобно Юлию попадали в Панновал, сначала оказывались в одной из больших пещер, называемой местными жителями Рынком. Здесь проходила большая часть общественной и деловой жизни Панновала и здесь не требовался искусственный свет, так как глаза быстро приспосабливались к полумраку. Днем это место оглашалось голосами и нестройным стуком молотков. Здесь, на Рынке, Юлию удалось обменять ассокинов и товар на санях на те вещи, которые будут ему необходимы для новой жизни. Здесь ему придется оставаться. Больше идти некуда. Постепенно он привык к мраку, дыму, щиплющему глаза, к покашливанию жителей. Все это он воспринял как должное вместе с чувством безопасности, которое пришло к нему, когда он попал сюда.

Ему посчастливилось познакомиться с одним славным торговцем по имени Киале, который вместе с женой держал лавку на одной из площадей Рынка. Киале был человек, исполненным печали, с уныло свисающими усами. Он стал оказывать поддержку Юлию по причинам тому неведомым, и оберегал его от мошенников. Он также взял на себя труд познакомить Юлия с новым для него миром.

Шум, отдающийся эхом по всему Рынку, исходил от реки Вакк, которая протекала глубоко в расщелине в конце Рынка. Это был первый самотечный поток, который Юлий видел в своей жизни, и поэтому он представлял для Юлия одно из чудес города. Плещущаяся вода наполняла Юлия восторгом, и, будучи анимистом и одухотворяя природу, он рассматривал Вакк как живое существо.

Через Вакк был переброшен мост, так что имелся доступ к отдаленной части Рынка, где крутизна местности заставляла выбивать в скале многочисленные ступени, которые завершались широким балконом, вмещавшим огромную статую Акха, высеченную из скалы. Идол, плечи которого выступали из теней, был виден с самых отдаленных концов Рынка. Акха держал в ладонях настоящий огонь, который оберегал священнослужитель, появляющийся из дверей в животе Акха. Народ преклонял колени перед ликом бога. К нему стекались бесчисленные дары, которые принимались жрецами, бесшумно снующими в своих черно-белых одеяниях среди верующих. Молящиеся простирались ниц у ног божества, и только когда послушник проводил по земле метелочкой из перьев, они могли поднять глаза в немой надежде взглянуть в черные каменные очи, взирающие на них из паутины тени, а затем удалиться на менее священное место.

Подобный ритуал был тайной для Юлия. Объяснения Киале еще больше запутали юношу. Никто не в состоянии объяснить свою религию чужестранцу. Тем не менее, у Юлия сложилось впечатление, даже твердое убеждение, что это древнее существо, высеченное из камня, противостояло силам, свирепствующим во внешнем мире, и в частности Вутре, повелителю небес и всех зол, которые исходят оттуда. Акха мало интересовался людьми. Они были слишком ничтожны, чтобы привлечь его внимание. Ему были нужны лишь регулярные приношения, которые придавали ему силу в его борьбе с Вутрой, а многочисленный рой жрецов бога существовал только для того, чтобы неукоснительно исполнять желания Акха в этом отношении, иначе на людское сообщество обрушились бы ужасные беды.

Священнослужители вместе с милицией осуществляли верховную власть в Панновале. Единого правителя не существовало, если не считать самого Акха, который, по всеобщему поверью, рыскал по горам с небесной дубинкой в руке в поисках Вутры или же его грязных приспешников.

Все это вызывало удивление у Юлия. Он знал Вутру. Вутра был великим духом, к которому в минуту опасности обращались с молитвой его родители, Алехо и Онесса. Они представляли себе Вутру как благосклонное божество, несущее свет. И, насколько он помнил, они никогда не упоминали Акху.

Различные переходы, такие же запутанные, как и законы, издаваемые священниками, вели к многочисленным комнатам, примыкающим к Рынку. В некоторые комнаты был открыт доступ простому люду, в некоторые вход был запрещен. Люди с неохотой говорили о запретных местах. Но он вскоре заметил, как туда по крутым ступеням волокли преступников с завязанными за спиной руками. Некоторых в святилище, других в лагерь для наказаний, Твинк, расположенный за Рынком.

Доводилось Юлию затем попадать и в пещеру внушительных размеров под названием Рек. Здесь тоже находилась огромная статуя Акха, у которого с шеи на цепи свисало животное, что означало, что данная пещера была предназначена для проведения учебных боев, выставок, спортивных состязаний и боев гладиаторов. Ее стены были выкрашены в ярко-красный цвет. Обычно пещера пустовала, и лишь редкие голоса отдавались под ее куполом. Но иногда сюда заходили особо набожные жители, и тогда темнота сводов оглашалась завываниями фанатиков. А в праздничные дни состязаний здесь звучала музыка и пещера была полна народа.

От Река можно было попасть и в другие не менее важные пещеры. На восточной стороне целый ряд небольших площадок или полуэтажей вел между лестничными маршами, украшенными балюстрадой, к обширной жилой пещере, имевшей название Вакк, поскольку здесь на поверхность выходила река, с шумом извергавшая свои бурлящие воды из глубокой расселины. Входная арка была украшена искусной резьбой, где, среди волн и звезд переплетались шаровидные тела. Но большая часть этого орнамента была разрушена в незапамятные времена, когда рухнула крыша.

Вакк, наряду с Реком, был самой древней пещерой. Здесь располагались жилые сооружения, созданные сотни лет тому назад. Любому, вступающему на порог пещеры и обозревающему идущую вверх путаницу террас, погруженных в полутьму, Вакк в этом неровном свете казалась каким-то кошмарным видением, где невозможно отличить реальность от тени. Поэтому сердце сына Перевала дрогнуло перед представшей его взору картиной. Только сила бога Акха могла спасти того, чья нога ступала в этом жутком лабиринте теней.

Но Юлий быстро освоился благодаря гибкости, присущей юности. Он вскоре стал считать Вакк богатым районом города. Попав в компанию таких же подмастерьев, учеников гильдий, он бродил со своими сверстниками по хаотично нагроможденным жилым помещениям, кучами лепившимся на каждом этаже и часто соединенным между собою. В каждой из этих каморок была мебель, высеченная, как пол и стены, из скальной породы. Право прохода через эти кроличьи норы было довольно запутанным, но всегда основывалось на системе гильдий, существовавшей в Вакке. И если кто-либо нарушал его, посягая на чью-то привилегию жить в уединении, то такой случай становился предметом разбирательства суда или священников.

В одной из таких нор Туска, добросердечная жена Киале, отвела Юлию комнату. Она не имела крыши и ее стены изгибались наружу, так что Юлию казалось, что его поместили внутрь какого-то гигантского каменного цветка.

Вакк освещался естественным светом, но здесь было темнее, чем на Рынке. Воздух был полон сажи от коптивших ламп, но тем не менее духовные лица взимали с каждой лампы налог, согласуясь с номером, высеченном в глиняном основании. Поэтому лампы старались жечь поменьше. Таинственные туманы, клубившиеся на Рынке, были здесь почти незаметны. От Вакка прямо к Реку вела галерея. Ниже была расположена пещера с высокими сводами под названием Гройн, где воздух был чист и свеж, но обитатели Вакка смотрели на жителей Гройна как на варваров, в основном потому, что те были членами низших гильдий — мясников, дубильщиков кож, копателями сланца, глины, ископаемого дерева…

В скале, соединяющей Гройн и Рек и напоминающей пчелиные соты, находилась еще одна пещера, полная жилищ и скота. Это была Прейн, которую многие избегали. К моменту появления Юлия она начала энергично расширяться гильдией саперов. Прейн служил приемником для фекальных стоков, которые затем подавались на поля, засеянные культурами, прекрасно растущими в темноте и тепле, созданном гниющей фекальной массой. Фермеры в Прейне вывели новый сорт птиц по названию прит, у которых были светящиеся пятна на крыльях и вокруг глаз. Местные жители держали притов в клетках как домашних птиц, хотя они также облагались налогом в пользу бог Акха.

В Гройне люди грубы, а Прейне тверды, — гласила местная пословица. Но Юлию весь этот народ казался лишенным жизни, за исключением моментов, когда его охватывал азарт игр. Редкими исключениями были те немногие торговцы и охотники, которые жили на Рынке в жилищах, принадлежащих их гильдиям, и которые имели возможность регулярно выезжать по делам на волю, как те два господина, с которыми жизнь столкнула Юлия.

От всех основных пещер и от более мелких к глухой скале вели многочисленные туннели и тропинки, которые поднимались и опускались. В Панновале ходили легенды о мифических зверях, которые приходили из первобытной тьмы скалы, о похищенных ими людях. Лучше уж сидеть не рыпаясь в Панновале, где Акха присматривал за своим народом недремлющим слепым оком. И, наконец, лучше уж Панновал и все эти налоги, чем холод неуютного внешнего мира.

Все эти легенды хранила в своей памяти гильдия сказителей, члены которой стояли на каждой лестнице или околачивались на террасах, плетя свои фантастические сказания. В этом мире туманного мрака слова были подобны зажженным свечам.

В одну из частей Панновала, о которой в народе говорили только шепотом, путь Юлию был закрыт. Это было Святилище. В эту святая святых можно было попасть по галерее и лестнице из Рынка, но они охранялись милицией. Молва об этом месте была дурная, так что добровольно туда никто не хотел даже приближаться. В Святилище жила милиция, охранявшая закон Панновала, и жрецы, охранявшие его душу.

Все это общественное устройство выглядело настолько великолепным в глазах Юлия, что он не мог понять всю его мерзость.

Юлию понадобилось совсем немного времени, чтобы убедиться, как жестко регламентируется жизнь этого народа. Местные жители не высказывали какого-либо удивления по поводу той системы, в которой они родились. Но Юлий, привыкший к просторам и само собой разумеющемуся закону выживания, был чрезвычайно удивлен тем, что каждое их движение было ограничено рамками закона. И все же все они считали, что находятся в особо привилегированном положении.

Располагая запасом шкур, приобретенных вполне законным путем, Юлий собирался открыть лавку рядом с лавкой Киале и начать торговлю. Он, однако, обнаружил, что существует много положений, которые запрещают ему это весьма простое дело. А торговать без лавки он не мог. На это нужно было иметь особое разрешение, которое выдавалось только урожденному члену гильдии разносчиков. Ему нужны были справки о прохождении ученичества в подмастерьях и о членстве в гильдии. Все это могло выдать только духовенство. Кроме того, ему нужно было иметь удостоверение, выдаваемое милицией вместе с характеристикой, и документы о страховке. Точно так же он не мог стать полным владельцем комнаты, которую для него сняла Туска, пока милиция не выдаст ему соответствующие документы. Он не удовлетворял даже самому элементарному требованию: наличию веры в бога Акха и справки о регулярных приношениях богу.

Капитан милиции, перед которым предстал Юлий, изрек:

— Поскольку ты являешься дикарем, тебе прежде всего следует обратиться к святому лицу.

Разговор происходил в небольшой каменной комнате с балконом, выходящим на одну из террас Рынка. С балкона можно было прекрасно наблюдать за всем происходящим на Рынке.

Поверх обычных шкур на капитане был накинут черно-белый плащ длиной до пола. На голове у него была бронзовая каска со священным символом Акха — колесом с двумя спицами. Кожаные сапоги доходили до середины икр. За ним стоял фагор с черно-белой лентой, повязанной вокруг волосатого белого лба.

— Слушай меня внимательно! — прорычал капитан. Но глаза Юлия непроизвольно косились в сторону молчащего фагора, удивлявшего юношу самим фактом своего присутствия.

Двурогое существо стояло молча, со спокойным видом. Его рога были затуплены: они были отпилены накоротко, а их режущие кромки стесаны напильником. На шее у него был кожаный ошейник и ремень, полуприкрытый белым волосом — знак покорности власти человека. И все же он представлял опасность для жителей Панновала. Многие офицеры появлялись на людях в сопровождении послушного фагора. Те отличались способностью прекрасно видеть в темноте. Простой народ боялся этих животных с шаркающей походкой, которые говорили на упрощенном олонецком языке из восьмисот пятидесяти слов. Как можно, думал Юлий, общаться с такими зверями, зверями, которых люди снежных просторов ненавидели со дня своего рождения. И которые увели в неволю его отца.

Разговор с капитаном не обещал ничего хорошего, но это были только цветочки. Юлий не имел даже права жить, если не подчинится правилам, число которых казалось бесконечным. Но Киале постарался внушить ему, что ему ничего не остается, как подчиниться. Чтобы стать гражданином Панновала, нужно было научиться думать и чувствовать как панновалец.

Ему было дано указание приходить к священнику, который жил неподалеку от его комнаты. Последовали многочисленные многочасовые беседы, в ходе которых священник вдалбливал ему тематическую историю Панновала, возникшего из тени великого Акха на вечных снежных просторах, и в течение которых он был вынужден заучивать наизусть многие отрывки из священного писания. Ему также приходилось делать то, о чем просил его священник Сатаал, включая и беготню по разным поручениям. Сатаал был ленив от природы. Для Юлия был маленьким утешением тот факт, что все дети Панновала, без исключения, проходили этот курс обучения.

Сатаал был человеком крепкого сложения, с бледным лицом, с небольшими ушами, но тяжелый на руку. В случае, когда ученик нуждался в хорошем внушении, Сатаал забывал даже свою лень. Голова его была обрита, посеребренная борода заплетена в косички, как это делали многие священники его ордена. На нем была надета черно-белая сутана, свисающая до колен. Лицо его было изрыто оспой. Юлий не сразу понял, что несмотря на седые волосы, Сатаал не достиг еще и среднего возраста. Ему даже не сравнялось двадцать лет. Тем не менее, ходил он согбенной походкой, свидетельствующей о солидном возрасте и большой набожности.

Когда Сатаал обращался к Юлию, голос его всегда звучал доброжелательно, но как бы издалека, тем самым подчеркивая пропасть между ними. Юлия успокаивало отношение к нему этого человека, которое, казалось, говорило: «Это твоя работа, но также и моя. И я не стану усложнять жизнь и тебе и себе, докапываясь до твоих подлинных чувств». Поэтому Юлий помалкивал, прилежно зубря напыщенные вирши.

— Но что же это означает? — как-то спросил Юлий, не поняв какого-то места в священном писании.

Сатаал медленно поднялся, заслонив плечами свет, падавший ему на затылок, нагнулся к Юлию и сказал нравоучительно:

— Сперва выучи, а потом пытайся понять. После того как ты выучишь, мне легче будет растолковать тебе то, что ты выучил. Ты должен учить сердцем, а не головой. Акха никогда не требовал понимания от своего народа. Только послушание.

— Ты сказал, что Акхе нет никакого дела до Панновала.

— Главное — что Панновалу есть дело до Акхи. Ну, давай еще раз:

Кто жаждет лучей Фреира,

Тот попадет к нему на крючок:

И потом уже будет поздно,

Он сожжет слабую плоть.

— Но что все это значит? Как я могу учить то, что не понимаю? — спросил Юлий.

— Повторяй за мной, сын мой, — сурово сказал Сатаал. — Кто жаждет…

Юлий чувствовал себя придавленным этим темным городом. Его густые тени обступали со всех сторон, стискивая душу. Во сне он часто видел мать, и кровь струилась у нее изо рта. Вздрагивая, он просыпался и лежал в постели, устремив взгляд в потолок. Временами, когда воздух был относительно чист, он мог увидеть прилепившихся к потолку летучих мышей и свисающие сталактиты. И тогда им овладевало страстное желание вырваться из этой ловушки, в которую он сам себя загнал. Но идти было некуда.

Однажды, охваченный среди ночи отчаянием, он пополз за утешением в дом Киале. Тот рассердился, когда Юлий нарушил его сон, но Туска нежно заговорила с ним, как с сыном, поглаживая ему руку.

Затем она тихо заплакала и сказала, что у нее тоже был сын, примерно одного возраста с Юлием, по имени Усилк. Он был хорошим парнем, но милиция его забрала за преступление, которого — это она знала точно — Усилк никогда не совершал. Каждую ночь она думала о нем. Его бросили в одно из самых страшных мест в Святилище — под надзор фагоров, и она уже не надеялась увидеть его вновь.

— Милиция и священники очень несправедливы, — говорила она, вздыхая.

Юлий согласился с нею:

— Мой народ иногда живет впроголодь, но все мы равны и стойко переносим все тяготы жизни.

Помолчав, Туска сказала:

— В Панновале есть люди, которые не изучают писание, а мечтают о свержении правителей. Но без правителей Акха уничтожит нас.

Юлий пристально вглядывался в ее лицо.

— Ты думаешь, что Усилка забрали потому, что он хотел свергнуть нынешнюю власть?

Едва слышным голосом она прошептала, крепко держа его за руку.

— Ты не должен задавать таких вопросов, а то попадешь в беду. В Усилке всегда жил бунтарь, может он связался с дурными людьми…

— Ну, хватит болтать, — крикнул Киале. — Женщина, быстро в постель. А ты иди к себе, Юлий.

Обо всем этом Юлий думал во время своих занятий с Сатаалом. Внешне он держался с подчеркнутым почтением.

— Ты совсем не дурак, хотя и дикарь, — сказал Сатаал. — Но мы это быстро исправим. Скоро ты перейдешь на другую стадию обучения. Ибо Акха является богом земли и подземелья. И ты поймешь, как живет земля и мы все в ее венах. Эти вены называются октавы земли, и ни один человек не будет ни здоров, ни счастлив, если он не живет в своей собственной земной октаве. Шаг за шагом к тебе придет откровение. Не исключено, если ты будешь прилежно учиться, то тоже сможешь стать священником и служить богу Акха.

Юлий помалкивал. Он не хотел, чтобы Акха оказывал ему особое внимание. Вся жизнь в Панновале была для него откровением.

Мирные дни шли своей чередой. Юлию все больше нравилось невозмутимое спокойствие и терпение Сатаала. Обучение уже не вызывало в нем неприязнь. Даже покинув священника, он продолжал думать о его учении. Все было необычно и отличалось волнующей новизной. Сатаал сказал ему, что некоторые священники, которые постились, могли общаться с мертвыми и даже историческими лицами. Юлий никогда не слышал ничего подобного, но он почему-то не решался назвать все это чепухой.

Он стал бродить один по окраинам города и вскоре густые тени стали для него привычными. Он прислушивался к людям, которые часто говорили о религии, внимал на углах речам сказителей, которые часто привносили в свои рассказы элементы религии.

Религия была романтическим порождением тьмы, так же как страх был тем чувством, которое преследовало всех, живущих на Перевале, где часто слышался гром барабанов и звон бубнов, отгоняющих злых духов. Постепенно Юлий увидел в религии не вакуум, а ядро истины — нужно было объяснить, почему и как люди живут и умирают. Только дикарям не нужно никаких объяснений. Самопознание было похоже на поиск следа зверя на снегу.

Однажды он попал в дурно пахнущую часть Прейна, где по длинным каналам на поля подавался человеческий кал. Здесь люди были твердой породы, как говорилось в пословице. Какой-то мужчина с коротко остриженными волосами — а значит, не священник и не сказитель, — прыгнул на тележку, развозившую навоз.

— Друзья! — крикнул он. — Послушайте меня минуту. Бросьте работу и выслушайте, что я хочу сказать. Я говорю не от себя лично, а от имени Великого Акха, чей дух движет мною. Я должен говорить за него, хотя и рискую жизнью. Священники искажают слова Акха ради своих выгод.

Люди останавливались, чтобы послушать. Двое пытались поднять молодого человека на смех, но остальные проявили молчаливый интерес, включая и Юлия.

— Друзья, священники утверждают, что мы должны жертвовать Акхе и больше ничего, а он будет охранять нас в великом сердце его горы. Это ложь. Жрецы довольны и им наплевать на то, что мы, простые люди, страдаем. Акха говорит моими устами, что мы должны стать лучше, чем мы есть. Наша жизнь слишком легка: как только мы уплатили налоги, совершили жертвоприношения, нам уже на все начхать! Мы просто балдеем, да развлекаемся, да смотрим спортивные состязания. Вы часто слышали, что Акхе нет до вас никакого дела, что он весь поглощен своим единоборством с Вутрой. Но мы должны сделать так, чтобы ему было до нас дело, мы должны стать достойными его внимания. Мы должны перевоспитаться, да, перевоспитаться! И священники, живущие в свое удовольствие, тоже должны перевоспитываться.

Кто-то крикнул, что появилась милиция.

Молодой человек запнулся.

— Мое имя Нааб. Запомните, что я вам скажу. Мы не должны оставаться беспристрастными зрителями великой битвы между небом и землей. Я вернусь и снова буду разносить эти слова по всему Панновалу. Встряхивайтесь, перевоспитывайтесь, пока не поздно!

Как только он спрыгнул с повозки, по толпе прошло волнение. Огромный фагор на поводке, который держал солдат, ринулся вперед. Он схватил Нааба за руку своими мощными, покрытыми роговицей пальцами. Тот вскрикнул от боли, но волосатая рука обхватила его за шею и потащила в сторону Рынка к Святилищу.

— Не стоило ему говорить подобные вещи, — пробормотал стоящий рядом с Юлием седой мужчина, когда толпа начала расходиться. Сам не зная, почему, Юлий пошел за мужчиной, догнал его, схватил за руку.

— Но ведь Нааб не говорил ничего против Акхи, почему же его забрала милиция?

Мужчина украдкой посмотрел по сторонам.

— Я вижу, что ты дикарь, иначе бы не задавал глупых вопросов.

В ответ Юлий поднял свой кулак.

— Я не глуп, иначе не задал бы тебе такого вопроса.

— Если бы ты не был глуп, ты бы помалкивал. Как ты думаешь, кому принадлежит власть? Священникам и только им! И если ты будешь выступать против них…

Седой человек скользнул во тьму. Там, в этой все время настороженной тьме, ощущалось присутствие чего-то жуткого, таинственного, внушающего ужас. Акха?

Однажды в Реке должно было состояться большое спортивное состязание. Именно в этот день мысли и чувства Юлия обрели четкую конкретную форму. Он вместе с Киале и Туской спешил к месту соревнований. В нишах горели лампы, ярким светом указывая дорогу из Вакка в Рек, и толпы людей карабкались по каменным узким проходам, с трудом поднимаясь по истертым ступеням, окликая друг друга, заполняли амфитеатр.

Увлекаемый толпой, Юлий вдруг увидел огромное помещение, стены которого были изогнуты и освещались неверным светом. По правде говоря, он увидел только часть прохода, по которому должна была пройти чернь. И в тот момент, когда по этому проходу двинулся Юлий, в обрамленном далеком пространстве появился сам Акха — высоко над головами людского сборища.

Юлий уже не слышал, что говорил ему Киале. Взор Акхи был устремлен на него, чудовищный дух тьмы внезапно обрел зримые черты.

Гремела музыка — пронзительная, подстегивающая нервы. Она играла для Акха, который стоял, огромный и недоступный, с гневом во взоре. Его невидящие каменные глаза видели все. С губ его стекало презрение.

Ничего подобного Юлий не видел в своей безмолвной пустыне. Колени его задрожали и могучий голос внутри него, голос, совершенно непохожий на его собственный, воскликнул:

— О, Акха, наконец, я верю в тебя! Ты — властелин мира! Прости меня, позволь мне быть твоим слугой!

И все же, вместе с этим голосом, который молил, чтобы его поработили, звучал другой, более трезвый. Он говорил:

— Народ Панновала должен понять великую истину, которой следует проникнуться, поклоняясь Акхе.

Он удивился противоречивым чувствам, обуревавшим его, причем острота противоречия не уменьшалась, когда они вошли в помещение и высеченный из камня бог стал виден лучше. Нааб говорил:

— Мы не должны оставаться безучастными зрителями в битве между Небом и Землей.

Сейчас он почувствовал, как эта борьба идет внутри его самого.

Игры были захватывающими. За состязаниями в беге и метании копья последовали выступления борцов, в которых принимали участие люди и фагоры. Причем у последних рога были ампутированы. А затем началась стрельба по летучим мышам, и Юлий, отбросив на время свои благочестивые мысли, стал с интересом наблюдать. Он боялся летучих мышей. Высоко над головой потолок Река был унизан пушистыми тварями, которые размахивали своими крыльями в перепонках. Лучники выходили на арену и по очереди выпускали в летучих мышей стрелы, к которым были прикреплены шелковые нити. Пораженные стрелами мыши падали вниз и служили трофеями счастливцам.

Победителем оказалась девушка. На ней было прекрасное одеяние, плотно охватывающее ее шею и свободными складками падающее вниз. Натягивая лук, она тщательно прицеливалась и сбивала одну мышь за другой. Волосы у нее были длинные и темные. Звали ее Искадор. Толпа бурно ее приветствовала и казалось, никто больше не радовался ее победе, чем Юлий.

Затем были бои гладиаторов — мужчины против мужчин, мужчины против фагоров. Кровь и смерть заполняли арену. И все это время, даже когда Искадор натягивала свой лук, изгибая свой прелестный стан, даже тогда Юлия не покидало ощущение радости от обретения чудесной веры. Он как должное, принял наполнившую его сумятицу чувств, которая должна была уступить место спокойной вере, приходящей вместе с умудренностью жизни.

Он вспомнил легенды, которые слышал, сидя у отцовского костра. Старшие рассказывали о двух часовых в небе, и о том, как люди однажды оскорбили Бога Небес, имя которому было Вутра. И поэтому Вутра перестал обогревать землю своим теплом. Сейчас часовые ждали того момента, когда Вутра вернется, чтобы снова с любовью посмотреть на землю: может, люди стали вести себя лучше. И если бы он убедился, что дело обстоит именно так, он положил бы конец этим холодам.

Что же, Юлий должен был признать правоту слов Сатаала: его народ дикари. Если бы это было не так, разве позволил бы его отец утащить себя фагорам? Да, в сказаниях должно быть зерно истины. Поскольку здесь, в Панновале, существовал более аргументированный вариант сказания, Вутра оказался просто мелким божеством. Но он был мстителен, и в небесах ему жилось свободно. И именно из небес исходила опасность. Акха был великим земным богом, правившим в подземелье, где человек чувствовал себя в безопасности. Двое часовых не были благосклонны к людям; поскольку они находились на небе, то они принадлежали Вутре и они могли напасть на человечество.

Заученные стихи стали приобретать смысл. От них исходил свет истины. И Юлий с удовольствием стал повторять про себя то, что раньше заучивал так неохотно, устремив при этом свой взгляд на Акху.

Небеса вселяют напрасные надежды,

Небеса не знают границ.

От всех их напастей и бед

Вас защищает земля Акха над нашими головами.

На следующий день он со смиренным видом предстал перед Сатаалом и сказал, что обратился в новую веру.

Барабаня пальцами по коленям, Сатаал обратил к нему свое бледное обрюзгшее лицо.

— Как ты обратился в новую веру? В эти дни ложь наводнила Панновал.

— Я взглянул в лицо Акха. Впервые я увидел его так отчетливо. Сейчас мое сердце открыто.

— Еще один лжепророк арестован на днях.

Юлий ударил себя кулаком в грудь.

— То, что я чувствую внутри себя, не ложь, отец.

— Это не так просто, — заметил священник.

— Нет, это очень просто, и сейчас все станет очень легко! — Он упал к ногам священника, рыдая от охватившей его безумной радости.

— Ничто не может быть просто.

— Повелитель, я всем обязан тебе. Помоги мне. Я хочу быть священником, как и ты.

В течение следующих нескольких дней Юлий бродил по темному лабиринту переходов. Он уже не чувствовал себя подобно заключенному, брошенному во мрак подземелья. Он находился в благословенном месте, защищенном от всех жестоких стихий, которые сделали его дикарем. Он понял, какое это блаженство — жить в теплом полумраке, без восходов и закатов, без дней и ночей, без свежего дыхания ветра…

Он понял, как прекрасен Панновал со всей его подземной архитектурой. В течение столетий пещеры украшались росписями художников, резьбой по камню, причем многие фрагменты повествовали о жизни Акха и тех битвах, в которых он принимал участие, а также о будущих сражениях, которые он будет устраивать, когда люди поверят в его силу. Там, где картины стерлись, поверх их были написаны новые. Художники постоянно были за работой, часто с опасностью для жизни взгромоздившись на леса, которые, подобно скелету какого-то мифического длинношеего животного, поднимались вверх, к самой кровле.

— Что с тобой, Юлий? Ты ничего не замечаешь вокруг, — сказал Киале.

— Я хочу стать священником. Я так решил.

— Но они не позволят стать священником тебе, человеку со стороны.

— Мой учитель обратился по этому поводу к властям.

Киале задумчиво потрогал себя за нос. Глаза Юлия настолько привыкли к вечному полумраку, что он мог замечать любое изменение лица своего друга. Когда Киале, не говоря ни слова, шагнул вглубь своей лавки, Юлий последовал за ним.

Киале положил руку на плечо юноши.

— Ты хороший парень. Ты напоминаешь мне Усилка. Но мы не будем говорить об этом… Послушай меня: Панновал уже не тот, каким он был, когда я был мальчишкой и босиком бегал по его базарам. Я не знаю, что случилось, но мира уже нет. Все эти разговоры о грядущих переменах, на мой взгляд, ерунда. Даже священники принялись за это дело, с пеной у рта доказывая необходимость перевоспитания и самоусовершенствования. По-моему, от добра добра не ищут. Понял, что я хочу сказать?

— Да, понял.

— Ну что же. Ты, вероятно, думаешь, что жрецом быть легко. Но я бы не советовал тебе становиться им именно сейчас. Священники начинают проявлять строптивость. Я слышал, что сейчас в Святилище казнят еретиков-священников. Лучше тебе оставаться у меня учеником и заниматься своим делом. Понял? Я желаю тебе только добра.

Юлий не поднимал глаз от пола.

— Я не могу объяснить, что я чувствую, Киале. В меня вселилась какая-то надежда. Я думаю, что положение должно измениться. Я тоже хочу стать другим, но пока не знаю — как.

Вздохнув, Киале убрал руку с плеча Юлия.

— Ну что же, парень. Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Несмотря на его ворчливый тон, Юлий был тронут его заботой. А Киале сообщил о намерениях Юлия своей жене. И когда вечером Юлий вернулся в свою комнату, на пороге появилась Туска.

— Священники могут ходить везде, куда им вздумается. Когда ты будешь посвящен в сан священника, то для тебя не будет существовать никаких запретов. Ты сможешь запросто бывать и в Святилище.

— Вероятно. Приходи ко мне.

Она умоляюще дотронулась до его руки. Юлий смущенно улыбнулся.

— Ты очень добра, Туска. Но неужели бунтари, которые желают свергнуть правителей Панновала, ничего не знают о твоем сыне?

Туску вдруг охватил страх.

— Юлий, ты станешь совсем другим, когда примешь сан. Поэтому я больше ничего не скажу. Я боюсь повредить остальным членам семьи.

Юлий потупил взор.

— Да покарай меня Акха, если я когда-нибудь причиню вам зло.

В следующий раз, когда он появился у священника, рядом с Сатаалом стоял солдат, держа на привязи фагора. Священник спросил Юлия, готов ли он пожертвовать всем, что имеет, ради служения Акхе. Юлий ответил, что да, готов.

— Да исполнится сие. — Священник хлопнул в ладоши, и солдат удалился. Юлий понял, что лишился всего, чем обладал, кроме одежды, которая была на нем, да ножа, который украсила резьбой его мать.

Не говоря ни слова, Сатаал, поманив его пальцем, направился в сторону задней части Рынка. С бьющимся сердцем Юлий последовал за ним.

Когда они подошли к деревянному мосту, переброшенному через ущелье, в котором бушевал Вакк, Юлий бросил взгляд назад. Его взгляд скользнул мимо шумной толпы, оживленно что-то меняющей, чем-то торгующей, о чем-то спорящей, и устремился туда, где через раскрытые ворота был виден ослепительный снег.

Не зная почему, он вспомнил об Искадор, девушке с темными развевающимися волосами. Затем он поспешил за священником.

Они взбирались вверх, по террасам мест паломничества, где люди, толкаясь, спешили положить свои приношения к ногам идола. Сзади была перегородка с замысловатым рисунком. Сатаал быстро прошел мимо нее и направился к узкому проходу по небольшим ступенькам. Когда они повернули за угол, свет быстро померк. Звякнул колокольчик. Охваченный беспокойством Юлий споткнулся. Он попал в Святилище быстрее, чем ожидал.

Впервые за время пребывания в перенаселенном Панновале вокруг него не было ни души. Их шаги отдавались гулким эхом. Юлий ничего не мог разглядеть. Священник впереди него казался бестелесным призраком, ничем, темнотой в темноте. Юлий не осмеливался ни остановиться, ни заговорить. От него сейчас требовалось одно: слепо идти за своим наставником, и все, что бы ни произошло, он должен воспринимать как испытание своей веры.

Если Акха любит подземную тьму, то также должен любить ее и он. Тем не менее, пустота, которая, казалось, шелестела в ушах, тяготила его.

Казалось, они уже целую вечность продолжали идти в чрево земли.

Мягко, внезапно, возник свет. Колонна света пронизывала озеро стоячего мрака, образуя на дне его яркий круг, к которому направлялись двое погруженных во тьму людей. Грузная фигура священника была четко видна на фоне света. К Юлию начало возвращаться осознание того, где он находится.

Стен не было.

И это обстоятельство вызывало еще больший страх, чем полная тьма. Юлий уже привык к замкнутому пространству, к тому, что вокруг него были каменные перегородки и он постоянно натыкался на кого-нибудь — спину незнакомого мужчины, плечо женщины… И теперь его охватил острый приступ агорафобии. Он, растянувшись, упал на мостовую, издав придушенный стон.

Священник не обернулся. Он достиг того места, где колонна света упиралась в пол, и продолжал идти дальше, постукивая каблуками, так что его фигура почти мгновенно скрылась за туманным столбом света.

Придя в ужас от мысли, что может остаться один, юноша стремительно вскочил и побежал вперед. Когда его пронзил столб света, он взглянул вверх. Там, над собою, он увидел отверстие, через которое падал обыкновенный дневной свет. Там, наверху, был знакомый ему с детства мир, от которого он отрекался ради бога тьмы.

Он увидел зубчатую скалу. И он понял, что находится в пещере, своими размерами превышающей весь Панновал. По какому-то сигналу, возможно, звону колокольчика, раздавшемуся вдалеке, — кто-то открыл дверь во внешний мир. Предупреждение? Соблазн? Или просто для драматического эффекта?

Возможно, все вместе, подумал он. Ведь жрецы намного умнее его. И он поспешил за исчезающей фигурой священника. Через секунду он скорее почувствовал, чем увидел, что свет позади него померк. Дверь в высоте закрылась. Он снова очутился в полной темноте.

Наконец они достигли дальнего конца гигантской пещеры. Юлий услышал, как замедлились шаги священника. Не колеблясь ни секунды, Сатаал подошел к двери и постучал. Через несколько мгновений дверь медленно отворилась. В воздухе над головой пожилой женщины висела лампа. Женщина, непрерывно шмыгая носом, пропустила их в каменный коридор, а затем закрыла за ними дверь.

Пол в коридоре был устлан циновками. Вдоль стен на уровне пояса проходила лента с искусной резьбой. Юлию хотелось рассмотреть ее поближе, но он не осмелился. Остальное пространство стен было без украшений. Шмыгающая носом женщина постучала в одну из дверей. Когда послышался ответный стук, Сатаал распахнул дверь и подал знак Юлию входить. Нагнувшись, он прошел под протянутой рукой своего наставника в комнату. Дверь закрылась за ним. Он видел Сатаала в последний раз.

Комната была обставлена переносной каменной мебелью, покрытой цветными накидками. Она освещалась двойной лампой на железной подставке. Два человека, сидящие за столом, подняли головы, оторвавшись от чтения каких-то документов. Один из них был капитан милиции. Его каска с эмблемой в виде колеса лежала рядом с ним на столе. Другой был худой и седой священник с приветливым лицом, который постоянно мигал, как будто один вид Юлия ослепил его.

— Юлий из Внешнего Мира? Поскольку ты здесь, ты сделал еще один шаг на пути служения богу Акха, — проговорил священник пронзительным голосом. — Я — отец Сифанс, и, прежде всего я должен спросить тебя, не отягощают ли твою душу какие-либо грехи и не хочешь ли ты в них исповедоваться?

Юлий был сбит с толку тем, что Сатаал так внезапно покинул его, не шепнув на прощание ни слова. Но он подумал, что уже сейчас должен отказаться от таких мирских понятий, как любовь и дружба.

— Мне не в чем исповедоваться, — угрюмо сказал он, не смотря в глаза священнику.

Священник откашлялся. Заговорил капитан.

— Юноша, взгляни на меня. Я капитан Северной Гвардии Эброн. Ты прибыл в Панновал на санях, запряженных упряжкой Грипси. Она была украдена у двух известных торговцев этого города, Атримба и Праста, которые жили в Вакке. Их тела были найдены в нескольких милях отсюда, пронзенные копьями. Создается впечатление, что их убили во сне. Что ты скажешь относительно этого преступления?

Юлий смотрел в пол.

— Я ничего об этом не знаю…

— Мы думаем, что ты знаешь все. Если бы преступление было совершено на территории Панновала, ты заплатил бы смертью. Что ты на это скажешь?

Юлий почувствовал, что его бьет озноб. Он совсем не ожидал такого поворота событий.

— Мне нечего сказать.

— Очень хорошо. Ты не сможешь быть священником, пока эта вина лежит на твоей совести. Ты должен сознаться в своем преступлении. Ты будешь брошен в одиночную камеру, пока не заговоришь.

Капитан Эброн хлопнул в ладоши. Вошли два солдата и грубо схватили Юлия. Он несколько мгновений сопротивлялся, оценивая их силу, но когда ему резко заломили руки назад, он позволил увести себя.

«Да, — подумал он. — Святилище полно священников и солдат. Ловко они меня провели. Какой я дурак, что попал им в лапы».

Он вовсе забыл о тех двух господах. Двойное убийство тяжелым камнем лежало у него на сердце, хотя он пытался оправдаться перед собой, напоминая, что они тоже пытались убить его. Не одну ночь он, лежа в своей постели в Вакке и устремив взор в потолок, видел перед собой того господина, который старался подняться и вырвать копье из своих внутренностей.

Камера была маленькая, сырая, темная.

Когда он немного пришел в себя, он стал осторожно обшаривать все вокруг. Но в камере, кроме зловонной сточной канавы и низкой скамьи для спанья, ничего не было. Юлий уселся на скамью и закрыл лицо руками.

Ему дали достаточно времени, чтобы подумать. Его мысли в этой непроницаемой тьме жили собственной жизнью, как будто были порождением бредового состояния. Люди, которых он знал и которых не знал, сновали вокруг, занимаясь своими таинственными делами.

— Мама! — закричал он.

Онесса стояла перед ним такой, какой она была до болезни — стройная и сильная, со строгим длинным лицом, которое с готовностью расплывалось в улыбке с едва приоткрывшимися губами. На ее плече была огромная вязанка хвороста. Перед нею трусил выводок черных рогатых поросят. Небо было ослепительно голубое, ярко светили Беталикс и Фреир. Онесса и Юлий шли по тропинке из темного леса и были ослеплены ярким светом. Казалось, что никогда они не видали такой пронзительной голубизны. Казалось, она заполнила весь мир.

Перед ними было разрушенное здание, к которому примыкала лестница из таких же полуразрушенных камней. Онесса бросила на землю вязанку хвороста и почти бегом поднялась по лестнице. Она подняла вверх руку в перчатке. В морозном воздухе прозвучала ее песня.

Редко видел Юлий свою мать в таком хорошем настроении. Почему он так редко видел ее такой? Не смея задать вопрос прямо, но страстно желая услышать ответ, или хотя бы слово, он спросил:

— Кто построил этот дом, мать?

— Он всегда стоял здесь. Он стар, как эти холмы.

— Но кто построил его?

— Не знаю. Может, отец моего отца, давным-давно. Наши предки были великими людьми и у них были большие запасы зерна.

Эта легенда о величии его предков по материнской линии была давно известна Юлию. Как и эта подробность о больших запасах зерна. Он поднялся вверх по разрушенным ступеням и с трудом открыл неподдающуюся дверь. Когда он вошел вовнутрь, придерживая плечом дверь, с пола поднялось облако снега. Там было полно золотистого зерна, которого им всем хватит надолго. И оно вдруг поползло к нему, огромные кучи стали перескакивать со ступеньки на ступеньку. Из-под зерна показались два трупа, два мертвеца, которые, широко раскрыв слепые глаза, потянулись к свету.

Он с криком вскочил на ноги и шагнул к дверям камеры. Он не мог понять, откуда пришли эти страшные видения. Ведь не он же породил их.

Он подумал, тебе ли говорить о снах. Ты только сейчас вспомнил о своей матери, ты ведь ни разу не сказал ей ласкового слова. И кажется ты действительно ненавидел своего отца. Ведь ты даже был рад, когда фагоры увели его.

Нет, просто тебя ожесточила жизнь. Ты стал жестоким, хитрым. Ты убил двух торговцев. Что из тебя получится? Тебе лучше сознаться в убийстве и положиться на волю божию.

Ты так мало знаешь жизнь, ты хочешь постичь весь мир. Акха должен знать все. Его глаза видят все. А ты настолько ничтожен, что твоя жизнь — не более, чем то странное ощущение, которое возникает, когда у тебя над головой пролетает чилдрим.

Он удивился собственным мыслям. Наконец он стал бить кулаком в дверь.

Когда его вывели из камеры, он узнал, что пробыл в заточении всего три дня.

В течение одного года и одного дня Юлий служил послушником в Святилище. Ему не разрешали покидать пределы Святилища и он жил все это время в келье. Он не знал, вместе или порознь плыли по небу Беталикс и Фреир. Желание вновь увидеть белое безмолвие постепенно покидало его, вытесняемое величественным полумраком Святилища.

Он сознался в убийстве. Наказания не последовало.

Худой седой священник с постоянно мигающими глазами, отец Сифанс, был главным наставником Юлия и других послушников. Он сложил руки на груди и сказал Юлию:

— Тот печальный случай с убийством канул в прошлое. И, тем не менее, ты не должен забывать о нем, ибо забыв, ты станешь думать, что его никогда не было. Все в этой жизни взаимосвязано, как связаны между собою пещеры Панновала. Твой грех и твое желание служить Акхе составляют одно целое. Ты думаешь, что только святость побуждает людей на службу Акхе? Не совсем так. Грех, чувство вины тоже толкают людей на служение богу. Возлюби тьму — и через свой грех ты примиришься с собственной ничтожностью.

Грех. Это слово в то время не сходило с уст отца Сифанса. Юлий как завороженный ловил это слово, слетавшее с уст учителя, стараясь при этом шевелить губами так, как это делал он. И оставшись один, он повторял заданное, воспроизводил губами те же движения, которые наблюдал на губах своего наставника.

У отца Сифанса были собственные покои, куда он удалялся после занятий. Юлий же спал в общежитии вместе с другими послушниками. В отличие от духовных отцов, им были запрещены любые развлечения — вино, песни, женщины — все было под строгим запретом. А пища была попросту скудной. Она выделялась из приношений богу Акха.

— Я не могу сосредоточиться, я голоден, — сказал однажды Юлий своему наставнику.

— Голод — это всеобщее чувство. Не может же Акха накормить досыта всех. Он защищает нас от враждебных сил.

— Что важнее, выживание или личность?

— Личность обладает значимостью в своих собственных глазах. А поколениям принадлежит будущее.

Юлий постепенно постигал софистическую манеру рассуждать.

— Но поколения состоят из личностей.

— Поколения не являются суммой личностей. Они вбирают в себя надежды, планы, историю, законы — и, прежде всего преемственность. Они вбирают в себя как прошлое, так и будущее. Акха не хочет иметь дела с индивидуумами, поэтому личность должна быть приведена к полной покорности, и если понадобится — уничтожена.

Довольно искусно духовный отец заставлял Юлия соглашаться. С одной стороны, он должен обладать слепой верой, а с другой — ему необходим трезвый разум. Ибо в своем многовековом существовании под землей обществу были необходимы все виды защиты, и оно нуждалось как в молитве, так и в рационалистическом мышлении. В священных песнопениях говорилось, что в будущем Акха может потерпеть поражение в своем единоборстве с Вутрой, и тогда мир будет объят небесным пламенем. Поэтому, чтобы избежать горения, индивидуальность должна быть погашена.

Юлий шел по подземным залам, галереям, а новые мысли роем теснились в его голове. Они полностью опрокидывали его прежнее понимание мира — и в этом как раз и заключалась их прелесть, поскольку каждое новое проникновение в суть вещей подчеркивало, насколько далеко ушел он от прежнего невежества.

Среди всех своих лишений он вдруг обрел существенное наслаждение, которое успокаивало его взбудораженную душу. Священники находили себе дорогу в темном лабиринте ощупью, как бы читая стены. Как это делалось, являлось великой тайной, в которую должны были со временем посвятить Юлия. Но в подземных лабиринтах можно было ориентироваться по музыке, услаждающей слух. Юлий по наивности думал, что слышит голос духов над головой. Ему и в голову не приходило, что это была мелодия, издаваемая однострунной врахой. И это не удивительно — ведь он никогда не видел враху. А если это не духи, то вероятно, завывание ветра в расщелинах.

Свое наслаждение мелодией он хранил в такой тайне, что ни у кого не спрашивал о слышимых им звуках, даже у своих товарищей-послушников, пока однажды не оказался с Сифансом на церковной службе. Хор занимал важное место в богослужении, и особенно монодия, когда один голос ввинчивался в пустоту мрака. Но что больше всего полюбилось Юлию, так это звуки инструментов Панновала.

Ничего подобного он не слышал на Перевале. Единственная музыка, которую знали дикие племена — это рокот барабанов, постукивание костяшек, хлопанье в ладони. Именно под влиянием этой волшебной музыки Юлий убедился в реальности своей пробуждающейся духовной жизни. Одна мелодия в особенности захватила его. Это была партия одного инструмента, который звучал громче всех других, затем резко обрывался на одной высокой ноте, и затихал.

Музыка почти заменила Юлию свет. Когда он говорил об этом со своими товарищами-послушниками, то обнаружил, что они совсем не разделяли его восторженность. Однако он понял, что в жизни послушников Акха занимал больше места, чем в его собственной. Большинство послушников или любили, или ненавидели Акха со дня своего рождения. Акха для них был составной частью мироздания.

Когда Юлий в часы, отведенные для сна, старался разобраться во всех этих загадках, он ощущал вину за то, что не был таким, как другие послушники. Он любил музыку Акхи. Она была для него новым языком. Но ведь музыка — это творение гения человека, а не?..

Когда он отметал одно сомнение, возникало другое. А как насчет языка религии? Разве это не творение людей, подобных отцу Сифансу?

— Вера — это не спокойствие души, а томление духа, вечное томление. Только Великая Битва является успокоением.

Что же, по крайней мере, часть вероучения была правдой.

Но вообще-то Юлий большей частью помалкивал и поддерживал лишь поверхностное знакомство со своими товарищами.

Обучение послушники проходили в низком сыром туманном зале под названием Расщелина. Иногда они пробирались туда в кромешной тьме, иногда при свете чадящих фитилей, почти не дающих света, которые несли духовные лица.

Каждое занятие кончалось тем, что священник клал руку на лоб послушника, мял его, а затем делал характерный жест у виска, над чем послушники смеялись в своей спальне. Пальцы у священников были грубые от того, что они постоянно скользили по стенам, читая их при стремительном передвижении по лабиринтам Святилища в кромешной тьме.

Каждый послушник сидел лицом к учителю на скамье причудливой формы, сделанной из глиняных кирпичей. В каждой скамье был вырезан свой собственный рисунок, который позволял легко отыскать ее в темноте.

Учитель сидел верхом на глиняном седле, слегка возвышаясь над учениками.

По прошествии нескольких недель отец Сифанс впервые заговорил о ереси. Он говорил низким голосом, постоянно покашливая. Верить неправильно — это хуже, чем не верить вовсе. Юлий наклонился вперед. Он и Сифанс сидели без света, но в соседнем помещении трепетало пламя, которое освещало Сифанса сзади, образуя вокруг его головы туманно-желтый нимб, но лицо учителя оставалось в тени. Черно-белое одеяние скрадывало очертания тела, так что священник, казалось, слился с темнотой помещения. Вокруг них клубился туман, который струился за каждым, медленно проходящим мимо. Низкую пещеру наполняли кашель и бормотание. Безостановочно, подобно маленьким колокольчикам, падали капли воды.

— Человеческая жертва, отец? Ты сказал, человеческая жертва?

— Тело драгоценно, а дух преходящ. Тот говорит против священника, кто говорит, что нужно быть более умеренным в приношениях Акхе… Ты уже достаточно искушен в учении и поэтому можешь присутствовать при его казни… Обычай, оставшийся нам в наследство от варварских времен…

Беспокойные глаза, как две крошечные горящие точки, мерцали в темноте, как сигналы из глубины пространства.

Когда настал день казни, Юлий вместе с другими послушниками отправился по мрачным лабиринтам в самую большую пещеру Святилища. Света не было. Шепот заполнял темноту по мере того как собиралось духовенство. Юлий тайком ухватился за оборку одеяния отца Сифанса, чтобы не потерять его в темноте. Затем раздался голос священника, который поведал о нескончаемой битве между Акхой и Вутрой. Ночь принадлежала Акхе и священники были готовы защищать свою паству в течение долгой битвы. Те, кто выступал против своих хранителей, должны умереть.

— Приведите заключенного!

В Святилище много говорили о заключенных, но этот был особого рода.

Раздался топот тяжелых сандалий милиции, послышалось шарканье ног.

Вдруг тьму пронзил столб света.

Послушники раскрыли рты от изумления. Юлий понял, что они находятся в том же громадном зале, через который когда-то его провел Сатаал. Источник слепящего света, как и раньше, находился высоко над головами.

Столб света своим основанием упирался в распятую на деревянной раме человеческую фигуру. Как только осужденный издал крик, Юлий сразу узнал квадратное, обрамленное короткими волосами лицо, пылающее страстью. Это был Нааб, молодой человек, выступление которого он слушал в Прейне.

Юлий сразу узнал его голос, его пламенную речь.

— Священники, я не враг вам, хотя вы и относитесь ко мне, как к врагу. Поколение за поколением вы погрязаете в бездействии, ваши ряды редеют, Панновал гибнет! Мы не должны быть пассивными служителями великого Акха. Нет! Мы должны сражаться вместе с ним. Мы также должны страдать. Мы должны внести свой вклад в великую битву Неба и Земли! Мы должны очиститься, переделать себя.

Позади привязанного к раме Нааба стояли милиционеры в сверкающих шлемах. Прибывали и новые, неся в руках дымящиеся головешки. Вместе с ними шагали на кожаных поводках фагоры. Все остановились и повернулись к осужденному. Головни взметнулись над головами. Дым ленивыми струями поднимался вверх. Несгибающееся тело великого кардинала со скрипом нагнулось вперед, согбенное под тяжестью одеяния и митры. Он три раза ударил жезлом в землю и пронзительно закричал на церковно-олонецком языке:

— О, великий Акха, наш воинственный бог! Предстань перед нами!

Зазвенел колокол.

Тьму пронзил еще один столб света, отчего темнота не рассеялась, а стала еще гуще, плотнее. Позади осужденного, позади фагоров и солдат вверх взметнулась фигура Акха. Толпа заволновалась в томительном ожидании. Нечеловеческая голова бога, казалось, нависла над толпой. Под невидящими глазами зиял распахнутый рот.

— Возьми эту презренную жизнь, о, Великий Акха, и используй ее по своему усмотрению!

Функционеры быстро двинулись вперед. Один из них начал вращать ручку, вделанную сбоку рамы. Рама со скрипом начала сгибаться.

Заключенный негромко вскрикнул, когда его тело начало клониться назад. По мере того как на раме обнажались петли, его тело выгибалось, делая его совершенно беспомощным.

Два капитана шагнули вперед, ведя за собой фагора. Затупленные рога животного украшали наконечники из серебра. Он стоял в своей обычной неловкой позе, нагнув вперед морду.

Раздались звуки барабана, гонга. Они заглушили крик Нааба. Вверх взвилась пронзительная трель флуччеля, затем звук оборвался.

Согнутое вдвое тело с запрокинутой головой и загнутыми ногами, шея и грудь, беспомощно светящиеся в столбе света.

— Возьми, о, Великий Акха! Возьми то, что уже твое! Искорени эту плоть!

Вопль священника послужил сигналом. Фагор шагнул вперед, наклонился. Его пасть раскрылась и два ряда тупых зубов стиснули беззащитное тело. Челюсти сомкнулись. Фагор поднял голову и из пасти у него торчал кусок плоти. Он шагнул назад, стал между двумя солдатами и с безразличным видом сглотнул. По его белой волосатой груди потекла струйка крови. Задняя колонна света погасла. Акха исчез во тьме. Многие послушники упали в обморок.

Когда они, проталкиваясь через толпу, выходили из зала, Юлий спросил:

— Но зачем нужны эти дьявольские фагоры? Они враги рода человеческого. Их всех нужно истребить.

— Они — создания Вутры. Это видно по их цвету. Мы держим их, чтобы они постоянно напоминали нам о нашем общем враге, — сказал Сифанс.

— А что станет с телом Нааба?

— Не бойся, все пойдет в дело. Может отдадут, как топливо, горшечникам — им ведь всегда не хватает топлива. Но я, по правде говоря, точно не знаю. Я предпочитаю держаться подальше от распоряжений администрации.

Юлий не осмелился больше задавать вопросы отцу Сифансу, услышав в его голосе недовольство. Но про себя он все время повторял:

— Грязные животные! Грязные животные! Акха не должен иметь с ними ничего общего.

Но в Святилище было много фагоров, терпеливо вышагивающих рядом с милиционерами, а их светящиеся в темноте глаза пристально и недобро смотрели по сторонам из-под косматых бровей.

Однажды Юлий рассказал своему наставнику, как его отца поймали фагоры.

— Но ты не знаешь, убили ли они его. Фагоры не всегда такие злые. Иногда Акха усмиряет их дух.

— Я уверен, что его уже нет в живых. Хотя — кто знает?

Духовный отец почмокал губами, как бы в нерешительности, а потом наклонился в темноте к Юлию.

— Узнать можно, сын мой.

— Но для этого понадобилось бы собрать большую экспедицию на север.

— Нет, существуют другие способы. Менее обременительные. Со временем ты лучше поймешь сложности Панновала. А может, и нет. Существуют особые группы духовных лиц, воинственные мистики, о которых ты ничего не знаешь. Но наверное, об этом лучше ни слова…

Юлий стал упрашивать священника. Его голос совсем понизился и стал едва слышным сквозь плеск падающей рядом воды.

— Да, воинственные мистики, которые отказываются от наслаждений плоти, но взамен приобретают таинственную силу…

— Но это же проповедовал и Нааб, а его за это убили.

— Его казнили после суда. Лица, принадлежащие к высшему духовному сану, предпочитают, чтобы административные духовные лица оставались такими, какие они есть сейчас. Эти воинствующие мистики могут вступать в контакт с мертвыми. Если бы ты был одним из них, ты мог бы поговорить с отцом после смерти.

Юлий издал изумленный возглас и затих.

— Мой сын, многие человеческие способности могут быть развиты до такой степени, что станут почти божественными. Я сам, когда умер отец, с горя начал поститься, а после многих дней поста отчетливо увидел его висящим в земле, как будто в другой стихии. А уши у него были закрыты руками, как будто он слышал звуки, которые ему не нравились. Смерть — это не конец, а наше продолжение в Акхе — ты вспомни, что мы с тобой учили, сын мой.

— Я все еще сержусь на своего отца. Возможно из-за этого у меня были трудности. Он оказался слабым, а я хочу быть сильным. Где они, эти воинствующие мистики, о которых ты говоришь?

— Если ты не веришь моим словам, а я это чувствую, то бессмысленно углубляться в эту тему. — В голосе священника слышалось раздражение.

— Прости, отец. Я дикарь, как ты неоднократно говорил мне. Но ты считаешь, что священники должны переродиться, как об этом говорил Нааб, не так ли?

— Я придерживаюсь середины. — Сифанс сидел, наклонившись вперед, и в напряженной тишине Юлий слышал шорох его сутаны… — Многие ереси приносят раскол в Святилище, и ты узнаешь это, когда примешь духовный сан. Когда я был молодым, было гораздо легче. Иногда мне кажется…

Вдали раздался кашель и плеск воды.

— Что тебе кажется?

— Хватит с тебя и тех еретических мыслей, что у тебя уже есть. Никак не пойму, почему я вообще говорю с тобой об этом? Ну ладно, на сегодня все.

В разговорах со своими товарищами Юлий постепенно узнал кое-что о пирамиде власти, которая цементировала Панновал в одно целое. Управление всеми делами находилось в руках священников, которые опирались на милицию и в свою очередь оказывали ей поддержку своим авторитетом. Не было верховного судьи, не было верховного вождя, подобного вождям племен, живущих в безмолвной пустыне. За спиной каждой группы священников стояла другая группа, за ней третья — и так далее. Ранги священников образовывали бесконечную иерархическую пирамиду, уходящую в метафизический мрак, и не было той последней инстанции, которая повелевала бы всеми остальными.

Ходил слух, что некоторые ордена священнослужителей жили в пещерах, в далеких горах. В Святилище не было устоявшихся норм. Священники могли служить солдатами и наоборот. Под покровом молитв и учений царила настоящая неразбериха. Акха был где-то там. Там, где была более крепкая вера.

Где-то в этой иерархической цепочке и находились воинствующие мистики, которые могли общаться с мертвыми и творить другие чудеса, думал Юлий. Ходили слухи, к которым следовало прислушиваться в такой же мере, как к звуку падающей в колодец воды, что высоко над обитателями Святилища располагался орден священников, которые назывались, если их осмеливались называть, Хранителями.

Хранители, по слухам, составляли секту, доступ в которую открывался путем выборов. Эта секта сочетала в себе двойную роль — солдат и священников. Они хранили знание. Они знали то, чего не знали даже в Святилище, и это знание давало им силу. Храня прошлое, они претендовали на будущее.

— Кто такие хранители? Видели вы их? — спрашивал Юлий. Тайна возбуждала его. Им овладело страстное желание стать членом таинственной секты. Приближался конец обучения. С течением времени Юлий возмужал. Он уже не оплакивал судьбу своих родителей. Да и дел в Святилище у него было достаточно. Он обнаружил в последнее время у своего отца-наставника ненасытную жажду сплетен. Обычно глаза его начинали мигать чаще, губы дрожали, и обрывки разных сведений срывались с его губ. Каждый день, когда двое мужчин работали в молитвенном зале своего ордена, отец Сифанс позволял себе небольшую долю откровения.

— Хранители могут жить среди нас. Мы не знаем, кто они. По виду они ничем не отличаются от нас. Может быть, и я — хранитель. Почем тебе знать?

На следующий день после молитвы, отец Сифанс поманил его рукой в перчатке и сказал:

— Пошли, я покажу тебе кое-что. Все равно срок твоего послушничества скоро кончается. Ты помнишь о чем говорили мы с тобой вчера?

— Кончено.

Отец Сифанс поджал губы, прищурил глаза, поднял свой острый нос к потолку и раз десять резко кивнул головой. Затем он засеменил прочь. Юлий последовал за ним. В этой части Святилища огни были редкостью, а в некоторых местах запрещены вовсе. Двое мужчин уверенно двигались в кромешной тьме. Юлий скользил пальцами правой руки по высеченному вдоль стены галереи рисунку. Юлий уже хорошо читал стены.

Впереди должны быть ступеньки. Два прита со светящимися глазами трепыхались в ивовой клетке, указывая место, где соединялась главная галерея и боковая и начинались ступени. Юлий со своим духовным наставником медленно поднимался вверх. Мимо них по бесконечным проходам двигались в непроглядной тьме другие люди. Юлий уверенно избегал столкновений с ними.

Наконец они оказались в Тангвилде. Об этом сообщил рисунок на стене, который прочли пальцы Юлия. В никогда не повторяющемся рисунке из переплетенных ветвей пальцы Юлия то здесь, то там, нащупывали фигурки зверей, которые, как думал Юлий, были плодом воображения давно умерших художников — эти животные прыгали и ползали, плавали и карабкались. По одному ему ведомой причине Юлий представлял их себе в ярких красках. Лента высеченного рисунка шла вдоль стен во всех направлениях и везде она была шириной в ладонь. Это составляло одну из тайн Святилища — всякий, кто запомнил различные узоры, характеризующие те или иные сектора, и зашифрованные знаки, указывающие на поворот, ступени, комнаты, могли с уверенностью ориентироваться в лабиринте коридоров.

Они повернули в низкую галерею. Здесь рисунок на стене изображал каких-то мужчин, сидящих на корточках с вытянутыми руками перед хижинами.

Сифанс остановился и Юлий наткнулся на него, пробормотав извинения. Старый отец-наставник отдыхал, упершись в стену.

— Помолчи и дай мне собраться с духом, — сказал он.

Через минуту, как бы пожалев о том, что голос его прозвучал сурово, он добавил.

— Я уже старею. Мне скоро будет двадцать пять лет. Но смерть одного человека мало значит для Акха.

Юлию стало страшно за него.

Отец-наставник пошарил рукой по стене. Из каменной породы сочилась влага.

— Да, здесь…

Отец Сифанс открыл небольшой ставень. Во тьму ворвался луч яркого света. Юлий на минуту прикрыл глаза рукой; затем он встал рядом со священником и взглянул.

У него вырвался возглас изумления. Внизу под ним лежал небольшой город, выстроенный на холме. Его во всех направлениях пересекали извилистые улицы, вдоль которых возвышались великолепные дома. Немного в стороне, в расселине, протекала бурная река. Некоторые дома, казалось, чудом держались на ее берегах. Люди, маленькие как муравьи, сновали по улицам, толкались внутри комнат без крыш. Шум дорожного движения едва доносился до того места, где стояли Юлий и Сифанс.

— Где мы?

— Это Вакк. Ты уже забыл его?

И отец-наставник смешно сморщил нос. Видимо удивление Юлия забавляло его.

Какой я еще наивный, подумал Юлий. Я и сам мог догадаться об этом.

Он увидел сводчатый проход, ведущий к Реку. Вглядываясь, он сумел разглядеть знакомые здания и тот проулок, где была его комната рядом с домом Киале и Туски. Он вспомнил их, вспомнил прекрасную черноволосую Искадор — и у него защемило в груди, хотя чувства его были притуплены, ибо не было никакого смысла тосковать по прошедшему. Киале и Туска наверняка забыли о нем, как и он забыл о них. Что больше всего его поразило, так то, каким ярким и светлым показался ему Вакк. В его сознании он представлялся ему местом, погруженным в тень, где отсутствовали какие-либо цвета.

Разница в его восприятии указывала на то, насколько улучшилось его зрение за время пребывания в Святилище.

— Ты помнишь, как спросил меня, кто такие хранители? Ты спросил меня, видел ли я их. Вот мой ответ.

Он протянул руку в сторону города, находящегося под ними.

— Люди там внизу не видят нас, даже если они посмотрят наверх, они не заметят нас. Мы — высшие существа по отношению к ним. Так же и хранители являются высшими существами по отношению к простым членам ордена священников. Внутри нашей крепости есть другая крепость, тайная крепость.

— Отец Сифанс, помоги мне. Эта таинственная крепость настроена дружественно к нам? Ведь то, что тайно, не всегда бывает дружественно.

Отец-наставник замигал глазами.

— Вопрос скорее должен звучать так: необходима ли эта тайная крепость для нашего выживания? И ответ на это следующий: да, чего бы это ни стоило. Ты можешь подумать: что за странный ответ, тем более, что он исходит от меня. Во всем я придерживаюсь середины, но только не в этом. Против крайностей нашей жизни, против того, от чего нас стремится защитить Акха, нужны крайние меры.

Хранители хранят правду. Согласно писанию, наш мир был изъят из огня Вутры. Много поколений назад люди Панновала осмелились бросить вызов Великому Акхе и ушли жить за пределы нашей священной горы. Города, подобные Вакку, были построены под открытым небом. Но потом мы были наказаны огнем, который Вутра со своими приспешниками обрушил на землю. Лишь немногие вернулись сюда, в наш дом.

И это не просто писание, Юлий. Это история нашей жизни, жизни нашего народа. Хранители хранят в своей тайной крепости эту историю, а также многое из того, что осталось от жизни под открытым небом. Я думаю, что они ясно видят то, что для нас пока скрыто туманом.

— А почему нам в Святилище не положено знать таких вещей?

— Достаточно того, что мы знаем их в виде притч из Священного Писания. Лично я думаю, что неприкрашенная правда хранится в тайне от нас во-первых потому, что люди, облеченные властью, предпочитают накапливать знания, ибо знания — это сила, а, во-вторых, потому что они полагают, что если мы вооружимся знаниями, то снова попытаемся вернуться во внешний мир под открытое небо, когда Акха изгонит снега.

У Юлия гулко забилось сердце. Откровенность отца Сифанса удивила его. Если знание — это сила, то где же место для веры? Ему вдруг пришло в голову, что его подвергают испытанию, и он почувствовал, с каким нетерпением священник ожидает его ответа. Стараясь не рисковать, он снова обратился к имени Акха.

— Ну конечно, если Акха изгонит снега, это будет как бы знак с его стороны, чтобы мы вернулись в мир под открытым небом. Противоестественно, когда мужчины и женщины рождаются и умирают в темноте.

Отец Сифанс вздохнул.

— Ты не можешь быть беспристрастным в этом вопросе. Ты ведь родился под открытым небом.

— Я надеюсь и умереть там же, — сказал Юлий с жаром, удивившим его самого. Он боялся, что его непродуманный ответ может вызвать гнев отца-наставника. Но вместо этого старик положил ему на плечо руку в перчатке.

— У всех нас противоречивые желания… — Было видно, что он боролся с собой: продолжать или промолчать, затем спокойно сказал: — Ну пошли, пора возвращаться. Ты пойдешь вперед. Ты уже отлично читаешь стены.

Он закрыл ставень. В нахлынувшей на них тьме они старались разглядеть друг друга. Затем по темным галереям они вернулись назад.

Посвящение Юлия в сан было знаменательным событием. Он постился в течение целых четырех дней, и у него немного кружилась голова, когда он предстал перед кардиналом в Латхорне. Вместе с ним было еще трое юношей одного с ним возраста, которые должны были принять духовный сан. В течение двух часов, облачившись в грубую одежду, они пели религиозные гимны.

Их голоса пронзительно звенели в пустоте темного храма:

Одеждой нам будет тьма

Всегда…

Между ними стояла одинокая свеча. Фигура сидевшего кардинала оставалась неподвижной на протяжении всей церемонии. Возможно, он спал. В отдалении стояли три духовных отца-наставника, которые подготовили молодых людей к званию священника. Юлий смутно различал лицо Сифанса с его сморщенным от удовольствия носом, кивающего в такт песнопению головой… Милиции не было. Не было и фагоров.

В конце обряда посвящения сухая спартанская фигура, одетая в черно-белое, с золотой цепью на шее, воздела руки над головой и гнусавым речитативом затянула молитву для вновь посвященных:

— И наконец сделай так, о древний Акха, чтобы мы смогли еще глубже проникнуть в пещеры твоей мысли, пока не обнаружим тайны того безграничного океана без начала и без конца, который в миру называют жизнью, но который мы, посвященные, считаем всем тем, что находится за пределами Жизни и Смерти.

Заиграли флуччели и сердце Юлия наполнилось музыкой. На следующий день он получил первое задание: посещать заключенных Панновала и выслушивать их жалобы.

Для вновь посвященных в духовный сан существовал установленный ритуал. Сперва они проходили службу в зоне Наказания, а затем их переводили в силы Безопасности. Только после этого им разрешалось работать среди простых людей. В процессе подобного закаливания они все больше и больше отдалялись от народа.

Зона Наказания была полна шума среди горящих головешек. Здесь были надзиратели, набираемые из милиции, и фагоры. Она была расположена в особо сырой пещере, где всегда моросил мелкий дождь. Взглянув вверх, можно было увидеть крупные капли воды, свисающие со сталактитов и готовые сорваться вниз при малейшем движении воздуха.

Надзиратели носили обувь с толстыми подошвами. Сопровождавшие их фагоры не имели одежды, но их белая шерсть хорошо защищала от холода и сырости.

Брат Юлий нес дежурство с одним из трех караульных в чине лейтенанта, упитанным человеком с грубыми манерами по имени Дравог, который шагал так, как будто давил жуков, и говорил так, как будто жевал их. Он постоянно постукивал палкой о свои краги, и этот барабанный звук действовал раздражающе. В отношении заключенных действовала суровая палочная дисциплина. Все движения были подчинены сигналу гонга, и на любого замешкавшегося тотчас обрушивался град ударов. От всего этого стоял несмолкаемый шум. Заключенные были угрюмы. Юлию приходилось выискивать законные основания для любого акта насилия по отношению к заключенным, и он часто сочувствовал своим жертвам.

Ему вскоре опротивела бессмысленная жестокость Дравога, но в то же время непрекращающаяся враждебность заключенных истощала его нервную систему. Дни, проведенные с отцом Сифансом, казались ему самыми счастливыми, хотя в то время он не отдавал себе в этом отчет. В новой суровой обстановке он тосковал по глубокой темноте, наполненной молчанием и благочестием, даже по отцу Сифансу с его осторожным дружелюбием. Дружба была не той чертой характера, которую уважал и признавал Дравог.

Одним из секторов зоны была пещера под названием Твинк. В Твинке группы заключенных были заняты тем, что разрушали заднюю стену, чтобы увеличить рабочее пространство. Этот тяжелый труд был бесконечным.

— Это рабы, а чтобы они шевелились, их нужно бить, — говорил Дравог.

Замечание надзирателя приоткрыло для Юлия завесу над прошлым Панновала: вероятно он весь был создан именно таким образом.

Груды горной породы увозили на грубо сколоченных тележках, которые были по силам только мужчинам. Тележки откатывали в глубину Святилища, где Вакк нес свои воды намного ниже уровня земли. Здесь находилась глубокая пропасть, куда скидывали породу.

В Твинке была и ферма, где работали заключенные. Здесь выращивался ячмень, из которого приготовляли хлеб, а в пруду, питающемуся от источника в скале, разводили рыбу. Каждый день вылавливали определенное количество рыбы. Больную рыбу закапывали вдоль берегов, где росли огромные съедобные грибы. Их едкий запах ударял в нос любому, вступающему в Твинк.

Поблизости располагались и другие фермы и шахты, где добывался кремнистый сланец. Но свобода передвижения Юлия была так же ограничена, как и у заключенных. Он не мог выходить за пределы Твинка. Он удивился, услышав из разговора Дравога с другим надзирателем, что один из боковых проходов ведет на Рынок. Рынок! Одно это слово вызвало в его воображении толпящийся мир, который он оставил в той, другой жизни. Он с тоской подумал о Киале и о его жене.

Из тебя никогда не получится настоящего священника, — подумал он про себя.

Раздались звуки гонга и крики надзирателей. Заключенные напрягли мускулы. Всюду сновали фагоры, иногда перекидываясь друг с другом словом. Юлий ненавидел их. Он наблюдал, как четверо заключенных вылавливали рыбу под недремлющим оком одного из надзирателей. Им пришлось по пояс зайти в ледяную воду. Когда сеть была полна, им позволили выйти на берег и вытянуть свою добычу.

Мимо катилась тележка, груженная булыжником. Ее толкали двое заключенных. Неожиданно колесо тележки наехало на камень. Заключенный, который налегал на левую ручку тележки, споткнулся и упал. Падая, он сбил с ног одного из рыбаков, тянущего сеть. Рыбак от толчка упал головой вниз в воду.

Надзиратель заорал и стал размахивать палкой. Его фагор ринулся вперед, схватил оступившегося заключенного и поднял высоко в воздух. Подбежавшие Дравог и еще один надзиратель принялись избивать молодого парня, стараясь попасть палкой по голове.

Юлий схватил за руку Дравога.

— Оставь его в покое. Это произошло случайно. Помоги ему выбраться.

— Заключенным запрещается находиться в воде без разрешения, — злобно бросил Дравог, оттолкнул Юлия и продолжал избиение.

Заключенный, все тело которого было покрыто водой, смешанной с кровью, с трудом выбрался на берег. Примчался еще один надзиратель с шипящей на дожде головней. За ним, поблескивая в темноте розоватыми глазами, бежал фагор, завывая от досады, что пропустил такое развлечение. Все они пинками ног погнали полумертвого заключенного в его камеру в соседней пещере.

Когда суматоха улеглась и толпа разошлась, Юлий осторожно приблизился к камере. В этот момент из соседней камеры донеслось:

— Усилк, как ты себя чувствуешь?

Юлий пошел в контору Дравога и забрал ключи. Он открыл дверь в камеру, взял лампу из ниши в стене и вошел.

Заключенный лежал, растянувшись на полу в луже воды. Его голова и щека кровоточили.

Он угрюмо взглянул на вошедшего, затем, не меняя выражения лица, снова опустил голову.

Юлий с состраданием смотрел на разбитую голову, покрытую кровью. Присев на корточки рядом с юношей, он поставил лампу на пол, покрытый нечистотами.

— Пошел вон, монах, — прорычал юноша.

— Я помогу тебе, если смогу.

— Как же, поможешь. Лучше заткнись.

Они некоторое время оставались в том же положении, не двигаясь и не говоря ни слова. Кровь медленно капала с головы заключенного в лужу.

— Тебя зовут Усилк, не так ли?

Ответа не было. Исхудавшее лицо было обращено к полу.

— Твоего отца зовут Киале. Он живет в Вакке.

— Оставь меня в покое.

— Я хорошо его знал. И твою мать тоже. Она присматривала за мной.

— Я тебе что сказал… — с неожиданной прытью юноша бросился на Юлия. Удары его были довольно слабы. Юлий покатился по полу, стряхнул с себя юношу и вскочил, как ассокин. Он хотел броситься в нападение, но усилием воли сдержал себя. Не говоря ни слова, он забрал лампу и вышел.

— Это опасный тип, — сказал ему Дравог, ухмыляясь при виде взъерошенного Юлия. Юлий удалился в часовню и принялся молиться Акхе, равнодушно взирающему невидящими глазами.

Как-то на рынке Юлий услышал легенду, впрочем известную всем священникам Святилища, о каком-то черве.

Червь был послан на землю Вутрой, злым богом небес. Вутра поместил червя в лабиринт в священной горе Акха.

Червь был очень длинным. В обхвате он равнялся галерее. Он был покрыт слизью и легко скользил по темным проходам. Слышно было только его дыхание, выходящее из дряблого рта. Он пожирал людей.

Что-то вроде червя Вутры копошилось сейчас в голове Юлия. Он не мог не видеть ту пропасть, которая разделяло то, что они проповедали, и то, что делали люди во имя Акха. Дело было не в том, что проповеди были слишком благочестивы, наоборот, их отличала голая практичность, где подчеркивались долг и служение в широком смысле. Да и жизнь была не так уж плоха. Юлия беспокоило только то обстоятельство, что жизнь находилась в противоречии с проповедуемыми взглядами. Ему вспомнилось то, о чем говорил отец Сифанс:

— Не только добродетель и святость побуждают людей служить Акхе. Очень часто это заставляет делать грех, который лежит на душе.

Это означало, что многие священнослужители были убийцами и преступниками — они были ничем не лучше заключенных. И все же они были поставлены над заключенными. Они имели власть.

Юлий с мрачным видом исполнял свои обязанности. Он стал меньше улыбаться. Он не чувствовал себя счастливым в роли священнослужителя. Ночи он проводил в молитве, а днем был погружен в свои мысли.

Все это время он пытался установить контакт с Усилком.

Но тот избегал его.

Наконец срок службы Юлия в зоне Наказания был закончен. Перед тем, как перейти на работу в Службу Безопасности, он должен был провести определенное время в размышлениях. Силы Безопасности, который были составной частью милиции, привлекли его внимание, когда он работал в камерах. В его душе зародилась опасная мысль.

Пробыв лишь несколько дней в Безопасности, Юлий почувствовал, как червь Вутры зашевелился в лабиринте его мозга с небывалой силой. Ему было поручено присутствовать при допросах и пытках, благословлять умирающих. Юлий становился мрачнее день ото дня. И наконец начальники предоставили ему возможность самостоятельно вести дела.

Допросы были до смешного просты, поскольку существовало лишь несколько категорий преступлений. Люди занимались мошенничеством или воровством, или были уличены в ереси. Или их ловили в тех местах, куда было запрещено ходить. Или же они замышляли революцию. Именно в последнем преступлении обвинялся Усилк. А некоторые даже пытались убежать в царство Вутры, во внешний мир. Именно сейчас Юлий понял, что темный мир был подвержен своего рода болезни: всем, находившимся у власти, мерещилась революция.

Эта болезнь была порождена тьмой, и именно она была причиной того, что жизнь в Панновале была подчинена многочисленным мелким законам. Население Панновала насчитывало почти семь тысяч человек и каждый, включая и священнослужителей, был вынужден вступать в какую-либо гильдию либо орден. Каждое общежитие было наводнено соглядатаями, которым так же не доверяли и среди которых были свои шпики. Темнота порождала недоверие, и некоторые жертвы этого недоверия с виноватым видом представали перед Юлием.

Юлий отлично справлялся со своей работой, хотя и ненавидел себя за это. У него было достаточно личного обаяния, чтобы усыпить бдительность жертвы, и достаточно ярости, чтобы вырвать у нее признание. Вопреки самому себе он почувствовал профессиональный вкус к работе. И он вызывал Усилка к себе только тогда, когда чувствовал себя в безопасности.

В конце каждого рабочего дня в пещере Латхорн шло богослужение. Для священнослужителей присутствие было обязательным. Сотрудники милиции могли присутствовать по желанию. Акустика в Латхорне была превосходной. Хор и музыка заполняли собой все пространство под сводами. Юлий в последнее время увлекся игрой на флуччеле и вскоре стал довольно искусно играть на этом инструменте. Флуччель была размером с его ладонь, но она превращала его дыхание в высокую музыкальную ноту, которая взмывала вверх, под своды Латхорна, и парила там подобно чилдриму. Вместе с нею, под звуки «Покрытые чепраком», «В его тени» и любимой «Олдорандо», взмывала вверх и парила там и душа Юлия.

Однажды после богослужения Юлий покинул Латхорн с новым своим знакомым, сморщенным жрецом по имени Бервин. Они шли по склепоподобным переходам Святилища, едва касаясь пальцами рисунка на стене. Вышло так, что они наткнулись на отца Сифанса, распевающего гнусавым голосом псалмы. Бервин вежливо откланялся, и Юлий остался с отцом Сифансом.

— У меня тяжело на душе после рабочего дня, отец. Я отдыхаю только на богослужении.

По своей привычке Сифанс ответил уклончиво.

— Отзывы о твоей работе превосходны, сын мой. Ты должен продвигаться вперед по служебной лестнице. Я помогу тебе в этом, насколько могу.

— Ты очень добр ко мне, отец. Я помню, что ты говорил мне, — он понизил голос, — о Хранителях. Это организация, в которую можно вступить добровольно?

— Нет, я же говорил, что туда тебя могут лишь выбрать.

— А как я могу выдвинуть туда свою кандидатуру?

— Акха поможет тебе, когда в этом возникнет необходимость. Сейчас, когда ты стал одним из нас, я вот о чем думаю. Слышал ли ты об ордене, который стоит даже выше Хранителей?

— Нет, отец, я не обращаю внимания на слухи.

— Но тебе следовало бы прислушиваться к ним. Слухи — это зрение слепого. Но если ты такой недоверчивый, добродетельный, тогда я ничего не скажу тебе о Берущих.

— Берущие? А кто они такие?

— Ну уж нет, я не скажу тебе ни слова. Зачем тебе забивать себе голову всякими тайными организациями или россказнями о скрытых озерах, свободных ото льда? Самые, казалось бы, бесспорные вещи могут оказаться ложью. Мифом. Как сказание о черве Вутры.

Юлий рассмеялся.

— Хорошо, отец. Ты уже достаточно заинтриговал меня. Прошу тебя, расскажи мне все.

Сифанс прищелкнул языком, замедлил шаг и скользнул в ближайшую нишу.

— Ну, если ты настаиваешь. Ты, вероятно, помнишь, как живет чернь в Вакке. Дома громоздятся друг на друга без всякой системы. А что, если предположить, что горный хребет, в котором находится Панновал, подобен Вакку — или, другими словами, он представляет собой тело с различными взаимосвязанными частями — селезенкой, легкими, печенью, сердцем. А что, если предположить, что над нами и под нами расположены такие же огромные пещеры, как наша? Ты думаешь, это невозможно?

— Да.

— Но я говорю, что это возможно. Это гипотеза. Давай предположим, что где-то за Твинком существует водопад, который падает из пещеры, расположенной над нашей. И что водопад падает до уровня ниже уровня нашей пещеры. Вода течет туда, куда ей заблагорассудится. Предположим, что она впадает в озеро, воды которого настолько теплые, что на них не может образоваться лед. И давай представим себе, что в этом благословенном месте живут Берущие, самые могущественные существа. Они берут самое лучшее, что есть в этом мире. Им принадлежат и знания и сила. Они хранят их в ожидании победы Акха.

— Они таят их от нас?

— Что ты сказал? Я не расслышал. Забавную историю я рассказал тебе, да?

— А что, в Берущие тоже выбирают?

Отец Сифанс прищелкнул языком.

— Да разве можно проникнуть в такое избранное общество? Нет, мой мальчик, там нужно родиться. Оно состоит из нескольких могущественных родов, где прекрасные женщины поддерживают тепло домашнего очага. Наверное, они по своему желанию могут покидать царство Акха и так же легко возвращаться. Да, для того, чтобы приблизиться к этому избранному обществу, потребовалась бы революция.

Отец Сифанс хихикнул.

— Отец, ты смеешься надо мной.

Старый священник с задумчивым видом склонил голову.

— Ты беден, друг мой. И, наверное, таким и будешь. Но ты не прост и из тебя никогда не выйдет настоящего священника. Но именно поэтому я так люблю тебя.

Они расстались. Слова священника повергли душу Юлия в смятение. Да, он не настоящий священник, как сказал Сифанс. Любитель музыки, и больше ничего.

Он плеснул ледяную воду на разгоряченный лоб. Вся иерархическая лестница священнослужителей вела лишь к одному — к власти. Она не вела к Акхе. Вера не давала четкого объяснения того, как религиозное рвение могло бы сдвинуть с места каменное изображение. Слова веры вели лишь к туманной неясности под названием святость. Осознание этого было таким же грубым, как прикосновение полотенца к лицу.

Юлий лежал в спальне и сон не шел к нему. Перед его глазами стоял отец Сифанс, у которого была отнята жизнь, которого лишили настоящей любви и который сейчас жил среди призраков неосуществленных желаний. Но ему, наверное, уже было безразлично, верят ли во что-либо люди, находящиеся на общественной лестнице ниже его. Его полунамеки и уклончивые ответы свидетельствовали о его глубоком недовольстве собственной жизнью.

Охваченный неожиданным страхом, Юлий подумал, что лучше умереть мужчиной в дикой пустыне, чем сдохнуть как мышь здесь, в безопасной мгле Панновала. Даже если для этого пришлось бы расстаться с флуччелем и сладостными звуками «Олдорандо».

Страх заставил его сесть в постели. В его голове шумело. Юлия била дрожь.

В порыве ликования, подобного тому, который охватил его, когда он входил в Рек, он громко прошептал:

— Я не верю. Я ни во что не верю.

Он верил во власть над себе подобными. Он видел это каждый день. Но это находилось в области чисто человеческого. Вероятно, он действительно перестал верить во все, кроме угнетения человека человеком. Это произошло во время обряда казни, когда люди позволили ненавистному фагору перегрызть горло молодого Нааба, лишив его навсегда речи. Может быть, слова Нааба еще сбудутся, священнослужители переродятся, жизнь их наполнится смыслом. Слова, священники — это действительность, реальность, а Акха — ничто…

В шелестящей тьме он прошептал слова:

— Акха, ты ничто.

И он не умер на месте. Его не поразил божественный гнев. Лишь ветер продолжал шелестеть в его волосах.

Юлий вскочил и побежал. Пальцы стремительно читали рисунок на стенах. Он бежал, пока хватило сил и пока не заныли кончики стертых пальцев. Затем, тяжело дыша, он повернул назад. Он жаждал власти, а не подчинения себе подобным.

Буря, бушевавшая в его мозгу, утихла. Он вернулся к своей постели. Завтра он будет действовать. Хватит с него священников.

Задремав, он вдруг вздрогнул. Он снова очутился на покрытом льдом склоне холма. Отец покинул его, уведенный фагорами, и Юлий с презрением зашвырнул копье отца в кусты. Он вспомнил движение своей руки, свист летящего копья, которое воткнулось в землю среди голых ветвей, ощутил острый, как нож, воздух в своих легких.

Почему он вдруг вспомнил все это? Почему ему пришло это на ум?

Поскольку он не обладал способностью к самоанализу, этот вопрос остался без ответа.

Юлий заснул.

Завтра был последний день допроса Усилка. Допросы разрешалось вести только в течение шести дней, после чего жертве предоставлялся отдых. Правила в этом отношении были строгие, и милиция бдительно следила за их соблюдением.

Усилк ничего существенного не сказал. Он не реагировал ни на побои, ни на уговоры.

Он стоял перед Юлием, который восседал в инквизиторском кресле, искусно вырезанным из целого куска дерева. Это подчеркивало разницу в их положении. Юлий внешне был спокоен. Усилк, оборванный, с согбенными плечами и ввалившимися от голода щеками, стоял с ничего не выражающим лицом.

— Мы знаем, что у тебя были сношения с людьми, которые угрожали безопасности Панновала. Все, что нам надо — это их имена, а потом ты можешь отправляться куда тебе угодно, даже в Вакк.

— Я не знал таких людей. Это просто сплетни.

И вопрос и ответ стали уже традиционными.

Юлий поднялся с кресла и стал расхаживать вокруг заключенного, ничем не проявляя своего волнения.

— Послушай, Усилк. Я ничего против тебя не имею. Как я уже говорил тебе, я уважаю твоих родителей. Это наша последняя беседа. Мы уже больше не встретимся с тобой. И ты умрешь в этом дрянном месте ни за что, ни про что.

— Нет, я знаю, за что я умру, монах.

Юлий был удивлен. Он не ожидал ответа. Он понизил голос.

— Это хорошо, что тебе есть за что умереть. Я вверяю свою жизнь в твои руки. Я не способен быть священником. Я родился в белой пустыне под открытым небом далеко на севере. И в тот мир я хочу вернуться. Я возьму тебя с собой, я помогу тебе бежать. Поверь, я говорю правду.

Усилк взглянул в глаза Юлия.

— Пошел прочь, монах. Такой фокус со мной не пройдет.

— Поверь мне, я не обманываю тебя. Как мне доказать это? Хочешь, я буду поносить богов, служить которым я дал обет? Ты думаешь, мне легко говорить такие вещи? Панновал сделал меня таким, какой я есть. И все же, во мне есть что-то, что заставляет меня восставать против Панновала и его законов. Они обеспечивают защиту и сносные условия жизни простому люду, но не мне, даже в моей привилегированной роли священнослужителя. Почему это так, я не могу сказать, я не знаю. Но я могу сказать, что таков мой характер.

Юлий прервал поток своих слов.

— Ладно, хватит говорильни. Я достану для тебя монашескую сутану. Когда мы покинем эту камеру, я проведу тебя в Святилище и мы убежим вместе.

— Давай, ври дальше.

Юлия охватила ярость. Он едва не набросился на этого человека с кулаками. С бешенством хлестнув плетью по стулу, он схватил лампу, которая стояла на столе и сунул под нос Усилка. Юлий ударил себя кулаком в грудь.

— Ну зачем мне лгать тебе? Зачем ставить себя под удар? Что ты знаешь, в конце концов? Ничего, ничего стоящего. Твоя жизнь не стоит ничего. Тебя будут пытать, а затем просто убьют. Такова твоя участь. Ну что же, иди, сгнивай в вонючей пещере. Это цена, которую ты платишь за свою кретинскую гордость. Делай, что хочешь, подыхай хоть тысячу раз, мне плевать. С меня довольно. Подумай о моих словах, когда будешь лежать в своем дерьме в камере — а я буду там, на свободе, под открытым небом, неподвластный Акхе.

Он прокричал эти слова, даже не думая, что его могут услышать. Лицо Усилка покрылось мертвенной бледностью.

— Пошел прочь, монах… — все та же фраза, которую он произносил всю неделю.

Отступив назад, Юлий поднял плеть и ударил Усилка кнутовищем по рассеченной щеке. В этот удар он вложил всю свою силу и ярость. Он отчетливо увидел то место на щеке, куда пришелся удар. Он стоял, приподняв кнут над головой, и смотрел, как руки Усилка медленно поднимаются вверх, как он старается отвратить то, что должно произойти. Но колени Усилка подогнулись, он пошатнулся и упал на пол.

Все еще сжимая плеть в руке, Юлий перешагнул тело и вышел из камеры.

В сумятице своих чувств он не замечал суматохи, царившей вокруг. Надзиратели и милиция лихорадочно сновали взад и вперед, что было им совсем не свойственно, так как обыкновенно они передвигались по темным закоулкам Святилища похоронным шагом.

К Юлию быстрым шагом подошел капитан, держа в руке пылающий факел и отдавая во все стороны резкие приказы.

— Ты священник, допрашивающий заключенных? — спросил он Юлия.

— Я. И что?

— Я хочу, чтобы все эти камеры были очищены от заключенных. Отправь их обратно по своим камерам. Здесь мы разместим пострадавших. Живее.

— Пострадавших? Каких пострадавших?

Капитан со злобой прорычал:

— Ты что, глухой? Или слепой? Ты не видишь, что творится вокруг? Новые штольни в Твинке обрушились и заживо похоронили много хороших людей. Там черт знает что творится. Давай, шевелись. Живо отправь своего подопечного в его камеру. Чтобы через две минуты этот коридор был свободен.

И он зашагал дальше, изрыгая проклятия. По-видимому, происходящее доставляло ему удовольствие.

Юлий повернул назад. Усилк все еще лежал на полу камеры. Юлий нагнулся, подхватил его, поставил в вертикальное положение. Усилк застонал. Видимо, он был в полубессознательном состоянии. Перекинув его руку через плечо, Юлий заставил его кое-как передвигаться. В коридоре, где все еще бушевал капитан, другие священники гнали перед собой свои жертвы. Никто не выражал недовольства внезапным перерывом в их повседневной работе.

Они направились в темноту, как тени. Именно сейчас, в этой суматохе, появилась возможность легко скрыться. А Усилк?

Ярость Юлия затихла, и вместе с тем появилось чувство вины. Им овладело желание доказать Усилку, что он был искренен, предлагая ему помощь.

Решение было принято. Вместо тюремных камер Юлий направился к своему жилищу. В его голове созрел план. Сначала нужно привести Усилка в чувство. Ничего и думать привести Усилка в спальню монахов. Там его быстро обнаружат. Есть более надежное место.

Читая стену, он повернул не доходя до спален, толкая Усилка впереди себя вверх по извивающейся лестнице, которая вела в комнаты отцов-наставников. Высеченный рисунок, по которому скользили пальцы, сообщал ему, где он находится. Он постучал в дверь отца Сифанса и вошел.

Как он и рассчитывал, никого не было в комнате. В это время отец Сифанс был обычно занят в другом месте. Юлий много раз стоял перед этой дверью, но никогда не входил внутрь. Усадив Усилка возле стены, он стал шарить по комнате, ища лампу.

Постоянно натыкаясь на мебель, он наконец нашел ее. Поворотом кремниевого колесика он высек искру и язычок пламени взметнулся вверх. Подняв лампу, Юлий огляделся. В одном углу стояла статуя Акха. В другом углу было оборудовано место для омовений. На полке лежало несколько предметов, и среди них — музыкальный инструмент. На полу расстелен коврик. И больше ничего. Ни стола, ни стульев. В тени располагалась ниша. Даже не заглянув в нее, Юлий догадался, что там находится кровать, на которой спит старый священник.

Юлий принялся за дело. Он обмыл лицо Усилка водой из каменного кувшина и стал приводить его в чувство. Тот выпил воды, но его тут же вырвало. На полке лежала твердая лепешка из ячменной муки. Юлий отложил часть для Усилка, а сам съел остальное.

Затем он осторожно тряхнул Усилка за плечо.

— Прости меня за то, что я не сдержался. Но ты и сам виноват. А я в сущности дикарь. Какой из меня священник? Сейчас ты видишь, что я говорил правду. Мы сбежим отсюда. В Твинке обвал и нас вряд ли хватятся.

Усилк лишь простонал в ответ.

— Что ты сказал? Как ты себя чувствуешь? Тебе ведь придется двигаться самому.

— Тебе не удастся обмануть меня, монах, — Усилк взглянул на Юлия через щелки прищуренных глаз.

Юлий присел перед ним на корточки.

Усилк отпрянул.

— Слушай, у нас нет пути назад. Попытайся меня понять. Мне ничего от тебя не надо. Я просто хочу помочь тебе выбраться отсюда. Мы сможем улизнуть через северные ворота, если оба будем одеты монахами. Я знаю жену одного охотника, Лорел, которая может приютить нас на время, пока мы будем привыкать к холоду.

— Я никуда не собираюсь идти.

— Ты должен идти. Сейчас мы находимся в комнате отца-наставника. Мы не можем оставаться здесь. Он не такой уж плохой старикан, но он обязательно донесет на нас, если застанет здесь.

— Ты не то говоришь, Юлий. Твой не так уж плохой старикан умеет хранить тайны.

Резко поднявшись, Юлий оглянулся и оказался лицом к лицу с отцом Сифансом, который бесшумно появился из ниши.

— Отец…

— Я отдыхал. Я был в твинке, когда обрушилась кровля. Что там творилось! К счастью, я особенно не пострадал. Обломок камня лишь немного повредил мне ногу. Могу дать тебе совет: не пытайтесь уйти через северные ворота — стража закрыла их и объявила о чрезвычайном положении, так, на всякий случай, если достопочтенные граждане вздумают совершить какую-нибудь глупость.

— Ты собираешься донести на нас, отец? — От прежних времен, от дней его отрочества, у него сохранился костяной нож, который украсила искусной резьбой его мать, будучи еще в хорошем здравии. Когда он задал этот вопрос Сифансу, его ладонь нащупала под сутаной рукоять ножа.

Сифанс хмыкнул.

— Как и ты, я собираюсь совершить одну глупость. Я посоветую тебе, какой лучше избрать путь, чтобы покинуть нашу страну. Я также советую тебе не брать с собой этого человека. Оставь его здесь, я позабочусь о нем. Все равно он скоро умрет.

— Нет, отец, это человек крепкого закала. Он непременно поправится, если мысль о свободе дойдет до его сознания. Он много пережил. Не так ли, Усилк?

Заключенный пристально посмотрел на них. Его раздувшаяся почерневшая щека закрыла один глаз.

— Но он твой враг, Юлий, и останется им. Берегись его. Оставь его мне.

— То, что он мой враг — это моя вина. Я постараюсь загладить ее, и он простит меня, когда мы будем в безопасности.

Отец Сифанс вымолвил:

— Некоторые не прощают.

Пока они стояли неподвижно друг против друга, Усилк старался подняться на ноги. Наконец, ему это удалось и он встал, тяжело дыша, возле стены.

— Отец, вряд ли я могу об этом просить. Почем знать, может ты являешься одним из Хранителей. Хочешь ли ты вместе с нами уйти во внешний мир?

Глаза священника замигали.

— До моего посвящения в духовный сан я чувствовал, что не могу служить Акхе. Однажды я пытался покинуть Панновал. Но меня поймали, потому что я был растяпой, а не дикарем, как ты.

— Вы никогда не забываете моего происхождения.

— Я всегда завидовал дикарям. И сейчас завидую. Но я потерпел поражение. Меня подвела моя природа. Меня поймали и стали обрабатывать, ну насчет того, как меня обрабатывали, я только скажу, что я тоже человек, но человек, который не может простить. Это было давно. С тех пор я пошел на повышение.

— Пошли с нами.

— Я останусь здесь, мне нужно лечить раненую ногу. У меня ведь на все и всегда есть отговорка, Юлий.

Взяв с полки мелок, Сифанс набросал на стене схему побега…

— Это долгий путь. Вы должны пройти под горою Квинт. В конце концов вы окажетесь не на севере, а на благодатном юге. Если вы останетесь там, вы заживете на славу.

Плюнув на ладонь, он стер со стены знаки и бросил камешек в угол.

Не находя слов, Юлий обнял старого священника и прижал его к себе.

— Мы отправляемся тотчас. Прощай.

С трудом заговорил Усилк.

— Ты должен убить этого человека. Убей его сейчас. Как только мы уйдем, он сейчас же поднимет тревогу.

— Я знаю его и верю ему.

— Это только хитрость.

— Какая к черту хитрость. Не смей так говорить об отце Сифансе. — Эти слова были произнесены с некоторым волнением, потому что Усилк шагнул вперед, а Юлий, протянув руку, преградил ему путь. Усилк ударил его по руке и они некоторое время боролись. Наконец Юлий осторожно оттолкнул Усилка.

— Ну, пошли. Если ты можешь еще бороться, значит можешь и идти.

— Подожди. Я вижу, что мне придется довериться тебе, монах. Докажи, что ты говоришь правду. Освободи моего товарища. Его имя Скоро. Он работал со мной в пруду. Он заключен в камере 65. Кроме того, приведи моего друга из Вакка.

Поглаживая себя по подбородку, Юлий сказал:

— Не надо диктовать свою волю.

Всякое промедление было чревато опасностью, но все же он чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы успокоить Усилка, если он хочет как-то договориться с ним. Из слов Сифанса стало ясно, что их ожидает трудный и опасный путь.

— Ну что же, Скоро, так Скоро. Я помню этого человека. Он был твоим связным?

— Ты все еще допрашиваешь меня?

— Ладно. Отец, позволь Усилку остаться здесь, пока я не найду этого Скоро. Хорошо? Кто этот человек в Вакке?

По лицу Усилка скользнула улыбка.

— Это не мужчина, а женщина. Моя женщина, монах. Ее имя Искадор. Она — королева стрельбы из лука. Она живет в Боу, Боттом Эли…

— Искадор… Да, я знаю ее. Видел ее один раз.

— Приведи ее. И ей и Скоро мужества не занимать. Ну, а на что способен ты, увидим позже.

Сифанс потянул Юлия за рукав и тихо сказал на ухо:

— Извини меня, но я передумал. Я не хочу оставаться один на один с этим угрюмым и тупым типом. Бери его с собой. Уверяю тебя, я не покину эту комнату.

Юлий хлопнул в ладоши.

— Ну что ж, Усилк, мы уходим вместе. Я покажу, где ты можешь достать монашескую рясу. Надень ее и иди за своим Скоро. Я пойду в Вакк и найду твою девушку Искадор. Встретимся на углу Твинка, там, откуда ведут два прохода, так что в случае чего мы сможем убежать. Если ты и Скоро не придете, я уйду без вас. Я буду знать, что вас поймали. Ясно?

Они покинули тесную комнату отца Сифанса и погрузились в темноту коридора. Скользя пальцами по стене, Юлий шел впереди. В своем волнении он даже не попрощался со своим наставником.

Люди Панновала в то время были практичными людьми. Их не одолевали великие мысли. Главной их заботой было набить желудок.

Перед входом на Рынок возле караульных помещений росли деревья. Их было немного и они были невысокие, но тем не менее это были настоящие деревья.

В Панновале их ценили за редкость и за то, что они иногда плодоносили и давали урожай сморщенных орехов. Ни одно из деревьев не плодоносило каждый год, но каждый год то с одного, то другого дерева свисали орехи. Во многих из них были личинки. Матроны и дети Вакка, Гройна и Прейна съедали мякоть ореха вместе с личинками.

Иногда личинки издыхали, когда раскалывали орех. Согласно поверью личинки умирали от шока. Они думали, что внутренность ореха была целым миром, а сморщенная скорлупа, в которой находился орех, была небосводом. И вот однажды их мир раскалывался. Они с ужасом обнаруживали, что за пределами их мира находился другой, гигантский мир, яркий и интересный. Этого личинки не могли вынести и они испускали дух.

Мысль о личинках пришла в голову Юлия, когда он покинул тени и тьму Святилища. Он уже больше года не видел этого ослепительного мира, полного людей. Сначала шум и свет и беготня людей вызвали у него подобие шока. И в центре этого великолепного мира, полного соблазнов, была Искадор. Прекрасная Искадор. Ее облик был свеж в памяти, как будто он видел ее только вчера. Оказавшись с нею лицом к лицу, он понял, что она еще более прекрасна, чем он думал. Под ее взглядом Юлий стал заикаться.

Жилище ее отца состояло из нескольких отделений. Оно было частью небольшой фабрики по изготовлению луков. Он был великим мастером в своей гильдии.

С довольно надменным видом Искадор разрешила священнику войти. Он сел на пол, выпил чашку воды и, запинаясь, поведал ей о том, что привело его сюда.

Искадор была атлетически сложенной девушкой и весь ее вид говорил о том, что с нею шутки плохи. Тело ее отливало молочной белизной, резко выделяясь на фоне черных волос и карих глаз. Широкое лицо с высокими скулами и большим чувственным ртом было бледно. Все ее движения были полны энергией. Сложив руки на груди, она с деловым видом выслушала Юлия.

— А почему Усилк не пришел сам и не рассказал мне весь этот вздор? — спросила она.

— Он ищет своего друга. К тому же ему небезопасно появляться в Вакке, так как его лицо покрыто синяками. Это может привлечь внимание.

Темные волосы волнами спадали на плечи. Тряхнув головой, Искадор проговорила:

— Как бы там ни было, через шесть дней состоятся состязания по стрельбе из лука. Я хочу выиграть их. Я не хочу уезжать из Панновала. Я счастлива здесь. Это Усилк всегда был недоволен. Кроме того, я не видела его целую вечность. У меня сейчас уже другой парень.

Юлий встал, слегка покраснев.

— Ну что же, раз ты так настроена… Но я прошу тебя, чтобы ты помалкивала о нашем разговоре. Я ухожу и все передам Усилку. — Юлий говорил более грубо, чем ему хотелось бы, и причиной этому была робость перед Искадор.

— Послушай, — сказала она, делая шаг вперед и протянув к нему красивую руку. — Я не сказала, что ты можешь идти, монах. То, что ты мне рассказал, очень интересно, но ты же должен от имени Усилка уговорить меня пойти с тобой.

— Минуту, Искадор. Во-первых, мое имя Юлий, а не монах. Во-вторых, с какой стати я должен уговаривать тебя от имени Усилка? Он не друг мне, а кроме того…

Он замолк. Щеки его покрылись багровым румянцем. Он сердито взглянул на нее.

— Что кроме того?.. — в ее вопросе ему почудилась насмешка.

— О, Искадор! Ты так прекрасна! Я сам восхищаюсь тобой.

В настроении Искадор сразу же произошла перемена.

— Ну что же, Юлий, это совсем другое дело. Да и ты, как я вижу, далеко не урод. Как тебя угораздило стать священником?

Чувствуя, что лед тронулся, Юлий, немного поколебавшись, решительно сказал:

— Я убил двух мужчин.

Она долго всматривалась в него из-под густых ресниц.

— Подожди здесь. Я только уложу самое необходимое и захвачу лук.

Когда кровля рухнула, возбуждение овладело всем Панновалом. Произошло самое страшное, что могло произойти. Чувства людей были довольно противоречивы. Ужас сменился облегчением, что заживо похороненными оказались только заключенные, надзиратели и несколько фагоров. Их, вероятно, постигла заслуженная кара бога Акха.

Задняя часть Рынка была оцеплена милицией. На месте катастрофы суетились спасательные отряды и люди, относящиеся к гильдии врачей. Толпы людей, движимых любопытством, напирали на ряды милиции. Юлий проталкивался через толпу, ведя за собою девушку. Люди по давнему обычаю уступали дорогу священнику.

Твинк было трудно узнать после катастрофы. Всех посторонних удалили. Вокруг места происшествия были установлены яркие факелы, при свете которых работали спасатели.

Суета была довольно мрачной. В то время как одни заключенные разрывали гору обломков, другие стояли сзади, ожидая своей очереди. Фагоров заставили откатывать тележки с породой. То и дело раздавались крики, и тогда люди начинали лихорадочно копать, пока из под земли не появлялось тело, которое тут же передавали врачам.

Размеры бедствия были внушительны. Когда обрушилась новая штольня, то кровля главной пещеры также обвалилась. Фермы по выращиванию рыбы и грибов были почти полностью разрушены. Причиной обвала был подземный ручей, подтачивавший горную породу в течение веков. Вырвавшись из каменного плена, вода еще больше усугубила трудность положения.

В результате обвала проходы были завалены. Юлию и Искадор приходилось карабкаться по грудам обломков. По счастью, именно из-за этого их передвижение было незаметно для любопытных глаз. Они не останавливались ни на минуту. Усилк и его товарищ Скоро ожидали их в темноте.

— Черно-белое тебе к лицу, — ядовито заметил Юлий, увидев одеяние, в которое облачились оба заключенных. Усилк ринулся навстречу Искадор, намереваясь заключить ее в объятия, но та отстранилась, возможно, испугавшись его побитого лица.

Даже в сутане Скоро имел вид настоящего заключенного. Высокий и худой, он сильно сутулился, как человек, который долгие годы провел в камере с низким потолком. Его большие руки были в ссадинах. Он все время смотрел куда-то в сторону, избегая встретиться взглядом с Юлием. Но стоило Юлию отвести взор, как Скоро сразу начинал исподтишка рассматривать его, наблюдая за ним. Когда Юлий спросил, готов ли он к дороге, тот лишь кивнул и что-то пробормотал, а затем движением плеч поправил мешок на спине.

Начало их предприятия не сулило ничего хорошего. Юлий уже сожалел о своем минутном порыве. Он рисковал слишком многим, связав свою судьбу с такими личностями, как Усилк и Скоро. Он решил, что ему следует сразу утвердить свою власть, а то ничего, кроме беды, из их затеи не выйдет.

По-видимому, Усилк думал о том же.

Он шагнул вперед, поправляя мешок за спиной.

— Ты опоздал, монах. Мы думали, ты пошел на попятный. Мы думали, что это еще одна из твоих хитростей.

— Ты и твой друг готовы к трудному пути? У вас обоих неважный вид.

— Лучше давай отправляться. Нечего тратить время на пустые разговоры, — проговорил Усилк и шагнул вперед между Юлием и Искадор.

— Командование группой я беру на себя. А вам придется подчиняться моим указаниям. Ясно?

— А с чего ты взял, что будешь нами командовать, монах? — спросил Усилк, насмешливо подмигнув другу. Его лицо с прищуренным заплывшим глазом казалось одновременно и хитрым и угрожающим. Сейчас, когда появилась надежда на спасение, он был полон боевого задора.

— А вот с чего, — бросил Юлий и коротко размахнувшись, ударил кулаком в живот Усилка.

— Ах ты сволочь, — едва смог тот проговорить.

— Выпрямись, Усилк, и пошли.

Охота противоречить сразу пропала. Все покорно двинулись за Юлием, который, скользя рукой по стене, повел их в безмолвие горных недр.

Другие не обладали его умением читать стены и ориентировались только при свете. Но слабые огни Твинка уже давно скрылись вдали и все стали просить Юлия идти помедленнее или зажечь лампу. Но Юлий не пожелал сделать ни того, ни другого. Улучив момент, он взял за руку Искадор, которая с радостью дала ее. Юлий зашагал, испытывая наслаждение от прикосновения ее тела. Остальным двоим ничего не оставалось, как тащиться сзади, ухватившись за одежду девушки.

Вскоре рисунки на стене исчезли: значит они достигли границ Панновала. Юлий объявил небольшой привал. Пока другие разговаривали, он мысленно перебирал в голове план, который составил отец Сифанс. Снова он пожалел, что не попрощался со старым отцом-наставником.

— Подъем, — прокричал Юлий, поднимаясь на ноги. Он помог встать Искадор. Девушка молча переносила все тяготы пути, в то время как Усилк и Скоро начали ныть.

Наконец, выбившись из сил, они заснули, сбившись в кучу на склоне, покрытом гравием. Девушка лежала между Усилком и Юлием. Их начали мучить ночные страхи. В темноте им чудилось зловонное дыхание червя Вутры, скользившего к ним с раскрытой пастью, из которой тянулась мерзкая слизь.

— Нужно зажечь свет, — наконец решил Юлий. Было холодно, и он тесно прижался к девушке, уткнув лицо в ее одежду.

Когда они проснулись, то поели из скудных запасов, которые захватили с собой. Дорога становилась все более трудной. Иногда в течение нескольких часов им приходилось ползти на животе. Отбросив всякое чувство стыда, они постоянно окликали друг друга, боясь потеряться в этом всепоглощающем мраке земли. Иногда по щели, через которую они ползли, дул холодный пронизывающий ветер, от которого к голове примерзали волосы.

— Давайте вернемся, — заныл Скоро, когда они наконец встали во весь рост. — Лучше уж жить в неволе, чем переносить такое.

Никто ему не ответил, а он не осмелился снова заговорить об этом. Дороги назад для них уже не было. Они молча двигались вперед, подавленные окружающим их безмолвием.

Юлий вдруг почувствовал, что заблудился. Наверное, он взял не то направление, когда им пришлось ползти на животе. Он уже точно не помнил карту, которую начертил старый священник. Не имея под рукой наскального рисунка, он был также беспомощен, как и его спутники. Перед его расширенными глазами мелькали полосы неподдающегося описанию цвета. Ему казалось, что он продирается через цельную породу. Изо рта вырывалось прерывистое дыхание. По общему согласию они решили отдохнуть.

Дорога уже в течение нескольких часов вела вниз. Путники, пошатываясь, шли вперед. Одной рукой Юлий держался за стену, а другую поднял над головой, чтобы не удариться о потолок, что уже неоднократно с ним случалось. Искадор держалась за его одежду. В том состоянии усталости, в котором пребывал Юлий, ее прикосновение лишь раздражало его.

Хотя мысли у него стали путаться, он сообразил, что контролируя дыхание, он сможет избавиться от болезненных видений, стоящих у него перед глазами. И все же слабый свет продолжал мелькать перед глазами. Он ринулся вперед, все время вниз по склону. Крепко зажмурив глаза, он открыл их. И на него обрушилась слепота.

А потом он увидел слабо-молочный свет.

Повернувшись, он увидел лицо Искадор как в каком-то сне или, вернее, в каком-то кошмаре. Ее глаза, казалось, выступали из орбит, нижняя челюсть отвисла, а лицо ее было бледно, как у жуткого привидения.

Под его взглядов Искадор встряхнулась. Она остановилась, ухватившись за Юлия, чтобы не упасть. Усилк и Скоро наткнулись на них.

— Впереди свет… — только и смог вымолвить Юлий.

— Свет! Я вижу свет! — Усилк схватил Юлия за плечи. — Черт возьми, ты все-таки вывел нас! Мы спасены! Мы свободны!

Он захохотал и бросился вперед, вытянув руки, как бы собираясь обнять источник света. Другие радостно последовали за ним, спотыкаясь о неровности почвы.

Дорога вскоре выровнялась. Потолок поднялся кверху. У их ног появились лужи воды. Дорога снова пошла круто вверх и им пришлось перейти на шаг. Свет не усиливался, но послышался какой-то шум.

И вдруг они очутились на краю расщелины. Здесь было совсем светло, а шум почти оглушил их.

— Глаза Акхи! — выдохнул Скоро и стиснул кулак зубами.

Расщелина была подобна горлу, ведущему вглубь земли. Через край горловины с шумом перекатывалась река, устремляясь вниз. Как раз под ними вода с грохотом обрушивалась на выступ скалы и этот неумолчный шум слышали они издалека. Затем вода каскадом низвергалась вниз, исчезая из поля зрения. Вода имела белый цвет даже в тех местах, где она не пенилась, отливая зелено-голубым оттенком. От водяных брызг исходили лучи мутного света, но скалы по ту сторону потока были темными.

Люди промокли от мельчайших брызг, стоящих в воздухе. Они с ужасом смотрели на открывшуюся им картину. Самим себе они казались привидениями.

— Но здесь нет выхода, — проговорила Искадор. — Это тупик. Куда же теперь, Юлий?

Он спокойно указал на каменный выступ.

— Мы пойдем по тому мосту.

И они осторожно направились туда. Земля, покрытая водорослями, была скользкой. Серый замшелый мост был сооружен из каменных глыб, высеченных из скалы. Он круто шел вверх, затем обрывался. В молочном свете на другом конце пропасти виднелся другой осколок моста. Дороги через пропасть не было…

Некоторое время они стояли, устремив взоры в разверзшуюся перед ними бездну и не глядя друг на друга. Первой шевельнулась Искадор. Она вынула из мешка свой лук. Привязав нитку к стреле, она, не говоря ни слова, подошла к краю пропасти и подняла лук. Сильно натянув его, она выпустила стрелу.

Просвистев в воздухе, наполненном мельчайшими брызгами, стрела стукнулась о скалу на другом берегу и отскочила от него к ногам Искадор. Нить при этом обогнула выступ, возвышающийся на той стороне пропасти.

Усилк хлопнул ее по плечу.

— Великолепно! А что дальше?

Вместо ответа Искадор привязала к нити толстый шнур и стала сматывать нить. Скоро конец шнура показался из-за выступа и оказался у нее в руках. После этого она таким же способом перекинула через пропасть веревку.

— Не хочешь ли ты рискнуть первым? — спросила она у Юлия, передавая ему конец веревки. — Ты ведь наш вожак.

Он взглянул в ее глубоко посаженные глаза, удивляясь ее хитрости. Своим вопросом она не только дала понять, что не Усилк здесь вожак. Она подталкивала его к тому, чтобы он доказал, что он, Юлий, настоящий вожак.

Юлий немного подумал, затем взялся за веревку.

На его взгляд особой опасности в переправе не было. Держась за конец веревки, он перемахнет через ущелье, а затем, шагая по вертикальной стене и перебирая в руках веревку, достигнет выступа, через который падает вода. Насколько он мог видеть, там было место, где можно взобраться и не оказаться смытым водой. А дальше будет видно. В любом случае он не хотел показаться трусом в глазах этих двоих, а тем более в глазах Искадор. он поскользнулся на зеленой слизи. Его несколько раз ударило о стену, затем он завис над пропастью и веревка выскользнула у него из рук. В следующую секунду он полетел вниз, в пропасть.

Среди грохота воды раздался крик, вырвавшийся одновременно из трех глоток.

Юлий упал на валун, выступавший из скалы, и вцепился в него всем телом, всем существом. Он поджал под себя колени, уперся пальцами ног, сжался в комок.

Он пролетел всего два метра и теперь его тело била дрожь. Нервная дрожь. Скорчившись в неудобной позе, он тяжело дышал, боясь шевельнуться.

В поле его зрения лежал голубой камень. Он впился в него взглядом. Неужели он умрет? Он уже чувствовал, как острый угол камня впивается в его тело. Ему казалось, что стоит ему протянуть руку и он достанет этот камень. Вдруг его восприятие мира приняло правильные формы. Он смотрел не на камень, лежащий неподалеку, а на какой-то голубой предмет, далеко внизу. Привыкший к равнинам, он не смог противиться тошнотворной боязни высоты.

Закрыв глаза, он приник к валуну. Крики Усилка, доносившиеся до него издалека, заставили его открыть глаза вновь.

Далеко внизу лежал иной мир. Он освещался каким-то странным образом. То, что он принял за камень, оказалось озером. А может это было море. Он видел только кусок водного пространства и не мог судить о его размерах. На берегу озера было несколько песчинок, которые Юлию показались зданиями необычной формы. Юлий лежал в полубессознательном состоянии, устремив взгляд вниз.

Что-то дотронулось до него. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто-то говорил с ним, схватив его за руки. Безвольно подчинившись, он принял сидячее положение, упершись спиной в скалу, а руки он сцепил за плечами спасителя. Перед ним было покрытое кровоподтеками лицо с разбитым носом и порезанной щекой. Новая волна тошноты подкатила к горлу Юлия, и все поплыло у него перед глазами.

— Держись, мы поднимаемся!

Юлий сумел удержаться. Усилк медленно поднимался вверх по склону и наконец перевалился через край выступа вместе с повисшим на нем Юлием. Затем Усилк рухнул без сил, тяжело, со стонами, дыша. На другой стороне ущелья Юлий увидел Искадор и Скоро, которые смотрели на него. Юлий посмотрел в пропасть, но тот мир, который он, как в подзорную трубу, увидел между стен ущелья, был скрыт брызгами воды. Его ноги дрожали, но он нашел в себе силы, чтобы помочь перебраться на эту сторону Искадор и Скоро.

Все молча обнялись.

В молчании они осторожно пробирались среди нагромождения острых камней.

Юлий ни словом не обмолвился о том мире, который он нечаянно увидел. Он снова вспомнил о старом отце Сифансе: неужели среди дикого нагромождения скал ему открылся таинственный мир Берущих? Но как бы там ни было, он предпочел об этом умолчать.

Запутанный лабиринт проходов в горе казался бесконечным. Четверо двигались вперед осторожно, боясь каждую минуту провалиться в какую-нибудь расщелину. Когда им показалось, что наступила ночь, они ощупью нашли укромный уголок и улеглись спать, прижавшись друг к другу.

Однажды, после того как они карабкались в течение нескольких часов вдоль естественного прохода, усеянного валунами, оставленными давно исчезнувшим потоком, они наткнулись на нишу в стене высотой в полтора метра. В эту щель они забрались все, чтобы укрыться от пронизывающего ветра, дувшего им в лицо целый день.

Юлий тотчас заснул.

Его разбудила Искадор. Двое мужчин сидели, тревожно перешептываясь.

— Ты слышишь? — спросила она.

Он прислушался к ветру, свистящему в каменном проходе, к шуму водопада… И затем он услышал то, что так встревожило их. Непрерывный скрежещущий звук, как если бы что-то двигалось по проходу и терлось о стены боками.

— Это червь Вутры! — прошептала Искадор.

Он крепко схватил ее за руку.

— Все это сказки, — однако он внутренне похолодел и схватился за свой кинжал.

— Здесь, в нише, мы в безопасности, — прошептал Скоро. — Только тихо.

Им оставалось только надеяться, что Скоро прав. Без сомнения что-то приближалось. Они прижались к полу, с ужасом вглядываясь в тьму ущелья. Скоро и Усилк были вооружены дубинками, которые они украли у надзирателей, Искадор приготовила лук.

Шум усилился. Акустика была обманчива, но они полагали, что шум доносится с той стороны, откуда дует ветер. Скрежещущий звук усилился, сопровождаемый грохотом откатывающихся в стороны валунов. Ветер затих. Вероятно, что-то плотно заткнуло проход. В нос ударил тошнотворный запах.

Он представлял собой зловонное сочетание запахов гниющей рыбы, экскрементов и гнилого сыра. Проход заволокло зеленоватым туманом. Согласно легенде, червь Вутры двигался бесшумно, но то, что приближалось, двигалось со страшным грохотом.

Движимый больше страхом, чем отвагой, Юлий выглянул из своей берлоги. ОНО стремительно приближалось. ЕГО облик было трудно рассмотреть из-за зеленого свечения, которое двигалось впереди ЕГО. Были видны лишь две пары глаз, усы и гигантские клыки. Юлий в ужасе отпрянул. ОНО неумолимо приближалось.

В следующую минуту все четверо увидели ЕГО голову в профиль. ОНО пронеслось мимо с бесшумно горящими глазами. Жесткие усы коснулись их меховых одеяний. Мимо повергнутых в ужас людей заскользили голубоватые чешуйки тела страшилища, осыпая их пылью. Все четверо чуть не задохнулись от зловония, наполнившего нишу.

Чешуйчатое тело было длиной в несколько миль! Наконец последние ЕГО кольца промчались мимо.

Держась друг за друга, они выглянули из убежища. Где-то в начале прохода была пещера, через которую они недавно прошли. Эта пещера заметно уменьшалась в размерах. Там происходило какое-то сотрясение. Все еще видимое зеленое свечение продолжало струиться.

Червь учуял их! Он поворачивал и возвращался назад! Назад, к ним! В этом не было никакого сомнения. Искадор едва подавила крик ужаса, когда осознала, что происходит.

— Камни! Быстро! — скомандовал Юлий. Вокруг лежали обломки горной породы. Юлий вступил вглубь ниши. Его рука нащупала что-то пушистое. Он отпрянул назад, чиркнул колесиком зажигалки. В свете вспыхнувшей на мгновение искры он увидел останки человека, от которого остались только кости да покрывавшая их одежда из меха. Рядом лежало какое-то оружие.

Юлий выбил вторую искру.

— Это мертвый косматый! — воскликнул Усилк, имея в виду фагора, ибо так называли фагоров заключенные на своем жаргоне.

Усилк был прав. Длинный череп и рога не оставляли никаких сомнений. Рядом с телом лежало древко с острым наконечником и искривленным лезвием. Акха пришел на помощь тем, кому угрожал Вутра. Усилк и Юлий одновременно схватились за древко.

— Отдай! Я умею пользоваться этим! — проговорил Юлий, вырывая оружие. Воспоминания из прежней жизни нахлынули на него. Он вспомнил, как с копьем в руке шел на разъяренного йелка там, в пустынном безмолвии.

Червь Вутры возвращался. Опять послышался скрежещущий звук. Зеленоватый свет усилился. Юлий и Усилк осторожно выглянули. Но чудовище не двигалось. Они видели, как светится его морда. Она была повернута в их сторону, но оставалась неподвижной.

Чудовище ждало.

С той стороны, откуда пришел червь, стремительно приближался второй. Два червя… в воображении Юлия все подземные проходы вдруг стали кишеть червями.

В ужасе они прильнули друг к другу. Свет и шум усиливались. Но чудовища, казалось, были заняты только друг другом.

За волной зловония мимо них промелькнула голова чудовища, устремившая все свои четыре глаза вперед.

Упершись концом копья в стену ниши, Юлий другой конец высунул наружу.

Лезвие полоснуло по мелькавшему боку червя. Из длинной разверстой раны на его теле хлынуло желеобразное вещество, которое через мгновение затопило все его тело. Чудовище замедлило свое движение еще до того, как мимо ниши промелькнул его хвост.

Собирались ли два червя драться или совокупляться — останется навеки тайной. Второй червь так и не достиг своей цели. Его движение выдохлось. Предсмертная судорога потрясла его тело и оно затихло.

Медленно погасло зеленое свечение. Все было тихо, только шелестел ветер.

Люди боялись пошевельнуться. Первый червь все еще ждал где-то в темноте. О его присутствии свидетельствовал только слабый зеленый свет, едва различимый над телом издохшей твари. Уже потом четверо людей признались друг другу, что это был самый жуткий момент в их жизни, в их хождении по мукам. Каждый думал про себя, что первый червь знает о них, знает, где они скрываются, и теперь только ждет момента, чтобы отомстить за гибель своего друга или подруги.

Наконец первый червь зашевелился. Они услышали скрежещущий звук медленно скользнувшего вдоль стены тела. Он медленно двигался вперед, как бы опасаясь ловушки. Наконец его голова показалась над туловищем погибшего собрата и червь стал его жадно пожирать.

Четверо людей уже не могли больше оставаться в нише. Звуки были слишком красноречивы. Стараясь не ступить в желеобразную массу, они выскочили из ниши и бросились бежать по темному проходу.

Их путешествие через мрак горных лабиринтов продолжалось. Но сейчас они поминутно останавливались и прислушивались к звукам тьмы. А если им нужно было что-то сказать, говорили они дрожащим шепотом.

Иногда они находили питьевую воду. Но запасы пищи у них иссякли. Искадор подстрелила несколько летучих мышей, но они никак не могли заставить себя есть этих тварей. Они блуждали по каменным лабиринтам, с каждым днем теряя силы. Время шло. Никто уже не вспоминал о Панновале с его защитой от всяких невзгод. Все, что у них осталось от жизни — это бесконечная тьма, через которую им было нужно пройти.

Они стали натыкаться на кости животных. Однажды, высекши искру, они увидели два человеческих скелета, распластанных на полу ниши. Один обнимал другого. Время лишило эту позу какой-либо нежности, и сейчас лишь кости терлись о другие кости, а страшный оскал черепа ухмылялся в ответ на другой оскал.

Затем в одном из мест, где воздух был более холодным, они обнаружили двух пушистых зверьков, которых они тут же убили. Неподалеку находился детеныш, издававший жалобные звуки и тыкавшийся тупым носом в их руки. Они разорвали детеныша на куски и стали пожирать его, пока мясо было еще теплым. Запах крови разбудил в них зверский аппетит, и они сожрали также и его родителей.

На стенах росли светящиеся организмы. Они даже обнаружили признаки человеческого обитания. Остатки того, что когда-то было лодкой. Полуразрушенный навес, под которым росли грибы. А рядом печь, труба которой уходила в кровлю пещеры. Печь облюбовало для житья семейка притов. Искадор подстрелила нескольких птиц, и они сварили их в горшке, добавив туда грибов и щепотку соли. В эту ночь их мучили кошмары. Они решили, что причиной тому съеденные грибы. Когда на следующее утро они двинулись в путь, то через два часа наткнулись на низкую и широкую пещеру, в которую проникал зеленый свет.

В одном углу пещеры тлел огонь. Рядом был грубо сколоченный загон, внутри которого находились три козы с ярко светящимися в темноте глазами. На шкурах, сваленных неподалеку в кучу, сидели трое женщин: одна старуха и две совсем молодые. Две последние с криком убежали, когда в пещере появились Юлий, Усилк, Скоро и Искадор.

Скоро, не мешкая, вошел в загон с козами, схватил ведро и начал доить коз, не обращая внимания на нечленораздельные вопли старухи. Но молока от коз было мало. Быстро выпив его, все тотчас двинулись дальше, не дожидаясь, когда появятся мужчины племени.

Они свернули в проход, который оказался забаррикадированным. За наваленными глыбами виднелся выход из пещеры, а дальше — открытая местность, склон горы и долина, и яркий свет царства, где правил Вутра, Бог Небес.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Они чувствовали, что сейчас их связывают узы дружбы. Оторвавшись от прекрасного видения, они посмотрели друг на друга. Их лица были полны радости и надежды. Они смеялись, кричали, тискали друг друга. Когда их глаза привыкли к яркому свету, они, прикрыв глаза ладонями, взглянули вверх, на Беталикс, который плыл среди облаков.

Поскольку Беталикс стоял высоко в небе, а Фреир клонился к востоку, Юлий заключил, что время года близилось к весеннему равноденствию, а время дня было около полудня. Фреир был в несколько раз ярче. Он разливал свой свет по покрытым снегом холмам. Бледный Беталикс двигался быстрее по небосводу и скоро будет садиться, в то время, как Фреир все еще будет в зените.

Как прекрасен был этот вид часовых неба! Их непрерывное движение по небосводу, знакомое Юлию с детства, всегда заставляло трепетать его сердце. Он оперся на копье, которым сразил чудовище, и подставил свое тело лучам небесных светил.

Но Усилк положил руку на плечо Скоро и видимо не собирался выходить из пещеры. Он с опаской поглядывал на этот бескрайний мир. Он сказал Юлию:

— А может, нам лучше остаться здесь, в пещере? Как мы будем жить там, под этим небом?

Не отрывая глаз от расстилающегося перед ним пространства, Юлий почувствовал нерешительность Искадор. Она тоже боялась выйти из пещеры, как и двое мужчин.

— Ты помнишь сказание о личинках в орехе? Они думали, что их гнилой тесный орех — это весь мир, и когда орех раскалывался, личинки погибали от шока. Ты тоже хочешь быть такой же личинкой, Усилк?

На это Усилк ничего не ответил. Ответила Искадор. Она подошла к Юлию и взяла его за руку. Он улыбнулся. Его сердце запело. Однако он все равно с жадностью смотрел вперед.

Он увидел, что горы, из которых они вышли, будут прикрытием от ветра и дальше к югу. Повсюду росли низкорослые деревья, поднимая свои стволы прямо вверх. Это говорило о том, что холодный западный ветер с Перевала здесь уже не властен. Юлий все еще сохранил прежние навыки, которым давным-давно научил его Алехо. Среди холмов должна водиться дичь, и поэтому они спокойно смогут жить под небом, как это было угодно богам.

Его душу наполняла радость. От избытка чувств он широко раскинул руки, как бы собираясь обнять весь этот необъятный мир.

— Мы будем жить в этом защищенном месте, — сказал Юлий. — Что бы ни случилось, мы должны держаться вместе. — Вдали, среди холмов поднимался вверх дым. — Там живут люди. Мы заставим их признать нашу власть над ними. Мы будем жить по своим законам, а не по законам других людей.

Распрямив плечи, он направился вниз по склону между чахлыми деревцами. Остальные последовали за ним. Сперва Искадор своей гордой походкой, а затем остальные двое.

Некоторые планы Юлия осуществились, а другие нет.

Они сумели внедриться в небольшой поселок, укрывшийся под складкой горы. Люди здесь вели примитивный образ жизни, и Юлию удалось навязать им свою волю и свои законы.

И все же они никогда не смогли слиться с этим народом. У них были другие черты лица, а язык, на котором говорили пришельцы, отличался от языка местных жителей. Вскоре они обнаружили, что ввиду выгодного положения поселок нередко подвергается набегам со стороны соседей, которые жили где-то на берегу замерзшего озера. Эти набеги причиняли много страданий и отнимали много жизней.

Юлий и Усилк прониклись военной хитростью в ходе этой непрерывной войны. Они обнесли поселок защитными сооружениями. Искадор научила всех молодых женщин поселка стрелять из лука. В следующий раз, когда с юга вторглись воинственные соседи, многие из них пали от стрел, пущенных умелыми руками девушек. Вскоре набеги прекратились.

Суровый климат, постоянные снежные обвалы с гор, холодные ветры были тяжким испытанием для людей. Выращивать съедобные растения и разводить скот они могли только в пещерах. Ввиду ограниченного запаса пищи они были всегда голодны и страдали от многих болезней. Все свои напасти они приписывали злобным богам. Об Акхе Юлий запретил упоминать.

Он взял себе в жены прекрасную Искадор и любил ее и не мог налюбоваться ее красотой. У них родился мальчик, которому дали имя Сиф в честь старого священника из Панновала. Усилк и Скоро также женились. Усилк взял себе в жены маленькую смуглую женщину по имени Исик, которое чем-то напоминало его собственное имя. Исик, несмотря на свой рост, могла бегать как олень, была умна и добра. Скоро взял в жены девушку по имени Фитти. Она была довольно капризного нрава, и хотя великолепно пела, превратила жизнь Скоро в настоящий ад. Она родила ему девочку и спустя год умерла.

Между Юлием и Усилком никогда не было согласия. Правда перед лицом общей опасности они были всегда едины, но в остальное время Усилк всегда относился враждебно к Юлию и его планам, обманывал его, если мог. Как сказал старый священник Сифанс, есть люди, которые никогда не прощают.

Из поселка, жители которого совершали нападения, пришла делегация. Прослышав об Юлии, они пришли просить его править ими, занять место умершего вождя. Что Юлий и сделал, чтобы избавиться от постоянной войны с Усилком. Вместе со своей женой и ребенком он поселился у замерзшего озера, где в изобилии водилась дичь. Юлий твердой рукой правил новыми подданными.

Но даже в этом крупном поселении люди не знали, что такое искусство, которое могло бы украсить, внести разнообразие в их монотонную жизнь. Хотя народ и танцевал в праздничные дни, музыкальных инструментов, кроме хлопушек и колокольчиков, у них не было. Религии как таковой не существовало. Был лишь страх перед злыми духами и стоическое смирение перед лицом холода, болезней, смерти.

Так что Юлий в конце концов стал настоящим священником. Он пытался внушить людям чувство собственного духовного начала. Многие отвергали его учение, потому что он все-таки был чужаком. А другие были слишком неразвиты, чтобы воспринять его доктрины. Он учил людей любить небо во всех его проявлениях.

И все же Юлий и Искадор никогда не теряли надежды, что настанут лучшие времена. Видение, представшее перед взором Юлия в пропасти, навсегда врезалось в его память. Он был уверен, что существует иная жизнь, где нет места тревогам, унынию, чего так много в их теперешней жизни.

Тем не менее Юлий и прекрасная Искадор старели и с течением времени все острее чувствовали холод окружающего мира.

И все же они любили то место, где они жили. И в память о прошлом, и в ожидании будущего, они назвали его Олдорандо.

Вот и вся история о Юлии, сыне Алехо и Онессы. Рассказ о его потомках и о том, что случилось с ними, займет гораздо больше времени. Юлий не подозревал, что Фреир все время приближается к их холодному миру, ибо в туманных писаниях, которые отверг Юлий, была захоронена истина. Истина в том, что в положенное время небо льда превратится в небо огня. Только спустя пятьдесят Гелликонианских лет после рождения их сына настоящая весна наступит в том суровом мире, который знали и в котором жили Юлий и Искадор. Зарождался новый мир.

ЭМБРУДДОК

И Шэй Тэл сказала:

— Вы думаете, что мы живем в центре вселенной. Я говорю вам, что мы живем на заднем дворе. Мы живем на заднем дворе. Мы живем в такой темноте, что вы не можете даже вообразить этого.

Я расскажу вам все. В прошлом, очень далеком прошлом, произошла какая-то катастрофа. Это было так давно, что никто не может сказать о ней ничего — ни какова она, ни откуда пришла. Мы знаем только то, что она на длительное время принесли тьму и холод.

Вы пытаетесь жить как можно лучше. Это хорошо. Живите дружно, любите друг друга, будьте ласковы. Но не делайте вид, что катастрофа не подействовала на вас. Пусть она случилась очень давно, но она отравила каждый день вашей жизни. Она старит нас, отнимает красоту, отрывает ваших детей от нас. Она делает нас не только невежественными, но принуждает любить невежество. Мы заражены невежеством.

Я хочу предложить вам охоту за сокровищем, поход, если хотите. Поход, к которому может присоединиться каждый из вас. Я хочу, чтобы в вас проснулось осознание собственного падения и чтобы вы постоянно помнили о нем. Мы должны собрать все, что еще осталось на этом холодном заднем дворе, и постараться сделать все, чтобы катастрофа больше не обрушилась ни на нас, ни на наших детей. Вот такое сокровище я предлагаю вам. Знание. Истину. Я знаю, вы боитесь ее. Но вы должны стремиться к ней. Вы должны повзрослеть и полюбить ее.

1. СМЕРТЬ ПАТРИАРХА

Небо было черным, и люди с факелами вышли из южных ворот. Они были закутаны в меховые одежды и шли, высоко поднимая ноги, так как в долине лежал глубокий снег. Святой человек пришел! Святой человек пришел!

Юный Лэйнтал Эй спрятался у крыльца разрушенного замка. Его лицо светилось возбуждением. Он смотрел на процессию, двигающуюся между старых каменных башен, восточные стены которых были облеплены снегом, выпавшим днем. Он заметил, что единственный цвет, который можно различить, это цвет горящих факелов, цвет кончика носа святого отца и цвет высунутых языков собак упряжки, которая привезла святого отца. И это был красный цвет. Тяжелое свинцовое небо, в котором был погребен Беталикс, стерло все остальные цвета.

Отец Бондорлонганон из далекого Борлиена был толстым, а меха, в которые он был укутан, делали его еще толще. Таких мехов в Олдорандо еще никто не носил. В Олдорандо он приехал один. Те, кто его сопровождали, были местные охотники. Они были все знакомы Лэйнталу Эй. И все свое внимание мальчик сосредоточил на лице Святого Отца. В селение редко приезжали гости. Он был совсем маленьким в дни последнего посещения Святого Отца.

Овальное лицо Святого Отца было изрезано глубокими морщинами, в которых скрывались острые глаза. Казалось, что морщины превратили его рот в длинную горизонтальную щель. Он сидел в санях и подозрительно осматривался вокруг. Ничто в его облике не говорило о том, что он с удовольствием вернулся в Олдорандо. Взгляд Святого Отца скользнул по полуразрушенному замку. Он знал, что несколько поколений назад здесь отвергли его. Его беспокойный взгляд скользнул по мальчику, стоящему между двумя колоннами.

Лэйнтал Эй тоже смотрел на него. Ему показалось, что взгляд жреца был жестоким и расчетливым, но вряд ли он мог думать хорошо о том, кто приехал провести похоронный ритуал над его умирающим дедом.

Он почувствовал запах псины, когда упряжка проезжала мимо, и запах горящих факелов. Процессия повернула и направилась к главной улице, удаляясь от замка. Лэйнтал Эй колебался, идти ли ему за нею вслед? Он видел, что люди выходят из своих домов к прибывшей упряжке несмотря на холод.

Возле большой башни, где жила семья Лэйнтала Эй, процессия остановилась. Рабы занялись собаками, а Святой Отец соскочил с саней и поспешил в дом.

В это время от южных ворот к замку подъехал охотник. Это был чернобородый человек по имени Аоз Рун, независимостью которого мальчик всегда восхищался.

За ним шел на поводке старый раб — фагор Майк.

— Хэлло, Лэйнтал, я вижу, что из Борлиена приехал Святой Отец. Разве ты не хочешь приветствовать его?

— Нет.

— Почему? Разве ты не помнишь его?

— Если бы он не приехал, мой дед не умирал бы.

Аоз Рун хлопнул его по плечу.

— Ты хороший парень. Когда-нибудь ты будешь править Эмбруддоком. — Он использовал старое название для Олдорандо, название, которое было еще до прихода сюда Юлия, за два поколения до теперешнего Юлия, который сейчас лежал на смертном одре в ожидании последнего ритуала.

— Я бы предпочел, чтобы дед остался жить, чем править этой страной.

Аоз Рун покачал головой.

— Не говори так. Никто не должен упускать возможности стать правителем. Я бы не упустил.

— Ты был бы хорошим правителем, Аоз Рун. Когда я вырасту, я буду таким, как ты: самым сильным и самым умным.

Аоз Рун расхохотался. Лэйнтал Эй подумал, какое прекрасное зрелище представляет собой этот мужественный человек со сверкающими в улыбке белыми зубами. Он видел в Аозе именно мужество, а не вкрадчивое коварство священников. Аоз Рун действительно был настоящим мужчиной. У него была дочь по имени Ойра примерно одного возраста с Лэйнталом. Аоз Рун был одет в шубу из меха, какого не было ни у кого. Это была шкура гигантского горного медведя, которого он убил ножом.

Аоз Рун сказал:

— Идем. Твоя мать захочет, чтобы ты присутствовал при встрече. Садись на Майка и он отвезет тебя.

Огромный белый фагор подставил свои руки и позволил мальчику взобраться на его плечи. Майк служил в Эмбруддоке очень давно — фагоры жили гораздо дольше, чем люди. Он сказал хриплым низким голосом:

— Поехали, мальчик.

Лэйнтал Эй ухватился за подпиленные рога, чтобы не упасть при езде. Рога фагора были подпилены в знак того, что фагор находится в рабстве у людей и служит им.

Эти три живых существа двигались по улице, направляясь в тепло дома, а вокруг них смыкался мрак бесчисленных ночей зимы, которая уже много столетий правила на этом тропическом континенте. Ветер сдувал снег с крыш и швырял им в лицо.

Когда Святой Отец и его упряжка скрылись в башне, все любопытные поспешили в свои дома, к теплу очагов. Майк спустил Лэйнтала Эй на утоптанный снег. Мальчик махнул рукой Аозу Руну на прощание и поспешил к двери башни.

В нос ему сразу ударил запах рыбы. Собак, которые привезли Святого Отца, кормили рыбой, выловленной в Ворале. Собаки яростно залаяли и стали рваться с привязи, когда вошел мальчик. Лэйнтал Эй огрызнулся в ответ и взлетел наверх по деревянной лестнице. Раб безуспешно пытался успокоить собак, которые рычали, скаля белые зубы.

Сверху пробивался свет. В доме было шесть этажей. Мальчик спал на самом нижнем жилом этаже — над стойлом. Его мать и ее родители спали на верхнем этаже. На остальных этажах жили охотники и прочие люди, бывшие в услужении у его деда. Когда мальчик проходил мимо, они уже были заняты упаковкой вещей. Мальчик сразу увидел, что пожитки Отца Бондорлонганона сложены здесь. Значит, он будет здесь спать. И конечно же, он будет храпеть. Взрослые всегда храпят. Он стоял, глядя на плед священника, удивляясь необычной текстуре ткани, а затем пошел наверх, где лежал его дед.

Просунув голову через люк в полу, он задержался, чтобы осмотреть все вокруг со своей точки наблюдения на уровне пола. Вообще-то это была комната его бабки, Лойл Бри, еще с тех времен, когда она была девочкой, а ее отец, Волл Эйн Ден, был вождем племени Ден, лордом Эмбруддока. Сейчас она стояла спиной к огню, горевшему в железном сосуде рядом с люком, откуда выглядывал ее внук. По стенам и низкому потолку угрожающе теснились тени. Размытая тень бабки на стене казалась похожей на большую птицу, причем рукава одежды превратились в крылья.

Лойл Бри и ее тень доминировала над остальными людьми в комнате. В углу на диване лежал Литл Юлий, высунув заострившийся подбородок из мехов, в которые он был укрыт. Он был очень стар — двадцать девять лет. Старик что-то бормотал. Лойланнун, мать Лэйнтала Эй, сидела возле него, обхватив колени руками. Взгляд у нее был затравленный. Она еще не заметила сына. Человек из Борлиена, Отец Бондорлонганон, был ближе всех к мальчику. Он молился вслух, закрыв глаза.

Именно молитва и остановила Лэйнтала Эй. Обычно он любил бывать в этой комнате, полной бабкиных тайн. Лойл Бри знала множество занимательных историй и до некоторой степени заменила ему отца, который был убит во время охоты на стунжебага.

Сейчас запах горящего жира стунжебага наполнял комнату. Одного из таких чудовищ недавно убили на охоте и разрезанного на части принесли в селение. Вырезанные из спины пласты жира использовали как дополнительное топливо для обогрева домов. Этот жир горел, шипя и потрескивая. Он давал желтое пламя и много тепла.

Лэйнтал Эй посмотрел на западную стену комнаты. Там было окно, через которое еле пробивался свет с улицы.

— У вас здесь хорошо, — наконец сказал он.

Он поднялся еще на одну ступень и желтый глаз сосуда с огнем посмотрел на него.

Святой Отец торопливо закончил молитву Вутре и открыл глаза. Они были спрятаны в глубоких морщинах, изрезавших лицо, и не могли широко открываться, но взгляд его на мальчика был ласков. Священник заговорил с мальчиком без приветствий.

— Заходи сюда, мой малыш. Я тебе что-то привез из Борлиена.

— Что? — мальчик спрятал руки за спину.

— Подойди и посмотри.

— Кинжал?

— Подойди и посмотри, — священник сидел неподвижно. Лойл Бри всхлипнула, дед простонал, в жаровне раздался треск и шипение, полетели искры желтого пламени.

Лэйнтал Эй осторожно приблизился к священнику. Он никогда не мог понять, как люди могут жить где-то кроме Олдорандо. Ведь их поселок был центром вселенной, а все остальное — пустыня, дикая пустыня, откуда иногда вторгаются фагоры.

Отец Бондорлонганон достал маленькую фигурку и положил ее на ладонь мальчика. Она была даже меньше, чем ладонь. Это было вырезанное из кости кайдава изображение собаки. Собака была как живая. Густая шерсть покрывала спину собаки, а на маленьких лапах отчетливо были видны когти. Мальчик долго рассматривал фигурку, а потом обнаружил, что при покачивании собака машет хвостом и открывает пасть.

У него еще никогда не было такой игрушки. Мальчик возбужденно побежал по комнате с лаем, а мать вскочила, стараясь утихомирить его.

— Когда-нибудь этот мальчик будет лордом Олдорандо, — сказала Лойланнун Святому Отцу, как бы объясняя его поведение. — Он наследник.

— Лучше бы он полюбил знание и у него было желание узнать еще больше, — сказала как бы про себя Лойл Бри. — Как мой Юлий, — и она снова заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Отец Бондорлонганон прищурил глаза и спросил, сколько лет мальчику.

— Шесть с четвертью лет.

Только чужие могли задать такой вопрос.

— О, ты уже почти мужчина. На следующий год ты уже пойдешь на охоту и тебе придется принимать решение. Чего ты больше хочешь, власти или знаний?

Мальчик потупил голову.

— И то и другое… или то, чего проще достигнуть.

Священник рассмеялся и жестом руки отпустил мальчика, чтобы вернуться к своему делу. Его уши, привычные к посещениям смерти, уловили изменение в ритме дыхания Литл Юлия. Да, старик уже был близок к тому, чтобы покинуть этот мир и пуститься в опасное путешествие в обсидиановый мир призраков. Оставив женщин с ним, отец Бондорлонганон спустился вниз и улегся на своем ложе головой на запад.

Довольный, что к нему больше не пристают с расспросами, мальчик катался по полу со своей новой игрушкой и заливался лаем каждый раз, когда собака открывала пасть.

Его дед покидал этот мир в то время, когда тот был охвачен самой яростной войной в истории человечества.

На следующий день Лэйнтал Эй не отходил от священника из Борлиена, надеясь, что в складках его одежды спрятано еще что-нибудь для него. Но священник был занят больным и Лойланнун не позволяла мальчику мешать ему.

Между его бабкой и матерью разразилась ссора. Лэйнтал Эй был очень удивлен этим, так как, когда его дед был жив, женщины жили очень дружно. Тело Юлия, который был назван в честь мужчины, пришедшего с гор вместе с Искадор, было погружено на повозку и увезено прочь. После него в комнате остался пустой угол, где сидела на корточках Лойл Бри, которая оборачивалась лишь затем, чтобы рявкнуть на свою дочь.

Дисциплина в племени всегда была довольно строгой, и Лойл Бри все еще сохраняла свое главенствующее положение в нем, хотя волосы ее поседели, спина сгорбилась и голова пряталась между плечами, когда старуха склонялась над холодной постелью своего умершего мужа, мужа, которого она с неослабевающей страстью любила уже половину жизни — с того самого момента, как подобрала его раненым.

Лойланнун была в более плохом положении. Страсть, энергия, способность к всепоглощающей любви, красивое лицо с глазами подобными темным парусам миновали Лойланнун и перешли прямо от бабки к внуку, юному Лэйнталу Эй. Лойланнун выглядела болезненно, она была бледна, а так как ее муж умер совсем молодым, походка ее была неуверенной. Сейчас ее раздражало то, что Лойл Бри почти непрерывно плакала в своем углу.

— Мать, прекрати. Ты действуешь мне на нервы.

— А ты была так черства, что не могла оплакать своего мужа как следует. Я буду плакать, плакать до тех пор, пока смогу, пока кровь не потечет из моих глаз.

— Ну и что хорошего в этом? — Она предложила матери хлеб, но та отвергла его презрительным жестом. — Это испек Шей Тал.

— Я не буду есть.

— Я съем, мама, — сказал Лэйнтал Эй.

С улицы послышался крик Аоза Руна, который пришел к башне со своей дочерью Ойрой. Ойра была на год моложе Лэйнтала Эй, и она замахала ему рукой, когда он и Лойланнун высунулись в окно.

— Иди сюда и посмотри на мою игрушку, Ойра. Эта собака — настоящий охотник, как и твой отец.

Но мать оттащила его от окна и сказала Лойл Бри.

— Аоз Рун хочет сопровождать нас на похороны. Могу я сказать ему «да»?

Старуха, не поворачиваясь, ответила:

— Не доверяй никому. Не доверяй Аозу Руну — у него много друзей и все они хотят захватить власть.

— Мы должны довериться кому-то. Ведь теперь править будешь ты, мать.

Лойл Бри горько рассмеялась, а Лойланнун посмотрела на нее с удивлением. Сын ее стоял, улыбаясь и сжимая в руках игрушечную собаку.

— Тогда буду править я, пока мой сын не станет мужчиной. Тогда он будет лордом Эмбруддока.

— Ты глупа, если думаешь, что его дядя Нахкри допустит это, — ответила старуха.

Лойланнун не сказала ничего. Ее рот сжался в узкую линию, а глаза опустились на устланный шкурами пол. Она знала, что женщины не правят племенем. Уже тогда, когда ее отец заболел, ослаб, власть ее матери над племенем куда-то исчезла, как исчезают воды реки Вораль, текущие неизвестно куда. Повернувшись к окну, она уже без колебаний крикнула:

— Заходи!

Лэйнтала Эй смутили разговоры его матери и бабки. Он понял: они не считают, что он сможет когда-либо заменить своего деда. И он отпрянул назад. Его самолюбие было уязвлено и он даже не смог приветствовать Ойру, которая появилась в комнате вместе с отцом.

Аозу Руну было четырнадцать лет. Это был сильный красивый мужчина, охотник. Он дружелюбно улыбнулся Лойланнун, потрепал волосы на голове мальчика и почтительно склонил голову перед вдовой. Шел девятнадцатый год после Объединения, и даже Лэйнтал Эй ощущал историю. Она смотрела на него изо всех сырых, покрытых паутиной и мхом углов старой комнаты. Само слово история напоминало ему вой волков среди этих башен, снежные вихри, гибель отважных героев.

Умер не только дед Юлий. Умер и Дресил, кузен Юлия, дядя Лэйнтала Эй, отец Нахкри и Клилса. Когда умер Дресил, приезжал священник и ушел в прах, прах истории.

Мальчик с нежностью вспоминал Дресила, но он боялся своих сварливых дядей, сыновей Дресила — Нахкри и хвастливого Клилса. Насколько он понимал ситуацию — невзирая на то, что сказала его мать, — по старым традициям править будут Нахкри и Клилс. Но они, по крайней мере, были молоды. И когда он, Лэйнтал Эй, станет хорошим охотником, им придется уважать его, а не игнорировать, как сейчас. Аоз Рун поможет ему.

Охотники в этот день не выходили на промысел. Все они приняли участие в похоронах своего старого лорда. Святой Отец точно рассчитал, где должна быть могила — возле огромного камня, где горячие источники размягчили промерзшую землю.

Аоз Рун сопровождал двух женщин — жену и дочь Литл Юлия. Лэйнтал Эй и Ойра шли за ними, перешептываясь, а за ними следовали рабы и фагор Майк. Лэйнтал Эй все время заставлял свою игрушечную собаку открывать пасть, и Ойра хихикала.

Холод и вода создали причудливую сцену для погребения. Среди голых скал тут и там били горячие родники, гейзеры. Водяные брызги разносились ветром и тут же застывали, не достигая земли и образуя самые фантастические изображения, переплетающиеся между собой. Горячие ручьи от источников подмывали ледяную корку на земле, благодаря чему в ней образовывались промоины и расселины.

Для завоевателя Эмбруддока была выкопана могила. Двое мужчин с кожаными корзинами откачали воду из нее. И Литл Юлий в простой одежде, без всяких украшений лег в могилу. Больше для него ничего туда не клали. Люди Кампанилата — по крайней мере те, кто старался получить знание, — знали, что там, в мире призраков, человеку ничто не может помочь.

Вокруг могилы собралось все население Олдорандо — примерно сто семьдесят мужчин, женщин и детей.

Собаки и другие домашние животные тоже были в толпе. В отличие от людей, охваченных горем, животные были возбуждены. Было холодно. Беталикс стоял высоко в небе, спрятанный в облаках, а Фреир был еще на востоке. Со времени его восхода прошло не более часа.

Люди стояли молча склонив головы. Это были могучие люди с сильными руками и ногами, мощными туловищами. Такими были все люди планеты в этот период ее истории. Вес и мужчин и женщин достигал двадцати стейнов с небольшими вариациями. Существенные изменения в телосложении произойдут позже. Люди стояли двумя отдельными группами, примерно равными. В одной группе были охотники и их жены. В другой — охранники и их жены. Пар от дыхания поднимался над людьми. Охотники были одеты в шкуры медведей, такие плотные, что даже снежные вихри не могли проникнуть к телу. Воины были одеты более легко — в шкуры оленей. Они ведь в основном жили под крышей. Некоторые охотники были одеты в шкуры фагоров и очень гордились этим, хотя шкуры эти были грязные и очень тяжелые.

Пар, поднимающийся от людей, развевался легким ветром. Одежда блестела от влаги. Все стояли неподвижно. Некоторые женщины, вспомнив старые обычаи, бросили в могилу сухие листья. Листья падали вниз медленно, неуверенно переворачиваясь в воздухе. Бондорлонганон, не обращая ни на что внимания, делал свое дело. Закрыв глаза, он произносил погребальные молитвы. Мерзлая земля сыпалась в могилу.

Церемония погребения из-за холода была короткой. Когда могила была засыпана, Лойл Бри испустила крик. Она бросилась на могилу мужа. Аоз Рун успел подхватить ее, а Нахкри и его брат остались стоять, глядя с любопытством на все происходящее.

Лойл Бри вырвалась из рук Аоза Руна. Схватив руками землю с могилы, она с плачем стала размазывать ее по лицу. Лэйнтал Эй и Ойра весело рассмеялись, увидев это. Им было смешно смотреть, как взрослые делают такие глупости.

Святой Отец продолжал службу так, как будто ничего не случилось, но его лицо сморщилось от недовольства. В этом Эмбруддоке людям всегда недоставало твердой веры. Что же, их тени будут страдать, когда они погрузятся в земной мрак, в страну теней.

Внезапно вдова Юлия вскочила и бросилась между ледяных глыб сквозь туман на замерзший Вораль. Собаки с лаем бежали перед нею, а она с плачем бежала вдоль берега — старуха, пережившая уже двадцать восемь трудных зим. Некоторые дети рассмеялись, но матери быстро их утихомирили.

Старая женщина пробиралась по льду неверными шагами, как сломанная кукла. Ее фигура была темно-серой среди серого, голубого, белого цвета безмолвной ледяной пустыни, в которой люди жили на краю жизни и смерти, на самом краю градиента энтропии. И детский смех, людское горе, безумие, даже негодование — все это были признаки вечной войны, которую люди вели с вечным холодом. Но никто не подозревал, что победа в этой войне уже начала клониться в сторону человечества. Литл Юлий, как и его великий предок Юлий Священник, основатель племени, были порождением льда и холода, снега и мрака. А юный Лэйнтал Эй был провозвестником грядущего света и тепла.

Скандальное поведение Лойл Бри не наложило отпечатка на празднество, которое состоялось после похорон. Праздновали все. Литл Юлий был счастливцем — так полагали все, — потому что у него есть отец, который проводит его в царство теней. А его бывшие подданные сегодня праздновали не только уход своего вождя, но и более земное путешествие: возвращение Святого Отца в Борлиен. И поэтому священника следовало хорошо накормить и напоить вином, чтобы холод дороги был ему не страшен.

Рабы приготовили упряжку и погрузили все в сани. Лэйнтал Эй и Ойра вместе со всеми людьми побежали к южным воротам, чтобы видеть отъезд Святого Отца.

Сморщенное лицо священника изобразило нечто вроде улыбки, когда он увидел мальчика. Он внезапно наклонился и поцеловал его в губы.

— Могущества и знаний тебе, сын мой, — сказал он.

Запоздав с ответом, Лэйнтал Эй поднял руку с зажатой в ней собакой в знак приветствия.

И этой ночью в домах после последней бутылки вина рассказывали о том, как Литл Юлий и его племя пришли в Эмбруддок. И о том, как неласково, даже враждебно, приняли его тут.

Когда отец Бондорлонганон ехал по снежной пустыне в Борлиен, облака на небе рассеялись. И высоко в ночном небе зажглись далекие звезды.

И среди неподвижных звезд появился движущийся свет. Но то была не комета, а Земная Станция Наблюдения Авернус.

С планеты эта станция казалась только движущимся пятном, которое случайно замечали только путешественники да охотники, когда пятно проплывало над головой. А вообще-то станция представляла собой сложную конструкцию, состоящую из разных частей, выполняющих самые разнообразные функции.

Авернус служил домом для пяти тысяч мужчин, женщин, детей и андроидов. Все взрослые были специалистами по планете, которую они наблюдали и называли Гелликонией. Подобная Земле планета представляла для землян особый интерес.

2. ПРОШЛОЕ БЫЛО ПОДОБНО СНУ

Лэйнтал Эй, усталый и замерзший, отогрелся, поел и уснул задолго до того, как закончилось празднество. Рассказы, услышанные им, бродили в его голове, как властные холодные ветры дули над планетой.

В этих рассказах говорилось о героизме Юлия, о том, как он убил какое-то страшное чудовище, о том, как он побеждал врагов. И особенно много говорилось о том, как из тьмы пришел первый Юлий, чтобы люди начали жить по-новому.

Юлий захватил воображение всех людей, потому что он был священником, хотя он и заставил людей отречься от старой веры и принять веру его народа. Он начал битву и победил всех тех старых богов, имен которых уже никто и не помнит.

Характер Юлия, особенно такие его черты, как безжалостность и благородство, нашли отклик в сердцах людей племени. Шло время, и имя его обрастало легендами. Даже его правнук, Литл Юлий, мог задать себе вопрос в трудной ситуации:

— А как на моем месте поступил бы Юлий?

Первое селение, которое он назвал Олдорандо и куда он пришел с Искадор, не стало процветать. Люди в нем жили на грани жизни и смерти. Селение находилось на берегу замерзшего озера Дорзин и могло только защищаться от свирепых холодных зим, не осознавая, что свирепость их постепенно угасает. Однако об этом периоде жизни Юлия не говорили. Была другая причина, почему нынешнее поколение, живущее в каменных башнях Эмбруддока, любило говорить о Юлии. Он был их предком, жившим во времена суровых зим. Он олицетворял собой способность человека к выживанию. Эти легенды о нем были первым шагом к осознанию того, что климат планеты меняется — и меняется к лучшему.

Как и другие селения в горных районах Кзинта, первое деревянное Олдорандо находилось вблизи экватора, в центре громадного тропического материка Кампанилат. О существовании этого континента во времена Юлия не знал никто. В те времена мир племен был ограничен охотничьими угодьями. Только Юлий имел представление об обширном горном хребте — неприступной западной границе континента, созданной самой природой и известной людям под названием Перевал. И вулканы, расположенные на высоте более четырех тысяч метров над уровнем моря, вносили свой вклад в погоду континента, создавая целые плато лавы на древних утесах Гелликонии.

Юлий знал много и о жутких территориях страны Никтрихк.

На востоке Кампанилата возвышались горные хребты Восточной Гряды. Спрятанные от глаз Юлия и остальных людей снежными бурями и густыми туманами, к небу вздымались громадные скалистые утесы, между которыми простирались обширные ледники и вулканические поля. Здесь огонь, земля и воздух существовали в чистых формах, так как почти космический холод не позволял им вступать во взаимодействие и образовывать смеси элементов. И тем не менее ко времени смерти Литл Юлия даже на этих ледяных пиках, вонзающихся прямо в стратосферу, появились первые признаки жизни.

Завывающая ветрами дикая белая пустыня Восточного Щита была известна фагорам. Они называли ее Никтрихк и были уверены, что именно там находится трон белого колдуна, который вышвырнет сынов Фреира, ненавистных людей, из мира.

Простираясь к югу и северу почти на три с половиной тысячи миль, Никтрихк отделял внутреннюю часть континента от холодных восточных морей. Морские волны бились о прибрежные скалы и превращались в лед, не успев вернуться в море. Поэтому вся восточная сторона прибрежных скал была покрыта льдом, и ледяные глыбы иногда срывались и с грохотом падали в морские волны. Но люди ничего не знали о этой части континента.

Они жили охотой. И именно об охоте складывалось больше всего легенд и историй. Хотя охотники промышляли группами, помогая друг другу, все же от каждого охотника требовалась отвага, так как ему нередко приходилось встречаться лицом к лицу с дикими зверями. И тут он либо побеждал, либо погибал. А если он побеждал и оставался жить, то он давал жизнь и другим — женщинам, детям. А если он погибал, то тогда скорее всего погибало и его племя.

И вот, люди Юлия, совсем небольшая группа, жили у замерзшего озера, жили как животные, только боролись за свое существование. Слушатели наслаждались рассказами об озерном поселении. Наслаждались потому, что многие теперешние обычаи вели свой отсчет еще с тех времен. Здесь ловили рыбу так же, как ловили ее в том озере.

Племя Юлия охотилось на гигантов-стунжебагов, убивало оленей и диких медведей, защищалось от нападений фагоров. Иногда, если позволяла погода, выращивался небольшой урожай злаков. Пили кровь врагов.

Мужчины и женщины производили мало детей. В Олдорандо они становились взрослыми в возрасте семи лет и старились к двадцати годам. И даже когда они радовались и смеялись, ужас холода и смерти стоял перед ними.

Первый Юлий, замерзшее озеро, фагоры, жуткий холод, прошлое, подобное сну — все это было живой легендой, известной каждому, легендой, которая рассказывалась снова и снова. Потому что горстка людей спасала свои жизни в Эмбруддоке и жила здесь как в темнице. Они не могли видеть ничего, кроме стен своей тюрьмы. Они могли видеть только сны, а прошлое, подобное снам, как бы расширяло узкие горизонты их тесного мирка.

Собравшиеся в башне Нахкри и Клилса после похорон Литл Юлия, они находили удовольствие в том, что могли окунуться в прошлое, подобное снам. Чтобы оживить видения прошлого, а может, чтобы забыть о настоящем, люди пили ратель, который подносили рабы Нахкри. Ратель был самой любимой жидкостью в Эмбруддоке после красной крови.

Похороны Юлия дали людям возможность отрешиться от повседневных забот и дать волю воображению. И вот снова звучали рассказы о прошлом, об объединении двух племен, которые сошлись вместе, как сходятся мужчина и женщина. Один сказитель передавал слово другому, и сказание шло по кругу, как шла по кругу огромная чаша с рателем.

Тут же присутствовали и дети племени. Глаза их блестели в полумраке. Они время от времени отхлебывали глоток рателя из деревянных кружек родителей. Сказание, которое они слушали, было им известно под названием Великое Сказание. На любом празднестве, включая похороны, праздник совершеннолетия, праздник Двойного Солнечного Восхода, можно было услышать: «Давайте послушаем Великое Сказание».

Это была их история, и даже больше. Это был весь опыт жизни племени. Их искусство. У них не было ни музыки, ни живописи, ни литературы. Все свое время они тратили на борьбу с холодом, борьбу за существование. Но у них было прошлое, подобное сну, и оно существовало, чтобы о нем рассказывать.

Никто не был больше увлечен рассказами, чем Лэйнтал Эй, когда ему удавалось не заснуть. Одной из основных тем этих сказаний было объединение двух конфликтующих сторон — и это объединение было частью жизни его рода. Только позже, когда он вырос, мальчик понял, что это объединение стало и проклятием его рода. Но в этом холле, в Год Девятнадцатый после объединения, сказители рассказывали об этом событии как о величайшем успехе человечества. Это было Великое Сказание. И в этом состояло их искусство.

Рассказчики сменяли один другого — каждый увлеченно декламировал свою часть. Первые говорили о Великом Юлии, о том, как он пришел из Белой Пустыни к замороженному озеру, называвшемуся Дорзин. Но одно поколение сменяло другое даже в легендах, и вставали другие сказители, чтобы рассказать о тех, менее великих, что пришли на смену Юлия. Одним из сказителей была женщина средних лет, Рол Сакиль. Рядом с нею сидели ее муж и прелестная дочь Доль, и их присутствие как бы вдохновляло сказительницу, делая ее рассказ очень живым и выразительным.

Пока Лэйнтал Эй дремал в тепле, Рол Сакиль рассказывала о Сифе, сыне Юлия и Искадор. Он стал главным охотником племени и все его боялись, так как глаза его смотрели в разные стороны. Он взял в свой дом женщину из местного племени по имени Крета, или, как говорили местные, Кре-Та Ден. Крета родила Сифу сына по имени Орфик и дочь по имени Ифилка. И Орфик и Ифилка были сильными и здоровыми — весьма необычное явление для тех лет, когда два ребенка редко выживали в одной семье. Ифилка ушла к Сарготу — Сар Гот Дену — который прекрасно ловил подо льдом озера милка — двурукую рыбу. Ифилка была такой здоровой, что своим пением она могла раскалывать толстый лед на озере. Она родила Сарготу сына, которого назвали Дресил Ден — очень известное имя, ведь Дресил стал отцом двух знаменитых братьев — Нахкри и Клилса.

При этих словах все рассмеялись. Дресил был дядей Лэйнтала Эй.

Ифилка очень любила сына, ласкала и баловала его. Но это было время, когда по льду озера на санях из рога кайдава часто ездили фагоры, нападая на поселения людей. И вот однажды и Ифилка и Саргот были убиты во время одного из нападений. Некоторые впоследствии порицали Саргота за то, что он оказался трусом или же был недостаточно бдителен и осторожен.

Сирота Дресил попал в дом к своему дяде Орфику, у которого к этому времени уже был свой сын — Юлий, или Литл Юлий — Маленький Юлий. Хотя он вырос очень большим мужчиной, в память о величии его предка он так и остался маленьким Юлием. Дресил и Литл Юлий стали неразлучными друзьями и сохранили дружбу на всю жизнь, хотя между ними случались и ссоры. Оба в юности были большими забияками и соблазняли женщин племени, пользуясь у них большим успехом. Это служило причиной многих неприятностей в племени. На этот счет можно было бы много рассказать, если бы здесь не было кое-кого.

Снова смех в комнате.

Говорят, что Юлий и Дресил были очень похожи друг на друга, у обоих были смуглые лиц, орлиные носы, небольшие бородки и яркие блестящие глаза. Одевались они тоже одинаково. Враги предсказывали, что их ждет одинаковая судьба, а те старые люди, чьи дочери пали жертвой необузданной страсти братьев, говорили, что эти двое кончат плохо, и чем скорее это случится, тем лучше. Ну а сами дочери, лежа в темноте с раскинутыми ногами, задыхаясь от наслаждения в объятиях своих любовников, прекрасно знали, чем хороши эти два брата. И хороши они по-разному. Они знали, что Дресил неистов и ненасытен в любви, а Юлий ласков, нежен как перышко, и его прикосновения доставляют наслаждение.

В этом месте рассказа Лэйнтал Эй проснулся. Услышав последние слова, он удивился, как его дед, такой старый, такой сгорбленный, может доставлять наслаждение девушкам.

Рассказ продолжил следующий сказитель.

Старейшины и шаманы племени собрались вместе, чтобы решить, как наказать Юлия и Дресила за их проделки. Некоторые из них кипели гневом, когда говорили, так как в сердцах их кипела ревность. Жены их были молоды и привлекательны и наверняка братья не обошли их вниманием. Другие были стары и жены у них были стары, поэтому они были спокойны и рассудительны, так как им нечего было бояться за свою собственность.

И, тем не менее, наказание оказалось суровым. Хотя в племени оставалось мало людей из-за болезней и нападений фагоров и оно нуждалось в охотниках, было решено, что Дресил и Литл Юлий должны покинуть селение. Разумеется, ни одной женщине не дали возможности выступить в защиту друзей.

Приговор был вынесен, и Юлию с Дресилом не оставалось ничего другого, кроме как уйти. Они стали собирать свои вещи и оружие, но тут прибыл посланец племени с восточного берега озера. Он был полумертвым от усталости. Он принес весть, что приближается большой отряд фагоров. Они убивают каждого человека, который встретится им.

Это было время двойного солнца.

Охваченные ужасом люди племени собрали свои пожитки, подожгли дома и пошли на юг. Литл Юлий и Дресил пошли с ними. Они шли и еще долго позади них виднелись алые языки пламени с черными полосами дыма. Люди шли по реке Вораль, они шли днем и ночью, так как в это время Фреир светил и ночью. Самые лучшие охотники шли впереди и по краям, чтобы добывать пищу и предупредить об опасности. В связи с чрезвычайным положением Юлий и Дресил были на время прощены.

Племя состояло из тридцати мужчин, включая и пять стариков, двадцати шести женщин и десяти детей в возрасте менее семи лет. Пожитки были нагружены на сани, которые тащили собаки и ассокины.

Прошло несколько дней путешествия. Погода была довольно мягкая. На закате к колонне вернулись Баруин и Скелит, которые ходили на разведку. Они рассказали о том, что впереди находится странный город.

— Там река встречается с замерзшим озером и вода с ревом бурлит, стараясь взломать лед. Могучие каменные башни стоят на берегу, они так высоки, что вонзаются в небо. — Так доложил Баруин, и это было первое описание Эмбруддока.

Баруин рассказал, что каменные башни стоят рядами и украшены отполированными черепами, чтобы отпугивать пришельцев.

Люди остановились в каменистой долине, чтобы обсудить, что же делать. Прибыли еще два охотника. Они притащили ловца животных, которого схватили, когда он возвращался в Эмбруддок. Ловца животных швырнули на землю, пинали ногами. Он рассказал, что в городе живет племя Ден. Мирное племя.

Услышав, что в Эмбруддоке живет тоже племя Ден, старики потребовали, чтобы город был обойден стороной. Но их быстро заставили замолчать. Молодые заявили, что следует немедленно напасть на город, так как нет никакой надежды, что их тут встретят дружественно. Женщины поддержали это требование. Им очень понравилась перспектива жить в каменных башнях.

Возбуждение росло. Ловца животных забили до смерти. Все — и мужчины, и женщины, и дети — опускали пальцы в свежую кровь и облизывали их. Они должны победить еще до того, как настанет новый день.

Тело бросили собакам.

— Мы с Дресилом пойдем в город и постараемся сделать его нашим, —сказал Литл Юлий. Он с вызовом посмотрел на окружающих. Мужчины опустили глаза. — Мы постараемся захватить его для вас. Если это у нас получится, мы будем править племенем и не будем слушать всякую чушь выживших из ума старцев. Если же мы проиграем, то можете бросить наши тела собакам.

— И, — вступил следующий сказитель, — при этих словах Литл Юлия все собаки оторвались от своей кровавой трапезы и радостно залаяли в знак согласия.

Слушатели серьезно улыбались, вспоминая эти подробности прошлого, которое было подобно сну.

Теперь рассказ стал более напряженным. Люди забыли свои кружки с рателем, чтобы услышать, как братья-кузены, Литл Юлий и Дресил хотели захватить спящий городок. С ними пошли пятеро известных храбрецов, чьи имена сохранила история: Баруин, Скелит, Малдик, Курвайн и Биг Афардл, который пал этой ночью от руки женщины.

Остальные остались на месте, чтобы лай собак не испортил всего дела.

За рекой снега уже не было. Росла трава. Горячая вода фонтанами била в небо. Все было окутано горячим паром.

— Да, так и было, — прошептал кто-то из слушателей.

Женщина гнала по тропе волосатых свиней. Два голых ребенка играли возле горячего фонтана. Пришельцы наблюдали.

Они видели каменные башни. Одни развалившиеся, другие совсем новые. Городская стена совсем обрушилась. Братья были в восхищении.

Дресил и Юлий вошли в Эмбруддок. Они рассматривали каменные башни, которые сужались кверху, так что помещения верхних этажей были меньше по площади, чем помещения нижних этажей. Они видели, что домашние животные содержатся на первом этаже, пол которого поднят, чтобы наводнение реки Вораль не угрожало им. Они видели отполированные и раскрашенные черепа животных, прикрепленные к стенам башен, чтобы напугать врагов. У нас ведь всегда были колдуны, не так ли друзья? А в то время колдуньей была Лойл Бри.

Братья-кузены увидели двух стариков-часовых на вершине башни — этой самой башни, друзья мои. И им не потребовалось много времени, чтобы убить этих седобородых старцев. Кровь пролилась, скажу я вам.

Помните, что люди у озера говорили, что братьев-кузенов ждет одинаковая судьба? И Дресил ухмыльнулся и сказал:

— Мы будем править этим городом, брат.

Юлий посмотрел на цветок у себя под ногами, сорвал и съел его вместе с бледными лепестками.

— Хороший климат, — сказал он.

Они очень испугались, когда ударил Свистун — этот знаменитый гейзер, известный всем, но неизвестный тогда им. Когда они пришли в себя, они распределили свои силы в городе, чтобы встретить охотников, которые возвращались в город с добычей, ничего не подозревая.

Лэйнтал Эй насторожился в этом месте рассказа. В прошлом, которое было подобно сну, бывало много битв, и сейчас последует рассказ об одной из них. Но сказитель заметил:

— Друзья, мы все потомки тех, кто участвовал в той битве, тех, кто уже давно ушел в страну теней. Поэтому вы все хорошо знаете те события.

И, тем не менее, он не мог избежать искушения и с горящими от возбуждения глазами начал рассказ.

Беззаботные отважные охотники были захвачены врасплох хитростью Юлия. Внезапно из одной из башен вырвались языки огня и повалил густой дым. Естественно, охотники побросали оружие и бросились к источнику пожара, чтобы погасить его.

Копья и камни посыпались на них с вершины соседней башни. Вооруженные пришельцы выскочили из укрытий и вонзили копья в незащищенные тела. Наши охотники скользили и падали в лужи своей крови, но все же некоторые из пришельцев тоже падали мертвыми.

В нашем городе было больше вооруженных людей, чем рассчитали братья-кузены. И все они были отважными воинами. Они появлялись отовсюду. Но пришельцы дрались отчаянно. Оружие взяли даже дети — и здесь сидят некоторые из них, хотя юность их осталась далеко позади.

Пожар разгорался. Искры сыпались к небу, как бы желая поджечь его. На улицах и в переулках продолжалась резня. Наши женщины брали мечи убитых, чтобы помочь в битве живым.

Все дрались отважно. Но наглость и отчаяние победили — тем более, что многие из наших отважных воинов ушли в мир теней, чтобы воссоединиться со своими предками. Постепенно защитники города побросали оружие и с криками отчаяния убежали в темноту.

Дресил был в ярости. Он жаждал мщения — он видел, как был убит Биг Афардл — убит сзади… убит женщиной.

— Это была моя бабушка! — вскричал Аоз Рун и смех его потряс стены. — В нашей семье всегда была отвага. Ведь мы из Эмбруддока, а не из Олдорандо.

Дресил был в ярости. Он жаждал утолить свою месть и приказал своим людям убивать каждого, кто остался жив в Эмбруддоке. Женщин согнали в помещения первого этажа этой башни, друзья. Какой ужасный день в нашей истории…

Но Юлий с помощью других людей схватил Дресила и сказал, что нельзя больше убивать. Убийство не приведет ни к чему хорошему. С этого момента все должны жить в мире, должны создать сильное племя, а чтобы племя выжило, в нем должно быть много людей.

Но эти мудрые слова ничего не означали для Дресила. Он боролся, стараясь вырваться, пока Баруин не принес ведро с холодной водой и не вылил его на голову Дресила. Тогда тот рухнул на землю и уснул мертвым сном, каким спят все после тяжелой битвы.

Баруин сказал Юлию:

— Ты тоже иди спать. Я буду сторожить, чтобы нас не застали врасплох в случае контратаки.

Но Литл Юлий не был способен спать. Он ничего не сказал Баруину, но он был ранен и голова у него была совсем легкой. Он чувствовал, что близок к смерти, и пошатываясь, вышел на улицу, чтобы умереть под небом Вутры. Он пошел по главной улице, где через потоки грязи пробивалась жесткая трава. Закат Фреира был цвета этой грязи и в этом жутковатом свете Юлий увидел собаку с набитым животом, которая отбежала от трупа поверженного врага. Юлий прислонился к каменной стене. Он тяжело дышал.

Напротив него стоял замок — тогда такой же полуразрушенный, как и сейчас. Он смотрел непонимающими глазами на украшения, вырезанные на камне. Вспомните, что в те времена, до того, как Лойл Бри кое-чему научила его, Юлий был варваром. Крыса проскочила в дверь замка. Юлий неверными шагами двинулся к замку. В ушах его стоял шум. В руке у него был меч, взятый у убитого врага. Этот меч был лучше его меча. Он был выкован из темного металла в нашей кузнеце. Держа перед собой меч, Юлий пинком ноги распахнул дверь.

В теплой темноте ворочались животные. Осмотревшись, Юлий увидел лестницу и услышал чей-то шепот.

Он медленно поднялся по лестнице и дернул за железное кольцо на двери. Над ним показалась горящая лампа.

— Кто здесь? — спросил кто-то. Мужской голос, и я уверен, вы знаете, чей это голос.

Это был Уолл Эйн Ден, лорд Эмбруддока, которого вы все хорошо помните. Вы можете представить себе его — высокого, статного, несмотря на то, что молодость его давно ушла, с длинными черными усами и без бороды. Вы помните его глаза, один взгляд которых мог осадить наглеца, его красивое лицо, которое даже в те времена заставляло многих женщин страдать. Это была историческая встреча — встреча старого лорда и Литл Юлия.

Литл Юлий медленно поднялся к нему, как бы узнавая его. В комнате находилось еще несколько старцев, но они не осмелились заговорить, когда вошел Юлий, бледный, сжимающий рукоять меча.

Уолл Эйн сказал:

— Если ты дикарь, то убивать — твое ремесло. Я приказываю тебе убить меня первым.

— А чего еще вы заслуживаете, раз прячетесь в башне.

— Мы стары и бесполезны в битве. Когда-то было не так.

Они стояли друг против друга, не двигаясь.

С усилием Юлий заговорил и ему казалось, что голос его приходит откуда-то издалека.

— Старик, почему ты оставил такой большой город без хорошей охраны?

Лорд Уолл Эйн ответил величественно:

— Так было далеко не всегда. Раньше ты и твои люди, так плохо вооруженные, встретили бы иной прием. Много столетий назад Эмбруддок был велик. Он простирался от Кзинта на севере до самого моря на юге. Тогда правил Великий Король Деннис. Но затем пришел холод и уничтожил все, что было создано нами. Сейчас нас осталось совсем мало. Только за последний год на нас несколько раз нападали белые фагоры, которые летают как ветер на своих громадных животных. Многие наши лучшие воины, включая и моего сына, погибли, защищая Эмбруддок, и теперь они опускаются в земле к первородному камню.

Он вздохнул и добавил:

— Возможно, ты прочитал слова, начертанные на стене замка, если, ты конечно можешь читать. Они гласят: «Сначала фагоры, затем люди». Именно за эти слова мы казнили своих жрецов два поколения назад. И все же я теперь иногда думаю, что это пророчество может сбыться.

Литл Юлий слушал его как в трансе. Он попытался ответить, но губы не послушались его. Он почувствовал, как силы покидают его.

Один из стариков наполовину сожалея, наполовину радуясь, сказал:

— Юноша ранен.

Когда Литл Юлий шагнул вперед, старики расступились перед ним. Он увидел низкую арку, а за нею темный проход. Он уже не мог остановиться и вошел под арку, еле волоча ноги. Вы знаете это ощущение, друзья — так ходят люди, которые напились допьяна, как мы сейчас.

В проходе было тепло и сыро. Он ощущал это тепло своим лицом. Перед ним оказалась каменная лестница. Юлий уже не понимал, где он. Все его чувства покинули его.

На лестнице появилась молодая женщина с факелом в руке. Она была прекраснее, чем небеса. Лицо ее плавало перед глазами Юлия.

— Это была моя бабушка! — гордо воскликнул Лэйнтал Эй. Он слушал, весь дрожа от возбуждения, и был смущен, когда все вокруг рассмеялись.

В то время эта достопочтенная леди даже не подозревала о том, что когда-нибудь на свет появится некий Лэйнтал Эй. Она смотрела на Литл Юлия дикими глазами и что-то говорила, но он ничего не понимал.

Он попытался ответить ей, но слова не пришли в его горло. Колени его подогнулись и он опустился на пол. Он полностью потерял сознание и все вокруг были уверены, что он умер.

И в этом захватывающем месте сказитель уступил право рассказа следующему, старому охотнику, который продолжил повествование в менее драматических тонах.

Судьба Юлия была в руках Вутры, и он проявил милость к Юлию — сохранил ему жизнь. И пока его брат-кузен излечивался от раны, Дресил взял управление в свои руки. Я уверен, что Дресилу было очень стыдно за свою кровожадность и теперь он вел себя как вполне цивилизованный человек. Ведь он находился среди нас, цивилизованных людей. Он может быть вспомнил о мягкости характера своего отца, Сар Гота, и нежности своей матери, Ифилки, которые были убиты ненавистными фагорами. Он занял верх башни Праста, где мы хранили запасы соли, и отдавал оттуда приказы как настоящий вождь, пока Юлий лежал больной.

Многие из нас в то время, включая и меня, ненавидели Дресила, как захватчика. Его приказы мы ненавидели. Но все же, когда мы поняли его добрые намерения, мы стали сотрудничать с ним, помогать ему. Тогда мы, жители Эмбруддока, были деморализованы. Дресил вернул нам наш боевой дух и создал систему обороны.

— Он был великий человек, мой отец, и я изобью каждого, кто плохо отзовется о нем! — крикнул Нахкри, вскакивая с места и потрясая кулаками. Он вскочил так стремительно, что чуть не опрокинулся назад, если бы его брат не поддержал его.

Никто не предпринимал ничего против Дресила. С вершины своей башни он обозревал наши земли на севере, откуда пришел он, на юге, где вверх били струи воды — наши гейзеры и горячие источники. Особенно его поразил наш знаменитый Свистун, каждый час выбрасывающий в небо струю воды и свистевший при этом как тысяча демонов.

Помню, он расспрашивал меня о гигантских цилиндрах, рассеянных тут и там на равнине. Он никогда раньше не видел райбаралов. Они казались ему башнями магов, сделанными из странного дерева. Хотя он и не был дураком, он не понял, что это деревья.

Однако он был человеком действия, а не созерцателем. Он приказал, чтобы люди племени замерзшего озера распределились для житья по разным башням. Здесь он проявил мудрость, которой мы все должны следовать, Нахкри. Хотя многие были недовольны, Дресил настаивал, чтобы оба племени жили вместе. Любые ссоры были запрещены и вся добыча честно делилась между всеми. Именно поэтому оба наши племени постепенно стали одним.

Он провел подсчеты населения. Хотя сам он не умел считать, ему помогли наши воины. В нашем племени насчитывалось: 41 мужчина, 45 женщин и 11 детей. В племени пришельцев было 61 человек. Так что в объединенном племени оказалось сто пятьдесят восемь человек. Хорошая цифра. Я был рад, что наконец-то жизнь вошла в обычную колею. После всего, что произошло.

Я сказал Дресилу:

— Тебе понравится у нас, в Эмбруддоке.

— Теперь этот город называется Олдорандо, мальчик, — ответил он и я до сих пор помню его взгляд, как он посмотрел на меня.

— Давайте побольше о Юлии! — сказал кто-то, рискуя вызвать гнев Нахкри и Клилса. Охотник сел, отдуваясь, и его место занял молодой мужчина.

Литл Юлий медленно оправлялся от раны. Однако он уже начал выходить и совершал с братом-кузеном небольшие прогулки, чтобы осмотреть ту землю, где им теперь предстояло жить, охотиться и защищаться.

Вечерами они беседовали со старым лордом. Он пытался посвятить их в историю Эмбруддока, но она мало их интересовала. Он рассказывал им о той жизни, которая была здесь до того, как первые примитивные люди облюбовали это место из-за тепла и построили первые башни из глины и дерева. Но шло время и камень заменил глину. И этот камень пережил столетия. Между башнями проложены подземные ходы, но раньше их было больше. Сейчас многие завалены.

Он рассказал им, что раньше Эмбруддок был сильным благородным городом и его жители правили территорией в тысячи миль. Тогда никто не боялся фагоров.

Юлий и Дресил часто приходили к старому лорду, слушали его, хмурились, спорили, но всегда относились к нему почтительно. Они расспрашивали о гейзерах, которые дают нам тепло, и наш старый лорд рассказал им о Свистуне, нашем символе вечной надежды.

Он рассказал, что Свистун извергает струю каждый час со времени сотворения мира. Это наши часы, разве не так? Нам не нужны светила на небе для отсчета времени.

Свистун помогает нашим ученым вести записи. Братья-кузены были удивлены, когда узнали, что для нас каждый час состоит из сорока минут, а каждая минута из ста секунд, что день содержит двадцать пять часов, а в году четыреста восемьдесят дней. Мы знаем это с самого детства. Так же они узнали, что сейчас идет 18 год — столько лет правит Эмбруддоком наш старый лорд. Ничего этого, без чего не может жить цивилизованное племя, не существовало на замерзшем озере.

Я, конечно, ничего не хочу сказать против братьев-кузенов. Хотя они были варвары, они быстро поняли нашу систему гильдий. У нас семь гильдий, каждая из которых занимается своим делом. И лучшая из гильдий — гильдия кузнецов, к которой я принадлежу. Вожди каждой гильдии входят в совет лорда, хотя, по моему мнению, от гильдии кузнецов, как наиболее важной, должно присутствовать два представителя.

Под общий смех по кругу пронесли еще одну кружку рателя и женщина средних лет продолжила рассказ.

Я расскажу вам нечто более интересное, чем ученые записи и отсчет времени. Вы спросите, как жил Юлий после того как немного оправился от раны. Хорошо, я скажу несколько слов. Он пал жертвой любви — и эта рана была похуже, чем рана, полученная в бою, потому что бедняга так никогда и не излечился от нее.

Наш старый лорд Уолл Эйн хранил и воспитывал свою дочь Лойл Бри Ден так, чтобы зло не коснулось ее. Он выжидал до тех пор, пока не убедился, что пришельцы совсем не плохие люди. В те времена Лойл Бри была очень красива, с хорошо развитой фигурой. И у нее была очень соблазнительная походка, которую многие из вас еще помнят. И одного взгляда на нее было достаточно, чтобы мужчина потерял голову. И вот однажды наш старый лорд представил ее Литл Юлию.

Юлий уже один раз видел ее. В ту ужасную ночь после битвы, когда он чуть не умер от раны. Лойл Бри была черноглазой красавицей с кожей цвета слоновой кости и губами, форма которых походила на крыло птицы. Она намного превосходила по красоте всех женщин племени озера Дорзин. Ее бархатная кожа как будто светилась изнутри нежным пламенем, а капризно изогнутые губы сводили с ума любого. По-правде говоря, я была похожа на нее, когда была помоложе.

И вот такой была Лойл Бри, когда Юлий впервые увидел ее. Она была величайшим чудом нашего города. И Юлий был потрясен. Он потерял голову. Он стал искать любого случая, чтобы побыть с нею — либо на улице, либо в ее комнате, в этой башне, где она и сейчас живет. Она как будто поразила его болезнью. Он не мог контролировать себя в ее присутствии. Перед нею он пытался представить себя сильным, смелым, умным — но постоянно получалось так, что он выглядел настоящим дураком. Многие мужчины ведут себя в подобных случаях именно так.

Что касается Лойл Бри, то она сидела спокойно, как красивая кукла, наблюдая, улыбаясь, сложив руки на коленях. Нечего и говорить, она сводила его с ума. Она одевалась в длинное тяжелое платье, украшенное птичьими клювами, а не в меха, как большинство из нас. Правда я слышала, что нижнее белье у нее из меха, но Литл Юлий никогда не говорил об этом. Мне нравились ее платья. Они были очень необычны…

А речь ее была полна поэзии и загадок. Юлий никогда не слышал подобного от женщин с озера Дорзин. Это очаровывало его. Он хвастался все больше. Он что-то говорил о том, какой он охотник, когда она сказала — а вы знаете ее музыкальный голос:

— Мрак окружает нас всю жизнь. Как ты полагаешь, нам нужно игнорировать его или исследовать?

Он только раскрыл рот от удивления, глядя на нее, такую прекрасную, такую возбуждающую в своем красивом платье, украшенном птичьими клювами. Он спросил:

— В твоей комнате темно?

И она рассмеялась над ним.

— Как ты думаешь, Юлий, какое самое темное место во Вселенной?

Бедный дурачок, он сказал:

— Я слышал, что есть город Панновал, расположенный под землей. Там всегда темно. Мой великий предок пришел оттуда. Но я не верю, что такой город существует. Это просто легенда.

Лойл Бри рассматривала свои пальцы и ногти, которые были похожи на птичьи клювы, которыми было украшено ее платье.

— Я считаю, что самое темное место во Вселенной находится внутри черепа человека.

Он был подавлен. Опять она выставила его дураком. Впрочем, нельзя насмехаться над мертвым. Правда, он был слишком мягок…

А Лойл Бри все продолжала ставить его в тупик.

— Ты когда-нибудь думал о том, что мы знаем гораздо больше, чем можем высказать? Не так ли? — Она помолчала. — Как бы мне хотелось иметь рядом человека, которому я могла бы высказать все, с которым могла бы пуститься в плавание по морю жизни, с которым я могла бы поднять темный парус… — Не знаю, что она еще говорила ему.

Но он не спал целые ночи, думая об этой волшебной женщине, о ее красоте, о ее тревожащих душу словах: «…с которым могла бы пуститься в плавание по морю жизни…». Как бы ему хотелось пуститься с нею в плавание по этому морю, каким бы оно ни было.

— Ну хватит этой женской чепухи! — воскликнул Клилс, вставая. — Отец говорил, что она околдовала Юлия. Отец также рассказывал о том, как много сделал Юлий хорошего до того, как она превратила его в идиота.

И он стал рассказывать дальше.

Литл Юлий, пока приходил в себя после раны, изучил каждый дюйм Олдорандо. Он изучил его расположение с большой башней в одной стороне главной улицы и старым замком в другой стороне. А между ними стояли дома женщин, охотников по одной стороне улицы и дома гильдий по другой стороне. Дальше простирались развалины. Он изучил систему обогрева наших башен — трубы в стенах, по которым текла горячая вода из источников. Такие башни сейчас мы уже не смогли бы выстроить.

Когда он изучил расположение города, он понял как все нужно сделать. С помощью моего отца Юлий спланировал систему укреплений, которая могла бы защитить город от нападений фагоров. Вы слышали, как люди строили огромный холм, окруженный рвом и с плоской площадкой наверху. Это была хорошая идея, хотя на постройку было затрачено много сил. Там были выставлены регулярные посты наблюдения, которые существуют и сейчас. Это сделали Юлий и мой отец. В случае опасности часовые должны были трубить тревогу: там находились трубы для этого.

После обеспечения защиты мой отец и Юлий занялись обеспечением города пищей. Охота, тренировка охотничьих собак…

Что еще? Расширение гильдий. В каждую из существующих гильдий вошли люди из пришельцев. Ведь теперь требовалось и больше посуды, и больше оружия. Каждый работал для общего блага. Никто не голодал. Мой отец работал до самой смерти. Хотя вы теперь и пьяны, но вы должны вспоминать и моего отца, когда вспоминаете о его брате. Мой отец был лучше Юлия. Лучше! Лучше!

Бедный Клилс расплакался. Среди слушателей начались раздоры. Одни плакали, другие смеялись, третьи бросились в драку. Аоз Рун, шатаясь от выпитого рателя, сгреб в охапку Лэйнтала Эй и Ойру и отнес их в постель.

Сквозь пьяный туман он смотрел в их сонные лица и пытался думать. Где-то в течение рассказа о прошлом, которое было сном, решилось будущее Олдорандо…

3. ПРЫЖОК С БАШНИ

После похорон Юлия все вернулись к обычным делам и заботам. И слава и бесчестие прошлого были забыты ради настоящего. Забыты всеми, кроме Лэйнтала Эй и Лойланнун. Им напоминала прошлое Лойл Бри, которая, когда не плакала, вспоминала дни своей молодости, счастливые дни.

Ее комната все еще была убрана коврами старинной выработки, под полом в трубах журчала горячая вода, окно сверкало зеркальным блеском. Здесь пахло ароматными маслами, притираниями, пудрой. Но в ней уже не было Юлия. Лойл Бри внезапно резко состарилась. И она вспоминала… вспоминала.

Задолго до рождения Лэйнтала Эй, в те времена, когда расцветала любовь Лойл Бри и Литл Юлия, происходили события, которые наложили отпечаток и на судьбу Лэйнтала Эй и на судьбу самого Эмбруддока.

Полностью оправившись от раны, Литл Юлий взял в жены Лойл Бри. Свадебная церемония как бы символизировала собой окончательное объединение двух племен. Было решено, что старый лорд Уолл Эйн, Дресил и Литл Юлий будут править Олдорандо как равноправный триумвират. И все работали честно, так как от этого зависело, выживет ли племя в борьбе с суровой действительностью.

Дресил взял себе в жены тоненькую девушку, дочь оружейника. У нее был певучий голос и томный взгляд. Звали ее Дли Хойн Ден. Сказители никогда не говорили о том, что Дресил довольно быстро разочаровался в своей жене. Они не говорили и о том, что основную роль в том, что Дресил взял ее в жены, сыграло то, что это была девушка чужого племени и ему хотелось поскорее узнать, отличаются ли девушки нового племени от их девушек. Его влекла новизна и неизвестность. Однако он, в отличие от Юлия, хорошо понимал, что ключ к выживанию племени лежит в совместных усилиях людей, и поэтому он перестал жить для себя.

Дли Хойн родила ему двух сыновей — Нахкри и позднее Клилса. Хотя Дресил мог проводить мало времени с ними, он очень любил их, распространив на них ту сентиментальную любовь, которой ему так не хватало после смерти Ифилки и Сар Гота. Он много рассказывал сыновьям и их друзьям о великом предки Юлии, жреце из Панновала, который победил старых богов, даже имена которых теперь забыты. Дли Хойн тоже дала им начатки кое-каких знаний, но она сама знала немного. Оба мальчика стали прекрасными охотниками под руководством отца.

Литл Юлий, как бы для того, чтобы посрамить тех, кто предрекал обоим братьям одинаковую судьбу, вел совсем иную жизнь. В то время, как Дресил полностью посвятил свою жизнь обществу, Юлий погрузился в себя.

Под влиянием Лойл Бри Юлий становился все мягче, охотился все меньше и меньше. Он чувствовал, что племя недолюбливает Лойл Бри за ее экзотические идеи и постепенно сам отдалился от общества. Он сидел в большой башне и предоставил жизненным бурям проноситься мимо. Его жена и ее старый отец учили его тому, что всегда было покрыто тайной — о том, каким мир был в прошлом.

И случилось то, о чем говорила Лойл Бри: он пустился в море бесед под темным парусом Лойл Бри, и вскоре он потерял берега жизни из виду.

Как-то Лойл Бри сказала Юлию, глядя на него своими блестящими глазами:

— Мой милый, ты хранишь в своей памяти своих родителей. Иногда ты даже можешь увидеть их так ясно, как будто они все еще живут на земле. Своим воображением ты можешь возродить тот мир, в котором они жили. Однако у нас есть возможность прямого общения с теми, кто давно ушел в другой мир. Ведь они все еще живут и погружаются вниз к первородному камню. Мы можем нырнуть к ним, как рыба ныряет на дно реки.

Юлий ответил ей:

— Я был бы рад поговорить со своим отцом Орфиком теперь, когда я стал взрослым. Я бы рассказал ему о тебе.

— Мы также храним память о наших родителях и родителях наших родителей, которые имели силу гигантов. Ты видишь каменные башни, в которых мы живем? Сейчас мы уже не можем построить таких башен. Ты чувствуешь, как горячая вода в трубах обогревает наши башни? Мы уже не можем сделать этого. Хотя наши предки давно покинули нас, они еще существуют в мире теней.

— Научи меня этому, Лойл Бри.

— Ты мой возлюбленный и у меня слабеют колени, начинает учащенно биться сердце, когда я ощущаю твою плоть. Поэтому я научу тебя говорить с твоим отцом, а через него со всеми твоими соплеменниками, когда-либо жившими на свете.

— Может я смогу поговорить и с моим великим предком, Юлием из Панновала?

— В наших детях смешаются два наших племени, мой любимый. Ты поговоришь с Юлием и его мудрость смешается с нашей. Ты великий человек, мой любимый, а не простой охотник, как эти идиоты в городе. И ты станешь еще более великим после беседы с первым Юлием.

Лойл Бри очень заботилась о Юлии. Она хотела вселить в него большую любовь, хотела подчинить его своей власти, так как понимала, что он будет служить ей защитой от соплеменников, которые явно будут недовольны той праздной жизнью, которую ведет она.

Лойл Бри пригласила ученую старуху и ученого старика. С их помощью она обучала Юлия искусству общаться с предками. Юлий полностью забросил охоту. Другие охотники приносили ему пищу. Он научился впадать в транс, надеясь в этом состоянии встретиться с призраком своего отца и через него поговорить с другими тенями, медленно погружающимися к первородному камню, от которого начался мир.

Юлий редко выходил из башни. Такое поведение, странное для мужчины, казалось загадкой жителям Олдорандо.

Лойл Бри, когда была девочкой, много бродила по окрестностям Олдорандо, и она хотела, чтобы и Юлий увидел древние каменные знаки, отмечающие границы.

Она наняла седого угрюмого человека по имени Азур Тал Ден. Азур Тал был дедом Шей Тал, которой будет суждено сыграть немаловажную роль в будущем. Лойл Бри приказала Азур Талу отвести Юлия на северо-восток от Олдорандо. Там она когда-то стояла, наблюдая, как день переходит в сумерки, а сумерки — в короткую ночь. Она ощущала, как пульс мира бьется вокруг нее.

И вот Азур Тал повел Юлия. Была ранняя весна, когда Беталикс один поднимался на небо и оставался там все меньшее и меньшее время, по мере того как сокращался день. Дул ветер, но небо было чистым и светлым. Хотя Азур Тал был стар и согбен, он шел быстрее, чем Юлий, который давно был без тренировок. Он заставил Юлия игнорировать далекий вой волков. Он показал ему каменные столбы, подобные тем, что были возле озера Дорзин. На столбах была высечена эмблема — кольцо с двумя линиями, проходящими через центр. Звенящим голосом он объяснил смысл.

Это символ того, что мощь излучается из центра к периферии, подобно тому, как могущество передается от предков к потомкам, от призраков и теней к живым. Столбы означают октавы — участки земли. Октавы простираются далеко, до самого моря. Люди живут счастливо, со своими октавами. Каждый человек — и мужчина и женщина — рождается на своем октаве. И только если человека похоронят в его собственном октаве, он, уже в виде призрака, может общаться со своими живыми предками. А их дети, когда придет время, тоже должны лечь в землю в правильном октаве.

Своей старой скрюченной рукой Азур Тал обвел вокруг себя, показывая холмы и долины.

— Помни это простое правило, и общение с предками откроется тебе. Слово становится все слабее, как эхо в горных долинах, от одного поколения к следующему, так как количество мертвых во много раз превосходит количество живых.

Литл Юлий смотрел на пустынные горы и им постепенно овладело сильное отвращение к этим поучениям. Ведь совсем недавно все его интересы были направлены на живых и он ощущал себя свободным.

— У живых нет общих путей с мертвыми, — тяжело сказал он. — Наше место здесь, мы должны идти по земле.

Старик гневно фыркнул, схватил его за рукав и показал на землю, вниз.

— Конечно, ты можешь так думать. Но правило существования гласит, что наше место и на земле, и там, под землей. Мы должны учиться использовать призраки для своей пользы, как мы используем зверей.

— Мертвые должны оставаться на своем месте.

— О, конечно… И ты когда-нибудь сам умрешь. А кроме того, хозяйка Лойл Бри хочет, чтобы ты научился этому. Разве нет?

Юлию очень хотелось крикнуть, что он ненавидит мертвых, что ему ничего не нужно от них.

Но он прикусил губу и промолчал. И так он пропал.

Хотя он подробно изучил весь ритуал общения с мертвыми, он так и не смог переговорить со своим отцом Орфиком, а тем более, с первым Юлием. Мертвецы не отвечали. Лойл Бри объяснила это тем, что они были похоронены не в тех октавах. Никто не понимает до конца подземного мира. Чтобы проникнуть в эти тайны, он, Юлий, должен полностью подчиниться власти своей жены.

Все это время Дресил работал для общества, сотрудничая со старым лордом. Но он не переставал любить Юлия и даже послал своих сыновей поучиться тому, что знает эта их странная загадочная тетка. Однако он не позволил им остаться долго в обучении. Он опасался, чтобы она их не околдовала.

Через два года после того как у Дресила родился Нахкри, Лойл Бри подарила Юлию девочку. Ее назвали Лойланнун. Девочка была рождена в той же самой башне.

Лойл Бри с помощью Юлия подарила девочке — и всему Олдорандо — новый календарь.

За долгое время существования Эмбруддок имел много календарей. Из трех старых календарей самым известным был календарь Лорда. Он просто отсчитывал года со времени похорон последнего лорда. Два других были более сложными и ими почти не пользовались. Причем один из календарей считался зловещим — и именно поэтому он не был полностью забыт. Второй календарь использовал для исчисления слишком большие числа и был непонятен никому, кроме самих ученых людей.

По этим календарям, Лойланнун родилась в 21, 343 и 423 годах соответственно. Теперь же было сказано, что она родилась в Год Третий После Объединения. Следовательно, года теперь нужно отсчитывать от того момента, когда объединились Олдорандо и Эмбруддок.

Население приняло этот подарок с тем же самым стоицизмом, с каким оно приняло весть о приближении банды фагоров.

Однажды вечером, когда облака были густыми, как слизь, зазвучали горны часовых на восточной башне. И тут же в городе поднялась тревога. Дресил приказал всем женщинам запереться в женской башне. Мужчины, полностью вооруженные, собрались у баррикад. Оба его маленьких сына были рядом с ним и с дрожью смотрели в сторону поднимающегося второго солнца.

И в сером предвечернем сумраке вдали показались рога.

Фагоры предприняли массированную атаку. Среди них были двое верхом на кайдавах — рогатых лошадях, покрытых густым коричневым мехом, способным противостоять любой стуже.

Когда фагоры ввязались в бой у баррикады, Дресил приказал одному из своих людей открыть дамбу, с помощью которой задерживалась горячая вода гейзера. Фагоры ненавидели воду. И теперь жидкая грязь широким потоком ринулась на них, принося смятение в их ряды. Многие охотники бросились вперед, чтобы воспользоваться этим смятением.

Один из кайдавов поскользнулся в жидкой грязи, копыта его разъехались и он рухнул на землю. Копье охотника пробило его сердце. В панике другой кайдав совершил чудовищный прыжок, какого еще никогда не видели люди: он перескочил баррикаду и оказался среди людей.

Охотники забили кайдава дубинками до смерти и взяли в плен его всадника. Остальных фагоров они закидали камнями, и те с позором бежали. Среди защитников города погиб только один охотник. Бой закончился. Все устали до смерти. Многие погрузились в воды горячих источников, чтобы восстановить свои силы.

Это великая победа объединенных племен, объявил Дресил. Он расхаживал, охваченный возбуждением, среди людей. Лицо его светилось триумфом. Он кричал, что теперь они одно племя, скрепленное кровью. И следовательно, они должны жить друг для друга, работать друг для друга. И тогда наступит всеобщее процветание. Люди слушали его. Многие мужчины лежали, отдыхая после изнурительной битвы. Это был Год Шестой.

У кайдава было вкусное мясо. Дресил решил этой ночью устроить праздник. Тушу Кайдава сварили в воде источника, а затем подвесили над костром жариться. На площадь выкатили бочки с вином и рателем, чтобы отпраздновать победу.

Дресил произнес речь, за ним сказал свое слово старый лорд Уолл Эйн. Зазвучали песни. Человек, охраняющий рабов, вывел на площадь пленного фагора.

Ни у кого из присутствующих в этот вечер на площади не было и мысли о пощаде. Люди всегда сражались со своими извечными врагами и теперь каждый хотел отпраздновать победу. А праздник включает в себя и казнь пленника.

Жители Олдорандо понятия не имели о том, какое исключительное положение занимает их пленник среди своих соплеменников, и какие последствия вызовет его смерть.

Все умолкли, когда на площадь вышел пленник, глядя на всех красноватыми глазами. Руки его были связаны за спиной. Ноги тяжело ступали по земле. В наступающем сумраке он казался огромным. Это было чудовище из всех их кошмарных снов, покрытое белым мехом, запачканным грязью и кровью. Он стоял, с вызовом глядя на своих пленителей. Его голова, увенчанная двумя длинными рогами, была гордо поднята.

Это чудовище было экипировано необычным образом. Нижняя часть туловища была прикрыта шкурой зверя, колени и запястья были стянуты кожаными ремешками. Элегантные заостренные рога были украшены металлическими наконечниками. Это делало его череп похожим на боевой шлем.

Баруин шагнул вперед:

— Посмотрите, кого мы захватили! Это же вождь. Судя по его виду, он вождь большого племени. Посмотрите на него, молодые воины. Перед вами тот самый враг, с которым мы воюем не на жизнь, а на смерть.

Многие молодые охотники вышли вперед и стали с любопытством рассматривать чудовище. Он стоял не двигаясь, но затем чуть шевельнул рукой. Все отпрянули назад.

— Фагоры собираются в большие стада, называемые племенами, — объяснил Дресил. — Многие фагоры говорят по-олонецки. Они берут людей в плен и даже иногда съедают их. Этот тип вождь и он прекрасно понимает, что мы говорим. Разве нет? — обратился он к фагору, ударив его по плечу. Тот холодно посмотрел на него.

Старый лорд, стоя рядом с Дресилом, заговорил:

— Насколько я знаю, самцов фагоров называют сталунсы, а самок — гиллотсы или филлоксы. И самцы и самки на равных правах участвуют в нападениях. Это создания тьмы и холода. Твой великий предок Юлий предупреждал о том, что они приносят болезни и смерть.

Затем заговорил фагор на олонецком языке. Голос его был хриплым и грубым.

— Всех вас, сынов Фреира, сдует ветром еще до того, как грянет окончательная буря. Этот город, этот мир — все принадлежит нам.

Женщины в толпе были в ужасе. Они стали кидать камни в фагора с криками:

— Убейте его! Убейте его!

Дресил поднял руку.

— Тащите его на вершину башни, друзья, и сбросьте его оттуда.

Все закричали радостно и тотчас же охотники схватили сопротивляющегося фагора и потащили его к ближайшей башне. Женщины кричали, махали руками, дети путались под ногами взрослых.

Среди детей были и два сына Дресила — Нахкри и Клилс. Они проворно пробрались среди ног взрослых и оказались возле правой ноги фагора, которая поднималась подобно волосатой колонне у них перед глазами.

— Дотронься до нее.

— Нет, давай ты.

— Ты боишься, трус!

— Сам трус!

Они дотронулись до ноги одновременно.

Мощные мускулы ходили под волосатой кожей. Нога поднялась и из грязи показалась трехпалая ступня.

Хотя эти чудовища смогли освоить олонецкий язык, они все же были далеки от людей. Старые охотники знали, что над легкими в теле фагора находятся внутренние органы, которых нет у человека. А если внимательно посмотреть на их походку, то можно понять, что все суставы рук и ног позволяют сгибать руки в локтях и ноги в коленях под самыми невообразимыми углами. Одного этого было достаточно, чтобы вселить ужас в сердца двух мальчишек.

Какое-то мгновение они были в контакте с неизвестным. Отдернув руки, как будто от ожога, хотя температура тела фагоров ниже, чем у людей, два подростка посмотрели друг на друга перепуганными глазами.

Затем они бросились бежать и уткнулись лицами в подол Дли Хойн. А Дресил и охотники тащили фагора дальше.

Как чудовище не сопротивлялось, его втащили в башню и поволокли по лестнице. Люди, оставшиеся на площади, прислушивались к крикам в башне. И затем крик радости вырвался у них, когда они увидели на крыше первого охотника. И вот уже появился фагор. Вопли были еще громче.

— Бросайте его вниз! — кричала толпа, единая в своей кровожадности.

Вождь фагоров отчаянно боролся за свою жизнь. Он закричал, когда почувствовал удары кинжалов. Затем, как бы поняв, что борьба бессмысленна, он прыгнул на парапет и посмотрел вниз, на толпу.

Последним усилием ярости он разорвал узлы и прыгнул далеко от башни. Толпа поздно сообразила, что ей угрожает опасность. Огромное тело упало на площадь и придавило собой трех человек. Раздался крик ярости и ужаса.

И даже теперь ужасное животное не погибло. Оно приподнялось на сломанных руках, чтобы встретить удары карающих мечей. Каждый старался ударить его, пронзить мечом толстую шкуру, тугую плоть. Фагор еще долго сопротивлялся, пока все вокруг не было залито его густой желтой кровью.

Пока происходили все эти жуткие события, Юлий находился в башне вместе с Лойл Бри и дочерью. Он сначала хотел отправиться на битву, но Лойл Бри закричала, что чувствует себя плохо и не может оставаться одна. Она схватила его, стала целовать в губы… и не отпустила.

После этого Дресил почувствовал презрение к своему кузену. Однако он не пошел и не убил его, хотя ему этого очень хотелось, ведь времена были дикие. Но он вспомнил, как его удержали, когда он хотел убивать людей племени Эмбруддока, а ведь тогда не было бы объединения. Но когда его сыновья будут править, это будет забыто.

Это долготерпение Дресила, основанное на детской дружбе, завоевало ему еще больше уважения со стороны племени.

Однако то, что Литл Юлий не участвовал в сражении, сослужило ему хорошую службу в дальнейшем.

Сразу же после того как улеглись волнения, вызванные нападением фагоров, на племя обрушилось новое испытание. Таинственная болезнь охватила половину населения Олдорандо. Первыми заболели те охотники, которые тащили фагора на башню. Долгое время охотиться было некому. Поэтому были съедены все домашние животные и птицы. Несколько человек умерли от лихорадки и были с сожалением отправлены в нижний мир. Юлий, Лойл Бри и их дочь избежали болезни.

Больным сделали кровопускание, болезнь отступила и вскоре жизнь вошла в обычную колею.

Погода продолжала терзать людей. Холодные ветры проносились по земле, заставляя людей кутаться во все, что можно натянуть на себя.

Два светила, Фреир и Беталикс, восходили и заходили как обычно. Свистун регулярно отмечал течение времени выбросами горячей воды и оглушительным свистом.

Полгода Фреир и Беталикс были на небе одновременно, но затем постепенно они отдалились друг от друга и Фреир стал властвовать днем, а Беталикс ночью. Теперь день стал мало отличаться от ночи, а ночь была настолько светлой, что ее можно было назвать днем. А затем светила соединились вновь. Дни стали светлыми, а ночи, как им и полагается, темными.

Именно в это время, когда только холодные звезды смотрели вниз на Олдорандо, когда тьма и холод были особенно интенсивны, умер старый лорд Уолл Эйн. Он спустился в нижний мир, чтобы самому стать призраком и погрузиться вниз, к первородному камню.

Прошел год, затем еще один. Дети вырастали, взрослые старились. Под мудрым правлением Дресила население города увеличивалось, солнца вершили свой небесный путь, исправно выполняя свои обязанности.

Хотя Беталикс был больше по размеру, он давал меньше света и тепла, чем Фреир. Беталикс был стар и немощен, Фреир же молод и энергичен. Ни один человек не мог бы с уверенностью утверждать, что Фреир взрослеет, становится мужчиной. Но это говорили легенды. Человечество из поколения в поколение страдало от холода — но жило в надежде, что там, наверху, победит Вутра и поддержит Фреир.

В этих легендах таились ростки истины, как в цветочной луковице таится сам цветок. Поэтому люди, не имея знания, все же знали.

Что же касается зверей и птиц, то они были более чувствительны к флуктуациям магнитного поля земли, чем люди. И они тоже знали, не имея знания. Их чувства говорили им, что изменения в климате уже начались, они совсем рядом. Предчувствие этого было разлито во всем: в воздухе, в земле, в воде, во всей биосфере.

А высоко в стратосфере летал маленький, заключенный в себе мир, созданный из металла. С поверхности Гелликонии этот мир казался маленькой звездочкой, быстро двигающейся по небу.

Это была Земная Станция Наблюдения Авернус.

Авернус наблюдал за двойной системой звезд Фреир-Беталикс, а также за планетой Гелликония.

Гелликония представляла собой большой интерес для людей Земли —особенно в этот период. Гелликония вращалась вокруг Фреира — Звезды А, и Беталикса — Звезды B. Оба солнца и планета начали ускоряться на своих орбитах. Планета была еще на большом расстоянии от солнц, но это расстояние уменьшалось с каждым днем.

Планета уже была в нескольких столетиях от апоастрона — самой холодной, самой удаленной точки орбиты. Теперь на Станции Наблюдения люди каждый день отмечали нарастающий градиент температуры — положительный градиент.

4. ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ТЕМПЕРАТУРНЫЙ ГРАДИЕНТ

Дети становятся такими же, как свои родители, или же идут по другому пути. Лэйнтал Эй рос, зная, что его мать — спокойная женщина, погруженная в мысли, как и ее мать и отец. Но Лойланнун была такой не все время. Сначала она вела себя совсем по другому, пока жизнь не нанесла ей удар.

В юности она отвергла ту жизнь, которую вели Лойл Бри и Юлий. Она разругалась с ними, заявив, что ей ненавистна сама атмосфера их комнаты, что ей совсем не хочется жить с ними. И после ужасной ссоры она ушла от них жить в соседнюю башню.

Работы в племени было много, и Лойланнун достигла больших успехов в пошиве кожаной обуви для охотников.

Тут она и встретила того, кто будет носить обувь, сшитую ею, и влюбилась в него. Она только-только вышла из возраста юности. Она ходила с ним в те ясные ночи, когда никто не может спать, и мир для нее был полон счастья и красоты, какой она никогда раньше не замечала. И она стала его женщиной. Она отдала бы жизнь за него.

Он взял с собой Лойланнун на оленью охоту. Когда-то Дресил запретил женщинам ходить на охоту, но теперь он стал стар и позабыл многие свои запреты и установления. Охотники на оленей в узком ущелье повстречались со стунжебагом. Прямо на глазах Лойланнун ее муж был повергнут на землю и пронзен острым рогом чудовища. Он умер до того, как его привезли в город.

Лойланнун с разбитым сердцем вернулась к родителям. Они тепло приняли ее, заботились о ней. И пока она лежала в ароматном полумраке, в ее чреве созревала жизнь. Она и сейчас помнила ту радость, которая владела ею, когда пришло ее время и она родила сына. Она назвала его Лэйнтал Эй и ее родители приняли это имя. Это была весна года Тринадцатого После Объединения, или 31-го по календарю Лордов.

— Он будет жить в лучшем мире, — сказала Лойл Бри дочери, глядя на внука блестящими глазами. — Легенды говорят, что настанет время, когда раскроются райбаралы и воздух согреется теплом земли. Пищи будет много, снег исчезнет, люди будут ходить раздетыми. Как я мечтала об этом времени! Лэйнтал Эй может увидеть его. Как бы я хотела, чтобы он был девочкой — девочки все видят и ощущают сильнее, чем мальчики.

Ребенок любил смотреть в стеклянное окно комнаты. Это было единственное окно в Олдорандо, хотя Юлий утверждал, что раньше все окна были такими, но теперь они все разбиты.

Шли год за годом, и Лойл Бри и Юлий отрывали глаза от древних бумаг только для того, чтобы посмотреть, как окно окрашивается то в розовый, то в оранжевый, то в алый цвет в зависимости от того, что было на небе — закат или восход Фреира или Беталикса. Затем цвета на стекле умирали, на землю опускалась ночь.

С древних времен являлись чилдримы, трепеща крыльями над башнями Олдорандо. Это были те же самые чилдримы, которых ощущал первый Юлий в своих скитаниях по белой пустыне.

Чилдримы являлись только по ночам. Они рассыпали свои перья, словно искры, медленно кружа и махая единственным крылом. Но может это было и не крыло? Когда люди выбегали на улицу, чтобы увидеть их, очертания чилдримов расплывались. Никто не мог увидеть их ясно и отчетливо.

Чилдримы приносили странные мысли в разум людей. Юлий и Лойл Бри, лежа на шкурах, ощущали, что их мысли оказываются в одном месте и в одном времени. Они видели то, что давно забыто, и видели то, чего никогда не видели и не знали. Лойл Бри нередко вскрикивала и закрывала глаза. Она говорила, что это похоже на общение со многими призраками одновременно. Потом они пытались вспомнить, что же они видели, но это им никогда не удавалось — все исчезало из их памяти, как сон.

Чилдримы проплывали над городом, и ни один человек не мог предсказать их появления. Или исчезновения.

Их местом обитания были верхние слои тропосферы. Изредка электрические поля заставляли их спускаться к поверхности планеты. И тогда их поля искажали потоки электронов в нейронах в мозгах людей и животных, причем биополе людей и животных затормаживало их движение, заставляя чилдримов кружиться в одном месте, как будто это были разумные существа. Затем они снова поднимались в тропосферу и исчезали. Их движение полностью зависело от магнитных бурь на Гелликонии, и никто не мог предсказать его.

Но их циркуляция вокруг планеты не была вечной. Потому что чилдримы представляли собой электронную субстанцию и не могли меняться. Именно поэтому они были наиболее уязвимы в связи с переменами в магнитном поле планеты.

Температура на тропическом континенте Кампанилат изменялась в широких пределах. Жарким летним днем, когда Лойланнун беззаботно играла с сыном, температура в Олдорандо была на несколько градусов выше нуля. А всего в нескольких милях к северу, у озера Дорзин, могло быть десять градусов холода. Летом в Олдорандо, когда на небе были оба светила, морозов не было вообще и даже можно было собирать урожай.

В Никтрихке, в трех тысячах миль от Олдорандо, дневная температура колебалась от минус 20 градусов до минус 150.

Сначала изменения в климате накапливались медленно, а затем их воздействие стало заметным. Их даже можно было измерить. На Авернусе зафиксировали повышение температуры на двадцать градусов за один час на высоте 16.6 миль над экватором.

В связи с быстрым повышением температуры усилилась циркуляция воздуха в стратосфере и на планету обрушились бури. Воздушные потоки двигались с огромной скоростью. Люди измерили скорость и она оказалась равной 275 миль в час.

И внезапно исчезли чилдримы.

То, что несло благо людям и животным, оказалось катастрофой для чилдримов. Условия, которые создавали их, поддерживали их существование, исчезали. Их существо, состоящее из заряженных частиц, было слишком хрупким, чтобы существовать в динамической системе. Они исчезли, оставляя после себя светящиеся облака в разряженной атмосфере. И эти облака тоже вскоре погасли.

Юлий и Лойл Бри очень не хватало чилдримов. А Лэйнтал Эй скоро позабыл, что они когда-то были.

Группа фагоров продвигалась вперед под зеленоватым небом, обычным на такой высоте. Вокруг громоздились скопления льда и снега. Фагоры — и сталлуны и гиллотсы — двигались вперед и влекла их одна цель. Фагоры были белыми, земля белая или коричневатая в тех местах, где не было снега, небо зеленое. На фоне ледника Хигт хорошо вырисовывались фигуры фагоров.

Ледник, спускающийся вниз, был разделен пополам громадным каменным массивом, который гордо возвышался среди царства льда. Он уже целые столетия выдерживал натиск льда. Лед облепил каменные стены, но утесы стояли, вонзая каменные башни в небо. Там, где протекла ледяная река, образовалось обширное плато, покрытое мелким льдом. И здесь стоял вожак фагоров, неподвижно поджидая, когда соберутся его когорты.

Эти фагоры принадлежали племени кзана Храст Ипрта, который первым решил уничтожить сынов Фреира, живущих на отдаленной равнине. Молодого кзана звали Хрл-Брахл Ипрт. Он вел отряд. Он был внуком великого кзана Хрл-Трихк Храста, которого убили эти сыны Фреира. И теперь Хрл-Брахл Ипрт вел свои легионы на месть.

Под правлением Хрл-Брахл Ипрта фагоры жили хорошо, процветали, восстанавливая свои силы. Повышение температуры заставило их начать миграцию.

Они давно лелеяли месть, но толчком к действию и выступлению послужило повышение температуры. Волны теплого воздуха прокатилось по всей планете и даже по необозримым ледникам Никтрихка, и выгнали фагоров из их убежищ.

Хрл-Брахл Ипрт стоял неподвижно. Он ждал.

Климатические изменения вызвали изменения в различных формах жизни, в тех формах, от которых частично зависела жизнь фагоров. И теперь они тоже были вынуждены мигрировать, но не могли двинуться, пока фагоры не освободят им путь.

Юный Хрл-Брахл Ипрт приказал садиться на кайдавов. Только его высшие офицеры имели кайдавов. Получив приказ, они уселись верхом на громадных животных.

Этот приказ прозвучал в Год Тринадцатый по новому календарю Лойл Бри. По календарю фагоров это был Поворот Воздуха, или Год 353 после апофеоза Года 5364000 после Катастрофы.

Лэйнтал Эй был тогда ребенком и играл на коленях своей овдовевшей матери.

Близилось время, когда ему придется противостоять всей мощи легионов Хрл-Брахл Ипрта.

За кзаном стоял крет — молодой самец-фагор, держащий в руках штандарт.

Хрл-Брахл Ипрт был высокий, мощный, его трехпалые ноги составляли прочную основу для могучего торса, широкой груди.

Голова его, сидящая на широченных плечах, являла собой замечательное зрелище. Она была длинная, узкая, костистая, с выступающими надбровными дугами. Из-под мохнатых бровей зорко смотрели властные глаза. Рога росли из-за ушей. Они сначала выгибались вперед, а затем чуть назад. Они были серые и гладкие, как будто выточенные из мрамора. Концы были острыми, как бритва. Это оружие использовалось только в бою против фагоров. Еще никогда благородные рога не обагряла поганая кровь сынов Фреира.

Нос фагора был вытянут вперед и как бы подчеркивал властность холодного взгляда. От всего облика молодого вождя исходила сила и свирепость.

Устрашающая маска на лицо была сделана его оружейником специально для этого похода. Она закруглялась у основания его рогов и из нее торчали металлические рога, направленные в стороны.

Когда кзан хотел выразить угрозу кому-либо из своих подчиненных, он показывал два ряда крепких зубов, по краям которых торчали два острых изогнутых клыка.

На нем был жилет из шкуры кайдава. Нижнюю часть туловища с гениталиями закрывал широкий кожаный пояс.

Его кайдава звали Рукк-Ггрл. Сидя на кайдаве, молодой кзан поднял руку. Человек-раб протрубил в изогнутую трубу, сделанную из рога стунжебага. Этот дикий звук прокатился по всей серой равнине.

И тут же, повинуясь этому звуку из каменной пещеры появились другие рабы. Они несли тела отца Хрл-Брахл Ипрта и его деда.

Рабы, ноги которых были спутаны, еле передвигались. По всему было видно, что все стадии жизни у них позади и они скоро перейдут в небытие. Замедление всех жизненных процессов даже заставило их уменьшиться в размерах.

При появлении священных объектов поклонения, тотемов, среди собравшихся фагоров началось шевеление. Все повернулись к ним. Одни улеглись на мерзлую землю, другие стояли, опираясь на копья. Их силуэты резко выделялись на фоне неба. И тут же все замерли. Это было в обычае фагоров — оставаться неподвижными. Только случайное трепетание чьего-то уха говорило о том, что это живые существа, а не нагромождение камней странной формы.

Священные фигуры были поднесены к кзану. Рабы-люди упали перед ним на колени.

Хрл-Брахл Ипрт спешился и встал между своими предками и кайдавом. Поклонившись, он зарыл свое лицо в жесткую шерсть на боку кайдава. Сейчас он находился в состоянии транса, он вызывал к жизни духов своего отца и деда.

И духи явились к нему. Они были совсем маленькие, не больше снежного кролика. Они приветствовали его. Странно, они делали то, чего не делали при жизни: они ходили на четвереньках.

— О, мои предки, теперь смешавшиеся с землей! — воскликнул молодой кзан на языке фагоров. — Наконец-то я иду мстить за смерть того, кто должен был бы находиться сейчас с вами! Великий Кзан Хрл-Трихк Храст, который был убит презренными сынами Фреира. Месть впереди! Укрепите мою руку, предупредите меня об опасности!

Его великий предок появился перед ним как бы в глубине тела Рукк-Грла. И призрак заговорил:

— Держи свои рога высоко! Не вздумай завязать дружбы с сынами Фреира. Иди на месть.

Замечание насчет дружбы было бессмысленным для кзана. У него не было иных чувств к людям, кроме ненависти. Значит они там, внизу, не всегда мудрее тех, кто еще наверху, мелькнула мысль у Хрл-Брахл Ипрт.

Призрак его отца был больше по размерам, так как он недавно спустился в нижний мир. Призрак поклонился и заговорил, создавая в мозгу сына серию картин.

Хрл-Анггл Хрот показал своему сыну то, что тот понял лишь частично. Для человека это было бы вовсе лишено смысла. Это было изображение вселенной, такой, какой ее представляла раса фагоров.

Вселенная была огромным органом, состоящим из трех частей, постоянно сжимающихся и расширяющихся. Каждая часть была окрашена в свой цвет. Серая часть — это был известный мир, ослепительно белая — Беталикс, пятнисто-черная — Фреир. Когда расширялся Фреир, другие части сжимались. Когда рос в размерах Беталикс, расширялся и известный мир.

Весь орган был окружен паром, в котором плавали желтые нити — воздушные октавы. Эти желтые нити плавали не свободно. Их плавное движение постоянно нарушалось выбросами черного пара из Фреира. Эти выбросы заставляли желтые нити прижиматься к известному миру.

Все это было известно молодому кзану и намерение отца было понятно — вселить уверенность в сына перед походом. Он также понял и предупреждение отца: воздушные октавы, по указаниям которых будут двигаться фагоры, находятся в возбужденном состоянии, двигаются хаотически. И значит ощущение направления, свойственное фагорам, будет ослаблено. Поход будет трудным, продвижение медленным, и продлится поход много лет.

Кзан поблагодарил призрака.

Хрл-Анггл Хрот создал еще картины в его мозгу. Это были видения древних времен. Они были почерпнуты из древней мудрости, из тех времен, когда Фреир был мал и слаб. Это была героическая эра фагоров, и перед молодым кзаном прошла вереница древних предков.

Хрл-Анггл Хрот показал сыну, что произойдет через столько лет, сколько пальцев на руках и ногах фагора. Черный пятнистый Фреир спрячется за Беталикс. И это произойдет двадцать раз. Странный парадокс: хотя Фреир вырос в размерах, он будет прятаться за сжавшийся Беталикс.

Эти двадцать сокрытий Фреира ознаменуют собой начало царствования жестокого Фреира. После двадцатого сокрытия раса фагоров попадет под власть сынов Фреира.

Это было предупреждение — но в нем была и надежда.

Бедные невежественные сыны Фреира будут напуганы исчезновением Фреира, который помогает им. И третье исчезновение больше всего деморализует их. Вот в это время и нужно ударить. В это время нужно появиться возле города, где был убит великий кзан Хрл-Трихк Храст. Это время мести. Время жечь и убивать.

Помни это. Держи рога высоко. Война началась!

Хрл-Брахл Ипрт чувствовал себя так, как будто постиг эту мудрость в первый раз. Хотя он получал ее много раз. Но это было необходимо ему. Это помогало ему думать, планировать. Все его предки делали так — черпали мудрость от своих предков. Призраки являлись из далекого прошлого, чтобы вдохнуть мудрость предков. Все решения кзаны принимали на основе древней мудрости. Мудрости тех, кто правил в прошлом, мудрости старых героев, живших в те времена, когда Фреир был слабым.

Молодой кзан вышел из состояния транса. Собравшиеся фагоры зашевелились. Поднялись вверх птицы. Снова прозвучал рог и предков унесли в их пещеру, в их естественную крепость.

Пора было двигаться.

Хрл-Брахл Ипрт вскочил в седло. Это потревожило Эзхрка, его белую птицу. Она поднялась в воздух, а затем снова уселась на его плечо. У многих фагоров были свои птицы. Их хриплые крики казались музыкой уху фагора. Они играли полезную роль в жизни фагоров, защищая их от насекомых — переносчиков болезней.

Пока юный кзан находился в состоянии общения со своими предками, на долину опустились низкие облака и пошел густой снег. Свет многократно отражался от земли и низких облаков и в этом призрачном освещении фагоры стали похожими на приведения, без теней и четких очертаний. Горизонт исчез из виду. Все стало жемчужно-серым.

Снегопад не беспокоил фагоров. Ведь они двигались по своим воздушным октавам.

Сейчас, когда церемония кончилась, четверо слуг подвели четырех кайдавов. На каждом из кайдавов сидела филлокс. В волосы этих молоденьких самок были вплетены орлиные перья или бледные горные цветы. Эти четыре красотки были выбраны племенем, чтобы они услаждали жизнь молодому кзану во время долгого и трудного похода.

Холодный ветер, сорок градусов ниже нуля, дул со снежных вершин на восток, шевеля мех на накидках четырех дамочек. Но под этими накидками была густая белая шерсть фагоров, непроницаемая ни для какого холода и ветра — пока она не намокала.

Ветер разогнал облака. Появились просветы в густой пелене, сквозь которые можно было увидеть знакомые очертания ландшафта. Снег стал реже. Уже вырисовывались стены ущелья, которое поведет их к месту назначения, находящемуся на двадцать тысяч метров ниже, чем этот ледник.

Взвился штандарт Храст Ипрта.

Молодой кзан поднял руку, как сигнал, и указал вперед. Ударил пятками в бока кайдава. Животное подняло рогатую голову и пошло вперед, твердо ступая по льду. За ним медленно двигались легионы. Трещал под ногами лед, на тела падал снег. Вверху парили белые птицы. Поход начался.

Как предсказали предки, удар должен быть нанесен, когда Фреир в третий раз скроется за Беталиксом. Легионы кзана уничтожат сынов Фреира, которые живут в городе, где был убит великий дед Хрл-Брахл Ипрта. Этого благородного кзана заставили спрыгнуть с вершины башни, чтобы принять смерть на земле. Близился час мести. Город должен быть стерт с лица земли.

Может быть именно поэтому и плакал маленький ребенок Лэйнтал Эй на коленях матери.

Год за годом шли легионы. Жители Олдорандо не подозревали о надвигающейся опасности. Они работали, как обычно, делая свою историю.

Дресил уже потерял всю свою энергию. Он все чаще и чаще оставался в городе, занимаясь мелкими организационными делами, которые и так шли нормально. Сыновья его охотились.

Ощущение перемен подействовало на всех возбуждающе. Молодежь из гильдий ремесленников хотела бросить свои занятия и охотиться. Молодые охотники тоже вели себя разнузданно. У одного из них родилась дочь от жены старого охотника. Начались ссоры, драки.

— Они ведут себя гораздо хуже, чем мы, когда мы были молодыми, — жаловался Дресил Аозу Руну, забыв все свои проказы молодости. — Скоро мы все поубиваем друг друга, как дикари Кзинта.

Дресил не мог решить, отругать ли хорошенько этого забияку или подбодрить похвалой. Он склонялся к последнему, так как Аоз Рун уже был известен, как удачливый охотник, что чрезвычайно злило Нахкри, сына Дресила. Нахкри с неприязнью относился к Аоз Руну, но причина этой неприязни была известна только молодости.

Дли Хойн, жена Дресила, заболела и умерла на исходе Года 17 После Объединения. Пришел отец Бондорлонганон и похоронил ее в нужном октаве. После ее смерти в жизни Дресила образовалась пустота, и он даже почувствовал — впервые — что он любил ее. Скорбь стиснула его сердце.

Несмотря на свой возраст, он обучился искусству общения с мертвыми и воспользовался им, чтобы поговорить с ушедшей от него Дли Хойн. Он встретил ее призрак в нижнем мире. Она стала упрекать его, что он не любил ее, что он сломал всю ее жизнь, был с нею холоден, и во многих других вещах. Дресил бежал от жалоб, от ее лязгающих челюстей, и после этого стал еще более молчаливым и задумчивым.

Иногда он беседовал с Лэйнталом Эй. Мальчик был умнее, чем Нахкри и Клилс. Однако Дресил не сближался со своим братом-кузеном. В основном потому, что если раньше он презирал Литл Юлия, то теперь он завидовал ему. У Юлия была женщина, которую он любил и был счастлив с нею.

Юлий и Лойл Бри жили все в той же башне и старались не замечать седину, проступающую в их волосах. Лойл Бри наблюдала за Лэйнталом Эй и видела, что он уже полностью входит в жестокую жизнь нового поколения.

Глубоко под Кзинтом жила религиозная секта — Тэйкеры. Первый Юлий как-то мельком видел их. Укрытые в гигантской пещере, обогреваемой внутренним теплом земли, они не думали об изменениях температуры в верхней атмосфере. Однако они поддерживали связь с Панновалом и они получили оттуда известие, которое повлияло на их жизнь сильнее, чем любые изменения температуры.

Хотя это известие было многократно перефразировано, пока добралось до тупоголовых Тэйкеров, оно содержало очень привлекательную для них мысль и, казалось, абсолютную истину.

Тэйкеры — и мужчины и женщины — одевались в мантии, которые окутывали их с головы до ног. В профиль они походили на полураскрытый бутон цветка, склоненный вниз. Эта мантия называлась чарфрал.

И чарфрал можно было рассматривать как символ мышления Тэйкеров. Их философия за много поколений оказалась настолько зашифрованной, закодированной, что понять ее уже не мог никто. Они были одновременно и эпикурейцы, и пуритане. Даже в жестких ограничениях их религии находились парадоксы, которые приводили к различным формам неврозов гедонизма.

Вера в Великого Акху была вполне совместима с их парадоксами по одной простой причине: Великому Акха нет дела до людей. Он действительно борется с разрушительным светом Вутры, но борется не за людей, а за себя. Ему наплевать на человечество. Вся их философия была основана на том, что они были уверены в ничтожности, бессилии людей.

И через много лет после своей смерти пророк Нааб изменил все. Учение Нааба постепенно проникло из Панновала в пещеру Тэйкеров. Он утверждал, что если люди предадутся похоти и разврату до такой степени, что никто даже не будет знать, кто его родители, тогда Великий Отец, сам Акха, обратит внимание на них. И он позволит им участвовать в войне против Вутры. Человечество — и это была основная идея пророчества Нааба — не будет бессильным и слабым, если решит пойти по этому пути. В Панновале оно не было таким убедительным, потому что люди там имели возможность действовать. Но здесь, в пещере, вспыхнули чарфралы.

Всего год потребовалось Тэйкерам, чтобы изменить свой темперамент. Старая, зашифрованная, непонятная философия превратилась в поклонение и покорность каменному богу.

Те, кто не смог приспособиться к требованиям новой морали, был наказан мечом, или бежал, чтобы избежать удара меча.

В разгар революции Тэйкерам было мало преобразовывать себя. Так всегда бывает. Революционеры всегда хотят преобразовать и других. И тогда был предпринят поход Веры. Через сотни миль подземных коридоров Тэйкеры несли слово новой веры. И первой остановкой на пути стал Панновал.

Панновал был безразличен к вернувшемуся учению своего собственного пророка, который был казнен и забыт много лет назад. Панновал был активно против вторжения фанатиков.

Милиция приготовилась к битве. Фанатики тоже. Они не знали ничего лучше, чем умереть за веру. Если при этом умрут и другие, то чем больше, тем лучше. Их предки, общаясь с ними, призывали их к бою. И фанатики ринулись в бой. Милиция делала, что могла, но после дня кровавой битвы бежала.

Итак, Панновал склонился перед новым режимом. Поспешно были изготовлены чарфралы, чтобы их сжечь. Те, кто не смог примириться, либо были казнены, либо бежали.

Те, кто бежал, нашли путь в бескрайние равнины севера. Они вышли из пещер тогда, когда сходил снег и появилась трава. Они выжили. Ведь на небе были два светила и Вутра умерил свою ярость.

Год за годом они шли к северу в поисках пищи и жилища. Они прошли вдоль реки Ласвальт на великую восточную равнину. Они нападали на мигрирующие стада йелков и гуннаду. И они все шли к Чальсу.

В то же самое время повышение температуры стронуло с места жителей холодного континента Сиборнал. Волна за волной новые колонисты двигались на юг через Чальс и Кампанилат.

Однажды, когда на небе был один Фреир, северное племя из Панновал встретилось с колонистами из Сиборнала. И случилось то, что случалось много раз до этого и что будет случаться еще очень много раз.

Вутра и Акха были свидетелями этому.

Таково было состояние мира, когда Литл Юлий оставил его. В Олдорандо прибыли торговцы солью из Кзинта с вестями о лавинах и наводнениях. Юлий — уже совсем старый — поспешил вниз, чтобы поговорить с ними, но поскользнулся на ступеньках и сломал ногу. Через неделю вызвали святого человека из Борлиена и Лэйнтал Эй получил восхитительный подарок — костяную собачку с двигающейся челюстью.

Начиналась новая эпоха правления Нахкри и Клилса.

5. ЗАКАТ ДВОЙНОГО СОЛНЦА

Нахкри и Клилс находились в одной из комнат башни, делая вид, что сортируют оленьи шкуры. На самом деле они смотрели в окно, удивляясь тому, что видели.

— Не могу поверить своим глазам, — сказал Нахкри.

— Я тоже не могу поверить, — ответил Клилс. Он рассмеялся и брат хлопнул его по спине.

Они смотрели на высокую старуху, бегущую вдоль берега реки Вораль. Вот фигура скрылась за башней, затем появилась снова. Однажды старуха остановилась и схватив горсть грязи, вымазала себе голову и лицо, затем снова побежала на заплетающихся ногах.

— Она сошла с ума, — сказал Нахкри, любовно поглаживая пробивающиеся усы.

— Да. Полностью обезумела.

За старухой бежал еще один человек. Юноша. Лэйнтал Эй бежал за своей бабкой, следя, чтобы она ничего не сделала с собой. Она бежала впереди, громко плача. Он бежал за нею, угрюмый, молчаливый, готовый вмешаться.

Нахкри и Клилс посмотрели друг на друга.

— Не понимаю, почему Лойл Бри ведет себя так, — сказал Клилс. — Ты помнишь, что говорил отец?

— Нет.

— Он говорил, что Лойл Бри вовсе не любит дядю Юлия, а только притворяется.

— А, помню. Зачем же она притворяется теперь, когда он умер? Это бессмысленно.

— У нее какой-то план. Она же очень хитрая и умная. Она что-то замышляет.

Нахкри выглянул на лестницу. Внизу работали женщины. Он закрыл дверь и повернулся к младшему брату.

— Что бы ни предпринимала Лойл Бри, это сейчас не важно. Этих женщин не поймешь. Важно то, что дядя Юлий умер и теперь мы должны править Эмбруддоком.

Клилс испуганно посмотрел на брата.

— А Лойланнун? Лэйнтал Эй? Как они?

— Он еще ребенок.

— Это не надолго. Ему семь лет, и через некоторое время он станет полноправным охотником.

— Еще не скоро. Это наш шанс. Мы сильны — по крайней мере, я. Народ примет нас. Они не захотят, чтобы ими правил ребенок, а кроме того, они все тайно презирают его отца, который пролежал всю жизнь с этой сумасшедшей. Нужно обдумать, что сказать каждому, что пообещать им. Времена переменились.

— Это так, Нахкри. Скажи им, что времена переменились.

— Нам нужна поддержка мастеров. Я пойду и переговорю с ними. А ты старайся держаться подальше. Я слышал, что совет считает тебя дурачком, от которого одни неприятности. Затем мы привлечем на свою сторону лучших охотников, как Аоз Рун, и все будет нормально.

— А как насчет Лэйнтала Эй?

Нахкри ударил брата.

— Хватит о нем. Мы сможем приструнить его, если он будет мешать.

Нахкри созвал совет этим же вечером, когда Беталикс ушел с неба, а Фреир неуклонно катился к горизонту. Большинство охотников и ловцов животных уже вернулось. Нахкри приказал запереть ворота.

Когда толпа собралась на площади, появился Нахкри. Поверх своей оленьей шкуры он накинул стаммель — шерстяную накидку в красно-желтых тонах. Этим он думал придать себе достоинство и значительность. Он был среднего роста с толстыми ногами. Лицо у него было круглое, уши большие. Он вытянул нижнюю челюсть вперед, чтобы придать лицу выражение зловещего превосходства.

Начал он издалека, напомнив людям о том, какое хорошее было правление во времена триумвирата, когда правили старый лорд Уолл Эйн, его отец Дресил и дядя Литл Юлий. Это была комбинация отваги и мудрости. Сейчас, когда племена объединились, отвага и мудрость являются общим достоянием. И теперь он хотел бы продолжить традицию, но в несколько ином исполнении, так как времена изменились. Он и его брат будут править вместе с советом, и их уши всегда будут открыты любому, кто захочет высказать свое мнение.

Он напомнил всем, что угроза нападения фагоров продолжает оставаться, что торговцы солью из Кзинта привезли известие о религиозной войне в Панновале. Поэтому Олдорандо должно объединиться еще сильнее и наращивать свою мощь. А для этого все должны работать еще больше. И женщины тоже.

Женский голос прервал его.

— Слезай оттуда и иди сам работать!

Нахкри потерял дар слова. Он раскрыл рот и не знал, что ответить. Из толпы заговорила Лойланнун. Лэйнтал Эй стоял рядом с нею, опустив голову. Страх и ярость душили его.

— У тебя нет никакого права стоять здесь. Ни у тебя, ни у твоего пьяницы-брата, — сказала она. — Я дочь Юлия. Здесь стоит мой сын, Лэйнтал Эй, который, как вы знаете, скоро будет мужчиной. Я почерпнула много мудрости и знаний от своих родителей. Пусть будет триумвират, как было при вашем отце Дресиле, которого все уважали. Я требую, чтобы я правила с вами, чтобы я имела свой голос. Скажите, люди, что у меня есть все права на это. А когда Лэйнтал Эй вырастет, он займет мое место. Я обучу его.

С горящими щеками Лэйнтал Эй посмотрел вокруг из-под опущенных ресниц. Ойра бросила ему ободряющий взгляд и кивнула.

Некоторые мужчины и женщины стали кричать за нее, но Нахкри уже оправился от смятения и перекричал всех.

— Никогда женщина не будет править Олдорандо, пока я здесь. Кто слышал такое? Лойланнун, должно быть ты сошла с ума, как твоя мать. Мы все знаем, что тебя постигла беда — погиб твой муж. Мы все скорбим об этом. Но сейчас ты говоришь чепуху.

Все повернулись и посмотрели на пылающее лицо Лойланнун. Она отвернулась и сказала:

— Сейчас другие времена, Нахкри. Сейчас мозги важнее, чем горло. Если говорить честно, то многие из нас не доверяют ни тебе, ни твоему брату.

Все возбужденно заговорили, соглашаясь с Лойланнун, но один из охотников, Фаралин Ферд, сказал:

— Но она не может править нами. Она только женщина. Я, пожалуй, предпочту, чтобы правили эти два мошенника.

Раздался добродушный смех и Нахкри победил. Пока толпа радовалась, Лойланнун протолкалась через нее и пошла куда-то плакать. Лэйнтал Эй неохотно пошел за нею. Ему было жаль мать, он восхищался ею, но он также понимал, что женщина не может править племенем. Еще никогда такого не было, как сказал дядя Нахкри.

Когда Лэйнтал Эй вышел из толпы, его догнала женщина и взяла за руку. Это была Шей Тал, подруга его матери, молодая, симпатичная, с острым взглядом и хорошей фигурой. Она иногда приходила к ним и приносила хлеб Лойл Бри.

— Если ты не возражаешь, я пойду с тобой, чтобы успокоить твою мать. Я знаю, она смутила тебя. Но когда люди говорят чистосердечно, они нередко смущают нас. Я восхищаюсь твоей матерью, как восхищалась ее родителями.

— Да, она смелая. Но все же люди смеялись.

Шей Тал испытующе посмотрела на него.

— Да, люди смеялись. Но многие из тех, что смеялись, тем не менее восхищаются ею. Они боятся. Многие люди всегда боятся. Помни это. Мы должны попытаться изменить их.

Лэйнтал Эй, внезапно успокоившийся, шел рядом с нею и улыбался.

Фортуна благоволила Нахкри и Клилсу. В следующую же ночь поднялся сильный южный ветер, который завывал между башнями не слабее, чем знаменитый Свистун. На следующий день рыбаки сказали, что река кишит рыбой. Женщины с корзинами пошли на берег и натаскали очень много рыбы. Ее посолили в запас, но осталось еще много, чтобы устроить праздник в честь новых правителей.

Однако ни Клилс, ни Нахкри не обладали большим умом. Хуже того, ни тот, ни другой не умели ладить с людьми. А на охоте они тоже ничем не проявили себя. Они часто ссорились друг с другом. И так как они оба понимали свои недостатки, они много пили, а в пьяном виде ссорились еще больше.

Правда везение не оставляло их. Погода продолжала улучшаться, в окрестностях было много оленей, болезни не обрушивались на город. Нападений фагоров тоже не было, хотя охотники изредка видели их неподалеку.

В Олдорандо продолжалась жизнь; монотонная, но сытная.

Правление братьев не нравилось никому. Не нравилось охотникам, не нравилось женщинам, не нравилась Лэйнталу Эй.

Несколько молодых охотников заключили своего рода союз, они сопротивлялись всем попыткам Нахкри заставить их охотиться по отдельности. Лидером в этом союзе был Аоз Рун, сейчас он уже был мужчиной в полном расцвете сил. Он был большой и сильный, с решительным характером. Он мог бегать также быстро и долго, как и олени. Одет он был в шкуру черного медведя и поэтому его можно было узнать издали.

Этого медведя он выследил и убил в одиночку. Гордясь своей ловкостью и силой, он один притащил тушу этого медведя в город и бросил перед своими друзьями в башне, где они жили. После празднества он заказал мастеру Датнилу Скару выделать эту шкуру.

Аоз Рун был сыном дяди Уолл Эйна, мастера гильдии землепашцев. Но Аозу Руну не понравилась тирания семьи и он ушел из нее и устроился жить в башне среди своих друзей. Это были преданный Элин Тал, беззаботный Фаралин Ферд, упрямый Тант Эйн. Они пили за глупость Нахкри и его брата. И эти веселые выпивки были известны всем.

Аоз Рун был человеком, чье мужество было заметно даже в том обществе, где мужеством обладали все. И он твердо верил в единство племени.

Несмотря на то, что у него была дочь Ойра, рожденная ему чужой женщиной, женщины племени вздыхали по нему. Он заметил нежные взгляды подруги Лойланнун Шей Тал и ее красота не оставила его безучастным. Однако он не отдал никому свое сердце. Он предвидел, что настанет день, когда Нахкри и Клилс встретятся с серьезными трудностями и не смогут справиться с ними. Он считал, что он будет лучшим правителем племени и хотел править один. Поэтому он не хотел, чтобы какая-нибудь женщина завладела его сердцем.

А пока Аоз Рун сплачивал своих друзей и много занимался Лэйнталом Эй, чтобы тот примкнул к нему, когда станет настоящим охотником.

С оленьей охоты на юго-западе от Олдорандо они возвращались с Лэйнталом Эй отдельно от остальных. Им пришлось ехать по трудной местности, где было много толстых цилиндров райбаралов. Здесь они наткнулись на десять торговцев, которые лежали вокруг костра и спали после выпивки. Аоз Рун и Лэйнтал Эй нацепили на себя черепа животных и криками разбудили спящих. Те были перепуганы до смерти и двум охотникам не представило труда взять их в плен. Это были торговцы из Борлиена, известные всем как нечестные люди. Охотники привели пленников в город и разделили между собой товары, которые оказались у них. Аоз Рун и Лэйнтал Эй взяли себе по личному рабу. Раба Аоза Руна, совсем молодого парня, звали Калари.

Этот эпизод еще больше прославил Аоза Руна. Вскоре он уже оказался в прямой оппозиции с Нахкри и Клилсом, но уклонился от столкновения, считая, что время еще не пришло.

Среди мастеров гильдий тоже росло беспокойство. Один юноша по имени Датка, из гильдии Кузнецов, решил уйти из гильдии, так как считал, что срок ученичества слишком большой. Он предстал перед братьями. Они не смогли добиться у него покорности. Датка куда-то исчез и его не видели целых два дня. Затем одна из женщин сказала, что он лежит в одной из нежилых комнат в башне, с расцарапанным лицом.

Тогда Аоз Рун пошел к братьям и сказал, что он может взять его к себе охотником. Он заявил:

— Охота дело совсем не легкое. Пока что дичи много, но придет время и нам снова придется голодать. Нас, охотников, мало. Пусть Датка приходит к нам, если хочет. А почему не попробовать? Если он будет плох, то мы сами выгоним его. Он одного возраста с Лэйнталом Эй. Они смогут учиться вместе.

Там, где стоял Нахкри, наблюдая за рабами, доящими кобыл, было полутемно. В воздухе стояла пыль. Потолок был совсем низким и Нахкри пришлось чуть нагнуться. Было ясно, что он не собирается уступать Аоз Руну.

— Датка должен подчиниться законам, — сказал Нахкри, задетый упоминанием о Лэйнтале Эй.

— Позволь ему охотиться, и он будет подчиняться законам. Мы заставим его добывать пищу еще до того, как заживут ссадины у него на лице.

Нахкри сплюнул.

— Какой он охотник? Он ремесленник. Его никогда не обучить.

Нахкри боялся, что секреты гильдии кузнецов выйдут за стены города. Ведь эти секреты тщательно охранялись.

— Если он не хочет работать в гильдии, пусть хлебнет нашей нелегкой жизни. Посмотрим, выживет ли он.

— Он молчалив и угрюм.

— Для охотника это хорошее качество.

И Нахкри отпустил Датку. Датка привязался к Лэйнталу Эй, как и предполагал Аоз Рун. Он постепенно становился хорошим охотником.

Хотя он был молчалив, Лэйнтал Эй принял его как брата. Они были одинаковы и по росту, и по сложению, но лицо Лэйнтала Эй было круглым и веселым, а лицо Датки длинным и угрюмым, а взгляд все время направлен вниз.

Они все время находились вместе и старухи стали говорить, что их ждет одинаковая судьба, как это они говорили о Дресиле и о Литл Юлии. Но снова люди ошибались: их судьбы оказались совсем разными. Датка достиг таких больших успехов в искусстве охоты, что Нахкри стал покровительствовать ему и даже хвастался своим даром предвидения: ведь это он освободил Датку от принадлежности гильдии и разрешил ему стать охотником. Датка молчал и смотрел в землю, когда мимо проходил Нахкри. Он никогда не забывал, кто избил его. Бывают такие люди.

Лойл Бри очень изменилась после смерти своего мужа. Если сначала она сидела безвыходно в своей комнате, то теперь она, старая и больная, бродила по окрестностям Олдорандо, разговаривая с собой или напевая. Люди боялись ее и никто к ней не подходил, за исключением Лэйнтала Эй и Шей Тал.

Однажды на нее напал медведь, которого согнали с гор участившиеся ливни. И когда она ползла домой, вся израненная и изувеченная, на нее набросилась стая волков, которые убили и наполовину съели ее. Ее отыскали и женщины с плачем принесли домой то, что от нее осталось.

А затем Лойл Бри была похоронена по всем обычаям племени. Многие женщины искренне оплакивали ее, рожденную во времена снегов и холода. Она сумела жить в племени и остаться вне его. Многие хотели бы жить как она, но не умели.

Многие прошли через ее обучение. Нахкри и Клилс пришли тоже выразить свое уважение старой тетке, хотя они не побеспокоились о том, чтобы вызвать отца Бондорлонганона, чтобы провести обряд похорон по всем правилам. Они стояли поодаль от скорбящих людей и перешептывались. Шей Тал с Лэйнталом Эй поддерживали плачущую Лойланнун, которая не проронила ни слова, когда ее мать опускали в могилу.

Когда они покидали место погребения, Шей Тал услышала за собой голос Клилса:

— …и все же, брат, она только женщина.

Лойланнун вспыхнула, споткнулась и упала бы, если бы Лэйнтал Эй не поддержал ее. Она сразу прошла домой, в свою комнату, где жила со старой матерью, и встала, прислонив горячий лоб к стене.

Она была хорошо сложена, но не из тех женщин, которые природой предназначены рожать детей. Все ее очарование заключалось в красивом лице, прекрасных черных волосах и гордой осанке. Это привлекало многих мужчин, но еще большее количество отталкивало. У нее был свой идеал мужчины — ее гениальный родственник Элин Тал. И она долгое время не видела никого, кто мог бы приблизиться к этому идеалу. За исключением Аоз Руна. Но даже с ним она не могла забыть свой идеал.

И теперь, стоя возле влажной стены, где раскинули свои побеги лишайники, она решила, что независимость Лойл Бри должна быть для нее примером. Она должна быть не «только женщиной», как сказал Клилс.

Каждое утро женщины собирались в женскую башню. Это было что-то вроде мастерской. При первом свете из башен выходили женщины, закутанные в меха от жгучего холода, и шли на свои рабочие места.

Густой туман заполнял утренний воздух. Он был разрезан на отдельные блоки высокими каменными башнями. Тяжелые белые птицы кружили в тумане, как облака. Со стен сочилась вода и грязь чавкала под ногами. Женская башня стояла в конце главной улицы поблизости от большой башни. Сразу за нею, внизу, между каменных берегов текла река Вораль. Когда женщины садились за работу, гуси — живые запасы Эмбруддока — подходили к ним, требуя пищу, и каждая женщина должна была приносить с собой что-нибудь для них.

Когда закрылись тяжелые скрипящие двери башни, женщины принимались за свою извечную работу: перебирать зерно, готовить пищу, шить и ремонтировать одежду, выделывать кожи. Работа была трудной, но она оживлялась разговорами и сплетнями о своих близких и соседях.

Лойланнун приходилось работать вместе с другими женщинами. Она похудела, лицо ее стало желтым, изможденным. Ненависть к Нахкри и Клилсу настолько съедала ее, что она даже не говорила с Лэйнталом Эй, который был предоставлен самому себе. Она не общалась ни с кем, кроме Шей Тал. Шей Тал по своим душевным качествам намного отличалась от остальных женщин Эмбруддока.

Одним холодным утром, Шей Тал только встала с постели, как внизу кто-то постучал в дверь башни. Туман проник в башню и сейчас вся комната, где спали они с матерью, была заполнена жемчужной полутьмой. Шей Тал сидела на постели и натягивала сапоги, когда снова раздался стук. Лойланнун открыла нижнюю дверь и поднялась в комнату Шей Тал. Внизу похрюкивала в стойле свинья. Шей Тал встретила Лойланнун возле двери и стиснула ее холодные руки. Она сделала жест, чтобы женщина говорила потише, ведь она могла разбудить старуху, спящую в углу. Отец ее уже ушел с другими охотниками.

В полутьме они казались друг другу всего лишь смутными силуэтами, но Шей Тал чувствовала что-то зловещее в приходе Лойланнун. Ее приход не сулил ничего хорошего.

— Лойланнун, ты заболела? — прошептала она.

— Слабость, только слабость. Шей Тал, всю ночь я говорила с призраком своей матери.

— Ты говорила с Лойл Бри? Она уже… Что она сказала?

— Она еще здесь… под нашими ногами… Их тысячи… и все они ждут нас. Мне страшно даже думать о них… — Лойланнун вся дрожала. Шей Тал обняла ее за талию, подвела к постели и усадила, а сама села рядом. Где-то гоготали гуси. Две женщины смотрели друг на друга, ища друг в друге успокоения.

— Я не впервые погружалась в тот мир с тех пор, как она умерла, — сказала Лойланнун. — Но я ее ни разу не видела… лишь пугающая пустота в том месте, где она должна была бы быть… Призрак моей бабки взывал ко мне… там так одиноко…

— А где Лэйнтал Эй?

— Ушел на охоту, — сказала она безразлично и снова вернулась к прежней теме разговора. — Их там так много, но я уверена, что они не общаются между собой. Почему умершие так ненавидят друг друга, Шей Тал? Они так хотят говорить с живыми. Ведь мы не относимся друг к другу с такой ненавистью, да, Шей Тал?

— Ты расстроена. Идем на работу, и нужно взять с собой что-нибудь поесть.

В сером предутреннем свете Лойланнун очень походила на свою мать.

— Может быть им просто нечего сказать друг другу? И поэтому они жаждут общения с нами? И моя бедная мать тоже.

Она начала плакать. Шей Тал обняла ее, оглянувшись в тот угол, где спала ее мать.

— Нам нужно идти, Лойланнун. Мы опаздываем.

— Мать показалась мне совсем другой, когда она появилась. Она так изменилась! И все ощущение достоинства, которым она обладала при жизни, пропало. Она вся сгорбилась… О, Шей Тал, мне страшно подумать, что мы все со временем окажемся там, внизу…

Последние слова она сказала совсем громко. Мать Шей Тал заворочалась, застонала. Где-то внизу захрюкали свиньи.

Раздался рев Свистуна. Это был час начала работы. Рука об руку они спустились вниз. Шей Тал позвала свиней, поласкала их. Воздух на улице был морозный, двери покрыты белым инеем. В сером сумраке виднелись человеческие фигуры, направляющиеся в женскую башню. Все они казались безрукими, так как на них были накинуты покрывала от холода.

Когда они влились в безликую толпу, Лойланнун сказала подруге:

— Лойл Бри говорила мне о долгой любви к моему отцу. Она много говорила об отношениях между мужчиной и женщиной, но я мало что поняла. Она говорила жестокие вещи о моем погибшем муже.

— А с ним ты никогда не говорила?

Лойланнун пропустила вопрос мимо ушей.

— Мать буквально не давала мне вставить слово. Как могут быть мертвые такими эмоциональными? Разве это не жутко? Она ненавидит меня. Исчезло все, кроме эмоций, страшных, как болезнь. Она сказала, что муж и жена должны слиться в одно целое. Я этого не поняла, и сказала ей об этом. Я заставила ее замолчать.

— Ты заставила замолчать призрак своей матери?

— Не удивляйся. Мой муж бил меня. Я боюсь его…

Она всхлипнула и замолчала. Наконец они вместе с толпой вошли в теплую глубину башни. В воздухе стоял запах дубленых кож. В нишах с треском горели свечи из гусиного жира. Здесь уже собрались женщины, которые кряхтя и позевывая принимались за работу.

Шей Тал и Лойланнун поели хлеба, запили рателем и пошли на свои места. Старая женщина, у которой под глазами залегли глубокие морщины, посмотрела на них.

— Сказал тебе призрак что-нибудь полезное? Что-нибудь, что могло бы помочь нам? Или что-нибудь о Лэйнтале Эй?

— Она сказала, что мы должны копить знания. Уважать знания. — Откусив хлеба и говоря с набитым ртом, она добавила: — Она сказала, что знание сейчас для нас важнее, чем пища. Да, да, она сказала «пища». Хотя они там вовсе не употребляют пищу. Все-таки нам, живым, трудно понять, о чем они говорят…

Когда явился надсмотрщик, они склонились над зерном.

Шей Тал искоса посматривала на подругу, морщины на лице которой были сейчас освещены мутным светом утра из восточного окна.

— Знания не могут заменить пищу. Из всего нашего опыта следует, что все-таки нам нужно работать, чтобы запасти пищу для города.

— Когда моя мать была жива, она мне рассказывала про машину для измельчения зерна, которую приводил в движение ветер. Так что женщинам даже не нужно было шевелить руками, говорила она. Ветер делал работу за женщин.

— Мужчинам на это плевать, — с улыбкой сказала Шей Тал.

Несмотря на сомнения и колебания, Шей Тал все больше укреплялась в своем решении.

Основное рабочее место у нее было в пекарне. Она делала лепешки, солила их, пропитывала животным жиром и жарила. После того как они были готовы, девушка по имени Ври разносила их по всему городу. Шей Тал была лучшей мастерицей в этом деле. Ни у кого не получались такие вкусные хлеба.

Теперь перед нею открылись какие-то туманные перспективы и мысли полностью захватили ее. Она была далеко от ее обычных дел. Когда Лойланнун заболела, Шей Тал взяла ее и Лэйнтала Эй к себе домой, несмотря на протесты отца, и терпеливо ухаживала за больной женщиной. Они разговаривали часами. Иногда при их разговорах присутствовал Лэйнтал Эй, но ему скоро становилось скучно и он убегал на улицу.

Шей Тал начала внушать свои идеи женщинам в пекарне. Она много и терпеливо говорила с Ври, которая была молода и могла легко воспринимать новое. Она говорила о том, что правда лучше лжи, как свет лучше тьмы. Женщины слушали ее, беспокойно перешептываясь.

И не только женщины. В своих темных мехах Шей Тал выглядела очень эффектно. Многие мужчины приглядывались к ней. Много слушал ее и Аоз Рун. Он иногда даже вступал с нею в споры. Шей Тал одобрила позицию Аоз Руна в вопросе Датки, но она не позволила охотнику с собой никаких вольностей. Она хотела оставаться свободной.

Шли недели. Бури ревели над башнями Эмбруддока. Лойланнун становилась все слабее и однажды она умерла. Но за время своей болезни она успела передать часть знаний, полученных от матери, Шей Тал и женщинам, которые приходили к ней. Она сделала прошлое реальным для них. И все, что она говорила, своеобразно преломлялось в темном воображении Шей Тал.

— Мы видим звезды, — говорила Ври, поднимая к небу свое маленькое личико. — Но когда-нибудь мы сможем узнать, почему они всегда двигаются по своим путям? Мне бы хотелось побольше знать о звездах.

— Все ценное похоронено в прошлом, — ответила Шей Тал, глядя на свою умершую подругу. — Этот город уничтожил Лойланнун и уничтожит нас. Мертвые ждут нас. Наши судьбы предопределены. Чтобы жить лучше, мы должны сделать людей лучше.

Разум подсказывал ей, что при таких правителях, как Нахкри и Клилс, ей ничего не удастся добиться. Только юный Лэйнтал Эй поддержит ее, да может быть еще Аоз Рун и Элин Тал. Она хотела создать школу, но предвидела, какая возникнет оппозиция. Но она будет бороться, бороться за то, чтобы вдохнуть новый дух в людей, во все. Она должна встряхнуть людей, сбросить с них летаргию. Настало время для прогресса.

Решимость охватила Шей Тал. Когда ее несчастная подруга была похоронена и Шей Тал стояла с Лэйнталом Эй над ее могилой, она заметила взгляд Аоз Руна. И тут она разразилась речью. Слова лились из нее непрерывным потоком, эхом отражаясь от горных утесов.

— Этой женщине пришлось быть независимой. Но ее знания помогли ей. Многие из нас не хотят быть рабами. Мы знаем, что существовали лучшие времена. Слушайте, что я скажу: скоро все изменится.

Люди смотрели на нее, раскрыв рты от удивления.

— Вы думаете, что живете в центре Вселенной. Я говорю, что вы живете на заднем дворе. Вы настолько темны, что даже сами не можете понять, как вы темны.

Это я говорю вам. В прошлом произошла какая-то катастрофа. В очень далеком прошлом, так что никто из нас не может знать, что это за катастрофа. Мы знаем только то, что она принесла нам холод и тьму.

Вы пытаетесь жить как можно лучше, насколько это возможно. Хорошо, хорошо, живите, любите друг друга. Но не притворяйтесь, что катастрофа никак не повлияла на вас. Может она произошла и давно, но она отравила каждый день вашей жизни. Она старит нас, она убивает нас, она отнимает наших детей от нас, как отняла Лойланнун. Она сделала нас не просто невежественными, но и влюбленными в свое невежество. Мы заражены невежеством.

Я хочу предложить вам охоту — поиск, если так вам больше нравится. Поиск, к которому может присоединиться каждый из вас. Я хочу, чтобы вы поняли — сейчас нам необходимо осознать свое падение, свое положение, понять, что загнало нас на этот задний двор. А затем мы должны сделать все, чтобы улучшить свое положение и постараться, чтобы никакая катастрофа снова не загнала нас и наших детей в такое положение.

Вот что я предлагаю вам. Знания. Истину. Вы боитесь их, я знаю. Вы должны подняться настолько, чтобы полюбить их, стремиться к ним.

Ищите свет!

Еще будучи детьми, Ойра и Лэйнтал Эй часто бродили за нынешними границами города. Они бродили между старыми каменными колоннами, обозначающими давно исчезнувшие дороги, а теперь служившими местами, где устраивали гнезда большие птицы, вечные часовые этих мертвых мест. Дети карабкались по старым развалинам, похожим на голые черепа древним жилищам, скелетам полуразрушенных стен… Время съедало все. Но дети мало думали об этом. Их смех весело звучал среди мертвых развалин.

Теперь смех стал более натянутым, не таким веселым и беззаботным. Лэйнтал Эй вступал в возраст мужчины, зрелости. Он уже прошел церемонию посвящения кровью. Ойра тоже стала девушкой. Их игры уже перестали быть детскими, все, что так веселило их раньше, осталось позади, кануло в ничто, как эти древние развалины, чтобы никогда не вернуться вновь.

И последние следы детства исчезли тогда, когда Ойра взяла с собой на их прогулку раба своего отца Калари. Это означало, что теперь они никогда не будут ходить вдвоем, хотя они сами этого и не понимали.

Они пришли к каменным развалинам, где когда-то играли в замок, отражали нападения фагоров, оглашая окрестности воинственными криками.

Сейчас Лэйнтал Эй взобрался на полуразрушенную стену. В его мозгу теснились странные мысли. Важное место в них занимали слова Шей Тал, эти древние развалины, Ойра и раб, сопровождающий ее, Олдорандо, и даже фагоры и неизвестные существа, населяющие дикие пустыни. В нем пробуждалось что-то — одновременно опасное и привлекательное. Он не знал, что это пробуждался интеллект.

Он стоял, глядя вниз, на Ойру, которая, согнувшись, копошилась возле стены.

— Неужели здесь когда-то был большой город? И неужели этот город восстановят, когда придет время? И кто восстановит? Люди, подобные нам?

Не получив ответа, он присел на корточки на стене, глядя вниз, на девушку.

— Как жили те древние люди? Ты думаешь, Шей Тал знает это? Может тут и лежат сокровище, о котором она говорила?

Она выпрямилась, посмотрела на юношу. Отсюда, сверху, она была больше похожа на животное, чем на человека. Было ясно, что она не совсем понимает его.

— Священник, который приходил из Борлиена, говорил, что когда-то Борлиен был огромной страной и даже ястреб не смог бы облететь ее за один день.

Он окинул взглядом окрестности.

— Это чепуха.

Он знал, хотя Ойра, возможно, и не знала, что ястреб может облететь гораздо большую территорию, чем может обойти человек.

Странно, но после того, что он услышал от Шей Тал, он уже не мог жить так же просто, как раньше. Его все время что-то волновало. Неясные вопросы теснились у него в мозгу. Он хотел, чтобы и Ойра думала над этими вопросами…

— Иди, посмотри, что я нашла, Лэйнтал Эй! — Ее смуглое лицо светилось радостью. Лэйнтал Эй видел, что это уже лицо девушки. Забыв о своих думах, он быстро спустился к ней.

Она вытащила из норки совершенно голое маленькое существо. Его крысиная мордочка была искажена страхом. Существо старалось выкарабкаться из ее ладоней.

Когда он наклонился к ней, его волосы коснулись ее волос. Он смотрел на существо, только что явившееся на свет. Лэйнтал Эй положил свою руку на ее руку и пальцы их переплелись.

Она подняла свои глаза и взгляды их встретились. Губы девушки приоткрылись, легкая улыбка скользнула по ним. Юноша ощутил ее запах и обнял ее за талию.

Но рядом с ними стоял раб. По его лицу было видно, что он прекрасно понимает, какое пламя новых ощущений вспыхнуло в них обоих. Ойра отступила на шаг, затем отпустила животное в его норку. Она долго смотрела вниз.

— Твоя обожаемая Шей Тал не знает ничего. Отец сказал мне по секрету, что она странная. Идем домой.

Лэйнтал Эй некоторое время жил у Шей Тал. Когда все его родные умерли, он был вырван из детства. Однако и он и Датка уже стали настоящими охотниками. Лишенный наследства своими дядьями, он решил доказать, что равен им. Он повзрослел как-то очень быстро и незаметно. Он был крепкий с хорошо сложенной фигурой и красивым лицом. Его силу и скорость бега скоро заметили многие. Девушки с улыбкой поглядывали на него, но он смотрел только на дочь Аоз Руна.

Хотя он был весьма популярен, люди держались поодаль от него. Он принял к сердцу смелые слова Шей Тал. Некоторые говорили, что в нем проснулся дух его великого предка, Первого Юлия. Сам Лэйнтал Эй всегда держался в стороне. Даже в компаниях. Его единственным другом был Датка Ден, бывший ремесленник, а затем охотник. Датка же говорил чрезвычайно редко, даже с Лэйнталом Эй.

Со временем Лэйнтал Эй перешел жить в башню к другим охотникам. Их комната находилась над комнатой Нахкри и Клилса. Здесь он услышал старые легенды, научился петь древние песни охотников. Однако он предпочитал, взяв с собой припасы и снегоступы, бродить по окрестностям. Больше он не предлагал Ойре сопровождать его.

В это время никто не ходил один. Охотники охотились группами, пастухи выгоняли стада свиней и гусей тоже не в одиночку. Смерть и опасность всегда подстерегала одинокого человека. Лэйнтал Эй приобрел репутацию эксцентричного человека, хотя это и не повлияло на отношение людей к нему. Он был хороший охотник и немало черепов зверей, убитых им, украсили стены Олдорандо.

Завывали штормовые ветра. Но Лэйнтал Эй ходил далеко. Его не беспокоила негостеприимность природы. Он нашел дороги в неизвестные никому долины, где находились руины древних городов, жители которых давно бежали отсюда, оставив свои жилища волкам и непогоде.

Ко времени празднества Двойного Заката, Лэйнтал Эй прославился в племени, совершив подвиг, не менее знаменитый, чем тот, когда они с Аоз Руном взяли в плен торговцев из Борлиена. Он шел один в горах к северо-востоку от Олдорандо. Снег был глубоким и вдруг он внезапно провалился в яму. На дне ямы сидел стунжебаг, поджидая добычу.

Стунжебаги похожи на разрушенную деревянную хижину с крышей из дранки. Они вырастают до огромной длины и у них очень мало врагов. Едят они очень редко, так как чрезвычайно медлительны. И вот к этому чудовищу в западню и попал Лэйнтал Эй. Он увидел асимметричную рогатую голову, раскрытую пасть с острыми клыками, похожими на дубовые колья.

Когда чудовище попыталось ухватить его за ногу, юноша пнул его ногой и откатился в сторону.

Барахтаясь в глубоком снегу, он нащупал копье и воткнул его в пасть стунжебага. Движения чудовища были медленные, но очень мощные, оно сбило юношу на землю, но сомкнуть пасть оно не могло. Отскочив от рогов, Лэйнтал Эй вскочил на спину чудовищу. Снег мешал стунжебагу перевернуться и придавить юношу. Хватаясь за шерсть, растущую между костяными пластинами чешуи, Лэйнтал Эй вытащил нож и вонзил его в шею между пластинами. Чудовище взревело. Лэйнтал Эй начал резать твердую плоть чудовища, отрезая голову. Наконец она упала на землю. Крови не было, только сочилась какая-то густая желтоватая жидкость.

У стунжебага было четыре глаза — одна пара была расположена на передней части черепа и смотрела вперед. Вторая пара смотрела назад. Сейчас обе пары глаз смотрели из снега на Лэйнтала Эй с каким-то удивлением и недоверием.

Обезглавленное тело поползло по снегу с максимальной скоростью, на какую оно было способно. Юноша последовал за ним. Живучесть стунжебагов вошла в пословицы. И этот полз очень долго, пока юноша не догадался, что делать. Он вскочил на спину чудовища, достал свои кремни, высек огонь и поджег шерсть с одной стороны шеи. Огонь загорелся и ядовитый дым клубами поплыл к небу. Поджигая шерсть то с одной стороны, то с другой, Лэйнтал Эй добился того, что стунжебаг пополз к Олдорандо.

С высоких башен зазвучали трубы. Лэйнтал Эй увидел выбросы гейзеров, стены, украшенные раскрашенными черепами зверей, женщин и охотников, бегущих к нему.

Он замахал своей шапкой. Сидя на спине чудовища в клубах омерзительно пахнущего дыма, он ехал по долине Эмбруддока.

Все хохотали. Триумф был полным. Но вонь от паленой шерсти стунжебага прошла только через несколько дней.

Несгоревшие останки тела стунжебага были пущены на празднество Двойного Заката. Даже рабы приняли участие в празднестве: один из них был предназначен в жертву Вутре.

Целые недели Беталикс догонял своего соперника в небе и в середине зимы они сошлись вместе. Дни и ночи стали равной длины.

— Почему они двигаются так каждый год? — спрашивала Ври у Шей Тал.

— Так было всегда.

— Это не ответ на мой вопрос…

Перспектива принесения жертвы с последующим пиром возбуждающе подействовала на людей. Еще до того, как началась церемония на площади вокруг большого костра начались танцы под музыку. Музыканты играли на тапоре, трубках и флуччеле — инструменте, который изобрел еще Великий Юлий. После этого потным танцорам поднесли рателя и все при свете факелов двинулись к стене.

Жертвенный камень лежал у подножия древней пирамиды. Все собрались вокруг, стоя на почтительном расстоянии, как приказал один из мастеров.

Среди рабов начался шум. Честь стать жертвой выпала на Калари, принадлежащего Аоз Руну. Его со связанными за спиной руками вывели вперед. Толпа замерла в ожидании. Опустилась холодная тишина. Над головами неслись рваные серые облака. На западе два светила опускались за горизонт.

Принесли факелы, смоченные в жире стунжебага. Лэйнтал Эй шел вместе со своим другом Даткой рядом с Аоз Руном, потому что здесь же была и его прекрасная дочь.

— Тебе наверное жаль Калари, — сказал Лэйнтал Эй Аоз Руну, не спуская глаз с Ойры.

Аоз Рун хлопнул его по плечу.

— Мой жизненный принцип — никогда не жалеть. Сожаление — смерть для охотника, как это случилось с Дресилом. На следующий год мы добудем еще рабов. Плевать на Калари.

Лэйнтал Эй не раз уже сомневался в чистосердечии охотника. Аоз Рун взглянул на Элина Тала и они оба рассмеялись.

Все вокруг смеялись и веселились, за исключением Калари. Воспользовавшись суматохой, Лэйнтал Эй взял за руку Ойру и слегка пожал ее. Девушка ответила на пожатие, улыбнулась, не рискуя посмотреть ему прямо в глаза. Сердце Лэйнтала Эй пело. Жизнь действительно великолепна.

Он не переставал улыбаться даже тогда, когда началась церемония. Беталикс и Фреир должны одновременно скрыться за горизонтом, исчезнуть из царства Вутры и погрузиться в мир призраков. Назавтра, если жертва будет ими принята, они взойдут вместе и некоторое время их движение по небу будет одновременным. Оба будут сиять днем и уходить на ночь, чтобы на землю опустилась тьма. А затем их пути разойдутся.

Все говорили, что погода стала мягче. Признаков улучшения становилось все больше и больше. И все же зловещая тишина опустилась на людей, когда они смотрели на запад и тени их удлинялись. Оба светила покидали царство света. Наступило царство тьмы, где много болезней и других несчастий. Чтобы беды обошли людей, должна быть принесена человеческая жертва.

По мере того как тени удлинялись, толпа становилась все напряженнее. Благодушное настроение праздника покинуло людей. Становилось темнее и факелы не могли осветить лица людей. Вся толпа стала походить на безликое многоголовое чудовище. На мир опускалась тьма и людям овладевал массовый психоз.

Старейшины совета, старые и согбенные, вышли вперед и дрожащими голосами пропели молитву. Четыре раба вывели Калари. Он еле волочил ноги. Голова его упала на грудь, изо рта текла слюна. Над головами летели птицы. Свист их крыльев слышался повсюду. Они летели по направлению к золоту запада.

Жертву уложили на жертвенный камень, головой к западу. Голова легла прямо в углубление, сделанное в камне. Ноги его привязали к деревянной плахе. Они были направлены туда, откуда на следующий день должны появиться два светила, приносящих сияющий день. Таким образом жертва представляла собой единение двух тайн человеческой и космической жизни.

К этому времени жертва уже потеряла свою индивидуальность. Хотя глаза Калари закатились от ужаса, он лежал спокойно, так как он ощущал присутствие Вутры.

Четыре раба отступили назад и появились Нахкри и Клилс. На обоих были накинуты красные плащи. Женщины, сопровождающие их, остались в толпе. Лицо Нахкри было таким же бледным, как и лицо жертвы, на которое он взглянул, когда наклонился за топором. Он поднял этот ужасный инструмент. Ударил гонг.

Нахкри стоял перед камнем, держа топор в руках, брат стоял чуть сзади. Пауза затянулась и по толпе пробежал ропот недовольства. Пришло время нанести удар. Пропусти этот момент — и кто знает, что будет завтра. Ропот выражал растущее недовольство братьями-правителями.

— Бей! — крикнул кто-то из толпы. Проревел Свистун.

— Я не могу, — сказал Нахкри, опуская топор. — Я не могу сделать этого. Животное, пожалуйста. Но не человека, пусть даже из Борлиена.

Его младший брат вышел вперед и схватил топор.

— Ты трус. Ты делаешь из нас дураков перед всеми. Я сделаю это. Пусть тебе будет стыдно. Я покажу тебе, кто из нас мужчина.

С оскаленными зубами он размахнулся топором, глядя на жертву, которая смотрела на него из углубления в камне, как из могилы.

Внезапно мышцы у Клилса свело и они отказались повиноваться ему. Лезвие топора отразило последние лучи заходящих солнц. Затем топор опустился на камень и Клилс тяжело оперся на него, задыхаясь.

— Мне нужно выпить больше рателя…

В толпе раздался рев. Светила должны были вот-вот скрыться. Можно было расслышать отдельные крики из толпы:

— Это не правители, а клоуны…

— Они слишком много слушали Лойл Бри…

— Их отец заставлял их слишком много учиться, и теперь их мускулы ослабели…

Затем толпа сомкнулась вокруг братьев и топор взяли из рук Клилса.

Аоз Рун вышел вперед, взял топор. Затем он прорычал несколько слов и вся толпа вместе с братьями отхлынула от него. Аоз Рун занес топор над головой.

Солнца уже наполовину погрузились в царство тьмы. Охотники подняли кверху сжатые кулаки, одобряя Аоз Руна.

Солнечные лучи упали на пирамиду и разделились на отдельные полосы, отразившись от ее граней. Они осветили жертвенный камень и жертву на нем. Правда освещена была только голова. Тело оставалось в тени.

И острие топора, сверкнув в последних лучах, опустилось на границу света и тени.

И тут же, как будто от удара, раздался восторженный крик толпы. Это был единый крик, легкие всех одновременно вытолкнули воздух из груди.

Голова жертвы чуть откатилась в сторону в углублении, как будто целуя камень, а затем стала тонуть в крови, которая быстро заполнила углубление, а затем стала переливаться через края на землю. Она уже текла ровным потоком, когда оба светила окончательно исчезли за горизонтом.

Церемониальная кровь это была драгоценная жидкость. Она должна была течь всю ночь, освещая светилам путь в подземном царстве тьмы, чтобы те прошли его в безопасности и на следующее утро появились, принося на землю свет.

Толпа была удовлетворена. Подняв факелы, люди пошли обратно к древним башням, которые сейчас были погружены во тьму, но постепенно проявлялись из нее по мере того как приближались люди с факелами.

Датка шел рядом с Аоз Руном, которому люди почтительно уступали дорогу.

— Как ты мог убить своего раба? — спросил молодой охотник.

Аоз Рун презрительно посмотрел на него.

— Бывают времена, когда нужно уметь принять решение.

— Но Калари… — прошептала Ойра. — Это было так страшно…

Аоз Рун пренебрег эмоциями дочери.

— Девушкам этого не понять. Я хорошенько накормил и напоил Калари перед этим. Он ничего не почувствовал. Вероятно он и сейчас думает, что находится в объятиях какой-нибудь девушки, — рассмеялся он.

Торжественная часть кончилась. Некоторые люди и в самом деле сомневались, что солнца взойдут утром. Все пошли праздновать, пить ратель. У людей сегодня было о чем поговорить: о слабости их правителей. Не было лучшей темы для разговора над кружками рателя перед тем, как вновь будет пересказано Великое Сказание.

Но Лэйнтал Эй шептал Ойре, обнимая ее в темноте:

— Ты полюбила меня тогда, когда увидела верхом на стунжебаге?

Она показала ему язык.

— И вовсе нет. Ты выглядел так глупо.

Приближалась более серьезная часть празднества.

6. «КОГДА Я БЫЛ ВЕСЬ БЕФУДДОК…»

Все, что он мог видеть перед собою, — это низменная равнина, простирающаяся до самого горизонта. Скудная жесткая растительность покрывала эту равнину насколько мог видеть глаз. Лэйнтал Эй остановился, положив руку на колено и тяжело дыша. Он оглянулся назад. Олдорандо осталось позади в шести днях ходьбы.

Другая сторона долины была омыта чистым голубым светом, благодаря чему четко вырисовывалась каждая деталь ландшафта. Небо над долиной было чуть розоватым — верный признак грядущей бури.

Лэйнтал Эй снова пошел вперед. Земля снова и снова выплывала к нему из-за горизонта. Он еще никогда не бывал здесь. Вдали из-за горизонта показалась башня. Каменная, разрушенная, такая же как в Олдорандо, с наклонными стенами и с окнами на каждой стене и на каждом этаже. Сейчас в башне осталось всего четыре этажа.

Наконец Лэйнтал Эй добрался до башни. Большие птицы кружили над ней. Все вокруг было усыпано ее обломками. За нею возвышался огромный холм, а между холмом и бесконечностью тут и там виднелись райбаралы. Холодный ветер подул с новой силой и у Лэйнтала Эй заныли зубы. Лэйнтал Эй плотно сжал губы.

Что делает здесь эта башня, так далеко от Олдорандо?

Для птицы совсем недалеко. И для фагора верхом на кайдаве недалеко. А если быть богом, то тогда и вовсе нет расстояний.

Как бы в ответ на его мысли огромные черные птицы взмыли в воздух и полетели куда-то, хлопая крыльями. Он смотрел на них, пока они не скрылись из виду и он не остался один на безмолвной пустынной равнине.

О, Шей Тал должно быть права. Когда-то мир был другим. Когда он говорил об этом с Аоз Руном, тот сказал, что это неважно. Важно то, что они уже не могут ничего изменить, важно то, что племя должно быть единым, чтобы выжить. Если племя пойдет по пути, предлагаемому Шей Тал, то оно перестанет быть единым. Шей Тал заявила, что истина важнее единства.

Мысли его бродили в голове, как облака, плавающие над долиной. Лэйнтал Эй вошел в башню и осмотрелся. Сплошные развалины. Деревянные полы растащены на топливо. Он положил свой мешок и копье в угол и стал подниматься наверх, используя каждый выступ в стене, чтобы ухватиться за него или поставить ногу. Наконец он поднялся на верх стены, осмотрелся. Сначала он искал фагоров — это была территория фагоров. Но равнина была пустынна. Ни одного живого существа не встретил его взгляд.

Шей Тал никогда не выходила из города. Может быть, она сочиняла эти тайны? И все же это была тайна. Глядя вокруг себя, он замер в благоговейном трепете. Кто создал все это? Для чего?

На высоком холме позади него он заметил шевельнувшиеся заросли низких кустов. Он присмотрелся и увидел маленькие живые существа, согнутые почти вдвое. Они были закутаны в шкуры и гнали перед собою стадо гонтов или арангов.

Он с нетерпением смотрел на них, как будто они могли дать ответы на вопросы, которые волновали его. Это вероятно были Нондаги, племя, говорившее на языке, отличном от олонецкого. Он очень долго смотрел на них, но они были так далеко, что их движения вперед почти не было заметно.

Возле Олдорандо водились олени, которые служили людям основной пищей. Существовало несколько методов охоты, но Нахкри и Клилс предпочитали охоту с приманкой.

В качестве приманки использовалось пять прирученных самок. Люди, согнувшись, крались за самками, управляя ими с помощью веревки и направляя их к стаду. Когда они были совсем близко, охотники выскакивали из засады и наносили удары копьями направо и налево, чтобы убить как можно больше. Затем они собирали добычу и прирученные олени тащили своих убитых собратьев.

Когда охотники собрались на охоту, пошел снег. Идти было тяжело. Оленей не попадалось. Им пришлось идти целых три дня по трудной дороге, ведя ручных оленей, прежде чем они наткнулись на небольшой стадо.

Охотников было двадцать. Нахкри и Клилс восстановили свой пошатнувшийся во время празднества авторитет, раздавая ночью ратель без всякого ограничения. Лэйнтал Эй и Датка шли за Аоз Руном. Они во время охоты говорили мало, да и не нужны были слова, когда между ними возникло доверие друг к другу. Аоз Рун в своих черных мехах стоял в дикой пустыне, как олицетворение мужественности, а оба юноши встали рядом с ним, как его большие охотничьи собаки.

Стадо паслось на пологом склоне. Нужно было обогнуть его справа, где склон был круче и запах людей не побеспокоил бы животных.

Два охотника остались с собаками. Остальные двинулись по склону, на котором было два дюйма мокрого снега. На вершине холма торчали огромные пни и были разбросаны остатки каменных строений, поверхности которых были гладкими от долгого воздействия ветра и дождей. Отсюда уже было видно стадо и охотники поползли на четвереньках, приготовив копья.

В стаде было тридцать две самки и пять самцов. Самцы разделили самок между собою и теперь изредка вступали в ссоры. Животные были изможденные, ребра торчали из-под кожи, шерсть свалялась и висела клочьями. Они мирно паслись, изредка поднимая головы и нюхая воздух. Ветер дул от них к охотникам, притаившимся за камнями.

Нахкри дал сигнал.

Он со своим братом повели ручную самку слева от стада, укрываясь за нею. Аоз Рун, Датка и Лэйнтал Эй пошли с тремя самками справа.

Аоз Рун уверенно вел свою самку. Но ему решительно не нравились условия для охоты. Когда стадо побежит, то не в сторону охотников, а от них. Если бы он был во главе, он потратил бы больше времени на подготовку. Но Нахкри был слишком уверен в себе, чтобы ждать. Стадо было слева от Аоз Руна. Низкорослые деревья росли на каменистом склоне, маскируя продвижение охотников. В отдалении возвышались утесы, над которыми багровело угрюмое небо.

Приземистые деревья были без коры, их верхние сучья были обломаны прошлыми бурями. Некоторые деревья буквально стелились по земле, согнутые сильными ветрами.

Все это внимательно изучал Аоз Рун, осторожно продвигаясь вперед под прикрытием своего оленя. Он бывал здесь и раньше, правда в более лучшие времена, когда погода была более теплой. Однако он заметил, что несмотря на жалкое состояние деревьев, они вовсе не собирались умирать, а некоторые даже выпустили свежие побеги.

Они все приближались к стаду. Внезапно из-за деревьев выскочил одинокий самец. Он бросился к стаду, где немедленно был встречен ближайшим из трех самцов. Хозяин приближался к пришельцу, роя землю копытами, издавая грозные звуки и наклонив голову. Но пришелец стоял неподвижно, не принимая обычную позу для защиты.

Когда олени сплели свои рога, Аоз Рун заметил на рогах пришельца кожаную петлю. Он немедленно передал свою самку Лэйнталу Эй, а сам скрылся между деревьями. Сначала он медленно пробирался вперед и, выглянув из-за одного дерева, он заметил среди деревьев желтоватую шерсть. Схватив поудобнее копье и изготовившись для удара, он бросился вперед.

Он чувствовал, как острые камни впиваются в ступни, слышал фырканье растревоженного стада. Он старался бежать как можно тише, но, разумеется, он не мог избежать шума.

Желтоватое пятно двинулось и на виду появилось плечо фагора. Чудовище повернулось. Его глаза вспыхнули красным огнем. Фагор опустил рогатую голову и вытянул руки, готовясь отразить нападение. Аоз Рун вонзил копье между ребрами фагора.

С жутким криком фагор упал на землю. Сила столкновения была такова, что Аоз Рун тоже упал. Фагор обхватил охотника своими мощными руками, вонзив в спину когти, и они покатились по земле.

Оба живых существа в черной и белой шерсти стали одним животным, животным, которое борется с самим собой, стараясь разорвать себя на части. Это животное ударилось о ствол дерева и снова стало наполовину черным, наполовину белым.

Фагор откинул голову назад и раскрыл пасть, готовясь нанести удар. Аоз Рун увидел два ряда острых желтоватых зубов. Он высвободил руку, нащупал камень и ударил между толстых губ фагора, прямо по зубам, когда они уже приближались к его голове. Затем он вскочил, увидел свое копье, все еще торчащее в теле фагора, и всей тяжестью налег на него. Раздался стон, и фагор отошел в страну призраков. Желтая кровь хлынула из раны. Аоз Рун, пошатываясь стоял над телом фагора. Большая птица тяжело поднялась с земли и полетела на восток.

Аоз Рун поднял голову и увидел, как Лэйнтал Эй убил другого фагора. Еще два чудовища выскочили из-за деревьев, они сидели на одном кайдаве и, отчаянно погоняя его, скрылись вдали. Белые птицы летели за ними, издавая хриплые крики, которым откликалось далекое эхо.

К нему подошел Датка, и не говоря ни слова, положил руку ему на плечо. Они улыбнулись друг другу. Аоз Рун улыбался, превозмогая свою боль.

Подошел сияющий Лэйнтал Эй.

— Я убил его! Он умер, — сказал он, улыбаясь во весь рот.

Отпихнув ногой тело фагора, Аоз Рун оперся о ствол дерева. Он тяжело дышал, ощущая острый чужой запах врага. Его руки дрожали.

— Позови Элина Тала, — сказал он.

— Я убил его, Аоз Рун, — повторил Лэйнтал Эй, показывая на тело фагора на снегу.

— Позови Элина Тала, — приказал Аоз Рун.

Датка пошел к двум оленям, которые все еще сражались, сплетя рога и роя землю копытами. Они не замечали ничего вокруг. Датка перерезал горло и тому и другому. Животные некоторое время стояли как бы в задумчивости, затем, так и не расцепив рога, упали на землю.

— Когда я увидел петлю на рогах, — сказал Аоз Рун, — я сразу понял, что фагоры рядом. Это их старый прием.

Прибежали Элин Тал, Фаралин Ферд и Тант Эйн. Они оттолкнули юношу и подхватили Аоз Руна.

Остатки стада уже давно спаслись бегством. Братья успели убить трех самок и торжествовали. Пять убитых животных — это неплохая добыча. В Олдорандо будет что поесть, когда они вернутся домой. Трупы фагоров оставили здесь. Никто не польстился на их шкуры.

Лэйнтал Эй и Датка держали ручных самок, пока Элин Тал и другие охотники осматривали раны Аоз Руна. Аоз Рун оттолкнул непрошенных лекарей.

— Нужно уходить отсюда! — рявкнул он. — Где есть четверо фагоров, могут быть и другие.

Погрузив добычу на прирученных самок, они двинулись обратно.

Но Нахкри был недоволен. Он напустился на Аоз Руна.

— Зачем убивали этих самцов? Они же вконец изголодались. Их мясо по вкусу напоминает кожу.

Аоз Рун промолчал.

— Только идиоты убивают самцов, — сказал Клилс.

— Успокойся, Клилс, — крикнул Лэйнтал Эй. — Разве ты не видишь, что Аоз Рун ранен? Иди, потренируйся рубить топором.

Аоз Рун смотрел в землю и молчал. А это молчание злило братьев еще больше. Молчаливая пустыня простиралась вокруг.

Наконец, вдали показался город, выбросы гейзеров, послышались звуки труб. Часовыми ставили тех, кто был слишком слаб или стар, чтобы охотиться. Нахкри дал им легкую работу, но если он замечал, что они недостаточно бдительны, он сокращал им норму рателя.

Трубы служили сигналом женщинам кончать работу и выходить навстречу своим мужчинам. Женщины очень боялись смерти своих мужчин — ведь это означало скудную пищу, нищенское существование и необходимость отдаваться тому мужчине, который захочет тебя, будь это самый последний мужчина в городе. Поэтому женщины, выбежавшие на стены, всегда пересчитывали возвращающихся охотников и, поняв, что никто не погиб, разражались криками радости. Значит этой ночью будет празднество.

Элин Тал, Тант Эйн, Фаралин Ферд были с бурной радостью встречены своими женщинами и пошли по своим домам. Аоз Рун молча пошел один, хотя он искоса зорко взглянул, нет ли среди встречающих Шей Тал. Ее не было.

Датку тоже никто не встречал. Он с каменным лицом протискивался через толпу оживленных женщин, тайно желая увидеть подругу Шей Тал, молоденькую Ври. Аоз Рун незаметно похлопал его по плечу, подбадривая, хотя сам он был в таком же положении.

Из-под темных бровей он видел, как его дочь Ойра подбежала и схватила руку Лэйнтала Эй. Он подумал, что эти дети хорошо подходят друг к другу.

Конечно, у Ойры более сильный характер: Лэйнтал Эй слишком мягок. Она поведет его в танце жизни, когда станет его женщиной. Ойра в этом отношении была похожа на Шей Тал — упрямая, красивая — и себе на уме.

Он прошел через широкие ворота, опустив голову и прижимая руку к ноющему боку. Нахкри и Клилс шли неподалеку, ссорясь со своими женщинами. Оба они угрожающе посмотрели на него.

— Знай свое место, Аоз Рун, — сказал Нахкри.

Аоз Рун вздернул плечо.

— Однажды я уже поднял топор во славу Вутры. Я подниму его еще раз, — прорычал он.

Все дрожало у него перед глазами. Он выпил кружку рателя, но лучше ему не стало. Тогда он поднялся в башню и упал на ложе, которое он делил вместе с компаньоном. Вскоре он потерял сознание и не чувствовал, как рабыня раздевает его, чтобы осмотреть и смазать его раны бальзамом. Примерно через час он уже пришел в себя и вышел на улицу, чтобы отыскать Шей Тал.

Близился закат и Шей Тал кормила хлебом гусей возле реки. Река была широкая и не успела замерзнуть. По черной воде плыли белые льдины. Когда они были молодыми, река замерзала полностью: от берега до берега.

Шей Тал сказала:

— Вы, охотники, ходили так далеко, а я видела этим утром на том берегу хоксни и диких лошадей.

Мрачный и угрюмый, Аоз Рун взглянул на нее и взял за руку.

— Ты всегда все говоришь против, Шей Тал. Ты считаешь, что разбираешься в охоте лучше, чем охотники? Почему ты не пришла встретить нас?

— Я была занята. — Она отняла руку и стала крошить хлеб гусям, окружившим ее. Аоз Рун с досадой отпихнул их ногой и снова взял ее руку.

— Я сегодня убил фагора. Я сильный. Он ранил меня, но я убил его. Все охотники и все девушки смотрели на меня. Но я хочу только тебя, Шей Тал. Почему ты не хочешь меня?

Она повернула к нему лицо с огромными блестящими глазами, в которых не было гнева, но в которых он мог легко вспыхнуть.

— Я хочу тебя, но ты сломаешь мне руку, если я скажу что-нибудь против тебя. Мы всегда будем ссориться. Ты никогда мягко не говорил со мной. Ты можешь насмехаться, издеваться, но прежним ты не можешь быть.

— Такой я человек. Но я никогда не сломаю твою красивую руку. Когда ты будешь со мной, ты забудешь все свои теперешние мысли.

Она ничего не ответила и снова стала кормить птиц. Беталикс зарылся в снег на горизонте и поджег ее волосы золотым сиянием. Все вокруг замерло. Лишь река мерно несла свои черные воды.

Он долго стоял, переминаясь с ноги на ногу, а затем спросил:

— Чем ты была так занята?

Не глядя на него, Шей Тал сказала напряженным голосом:

— Ты помнишь мои слова в тот день, когда мы хоронили Лойланнун. Я говорила в основном для тебя. Мы живем на заднем дворе. Я хочу знать, что происходит в остальном мире. Я хочу все знать, все понимать. Мне нужна помощь, но ты не тот мужчина, который может мне ее дать. Я учу других женщин, когда есть время, потому что это способ учиться самой.

— Что в этом хорошего? Ты только вносишь смуту в умы.

Она промолчала, глядя на реку, вода которой подернулась золотом заката.

— Мне следовало бы положить тебя на колено и выпороть, — сказал он.

Она сердито взглянула ему в лицо. Но тут же выражение ее лица изменилось. Она весело рассмеялась, блеснув белыми зубами. Затем она стыдливо прикрыла рот рукой.

— Ты действительно ничего не понимаешь?

Воспользовавшись моментом, он взял ее руки, привлек ее к себе.

— Я постараюсь быть нежным с тобою, Шей Тал. Потому что я люблю тебя, твои глаза, блестящие, как эта вода. Забудь про учение. Все можно делать и без него. Забудь и стань моей женщиной.

Он обнял ее, приподнял в воздух и гуси с негодующими криками разбежались от них. Когда она снова встала на ноги, она сказала:

— Не говори со мною так, Аоз Рун. Моя жизнь дважды драгоценна и я могу отдать себя лишь один раз. Знание важно для меня — и для всех остальных. Не заставляй меня выбирать между тобой и знанием.

— Я давно люблю тебя, Шей Тал. Я знаю, как ты относишься к Ойре, но не говори мне нет. Будь моей женщиной, или я возьму себе другую. Предупреждаю тебя, ведь я человек с горячей кровью. Живи со мной и ты забудешь все свои академии.

— О, ты только повторяешь себя. Если ты любишь меня, постарайся услышать мои слова.

Она повернулась и пошла к башням, но Аоз Рун догнал ее и остановил.

— Ты оставляешь меня после того как наговорила всяких глупостей. — Его манеры резко изменились, теперь он говорил зло, почти язвительно. — А что ты будешь делать, если я стану правителем Эмбруддока. Это не невозможно. Тебе тогда придется стать моей женщиной.

Увидев ее взгляд, он понял, почему он так добивается ее. Она мягко сказала ему:

— Так вот о чем ты мечтаешь, Аоз Рун. Ну что же, знания и мудрость — это тоже мечты. Нам обоим суждено добиваться своей мечты отдельно друг от друга. Я, как и ты, тоже не хочу, чтобы кто-то имел власть надо мною.

Он молчал. Шей Тал знала, что он признал ее довод справедливым, но он думал совсем о другом. Пристально глядя на нее, Аоз Рун спросил:

— Но ты же ненавидишь Нахкри?

— Он не вмешивается в мою жизнь.

— Но вмешивается в мою.

Как обычно, после удачной охоты было назначено празднество с рателем и обильной едой. К тому же мастера смогли сделать новое вино из зерна, так что выпивки было более, чем обычно. Пели песни, танцевали под музыку и пили, много пили. Когда опьянение достигло предела, многие мужчины поднялись в большую башню, где продолжали пить и откуда открывался вид на главную улицу. На первом этаже развели большой костер, дым от которого поднимался кверху, струясь вдоль стен. Аоз Рун был мрачен. Он не пел со всеми. Немного погодя он ушел из компании. Лэйнтал Эй видел, как он ушел, но не последовал за ним. Он был слишком занят дочкой, чтобы ходить за ее отцом. Аоз Рун поднялся по лестнице и вышел на крышу, чтобы глотнуть холодного воздуха.

Датка, который не любил музыку, последовал за ним в темноту. Как обычно, он молчал. Он стоял, обхватив себя руками, и смотрел в ночную тьму. Полосы тускло-зеленого огня полыхали в небе, вскидывая языки в стратосферу.

Аоз Рун с глухим стоном упал. Датка подхватил его, но Аоз Рун оттолкнул юношу.

— Что с тобой? Опьянел?

— Вот! — Аоз Рун показал рукой куда-то во тьму. — Она уже ушла, черт бы ее побрал. Женщина с головой свиньи.

— О, у тебя видения. Ты пьян.

Аоз Рун гневно повернулся.

— Не называй меня пьяным, сопляк. Я видел ее, говорю тебе. Голая, высокая, волосы до плеч, четырнадцать сосков. Она шла ко мне. — Он побежал по крыше, маша руками.

На крыше появился Клилс. Он держал в руках оленью ногу и слегка пошатывался.

— Вам обоим здесь нечего делать. Это Большая Башня. Сюда могут приходить только правители Олдорандо.

— А, трус, — подошел к нему Аоз Рун. — Ты уронил топор.

Клилс ударил его ногой оленя по шее. С ревом Аоз Рун схватил Клилса за горло и попытался повалить его. Но Клилс ударил его ногой в колено, толкнул его на парапет, окружающий крышу, и побежал.

Аоз Рун упал, голова его свешивалась с парапета над бездной.

— Датка! — крикнул он. — Помоги мне!

Датка молча подошел сзади к Клилсу, обхватил его колени, поднял в воздух и понес к парапету.

— Нет, нет! — кричал Клилс, отчаянно барахтаясь. Он обхватил шею Аоз Руна. Три человека боролись в зеленой полутьме — двое, пьяные от выпитого рателя, и Клилс, который протрезвел в борьбе за свою жизнь. Звуки песен, доносившихся снизу, служили мрачным аккомпанементом этой драме. Наконец они смогли разжать пальцы Клилса — его последнюю связь с жизнью — и он с криком полетел вниз. Они слышали глухой удар внизу.

Аоз Рун и Датка, тяжело дыша, опустились на парапет.

— Мы убили его, — сказал наконец Аоз Рун. Он со стоном прижал руку к больному боку. — Спасибо тебе, Датка.

Датка промолчал.

Наконец Аоз Рун заговорил снова:

— Теперь нас, конечно, убьют. Нахкри сделает все, чтобы убить нас. Люди ненавидят меня. — Помолчав, он добавил: — Но во всем виноват этот идиот Клилс. Он сам напал на меня. Это его вина.

Аоз Рун вскочил с парапета и стал расхаживать по крыше, что-то бормоча. Он наткнулся на оленью ногу, которую обгладывал Клилс, и со злостью швырнул ее в темноту.

Повернувшись к молчавшему Датке, он сказал:

— Спустись вниз и найди Ойру. Она должна сделать то, что я скажу. Пусть она приведет сюда Нахкри. Я видел, какими глазами он смотрит на нее, поэтому он пойдет за нею.

Пожав плечами и не сказав ничего, Датка ушел. Ойра работала в услужении у правителей, и так как Нахкри благоволил ей, служба ее была легкой. Лэйнталу Эй очень не нравилось, что она работает там.

Аоз Рун расхаживал по крыше и сыпал проклятиями. Вернулся Датка.

— Она приведет Нахкри, — сказал он. — Но я не хочу принимать участие в том, что ты задумал.

— Заткнись! — Впервые за много времени Датка испытал такое обращение. Он отступил в глубокую тень, когда на лестнице послышались шаги. На крыше показались три фигуры: первая была Ойра, за нею появился Нахкри, пьяный, с кружкой рателя в руке, а за ним — Лэйнтал Эй, решивший не отпускать от себя Ойру ни на шаг. Он был зол, и выражение его лица не смягчилось, когда он увидел Аоз Руна. Тот был явно недоволен.

— Спускайся вниз, Лэйнтал Эй. Тебе нечего тут делать, — сказал он.

— Здесь Ойра, — ответил юноша, как будто этого было достаточно, чтобы оправдать его присутствие здесь.

— Он присматривает за мной, отец, — сказала Ойра.

Аоз Рун отодвинул ее в сторону и встал перед Нахкри:

— Мы с тобой постоянно ссоримся, Нахкри. Теперь мы будем драться с тобой, как мужчина с мужчиной. Приготовься.

— Прочь с моей крыши! — крикнул Нахкри. — Я не буду драться здесь. Внизу, где тебе положено быть.

— Готовься драться.

— Ты наглец, Аоз Рун, и тебе следовало бы помолчать после твоего провала на охоте. Сейчас ты просто пьян.

Нахкри был пьян и нахален.

— Мы будем драться здесь! — крикнул Аоз Рун и бросился на Нахкри.

Тот швырнул кружку ему в лицо. Ойра и Лэйнтал Эй схватили охотника за руки, но тот вырвался и ударил Нахкри по лицу.

Нахкри упал, покатился по полу, выхватил из-за пояса кинжал. Лезвие его сверкнуло в зеленоватом свете. Небесное пламя полыхало так, как будто ему не было никаких дел до человеческих трагедий. Аоз Рун ногой попытался выбить нож, но промахнулся и тяжело упал на Нахкри. Нахкри застонал и его начало рвать. Аоз Рун откатился от него.

— Прекратите! — крикнула Ойра, снова схватив отца.

— В чем дело? — спросил Лэйнтал Эй. — Ты спровоцировал ссору из ничего, Аоз Рун. Все права на его стороне, хоть он и дурак.

— Заткнись, если ты хочешь получить мою дочь, — рявкнул Аоз Рун, и снова бросился на Нахкри. Его противник, задыхающийся, был беззащитен. Он потерял свой кинжал. Под градом ударов он подкатился к парапету. Ойра вскрикнула. Нахкри несколько мгновений держался за край, затем его пальцы разогнулись и он рухнул вниз.

Все услышали удар о землю далеко внизу. Они стояли, как зачарованные, молча глядя друг на друга. Пьяное пение доносилось до них снизу.

Когда я был весь Бефуддок

И приехал в Эмбруддок,

Я увидел свинью, танцующую джигу

И упал на задок…

Аоз Рун посмотрел вниз.

— Ты это заслужил, лорд Нахкри, — сказал он угрюмо. Он снова взялся за бок и застонал. Затем Аоз Рун повернулся к остальным, глядя на них дикими глазами.

Лэйнтал Эй и Ойра молча стояли рядом. Ойра всхлипнула.

Датка вышел вперед и сказал:

— Если вам дорога жизнь, Лэйнтал Эй и Ойра, вы будете молчать об этом. Вы видите, как легко лишиться жизни. Я скажу, что видел, как поссорились Нахкри и Клилс. Они подрались и оба упали с башни. Мы не могли остановить их. Помните, что я сказал. Молчите. Аоз Рун будет лордом Эмбруддока и Олдорандо.

— Я буду лучшим правителем, чем эти два идиота, — пошатываясь, сказал Аоз Рун.

— Посмотрим, — спокойно сказал Датка. — Не забывай, что мы были свидетелями двойного убийства. И мы не принимали участия в этом. Это все сделал ты, так что относись к нам соответственно.

Годы правления Аоз Руна в Олдорандо прошли так же, как проходили и при других правителях. Только погода изменилась, но она, как и многие другие вещи, не подчинялась установлениям лордов.

Градиент температуры в стратосфере изменился, тропосфера прогрелась, температура на поверхности земли стала подниматься. Проливные дожди шли целыми неделями. В тропических зонах снег исчез совсем. Ледники остались только высоко в горах. Земля покрылась зеленью. Появились птицы и животные, каких раньше никто не видел. Жизнь трансформировала сама себя. Ничто не осталось таким, как прежде.

Для многих старых людей эти перемены были нежелательны. Они с тоской вспоминали снега, покрывающие землю в пору их юности. Люди среднего возраста радовались переменам, но они качали головами и говорили, что все слишком хорошо, чтобы продлиться долго. Молодежь не знала ничего другого. Жизнь кипела в них, как и вокруг. Теперь у людей всегда было много разной еды, они стали производить много детей, которые умирали гораздо реже.

Что касается светил, то Беталикс восходил на небо, как и раньше. Но с каждым днем, с каждым часом Фреир становился все ярче, все горячее.

И одновременно с драмой климата разворачивалась драма человеческих судеб, в которой играл свою роль каждый человек. И одни играли с радостью и удовлетворением, другие с горечью и разочарованием. Но каждый считал свою роль главной, каждый считал себя центром событий в настоящий момент. Так было на всей планете Гелликония, где небольшие группы мужчин и женщин боролись за свое существование.

А Земная Станция Наблюдения фиксировала все.

Став лордом Олдорандо, Аоз Рун потерял все свое добросердечие. Он стал мрачным, угрюмым, нелюдимым, отдалившись даже от свидетелей и сообщников его преступления. И даже те немногие, кого он допускал к себе, не понимали, что его самоизоляция объяснялась неистребимым ощущением вины. Люди редко затрудняют себя тем, чтобы понять душу другого человека. Запрет убийства в племени был очень категорическим. Ведь в племени все были родственниками, пусть и дальними. К тому же потеря хотя бы одного человека, способного приносить пользу племени, всегда болезненно отражалась на благосостоянии людей.

Случилось так, что ни Клилс, ни Нахкри не имели детей от своих женщин и теперь только они могли общаться с призраками своих мужей. Обе сказали только то, что оба призрака клокочут гневом, а гнев призраков трудно переносить, так как они никогда не могут избавиться или утолить его. Люди приписали этот гнев тому, что оба брата погибли в состоянии безумного опьянения и ярости ссоры. Поэтому женщинам разрешили не общаться со своими мужьями. Сами братья и их жуткий конец вскоре перестали быть темой разговоров. Тайна убийства так и не выплыла наружу.

Но Аоз Рун никогда не забывал. На следующее утро после убийства он с трудом поднялся и сунул голову в холодную воду. Но это только усилило лихорадку, которая трясла его. Все его тело было охвачено жгучей болью, которая, казалось, переходила от одного органа к другому.

Дрожа от озноба и не желая общаться со своими компаньонами, он вышел из башни. Его собака Курд шла рядом. Он пошел сквозь густой туман, в котором, как призраки, шли на работу в свою башню женщины. Обойдя их стороной, Аоз Рун поспешил к северным воротам. Проходя мимо большой башни он, еще не понимая ничего, наткнулся на изуродованное тело Нахкри. Тот лежал у его ног. Глаза его были открыты и в них застыл ужас. Аоз Рун обошел башню и с противоположной стороны нашел тело Клилса. Трупы еще не были обнаружены, и тревога не была поднята. Курд зарычал и стал прыгать возле тела Клилса.

Неожиданно сознание Аоз Руна пронзила мысль. Ведь никто не поверит, что братья убили друг друга, раз они лежат по разные стороны башни. Он схватил руку Клилса и попытался сдвинуть его. Но труп был неподвижен, как будто он прирос к земле. Аоз Рун наклонился, подхватил тело подмышками и дернул изо всех сил. Труп не сдвинулся с места. Как будто Аоз Рун лишился всей своей силы. Задыхаясь, охотник подошел с другой стороны, схватил тело за ноги. Где-то вдали кричали гуси на реке.

Наконец Аоз Руну удалось сдернуть примерзшее тело Клилса, и он поволок его по мерзлой земле к Нахкри. Бросив его там, он побежал к северным воротам.

Вокруг стояли полуразрушенные башни, окруженные райбаралами. В одном из этих памятников времени над рекой Вораль он нашел себе убежище. Одна из комнат на втором этаже башни была во вполне сносном состоянии. Лестница давно сгнила, но Аоз Рун сумел взобраться туда по выщербленной каменной стене. Он стоял, задыхаясь от боли и держась рукой за стену. Затем он выхватил кинжал и стал освобождаться от одежды.

Медведь, в шкуре которого ходил Аоз Рун, умер в далеких горах. Ни у кого в городе не было такого меха. Но Аоз Рун рвал с себя эту шкуру, резал ее на части.

Наконец он остался голый. Он стыдился даже сам себя. Обнаженное тело не было частью культуры племени. Собака внизу выла и царапалась о стену.

Все его тело, плоский живот, мощная мускулатура, были покрыты огненными пятнами. Оно как будто горело от колен до шеи.

Прикрыв рукой пенис, он, как безумный, бегал по комнате, крича от боли.

Для него этот огонь был как бы наказанием за убийство. Убийство! Вот за что несет он кару. Его темный разум не мог признать другой причины. Ни на секунду он не вернулся памятью в прошлое, к событиям на охоте, когда ему пришлось бороться с фагором. Ни на секунду он не мог предположить, что на него перекинулся лишай, который был присущ фагорам, но с которым организм фагоров приспособился справляться. Аоз Рун знал слишком мало, чтобы делать такие заключения.

Земная Станция Наблюдения плыла в небе, все замечая и фиксируя.

Инструменты на борту станции позволяли наблюдателям узнавать о планете то, о чем даже не подозревали обитатели планеты. Они изучили жизненный цикл насекомых, которые приспособились паразитировать на фагорах и на людях. Они изучали композицию горных пород Гелликонии. И все факты, собранные, проанализированные, отправлялись на Землю, как будто планета Гелликония разбиралась по атомам и переправлялась через всю Галактику в другую систему. Но разумеется это была только информация, голые факты, которые заносились в справочники и энциклопедии.

А когда два светила Гелликонии поднимались над горизонтом из-за хребтов Никтрихк, некоторые пики пронизывали атмосферу. Картина была настолько величественная, что некоторые романтически настроенные обитатели станции, забыв про голые беспристрастные факты, любовались незабываемым зрелищем.

Спотыкаясь и ругаясь, закутанные фигуры пробирались сквозь густой туман к большой башне. Холодный ветер с востока свистел между башнями, хлестал по лицам людей.

Они вошли в башню, закрыли за собою дверь, выпрямились и облегченно вздохнули. Затем они стали подниматься по каменной лестнице, которая вела в комнату Аоз Руна. Эта комната обогревалась горячей водой, текущей по трубам в стене. Другие комнаты в башне, где жили рабы и некоторые охотники, были дальше от источника тепла, и следовательно, холоднее. Но сегодня ледяной ветер, проникающий сквозь тысячи трещин, пронизывал холодом все.

Аоз Рун устроил совещание Совета. Первое с тех пор, как он стал лордом Олдорандо.

Последним прибыл старый мастер Датнил Скар, глава гильдии разделывателей кожи. Он был самым старым из присутствующих. Он медленно появился в дверях, осторожно осматриваясь, опасаясь западни. Старики всегда боятся перемен в правительстве. Две свечи горели в глиняных сосудах на полу, устланном шкурами. Их неверное пламя было наклонено в сторону запада.

В неверном свете этих свечей мастер Датнил увидел Аоз Руна, сидящего на деревянном стуле. Остальные девять человек сидели на полу. Шестеро из них были мастера гильдий. Им он поклонился каждому по отдельности, после почтительного приветствия Аоз Руну. Остальные двое мужчин были Датка и Лэйнтал Эй, сидящие рядом. По ним было видно, что они готовы отстаивать свое место в этой комнате. Датнил Скар недолюбливал Датку за его скрытность и за то, что он променял благородное ремесло на беготню по горам за зверем.

Единственной женщиной здесь была Ойра, которая сидела, опустив глаза. Она устроилась за стулом отца и поэтому была вся в тени.

Все эти лица были известны старому мастеру, как известны черепа на стенах крепости — черепа фагоров и других врагов города.

Мастер Датнил сел на пол рядом со своими собратьями-ремесленниками. Аоз Рун хлопнул в ладоши и в комнате появилась рабыня с подносом, на котором стоял сосуд и одиннадцать деревянных кружек. Мастер Датнил, когда взял себе кружку с налитым рателем, сразу понял, что эта посуда когда-то принадлежала старому лорду Уолл Эйну.

— Приветствую всех вас, — сказал Аоз Рун, подняв чашку, и все выпили густую сладкую жидкость.

Аоз Рун заговорил. Он сказал, что собирается править с большей твердостью, чем его предшественники. Он будет, как и раньше было, во всем консультироваться с Советом, состоящим из мастеров семи гильдий. Он будет защищать Олдорандо от всех врагов. Он не позволит женщинам и рабам вмешиваться в жизнь города. Он гарантирует, что никто голодать не будет. Он позволит людям консультироваться с призраками в любое время, когда они пожелают. Он считает, что академия и учение — это напрасная трата времени, когда все женщины должны работать.

Многое из того, что он говорил, не имело смысла, или означало только то, что он собирается быть правителем. Он говорил, и нельзя было не заметить, что говорит он как-то странно — как будто непрерывно борется с демонами. Изредка его глаза загорались безумным блеском и он стискивал ручку кресла, как будто преодолевая ужасные муки. так что несмотря на то, что его речь имела мало смысла, его манера говорить внушала трепет, даже ужас. За окнами свистел ветер и голос Аоз Руна то гремел раскатами грома, то затихал до шепота.

— Лэйнтал Эй и Датка будут моими офицерами. Они будут следить за тем, как выполняются мои приказы. Они молоды и энергичны. Впрочем, хватит болтовни.

Но один из мастеров прервал его твердым голосом:

— Мой лорд, ты действуешь слишком быстро для наших медлительных мозгов. Некоторые из нас недоумевают, почему ты назначил своими лейтенантами этих сопляков, когда среди нас есть зрелые люди, которые будут служить лучше.

— Я сделал свой выбор, — сказал Аоз Рун, потирая свой бок.

— Но, может, ты поторопился. Посмотри, сколько есть людей нашего поколения… Элин Тал, Тант Эйн…

Аоз Рун ударил кулаком по ручке кресла.

— Нам нужны молодые, способные действовать. Я выбрал. Вы можете идти. Все.

Датнил Скар медленно поднялся:

— Мой лорд, прости меня, но то, что ты выгоняешь нас, вредит тебе. Ты болен? Ты страдаешь?

— Черт побери, неужели вы не можете уйти, если вас просят. Ойра…

— По обычаю члены Совета должны поднять тост за начало правления.

Аоз Рун поднял глаза вверх, опустил их.

— Мастер Датнил, я знаю, что у вас, стариков, короткое дыхание, но длинные речи. Оставьте меня. Идите, а то я и вас заменю. Идите, благодарю вас всех, но идите.

— Но…

— Идите! — крикнул он и весь сжался от боли.

Старики поднялись и пошли, тряся головами в знак недовольства, и перешептываясь между собой. Плохое предзнаменование!

Лэйнтал Эй и Датка тоже вышли.

Как только он остался наедине с дочерью, Аоз Рун упал на пол и стал кататься по нему, стеная и царапая себя.

— Ты принесла мне бальзам от Датнил, девочка?

— Да, отец, — она достала кожаный сосуд с серым жиром.

— Ты натрешь меня всего им.

— Я не могу сделать это, отец.

— Ты можешь и сделаешь.

Глаза ее сверкнули.

— Я не сделаю. Ты слышал, что я сказала? Пусть тебя натирает твоя рабыня. Разве не для этого она здесь? Или я позову Рол Сакиль.

Он вскочил, выругался, схватил ее.

— Ты сделаешь это. Я не могу позволить, чтобы кто-нибудь видел мое состояние. Поползут слухи. Они все поймут! Ты сделаешь это или я сломаю тебе шею. Ты такая же упрямая, как и Шей Тал.

Когда она застонала, Аоз Рун сказал ей:

— Закрой глаза, если ты такая стыдливая, и натирай. Ты можешь не смотреть, только делай побыстрее, а то я сойду с ума.

Когда Аоз Рун раздевался перед нею, он сказал со все еще безумным блеском в глазах:

— И будь поласковее с Лэйнталом Эй. И не спорь, я видел, как он смотрит на тебя. Когда-нибудь настанет ваша очередь править Олдорандо.

Он снял штаны и встал перед нею весь обнаженный. Девушка отвернулась, крепко зажмурила глаза. Ее стало мутить от отвращения. И все же она не могла забыть то, что увидела мельком: обнаженное тело отца все было покрыто ярко-красными пятнами.

— Давай побыстрее, глупая девчонка! Я же умираю, неужели ты не понимаешь?

Она протянула руку и стала втирать серую мазь в грудь и живот.

А позже Ойра выбежала из башни и подставила свое разгоряченное лицо ледяному ветру, а затем ее стало долго и мучительно рвать.

Таковы были первые дни правления ее отца.

Группа кочевников мадис лежала, завернувшись в лохмотья и неспокойно спала. Они отдыхали в горной расщелине во многих милях от Олдорандо. Часовой тоже спал.

Каменные стены окружали людей. Под воздействием морозов камень расщепился на тонкие слои, которые усыпали всю землю. Растительности здесь не было никакой за исключением редких колючих кустов, горькие листья которых неохотно ели даже аранги.

Кочевники были застигнуты густым туманом, который нередко покрывал землю в этой горной стране. Настала ночь и они улеглись там, где их застала темнота. Беталикс уже выплыл на небо, но сильный туман сгущал тьму и кочевники еще спали.

Один из командиров легионов молодого кзана, Иохл-Гхар Вирджик, стоял на небольшой возвышенности и смотрел как его отряд из гиллотов и притов выстраивается в оборонительный порядок.

Десять взрослых мадис спали в тесной темноте расщелины. С ними было трое детей и один грудной ребенок. Они сопровождали стадо и семнадцать арангов — животных с густой шерстью, которые обеспечивали жизнь мадис, давая им все необходимое.

У мадис не существовало жестких родственных границ. Особенности их существования были таковы, что у них отсутствовало табу на кровосмешение. Сейчас они лежали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Их рогатые животные лежали вокруг их, чтобы защитить своих хозяев от обжигающего холода. Только часовой находился снаружи круга, но и он спал, положив голову на ляжку одного из арангов. У мадис не существовало оружия. Единственным способом защиты у них было бегство.

Они надеялись на туман, который укроет их от врагов. Но зоркие глаза фагоров обнаружили их. Отряд Иохл-Гхар Вирджика отделился от главных сил из-за непогоды и трудных условий похода. Воины изголодались, устали.

И вот теперь они подняли копья и дубинки. Хруст снега под их ногами заглушали храп и стоны спящих мадис. Еще несколько шагов. Часовой проснулся и привстал, полный ужаса. Сквозь густой туман одна за другой, как призраки, появлялись грозные фигуры. Он вскрикнул. Его товарищи зашевелились. Слишком поздно. С дикими криками фагоры накинулись на них, нанося удары без пощады.

В доли секунд все было кончено. И сами мадис и их животные лежали мертвыми. Они стали пищей для воинов молодого кзана. Иохл-Гхар Вирджик приблизился, отдавая приказы, как распределить пищу.

Сквозь туман Беталикс — тусклый красный шар — смотрел на пустынный каменистый каньон.

Это был год 861 после Малого Апофеоза Великого Года 5 634 000 со времени Катастрофы. Поход длился уже восемь лет. Еще пять лет и легионы прибудут к городу Сынов Фреира, куда они стремились. А пока никто не смог обнаружить никакой связи между судьбой Олдорандо и той катастрофой, что разыгралась в горном каньоне.

7. ФАГОРЫ ПРЕДПОЧИТАЮТ ХОЛОД

— Лорд он, или нет, но он придет ко мне, — гордо сказала Шей Тал Ври, когда они не могли уснуть светлой ночью.

Но лорд Эмбруддока имел свою гордость и он не приходил.

Его правление было не лучше и не хуже предыдущих. У него были прохладные отношения с Советом по одной причине и со своими лейтенантами по другой.

Совет и лорд сходились по некоторым вопросам только для того, чтобы сохранить мирную жизнь в городе, но в одном вопросе они были единодушны: вопросе об академии. Она должна быть уничтожена в зародыше. Так как женщины работали сообща, то запрещение им собираться вместе и беседовать было бы бессмысленным. Но отношение к обучению было враждебным и со стороны лорда и со стороны Совета.

Шей Тал и Ври встретились с Даткой и Лэйнталом Эй.

— Ты же понимаешь, что мы хотим делать, — говорила Шей Тал. — Вы должны убедить этого упрямца изменить свое решение. Вы же ближе к нему, чем я.

Но результатом этой встречи было лишь то, что Датка положил глаз на тоненькую Ври, а Шей Тал стала еще более величественной и надменной.

Однажды Лэйнтал Эй вернулся из одной из своих экспедиций и вызвал Шей Тал. Весь испачканный грязью, он сидел на корточках возле женской башни, пока не появилась Шей Тал.

С нею было два раба, которые несли корзины с хлебом. Между рабами смирно шла Ври. Она сопровождала рабов, которые разносили готовый хлеб по домам Олдорандо. Шей Тал взяла один хлеб и с улыбкой дала его Лэйнталу Эй. Тряхнув головой, она отбросила назад свои густые волосы.

Лэйнтал Эй поднялся, благодарно улыбнулся и стал есть, топая ногами, чтобы согреть их.

Нынешняя погода по характеру походила на нового лорда. Хотя и начинало теплеть, но этот прогресс происходил в ужасных конвульсиях. Сейчас снова наступили морозы, и даже на ресницах Шей Тал появился иней. Вокруг стояла белая замерзшая тишина. Река еще несла свои темные воды, но берега уже были скованы ледяным припаем.

— Как дела, мой юный лейтенант? Я тебя так редко теперь вижу.

— Охота была трудной. Пришлось ходить очень далеко. Правда теперь стало холодно и олени приблизятся к жилищам людей.

Он стоял и с беспокойством смотрел на нее, закутанную в плохо выделанные меха. В ее холодном спокойствии было нечто, что заставляло людей восхищаться ею, но и держаться от нее подальше. Прежде чем она заговорила, Лэйнтал Эй понял, что она ощущает его состояние.

— Я часто думаю о тебе, Лэйнтал Эй, как думала о твоей матери. Помнишь ее мудрость? Не забывай ее и не выступай против академии, как это делают некоторые твои друзья.

— Я знаю, что Аоз Рун восхищается тобой.

— Я знаю, как он это демонстрирует, — вырвалось у нее.

Увидев его беспокойство, Шей Тал взяла его за руку и пошла с ним, расспрашивая, где он был. Он снова и снова смотрел на ее точеный профиль, когда рассказывал о разрушенной деревне, на которую наткнулся в дикой пустыне. Она полузасыпана камнями, ее пустые улицы похожи на русла пересохших рек, по берегам которых стоят дома без крыш. Все деревянные части сгнили или растащены. Каменные лестницы ведут в дома, где уже давно нет полов, пустые глазницы смотрят на окружающие камни. Очаги засыпаны снегом, в домах гнездятся птицы.

— Это последствия катастрофы, — сказала Шей Тал.

— Так случилось, — сказал он и продолжал говорить о небольшой группе фагоров, на которых он наткнулся. Это были не воины, поэтому они испугались его, впрочем, как и он их.

— Ты так рискуешь собою.

— Мне нужно… мне нужно уходить.

— Я никогда не покидала Олдорандо. И мне тоже нужно путешествовать. Но я живу как в тюрьме. Мы все здесь узники.

— Мне так не кажется, Шей Тал.

— Потом ты поймешь. Сначала наша судьба сформировала наши характеры, а теперь характеры определяют судьбу. Впрочем, хватит, ты еще молод для этого.

— Но я достаточно взрослый, чтобы помочь тебе. Ты знаешь, почему боятся академии. Она может нарушить привычное течение жизни. Но ты объясни, что знания только послужат благу, увеличат достаток. Разве это не так?

Он смотрел на нее, наполовину улыбаясь, наполовину издеваясь, и она, посмотрев ему в глаза, подумала: “Да, я теперь понимаю, почему Ойра так тянется к нему.”

Она тряхнула головой и улыбнулась в ответ.

— Тебе нужно доказать свою правоту.

Шей Тал подняла красивую бровь и не сказала ничего. Он поднял руку с грязными пальцами к самому ее лицу. На ладони лежали ростки двух трав, в одной семена были расположены в виде миниатюрных колокольчиков, а другая напоминала метелку.

— Ну что наша ученая скажет относительно этих трав? Как они называются?

После минутного замешательства она сказала:

— Это овес и рожь. Когда-то наши предки выращивали их.

— Я сорвал их там, возле покинутой деревни. Вероятно, там были раньше целые поля… до катастрофы. Там есть и другие странные растения. Из этих зерен можно делать хороший хлеб. Олени больше любят овес и обходят рожь.

Он положил колосья ей в ладонь и она ощутила, как усики ржи щекочут ее руку.

— Так зачем ты принес их?

— Сделай из них хлеб. Докажи всем, что знание тоже может делать вклад в нашу жизнь. Это сразу поднимет твой авторитет.

— Ты можешь мыслить, — сказала она.

Он смутился:

— О, там растет много такого, что мы могли бы использовать для себя.

Он уже пошел прочь, когда она окликнула его:

— Ойра стала очень мрачной. Что беспокоит ее?

— Ты такая мудрая, я думал, что ты должна знать.

Сжав в руке колосья и завернувшись поплотнее в мех, она ласково сказала:

— Идем, поговорим немного. Ты же знаешь, что я люблю тебя.

Он натянуто улыбнулся и повернулся, чтобы уйти. Он не мог сказать ни ей, никому другому о том, как то, что он был свидетелем убийства Нахкри и Клилса, омрачило его душу. Пусть они были дураки, но они были его дяди и наслаждались жизнью, как и остальные люди. Ужас так и не покинул его, хотя прошло два года. Он также прекрасно понимал, что испытывает Ойра. Его чувства по отношению к Аоз Руну стали резко отрицательными. Это убийство отвратило от него даже дочь.

Лэйнтал Эй был вынужден молчать и ему казалось, что он тоже причастен к убийству. Теперь он стал таким же молчаливым, как и Датка. Если раньше его уводили в путешествия любопытство и страсть к новому, то теперь его уводили из города беспокойство и ощущение вины.

— Лэйнтал Эй! — он повернулся к Шей Тал.

— Пойдем, посидим со мной, пока не вернется Ври.

Это приглашение смутило его, но он был доволен. Он быстро пошел за нею, надеясь, что никто из охотников не видит его. После уличного холода душное тепло сделало его сонным. Мать Шей Тал сидела в углу и ковырялась с чем-то. Раздался рев Свистуна. На улице уже начало темнеть.

Лэйнтал Эй поздоровался со старухой и сел на шкуры рядом с Шей Тал.

— Мы соберем побольше семян ржи и овса, — сказала она. Юноша по ее тону понял, что она довольна.

Немного погодя вернулась Ври с другой женщиной по имени Амин Лим, пухленькой, молодой, которая считала себя одной из последовательниц Шей Тал. Амин Лим сразу же прошла вглубь комнаты и села возле стены. Она хотела только слушать.

Ври тоже не была особо разговорчива. Она имела сравнительно щуплое телосложение. Груди ее были только маленькими бугорками под серебристым мехом одежды. Лицо ее было узкое, но не лишенное приятности. Его красили глубоко посаженные глаза, горевшие бархатистым блеском. Не в первый раз Лэйнтал Эй подумал, что она похожа на Датку. Может именно поэтому их и тянет друг к другу.

Самым замечательным у Ври были ее волосы. Они были густые и темные, но не иссиня-темные, как у жителей Олдорандо, а темно-коричневые. Мать ее была рабыней из Борлиена. Она умерла сразу, как попала в рабство. Ври была тогда слишком маленькой, чтобы почувствовать ненависть к своим поработителям. Ври восхищалась всем, что видела в Олдорандо. Каменные башни, трубы с горячей водой для обогрева — все вызывало в ней детское восхищение. Она задавала тысячи вопросов и отдала свое сердце Шей Тал, которая отвечала ей. Шей Тал заметила пытливый ум ребенка и постоянно заботилась о ней, пока она росла.

Под руководством Шей Тал Ври научилась читать и писать. Она была самой ревностной почитательницей Шей Тал и одной из самых способных учениц. В последние годы рождалось много детей и теперь уже сама Ври учила некоторых из них олонецкому алфавиту.

Ври и Шей Тал стали рассказывать Лэйнталу Эй о том, как они разведали систему подземных ходов под городом. Эта сеть подземных ходов тянется во все стороны — на юг, на север, на запад, на восток… Она соединяет все башни — вернее, когда-то соединяла. Сейчас многие ходы полузасыпаны в результате землетрясений, оползней. Шей Тал хотела бы найти подземный ход, ведущий к пирамиде возле жертвенного камня. Она была уверена, что там хранятся разнообразные сокровища. Сокровища знаний. Но увы, пока это ей не удается. Видимо, ход засыпан полностью.

— Мы не понимаем значения этой системы ходов, — сказала она. — Мы живем на поверхности земли, но мы знаем, что люди в Панновале и в Оттасоле на юге живут под землей. Возможно, эти ходы соединяют наш мир с нижним миром, миром призраков. Если мы найдем путь к ним, то сможем общаться не духовно, а чисто физически. И тогда мы можем получить много давно забытых и погребенных под землей знаний. Это должно заинтересовать Аоз Руна.

Пригревшийся Лэйнтал Эй только сонно кивал.

— Знания можно получить не только из-под земли, — заметила Ври. — Знания можно получить и наблюдением. Я уверена, что подземные пути аналогичны небесным путям. По ночам я часто наблюдаю ход звезд по небу. И некоторые их пути…

— Они слишком далеко, чтобы влиять на нашу жизнь, — сказала Шей Тал.

— Нет. Это звезды Вутры. А все, что он делает, влияет на нас.

— Ты просто боишься подземелий.

— А я думаю, что ты боишься звезд, — отпарировала Ври.

Лэйнтал Эй был поражен тем, что эта молчаливая девушка — его возраста, а так смело говорит с Шей Тал. Она изменилась так же кардинально, как изменилась погода. Шей Тал, однако, не обратила внимания на такую смелость.

— А зачем нам нужны были эти подземные ходы? — спросил юноша. — Что они означают?

— Это просто реликты нашего давно забытого прошлого, — ответила Ври. — Будущее находится в небесах.

Но Шей Тал твердо заявила:

— Они демонстрируют то, что отрицает Аоз Рун, то, что задний двор, где мы живем, был когда-то частью большого мира, где царствовали искусства и науки, а люди были лучше, чем мы. Их было много — сейчас они все стали призраками — и одевались они так, как одевалась Лойл Бри. И в их головах было много блестящих мыслей, в то время, как у нас только грязь в головах.

И в течение всей беседы Шей Тал не раз и не два упоминала имя Аоз Руна, пристально глядя в темный угол комнаты.

Пришел холод. Затем полили дожди, а потом снова пришел холод. Как будто погода разозлилась на жителей Эмбруддока и решила обрушить на них весь свой гнев. Женщины делали свою работу и грезили о лучших временах.

Шло время и белая долина покрылась черными полосами, тянувшимися с востока на запад. Белые полосы — это был оставшийся снег, напоминающий о снежной пустыне, некогда покрывавшей всю землю. Теперь на обнажившейся земле уже проступала зеленая трава.

На снежных полосах появились огромные лужи — наиболее замечательная особенность нового ландшафта. Теперь вся долина была покрыта миниатюрными озерами, имеющими форму рыб. И в каждом озере отражалось голубое небо.

Эта долина некогда была богатыми охотничьими угодьями, но теперь звери перебрались на склоны холмов, а на ней поселились флегматичные черные птицы, часами сидящие неподвижно возле луж.

Датка и Лэйнтал Эй распластались на вершине холма, вглядываясь в движущиеся фигуры. Оба юноши промокли до костей и были в плохом настроении. Датка сморщился так, что на его лице не было видно глаз. Там, где их пальцы вдавливались в грязь, уже образовались лужи. Вся окрестность вокруг представляла собой насыщенную влагой землю. Немного позади их за холмом укрывались шесть охотников, злых, голодных и промокших. Они ждали сигнала от своих предводителей и бездумно провожали взглядами круживших в небе птиц, дуя на свои замерзшие руки.

Люди, за которыми они наблюдали, двигались к востоку вдоль хребта. Позади них блестела широкая дуга реки Вораль и возле берега виднелись три лодки, на которых прибыли эти люди, чтобы охотиться в традиционных охотничьих местах олдорандцев.

На пришельцах были тяжелые кожаные сапоги и шляпы непривычной формы. По ним сразу можно было догадаться, откуда они.

— Это борлиенцы, — сказал Лэйнтал Эй. — Они прибыли сюда посмотреть, что здесь есть. Мы вышвырнем их отсюда.

— Как? Их слишком много, — сказал Датка, не отводя глаз от пришельцев. — Это наша земля, а не их. Но их же больше, чем пальцев на четырех руках.

— Единственное, что мы можем сделать: сжечь их лодки. Эти идиоты оставили для охраны только двоих. С ними-то мы справимся.

Раз охотиться не на что, они начнут охоту за борлиенцами.

От одного из южан они узнали, что в Борлиене дела идут совсем плохо. Люди жили в мазанках вместе со скотом. Ливневые дожди смыли их дома и все люди остались без крыши над головой.

Пока отряд Лэйнтала Эй пробирался к реке, дождь усилился. Это было начало зимнего периода. Дождь временами лил сплошными струями, а иногда начинал барабанить по спинам людей крупными тяжелыми каплями. С такими дождями они познакомились всего несколько лет назад, и сейчас, стряхивая с носа дождевые капли, они с тоской вспоминали времена своего детства, когда у них под ногами весело похрустывал снег, а на горизонте виднелись олени. А сейчас горизонт был затянут серой завесой и под ногами хлюпала вода.

Под прикрытием тумана они подобрались к берегу. Земля здесь заросла густой травой, доходившей до колен человека. Она была ярко-зеленой, несмотря на недавние морозы. Они осторожно пробирались в траве и не видели ничего перед собою, кроме стеблей травы, тяжелых облаков и промокшей земли под ногами. Где-то в реке тяжело плеснула рыба. Видимо ей казалось, что ее мир расширяется за счет пропитанного водой воздуха.

Два борлиенца, спрятавшиеся от дождя в одной из своих лодок, были убиты без борьбы. Вероятно, они полагали, что лучше побыстрее умереть, чем без конца мокнуть под дождем. Их тела, брошенные в воду, поплыли по течению, окрашивая воду кровью. Однако здесь течение реки кружило водоворотом и тела не желали отплывать от лодок, пока их сильно не оттолкнули веслами. Один из охотников попытался разжечь костер, но все было пропитано водой и упорно не желало разгораться. Наконец у Датки кончилось терпение и он сказал:

— Брось это дело. Нужно ломать лодки.

— Мы можем сами воспользоваться ими, — предложил Лэйнтал Эй. — Возьмем их в Олдорандо.

Остальные стояли, безразлично глядя, как спорят два юноши.

— А что скажет Аоз Рун, когда мы вернемся без добычи?

— Мы сможем показать ему лодки.

Они вскочили в лодки и взялись за весла. Тела борлиенцев уже пригнало обратно. Гребцы мерно налегали на весла, дождь хлестал по лицам. Лодки плыли в Олдорандо. Трупы остались позади, возле песчаной косы.

Аоз Рун холодно принял своих подчиненных. Он так посмотрел на Лэйнтала Эй и остальных охотников, что это было хуже любых слов. Ведь они не могли оправдываться. Наконец он отвернулся от них и встал у окна, глядя на косые струи дождя.

— Мы можем немного поголодать. Голодали мы и раньше. Но у нас есть и другие неприятности. Фаралин Ферд со своими людьми вернулся с севера, куда они ездили за добычей. И они видели отряды фагоров, которые ехали на кайдавах. И ехали именно сюда. Похоже, что это военные отряды.

Охотники переглянулись.

— Сколько их? — спросил один из них.

Аоз Рун покачал плечами.

— Они идут от озера Дорзин? — спросил Лэйнтал Эй.

Аоз Рун снова пожал плечами, давая понять, что вопрос глупый.

Он повернулся к охотникам, глядя на них тяжелым взглядом.

— Как вы полагаете, какая стратегия наилучшая в подобных обстоятельствах?

Не дождавшись ответа, он сам ответил на свой вопрос:

— Мы не трусы. Мы выйдем из города и встретим их, прежде чем они прибудут сюда, чтобы сжечь Олдорандо.

— Они не будут нападать в такую непогоду, — сказал старый охотник. — Они терпеть не могут воду. Только чрезвычайные обстоятельства могут загнать их в воду. Вода разрушает их шкуру.

— Времена трудные, — сказал Аоз Рун, выходя вперед. — Мир затоплен дождем. Когда же пойдет снег?

Он вышел из комнаты и пошел по грязи к Шей Тал.

Она сидела вместе с Ври и Амин Лим и обсуждала с ними конструкцию какой-то машины. Аоз Рун отослал девушек и остался с Шей Тал.

Они тревожно смотрели друг на друга. Она — на его мокрое лицо, на котором было выражение того, что на душе у него лежит нечто, что нельзя выразить словами. Он смотрел на морщины под ее глазами, на белые нити, появившиеся в темной копне волос.

— Когда же прекратится этот дождь?

— Погода снова ухудшается. Мы собираемся сеять овес и рожь.

— Говорят, что ты такая умная — ты и твои женщины. Скажи мне, что будет дальше?

— Не знаю. Наступает зима. Может, будет холоднее?

— А снег? Как бы мне хотелось, чтобы кончился этот проклятый дождь и пошел снег.

Он в отчаянии воздел руки к небу и бессильно опустил их.

— Если будет холоднее, дождь превратится в снег.

— Клянусь Вутрой, это истинно женский ответ. Неужели в этом проклятом мире нет уверенности? Ты не уверена во мне?

— Не больше, чем ты не уверен во мне.

Он повернулся, но задержался возле двери.

— Если твои женщины не будут работать, они не будут есть. Мы не можем кормить бездельников.

Он ушел, не сказав больше ни слова. Она подошла к двери и встала там, нахмурившись. Он даже не дал ей возможности ответить. Однако она прекрасно понимала, что сейчас дело вовсе не в ней и не в ее женщинах. Сейчас мысли Аоз Руна заняты гораздо более важным вопросом.

Она закуталась в мех и уселась на постель. Когда вернулась Ври, Шей Тал сидела в этой же позе, но встрепенулась, увидев юную подругу.

— Если бы я была колдунья, — сказала она, — я бы сделала так, чтобы снова пошел снег, раз Аоз Рун так этого хочет.

— Ты колдунья, — преданно сказала Ври.

Новости о приближении фагоров распространились быстро. Те, кто помнил последнее нападение, ни о чем другом и не говорили. Они говорили об этом по вечерам, когда сидели за столом с кружкой рателя, говорили днем, когда занимались работой, говорили ночью, когда их единственной слушательницей была женщина, ждавшая от мужчины совсем другого.

— Мы можем сделать больше, чем просто говорить, — сказала Шей Тал своим женщинам. — У вас отважные сердца, женщины, и быстрые языки. Мы покажем Аоз Руну, на что мы способны. Послушайте меня.

Они решили, что их академия, чтобы оправдать свое существование в глазах мужчин, должна предложить план спасения Олдорандо. Их план заключался в следующем: необходимо выбрать подходящее место, где мужчины-охотники спрячутся, а женщины послужат приманкой для фагоров. Когда чудовища приблизятся, мужчины выскочат из засады и перебьют всех. Подруги Шей Тал кричали и прыгали от радости.

Хорошенько обсудив все подробности плана, они выбрали самую красивую девушку, которая пойдет эмиссаром к Аоз Руну, чтобы изложить этот план. Она была того же возраста, что и Ври. Звали ее Дол Сакиль, дочь Рол Сакиль. Ойра должна была сопровождать Дол в башню своего отца, где девушка должна была изложить план и пригласить Аоз Руна в женскую башню для обсуждения.

— Но он не очень грубо обойдется со мной? — беспокоилась Дол. Ойра загадочно улыбнулась и подтолкнула ее к двери башни.

Женщины остались ждать. Дождь шумел по крыше.

Наконец Ойра вернулась. Она была одна и в бешенстве. Наконец она смогла говорить. Ее отец отверг приглашение в башню женщин, а Дол Сакиль взял себе. Он решил, что это подарок академии. Дол теперь будет жить у него.

Ярость овладела Шей Тал. Она каталась по полу, она плясала от гнева, она размахивала руками и призывала тысячи проклятий на голову этих животных — мужчин. Она кричала, что весь мир будет заживо съеден фагорами, пока их подонок-правитель будет нежиться в постели с ребенком. Она говорила еще много ужасных вещей. Ее подруги не могли успокоить ее и в страхе покинули башню. Даже Ойра и Ври.

— Конечно жалко, — сказала Рол Сакиль, — но для Дол это хорошо.

Шей Тал быстро оделась, выскочила на улицу и встала перед Большой Башней, где жил Аоз Рун. Дождь немилосердно хлестал ее по лицу, и она громко кричала, не стесняясь никого.

Она подняла столько шума, что поблизости появились и ремесленники и охотники, чтобы послушать ее. Они стояли, скрестив руки на груди и укрывшись от непогоды под стенами башен.

Аоз Рун подошел к окну. Он посмотрел вниз и крикнул Шей Тал, чтобы она убиралась прочь. Женщина погрозила ему кулаком. Она закричала, что он чудовище, что его поведение таково, что приведет Эмбруддок к катастрофе.

К этому времени появился Лэйнтал Эй. Он взял Шей Тал за руку, ласково заговорил. Она прекратила крик, чтобы выслушать его. Юноша сказал, что отчаиваться не следует. Охотники знают, как расправиться с фагорами. Они выйдут из города навстречу чудовищам и будут сражаться, когда улучшится погода.

— Когда! Если! Кто вы такие, чтобы ставить условия, Лэйнтал Эй? Вы, мужчины, глупцы! — Она вскинула руки к небесам. — Вы послушаете моего совета, иначе вас ждет катастрофа. И тебя, Аоз Рун, ты слышишь? Я ясно вижу это своим внутренним взором.

— Да, да, — Лэйнтал Эй пытался увести ее.

— Не прикасайся ко мне! Слушайте мой план! Мой план или смерть! И если этот идиот еще хочет оставаться правителем, то он должен выпустить эту девочку из своей постели. Растлитель малолетних! Позор! Позор!

Эти пророчества Шей Тал выкрикивала очень уверенно. Она продолжала поносить всех мужчин, проявляя при этом большую изобретательность. Все были подавлены зловещими предсказаниями. Дождь усилился. Башни были почти не видны под плотной завесой дождя. Охотники поглядывали друг на друга. Приходили еще люди, узнать, чем все это кончится.

Лэйнтал Эй крикнул Аоз Руну, что он убежден в правоте Шей Тал. Он посоветовал правителю воспользоваться планом женщин. Он кажется весьма неплохим.

Снова в окне появился Аоз Рун. Его лицо было черно, как его мех. Он был в ярости, но все же согласился принять план женщин, когда улучшится погода. И не раньше. А кроме того, он решил оставить Дол Сакиль у себя. Девочка любит его и нуждается в его защите. А кроме того, не такая уж она и девочка.

— Варвар! Невежественный варвар. Вы все варвары! Вам только и жить на скотном дворе. Глупость и невежество — вот ваш удел. Вы всегда будете жить в грязи.

Шей Тал ходила взад и вперед по жидкой грязи и кричала. Имя Аоз Руна она не произносила и называла его не иначе как варвар и грязный насильник. Все они живут на грязном заднем дворе и совсем забыли о том величии, каким когда-то обладал Эмбруддок. Ведь все, все развалины, которые сейчас находятся за вашими жалкими стенами, были когда-то прекрасным городом. Его башни были украшены золотом, улицы, покрытые сейчас грязью, были вымощены каменными плитами. Город был в четыре раза больше, чем сейчас. Это был чистый город, чистый и прекрасный. Женщин в этом городе уважали. Она стиснула руками мокрый мех на груди и всхлипнула.

Нет, она больше не может жить в таком мерзостном городе. Она уйдет отсюда и будет жить одна вне стен этого свинарника. А если придут фагоры или коварные борлиенцы и схватят ее, то пусть так и будет. Для чего ей жить? Все они дети катастрофы, все!

— Спокойно, спокойно, женщина, — говорил Лэйнтал Эй, шлепая по лужам возле нее.

Она презрительно оттолкнула его. Кто она? Всего лишь стареющая женщина, которую никто не любит. Она одна видит истину. Они еще пожалеют, что она ушла.

А затем Шей Тал, все еще рассыпая проклятия, стала перетаскивать свои пожитки в одну из разрушенных башен, стоящих вне города к северо-востоку. Ври и остальные женщины, невзирая на дождь, помогали ей.

Дождь прекратился на следующий день. И произошло два замечательных события. Стая неизвестных птиц пролетела над Олдорандо и птицы задержались возле города и стали кружить над башнями. Весь воздух буквально звенел от их голосов. Стая облюбовала себе для жительства разрушенные башни, в одной из которых поселилась Шей Тал. Эти птицы наделали много шума. Они были очень красивые — с маленькими клювами, красными головками и бело-черными крыльями. Многие пытались поймать их сетями, но безуспешно.

Это событие сочли предзнаменованием.

Второе событие было более тревожным.

Разлилась река Вораль.

Многодневные дожди переполнили реку. Когда Свистун отметил полдень, река вдруг вышла из берегов. Одна старуха, по имени Молас Ферд, как раз была в это время на берегу. Она вдруг увидела, что на нее движется стена воды. Гуси и утки, которых она пасла, бросились к стенам города. Но старуха, как остолбенелая, осталась на месте, в изумлении глядя на вспухшую реку. Волны обрушились на нее, опрокинули и швырнули на стены женской башни. Так погибла старая Молас Ферд.

Вода хлынула в город, унося зерно, топя скот и людей, опустошая жилища. Весь город превратился в хлюпающее болото. Лишь башня, где устроилась жить Шей Тал, избежала наводнения.

Эти события послужили причиной того, что все стали считать Шей Тал колдуньей. Все, кто слышал ее угрозы в адрес Аоз Руна и жителей города, сейчас дрожали от страха.

В этот вечер сначала Беталикс, а потом и Фреир ушли за западный горизонт, на прощание окрасив воду в цвет крови. Температура падала катастрофически. Весь город заполнился хрустящим льдом.

На следующее утро город был разбужен гневными криками Аоз Руна. Женщины, прислушиваясь к этим крикам, быстро собирались на работу и расталкивали своих мужей. Аоз Рун вырвал один лист из книги Шей Тал.

— Выходите, будьте вы все прокляты! Сегодня вы все будете драться с фагорами, все до одного! Поднимайтесь, поднимайтесь и выходите все! Я буду драться с ними один, а вы можете наваливаться на них всем скопом. Это будет великий день в истории. Вы слышите? Великий день, даже если вы все погибнете.

Когда облака слегка порозовели на небе, можно было увидеть его фигуру в черных мехах, стоящую на верху башни и потрясающую кулаками. При себе он держал Дол Сакиль, которая вырывалась и умоляла его отпустить, чтобы уйти от жгучего холода внутрь теплой башни. Чуть сзади стоял Элин Тал, едва заметная улыбка играла на его губах.

— Да, мы нападем на этих проклятых фагоров по плану женщин. Вы слышите, тунеядки из академии? Мы будем драться по плану женщин, не знаю, хорошо это или плохо. Запишите это в свои книги. Сегодня мы посмотрим, что случится, имеют ли смысл слова Шей Тал, можно ли верить ее пророчествам!

На улицах появились люди. Спотыкаясь, скользя по льду, они шли к башне, чтобы слышать слова своего правителя. Они ежились от холода, но старая Род Сакиль, мать Дол, кашлянула и сказала:

— Это сильный мужчина, раз он кричит так громко. И Дол говорит то же самое. Голос, как у бешеного быка!

Аоз Рун подошел к краю парапета, чтобы посмотреть на своих подданных. Дол билась в его руках. Аоз Рун все еще кричал:

— Что же, сегодня мы проверим, насколько можно верить этой Шей Тал! Мы проверим ее в бою, потому что слишком многие из вас слушают ее и думают о ней. Ты слышишь меня, Шей Тал? Сегодня мы победим или погибнем! И прольется кровь — красная и желтая.

Он плюнул вниз и скрылся в башне. Только было слышно, как хлопнула дверь.

После скудного завтрака все собрались на улице. Люди были подавлены. Даже Аоз Рун. Вспышка необузданной ярости опустошила его. Отряд направился на юго-восток. Температура была все еще ниже нуля. День был тихий и оба солнца прятались в облаках. Земля промерзла. Под ногами хрустел лед.

Шей Тал шла среди женщин. Ее губы были плотно сжаты, она зябко кутала свою тонкую фигуру в мех.

Шли они медленно, так как женщины не привыкли преодолевать такие расстояния, которые для мужчин были ничто. Шло время и они дошли до той долины, где Лэйнтал Эй со своими товарищами видел борлиенцев, всего два дня до разлива реки Вораль. Вся долина была перерезана невысокими горными хребтами, между которых блестели зеркала небольших замерзших озер. Здесь и можно было устроить западню. Холод приведет сюда фагоров, если они есть поблизости.

Люди спустились в долину. Сначала мужчины, а затем растерянные женщины. Все выглядело тревожным под нависшим свинцовым небом.

Возле первого озера женщины остановились, поглядывая на Шей Тал совсем не дружелюбно. Только сейчас они поняли опасность своего положения. Ведь если фагоры появятся… а если они будут на кайдавах?.. Женщины тревожно поглядывали вокруг, но круг их зрения был ограничен горными хребтами.

Да, положение их было чрезвычайно опасным. Температура оставалась на два-три градуса ниже нуля. Воздух был спокойным и морозным. Молчаливое озеро лежало перед ними. Оно было метров сорок шириной и сто длиной, и находилось между двумя хребтами. Вода его замерзла только вдоль берегов, а незамерзшая вода была спокойна, без малейшей ряби. Сверхъестественный страх овладел женщинами, когда охотники укрылись за хребтом, а они остались один на один с этим колдовским озером. Даже трава прихваченная морозом, казалась им заколдованной. Ни один птичий голос не нарушал тишину долины.

Мужчинам было не по себе, что они оставляют своих женщин. Они собрались за хребтом возле другого озера и обсуждали положение.

— Мы не видим никаких признаков фагоров, — сказал Элин Тал, дуя на замерзшие руки. — Давайте вернемся. Может, они напали и разрушили Олдорандо, пока нас нет.

Охотники собрались в кучку. Пар их дыхания, казалось объединял их. Они, опершись на свои копья, с обвинением поглядывали на Аоз Руна. Последний ходил взад-вперед, не подходя к остальным охотникам. Лицо его было мрачно.

— Вернуться? Вы говорите, как женщины. Мы пришли драться. И мы будем драться, даже если нам придется отдать свои жизни. Если фагоры есть поблизости, я заманю их. Оставайтесь здесь.

Он поднялся на вершину холма и снова ему стали видны женщины. Он хотел крикнуть так, чтобы голос его разнесся далеко по окрестностям.

Но кричать ему не пришлось. Враг уже был виден. И только теперь он понял, почему они не встретили борлиенцев, приплывших сюда на охоту. И теперь он стоял, как парализованный, глядя на самых древних врагов человечества.

Женщины скопились на одном конце озера, фагоры стояли группой на другом. Женщины испуганно метались, фагоры стояли неподвижно.

Они стояли плотной группой и было невозможно определить их число. Они как бы слились с серым утренним туманом, заполнившим долину, с серо-голубым полумраком. Один за фагоров кашлянул, другие вовсе не подавали призраков жизни.

Было понятно, что первые три фагора — предводители — сидели на кайдавах. Они сидели, наклонившись вперед, их головы были совсем рядом с головами кайдавов, как будто они скакали вперед. Пешие фагоры стояли плотной группой. Стояли неподвижно, как окружающие их камни.

Снова кашель. Аоз Рун стряхнул с себя оцепенение и позвал своих людей.

Они быстро вскарабкались на хребет и с содроганием увидели врагов.

И тут фагоры неожиданно двинулись вперед. Их необычное строение суставов позволило им начать движение без всякой подготовки. Впереди у них лежало мелкое озеро. Все знали, что фагоры ненавидят воду, но времена изменились. Их мозг отдал им команду:

— Вперед!

Вид тридцати беззащитных женщин, отданных им, вдохновил фагоров. И они пошли.

Один из трех верховых фагоров вскинул над головой меч. С диким криком он ударил ногами по ребрам кайдава и мерзкое животное ринулось вперед. Остальные последовали за ним, как один — и пешие и верховые. Они шли вперед — в воду озера.

Паника охватила женщин. Враг был совсем близко и они бросились бежать. То одна, то другая, пытались вскарабкаться на каменистую стену хребта, но они скатывались вниз, издавая крики отчаяния, как птицы, попавшие в сеть.

Только Шей Тал осталась на месте, с презрением глядя на фагоров. Охваченные ужасом Ври и Амин Лим вернулись к ней, пряча от страха свои лица.

— Бегите, бегите, глупые женщины, — кричал Аоз Рун, бегом спускаясь с горы.

Шей Тал не слышала его голоса из-за криков женщин и плеска воды под ногами фагоров. Она твердо стояла на берегу озера, вскинув руки, как будто желая остановить фагоров.

И вдруг все изменилось. Это событие будет занесено в анналы Олдорандо, как чудо Рыбьего Озера.

Некоторые впоследствии утверждали, что слышали раздавшийся с неба пронзительный звук, другие говорили, что это был голос самого Вутры…

Группа из шестнадцати фагоров вошла в озеро под предводительством трех верховных вождей. Их ярость загнала их в чуждую стихию. Они были в воде уже по пояс и шли все дальше, яростно вспенивая воду. И вдруг все озеро замерзло.

Несколько мгновений назад вода в нем была спокойной жидкостью при температуре всего несколько градусов ниже нуля, и в следующий момент оно схватилось льдом, замерзло. Кайдавы и фагоры оказались схваченными в его ледяных объятиях. Один кайдав упал, чтобы никогда больше не подняться. Другие остались на месте, вмерзшие в лед. Никто не мог сделать ни шага. Никто не мог вырваться из ледяного плена, чтобы выбраться на берег. И вскоре кровь застыла в их жилах, хотя биологические процессы, происходящие в их телах, вырабатывали вещества, позволяющие им противостоять холоду. Их косматые белые шкуры смерзлись, затем их красные глаза обратились в лед.

И то, что некогда было органикой, перешло в новое состояние, подчинившись огромному неорганическому миру.

Могила для этих фагоров была выкована из сверкающего льда.

Над ледяными изваяниями еще долго летали белые птицы, щелкая клювами и издавая скрежещущие звуки. Затем все они полетели на восток и исчезли в серой пустыне неба.

На следующее утро три человека рано вышли из кожаного шатра. Всю ночь шел снег, теперь покрывавший всю долину. Из-за горизонта появился Фреир, и пурпурные тени пролегли по долине. Через несколько минут и другое светило вырвалось из владений Вутры.

Аоз Рун, Лэйнтал Эй и Ойра прыгали по снегу, стараясь согреться, заставить кровь течь по жилам. Они кашляли и не говорили друг с другом. Молча посмотрев друг на друга, они пошли вперед. Аоз Рун первым вступил на лед, который зазвенел под его ногами.

Все трое пошли по замерзшему озеру.

Они смотрели, не веря своим глазам. Перед ними были ледяные статуи, сделанные чрезвычайно искусно в мельчайших подробностях. Один кайдав лежал почти под копытами двух других. Шкура его вмерзла в лед, голова закинута назад, ноздри расширены. Его всадник, который пытался удержать кайдава, так и застыл в этом движении, жуткий в своей неподвижности.

Остальные тоже были захвачены смертью в движении. Одни из них вскинули над головами оружие, глаза их были устремлены вперед, на берег, которого им никогда не суждено достигнуть. Это был мемориал жестокости.

Наконец Аоз Рун кивнул и сказал:

— Это случилось. Теперь я верю. Идем обратно.

Голос его был печален.

Чудо, свершившееся в Году 24, подтверждалось.

Он отослал всех людей еще вчера вечером под предводительством Датки. Только после того как он хорошенько выспался, он убедился, что то, что произошло вчера, не приснилось ему.

Никто ничего не говорил. Их спасло чудо. Мысли бродили в их головах, говорить было нечего.

Молча они пошли прочь от ледяного монумента, не говоря ни слова.

Когда они вернулись в Олдорандо, Аоз Рун приказал двум охотникам отвести одного из рабов на Рыбье Озеро, где совершилось чудо.

Когда раб увидел случившееся собственными глазами, охотники связали ему руки за спиной, повернули на юг и пинком отправили в Борлиен, чтобы тот рассказал своим соплеменникам, какая могущественная колдунья защищает Олдорандо.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8. В ОБСИДИАНЕ

Комната, в которой стояла, выпрямившись, Шей Тал, была такой старой, что даже сама хозяйка не знала, сколько ей лет. Она обставила комнату, как смогла: старые ковры, некогда принадлежащие Лойл Бри, а затем Лойланнун, скромная постель в углу, сделанная из сетки, привезенной из Борлиена (такие сетки служили защитой от крыс), письменные принадлежности на небольшом каменном столе, шкуры на полу, на которых сидели женщины. Занятия в академии были в полном разгаре.

Стены комнаты были покрыты желтоватыми лишайниками, которые за много лет расплодились по всем каменным стенам башен, в углах комнаты висела паутина, причем многочисленные хозяева паутины давно уже умерли от голода и теперь висели, запутавшись в своем творении.

Позади тринадцати женщин сидел, поджав ноги под себя, Лэйнтал Эй. Он положил подбородок на ладонь согнутой в локте руки. Его глаза были опущены. Почти все женщины преданно смотрели на Шей Тал. Ври и Амин Лим слушали ее, а относительно остальных она не была уверена.

— Наш мир очень сложный. Мы можем притворяться, что это создано Вутрой в процессе его вечной войны в небесах, но это слишком просто. Лучше нам самим подумать над моделью мира. Какое дело Вутре до этого? Мы сами ответственны за свои действия и поступки…

Она перестала вслушиваться в свои слова. Она поставила перед собой и своими слушателями вечный вопрос. Каждый человек, когда-либо живший на свете, ставил перед собою этот вопрос. И теперь она отвечала на него перед собой. Но она не была уверена в правильности ответа: действительно ли сами люди делают свою судьбу? И она не чувствовала, что имеет право учить людей.

И все же они слушали. Она знала, почему они слушают даже тогда, когда ничего не понимают. Они слушали, потому что считали ее великой колдуньей. Со времени чуда Рыбьего Озера она была изолирована от остальных людей племени поклонением и почтением. Аоз Рун теперь отделился от нее еще больше, чем раньше.

Она посмотрела в окно на окружающий мир, уже освободившийся от недавнего холода. Лишь кое-где остались еще полосы снега. На полях уже появилась зелень, а река все также несла свои мутные воды из далеких мест, где ей никогда не придется побывать. Вот это чудеса. Чудеса, которые находятся прямо за ее окном. Но все же… неужели она произвела чудо, как утверждают все?

Шей Тал замолчала на половине фразы. Она вдруг поняла, каким способом проверить свою святость.

Фагоры, которые вошли в Рыбье Озеро, обратились в лед. Это произошло из-за нее… или из-за них самих? Она вспомнила рассказы о том, что фагоры ненавидят воду. Может именно поэтому они и обратились в лед? Это можно проверить. В Олдорандо есть два старых раба-фагора. Она заставит одного из них войти в Вораль и посмотрит, что из этого будет. Так или иначе, но она должна понять.

Тринадцать женщин смотрели на нее, ожидая продолжения. Лэйнтал Эй был озадачен. Шей Тал не имела понятия, о чем она говорила сейчас. Она чувствовала, что должна немедленно провести эксперимент для успокоения собственного разума.

— Мы делали то, что нам говорили… — сказала одна из женщин, сидящих на полу. Она говорила медленно, как бы повторяя урок.

Шей Тал сидела, прислушиваясь к шагам на лестнице. Кто-то поднимался сюда. Кто бы это ни был, она была рада возможности прервать урок.

Люк открылся. Появился Аоз Рун, похожий на большого черного медведя. За ним в комнате появился Датка, который молча встал позади Аоз Руна, не глядя на Лэйнтала Эй. Тот встал и молча прислонился к холодной стене. Женщины удивленно смотрели на пришедших, нервно хихикая.

Аоз Рун, казалось, заполнил собою всю комнату. Хотя все женщины смотрели на него, он игнорировал их и обратился к Шей Тал. Та отошла к окну, но встала лицом к Аоз Руну, спиной к грязной деревне, гейзерам и зеленеющим полям, простирающимся до самого горизонта.

— Что тебе нужно здесь? — спросила она. Сердце ее забилось, когда она увидела его. Именно за это она проклинала свою новую репутацию — за то, что он больше не приходил к ней, не брал ее за руки и даже не преследовал ее. И сейчас по всему его виду было понятно, что это только формальный, а не дружественный визит.

— Я хочу, чтобы вы вернулись под защиту стен, — сказал он. — Здесь вы в опасности. Я не смогу защитить вас в случае нападения.

— Мы с Ври предпочитаем жить здесь.

— Вы находитесь под моей защитой и я должен сделать все, чтобы обеспечить эту защиту. А все остальные женщины тоже не должны бывать здесь. Если произойдет внезапное нападение, вы можете представить, что будет. Шей Тал, наша могущественная колдунья, может позаботиться о себе. А об остальных должен заботиться я. Я запрещаю женщинам приходить сюда. Это опасно. Вы понимаете?

Все отводили взгляды, кроме старой Рол Сакиль. Она сказала:

— Все это чепуха, Аоз Рун. В этой башне вполне безопасно. Шей Тал перепугала фагоров, все знают об этом. А кроме того, разве ты иногда не заходишь сюда, как, например, сейчас.

Это было сказано с усмешкой. Аоз Рун пропустил ее слова мимо ушей.

— Я говорю о нынешнем положении. Сейчас, когда погода изменилась, опасность увеличилась. Никто из вас не должен приходить сюда, иначе будут неприятности.

Он повернулся и ткнул пальцем в сторону Лэйнтала Эй.

— Ты пойдешь со мной. — И он стал спускаться вниз, не попрощавшись. Лэйнтал Эй и Датка за ним. На улице он остановился, погладил бороду, посмотрел на окно башни и крикнул:

— Я все еще лорд Эмбруддока и вам лучше не забывать об этом!

Она слышала его слова, но не подошла к окну. Она осталась там, где стояла — одинокая среди женщин — и сказала достаточно громко, чтобы Аоз Рун мог услышать:

— Лорд грязного свинарника!

И только тогда, когда она услышала звуки удаляющихся шагов, она подошла к окну. Она увидела широкую спину лорда, шагающего между двумя молодыми лейтенантами к северным воротам. За ними бежал Курд — его собака. Она почти физически ощутила его одиночество.

Если бы она стала его женщиной, она конечно не потеряла бы свое положение, которое ценила достаточно высоко. Впрочем, об этом поздно думать. Между ними возникла вражда и пустоголовая кукла заняла место в его теплой постели.

— Вам лучше пойти по домам, — сказала она, глядя прямо на женщин.

Когда они пришли на главную площадь, Аоз Рун приказал Лэйнталу Эй держаться подальше от женской академии.

Лэйнтал Эй вспыхнул:

— Ты все еще держишься за старое решение, которым ты и совет запретили академию? Я надеялся, что после чуда на Рыбьем Озере ты поумнеешь. Зачем тебе выступать против женщин? Они возненавидят тебя. Самое малое, что может сделать академия, это доставить удовольствие женщинам.

— В академии женщины бездельничают. И это нарушает наше единство.

Лэйнтал Эй посмотрел на Датку, ища поддержки, но тот смотрел вниз.

— Твое поведение разделяет людей, Аоз Рун. Знание не вредило никому. Нам нужно знание.

— Знание — это медленный ад. Ты еще молод, чтобы понять это. Нам нужна дисциплина. Только благодаря ей мы выжили и выживем. Ты будешь держаться подальше от Шей Тал. Она излучает сверхъестественную силу на людей, приобретает власть над ними. Те, кто не будет работать в Олдорандо, не будут получать пищу. Так было всегда. Шей Тал и Ври бросили работу в пекарне. Посмотрим, как они будут жить.

— Они будут голодать.

Аоз Рун сдвинул брови и грозно взглянул на Лэйнтала Эй.

— Мы все будем голодать, если не будем работать. Эти женщины противопоставили себя всем, и я не потерплю, чтобы ты был с ними. Если будешь еще спорить со мной, то я ударю тебя.

Когда Аоз Рун ушел, Лэйнтал Эй схватил Датку за плечо:

— Он становится все хуже. Это его личная борьба с Шей Тал. Что ты думаешь об этом?

Датка покачал головой:

— Я не думаю. Я делаю, что мне говорят.

Лэйнтал Эй саркастически посмотрел на друга:

— И что тебе приказали делать сейчас?

— Я иду в долину. Мы убили стунжебага. — Он показал окровавленную руку.

— Я приду немного погодя.

Он пошел вдоль реки, рассеянно глядя на плещущихся в воде гусей. Он подумал, что теперь понял точки зрения Аоз Руна и Шей Тал. Чтобы жить, нужно работать вместе, но достаточно ли людям просто жить, просто работать, чтобы прокормить себя? Этот конфликт подавлял его, и он очень хотел уйти из города насовсем. И он ушел бы, если бы Ойра согласилась уйти с ним. Он чувствовал, что слишком молод, чтобы понять, как этот конфликт может разрешиться сам собою. Осмотревшись, и убедившись, что его никто не видит, он достал из кармана маленькую игрушечную собачку, подаренную ему много лет назад святым отцом, и вытянув ее вперед, залаял на гусей.

Но один человек все же слышал эту имитацию лая. Ври видела Лэйнтала Эй, но не подошла к нему, так как шла в другую сторону.

Она прошла мимо зоны горячих источников и гейзеров. Водяной пар маленькими жемчужинками покрыл ее мех.

Вода тихо журчала, пробираясь между камнями, как бы стремясь куда-то, неизвестно куда. Ври опустилась на камень и рассеянно опустила руку в источник. Горячая вода пробежала по ее пальцам, ощупала ладонь.

Ври слизнула жидкость с пальцев. Она знала этот сернистый привкус с детства. Дети часто играли тут, бегая по скользким камням и никогда не падая. Они были ловкими, как аранги.

Дети и сейчас играли тут. Более смелые бегали голыми, несмотря на холодный ветер. Они подставляли свои щуплые тела под струи воды и она стекала по их плечам, животам…

— Сейчас ударит Свистун! — крикнул кто-то из них Ври. — Берегись, а то тебя окатит с ног до головы. — Дети весело рассмеялись, представив себе это.

Ври поспешно отошла прочь. Она подумала, что каким-то образом дети наделены шестым чувством: они точно знают, когда ударит Свистун.

И вот взмыла вверх струя воды — сначала мутная, затем кристально читая. И раздался чистый звук — всегда на одной ноте и всегда точно определенной длительности. Вода поднялась на высоту трех человеческих ростов, прежде чем начать падать. Ветер нагнул водяной столб к западу и вода обрушилась прямо на камень, где минуту назад сидела Ври.

Свист прекратился и черные губы земли перестали извергать воду.

Ври махнула детям и продолжила свой путь. Она теперь знала, почему дети точно предсказывают момент выброса воды. Они бегают босыми по теплым камням, а когда приближается момент свиста, по земле пробегает трепет, дрожь. Дети ощущают напряжение земных богов, когда те напряглись до предела, чтобы извергнуть горячую жидкость.

Тропа, по которой она шла, была сделана женщинами и свиньями. Она была очень извилистая, совсем не похожая на тропы, которые пробивают охотники, потому что свиньи никогда не бегут прямо. Если идти в направлении, куда ведет тропа, то можно было бы дойти до озера Дорзин, но тропа обрывалась намного раньше. Дальше лежала пустыня, дикая и бесплодная.

Она шла и думала, почему одни стремятся вверх, к звездам, а другие гнутся к земле. Даже Свистун, и тот есть порождение двух противоборствующих сил — одна сила выбрасывает воду вверх, другая тянет ее к земле. Видимо во всем мире существуют две противоположные силы. Вот и она все время тянется к звездам, изучает их без помощи Шей Тал, запоминает их пути и пути солнц по небу.

Два человека показались впереди. Они шли навстречу ей. Она могла видеть только их ноги, колени и верхнюю часть головы. Они, согнувшись под тяжестью ноши, поднимались по склону. Она сразу узнала Опара Лима по паучьим ножкам. Люди несли куски туши стунжебага. За ними шел Датка. У него было только копье.

Датка приветливо улыбнулся ей и сошел с тропы, уступая ей дорогу и рассматривая ее своими темными глазами. Правая рука его была в крови и с острия копья стекала кровь.

— Мы убили стунжебага, — сказал он и замолчал. Как всегда Ври была смущена и довольна его малословием. Ей было приятно, что он не хвастался, как многие молодые охотники. Правда ей не очень нравилось, что он никогда не высказывает своих чувств, своих мыслей.

Ври остановилась.

— Вероятно, это большое чудовище.

— Я покажу тебе, — добавил он, — если ты позволишь.

Он повернул обратно по тропе и она пошла за ним, думая, нужно ли ей говорить что-либо. Молчать глупо, решали она. Она прекрасно понимала, что Датка хочет общения с нею. И она выпалила первое, что пришло ей в голову:

— Что ты думаешь о людях и о их месте в мире, Датка?

Не обернувшись, он ответил:

— Мы все пришли из первородного камня. — Он ответил практически не раздумывая, и не думая о том, что она хочет просветить его. Поэтому разговор сразу оборвался.

Она пожалела, что в Олдорандо нет священников. Она бы поговорила с ними. Из легенд и сказаний она знала, что когда-то и в Эмбруддоке были свои священники. Они проповедовали очень сложную религию, в которой объединились Вутра, живущие на земле и ушедшие в подземное царство. Но в один черный год, еще до правления Уолл Эйна, когда морозы были такими, что пар замерзал на губах у людей, жители города восстали и перебили всех священников. После этого жертвы были запрещены и приносились только во времена больших празднеств. Старому богу Акхе перестали поклоняться. Без сомнения именно тогда и были утеряны остатки знаний. Башня священников была отдана под свинарник. Вероятно, уже и тогда было много противников знания, раз уж свиней предпочли священникам.

Она рискнула задать еще один вопрос:

— Ты хотел бы понять мир?

— Я понимаю, — ответил он.

Он сказал это таким тоном, что она засомневалась, правильно ли поняла его. Что он хочет сказать — действительно ли он понимает, или хочет понять.

Силы, которые вздыбили горы Кзинт, исполосовали землю во всех направлениях горными складками, угодьями, расселинами. Они, как корни деревьев, распространялись во все стороны от величественного горного массива. И вот между двумя хребтами и находилось поле брассимпсов, которое играло важную роль в экономике города. Сейчас на поле царило необычное возбуждение. Женщины, оживленно переговариваясь, пасли здесь свиней и собирали плоды.

Датка показал место, где был убит стунжебаг.

Его жест был излишним. Туша громадного животного была видна издали. Аоз Рун вместе со своей собакой рассматривал его. Могучие ноги чудовища были покрыты плотной жесткой шерстью.

Группа мужчин стояла возле туши. Они переговаривались и смеялись. Гойя Хин присматривал за рабами, которые топорами разделывали тушу. Они рубили мясо на куски, которые нужно было относить в город.

Две старухи ходили вокруг с корзинами, собирая в них внутренности, имеющие губчатую структуру. Они сварят их и выделят сладкое твердое вещество — сахар. Жилы животного используют для плетения веревок и циновок, жир будет служить топливом. А из нутряного жира можно выделить рунгебель — наркотик.

Старухи обменивались колкостями с мужчинами, которые стояли в небрежных позах вокруг туши. Для стунжебага было необычным появляться так близко от человеческого жилья. Его можно было легко убить, а каждая часть туши была весьма внушительным вкладом в экономику города. Добыча была тридцати метров длиной и теперь люди смогут жить много дней.

Свиньи с визгом бегали вокруг, подбирая то, что перепадало им. Свинопасы работали внизу, внутри гигантских деревьев брассимпсов. Над землей виднелись только огромные листья этих деревьев. Сейчас эти листья колыхались, как слоновьи уши, но не от ветра, а от потоков теплого воздуха, исходящего снизу.

Здесь росли десятки брассимпсов. Эти деревья редко росли в одиночку. Почва возле каждого дерева вздыбилась и пошла трещинами, так как основная масса дерева находилась под землей. Тепло, которое излучало дерево, помогало его листьям переносить жуткие морозы, властвующие на поверхности земли.

Этим теплом пользовались и другие растения. Под листьями брассимпсов росли джассикласы, хрупкие коричнево-голубые цветы. Когда Ври остановилась, чтобы сорвать один цветок, Датка повернулся к нему:

— Я собираюсь внутрь дерева.

Она приняла это за приглашение идти с ним и последовала за ним. Раб принес корзину, полную щепок из внутренностей дерева, и бросил пищу свиньям. В течение многих столетий холода брассимпсы кормили свиней Эмбруддока.

— Вероятно и стунжебаг пришел за этим сюда, — заметила Ври. Чудовища любили брассимпсы не меньше, чем свиньи.

В дерево вела деревянная лестница. Когда Ври спускалась за Даткой, ее глаза на один момент оказались на уровне земли. Огромные коричневые листья колыхались над нею. За свиньями вдалеке виднелись люди, закутанные в меха. Они стояли над тушей убитого стунжебага. Она последний раз взглянула на небо и спустилась вниз, в дерево.

Теплый воздух ударил ей в лицо, заставляя зажмуриться. Он нес с собой сладковатый запах гнили, который одновременно и притягивал ее и внушал отвращение. Воздух приходил далеко из-под земли, так как гигантские корни брассимпсов простирались на большую глубину. С возрастом в стволе дерева образовывались пустоты, напоминающие туннели. Это были тепловоды, подающие подземное тепло к листьям на поверхности.

Эти пустоты служили убежищем и некоторым видам животных, причем некоторые из них были омерзительны.

Датка протянул руку, чтобы поддержать Ври. Она спрыгнула с лестницы и встала рядом с ним в округлой полости. Здесь работали три грязные женщины. Они поздоровались с Ври, а затем продолжили свою работу: соскабливали древесную массу со стен камеры и складывали ее в корзины.

Брассимпс напоминал по вкусу турнепс, но был более горьким. Люди ели эту массу только в крайнем случае, в дни голода. Обычно это была пища для свиней и тех животных, которые давали молоко, а из него изготавливался ратель — излюбленная выпивка жителей Олдорандо. Из камеры вела низкая галерея. По ней можно было пройти в верхние ветви дерева, листья которых росли на поверхности. Взрослые брассимпсы имели шесть ветвей. Верхние ветви обычно росли без вмешательства человека и поэтому имели множество разветвлений.

Датка показал центральную трубу, ведущую в темноту. Он шагнул туда. После минутного колебания Ври пошла за ним. Женщины прервали работу и проводили ее взглядами, в которых сквозила симпатия и одновременно насмешка. Когда она вошла в туннель, ее окружила кромешная тьма. Вечная тьма земли. Она подумала, что подобно Шей Тал, она сейчас спускается в мир призраков, чтобы получить знания.

Плотные годовые кольца на гладкой внутренней поверхности трубы использовались как ступени. Подниматься и спускаться в трубе было довольно безопасно, так как она была узкой и можно было держаться за стены и упираться спиной.

Ветер шелестел в ее ушах. Какое-то паутинообразное живое привидение коснулось ее щеки. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

Они спустились до того места, где от главного ствола отходил второй ряд ветвей. Камера здесь была еще меньше, чем на первом этаже. Они стояли совсем близко друг к другу. Ври ощутила прикосновение тела Датки, чувствовала его запах. Что-то шевельнулось в ней.

— Видишь огни? — спросил Датка.

В его голосе было напряжение. Она отчаянно боролась с собой, стремясь подавить желание, овладевшее ею. Если бы этот молчаливый человек сейчас протянул бы ей руку, она бы упала в его объятия, сорвала бы с себя всю одежду и полностью обнаженная отдалась бы ему в этой темной подземной постели. Бесстыдные видения заполнили ее разум. Она дрожала от прорывающейся страсти.

— Я хочу вернуться наверх, — с трудом проговорила она.

— Не бойся. Смотри на огни.

Затуманенным взглядом она осмотрелась, все еще ощущая запах тела Датки. В темной дали уходящих туннелей боковых ветвей виднелись три точки света, похожие на звезды — маленькие галактики, спрятанные в дереве.

Он шевельнулся возле нее и галактики спрятались за его плечами. Он положил ей что-то в руку — маленькое, плотное. Это был свет. Звездные глаза не мигая смотрели на нее. Находясь в полном смятении, она спросила:

— Что это?

Вместо ответа — возможно он чувствовал ее желание? — Датка нежно погладил ее по щеке.

— О, Датка, — выдохнула она. Дрожь, начавшаяся в нижней части ее тела, постепенно охватила ее всю. Она не могла уже управлять собою.

— Мы возьмем его наверх. Не бойся.

Черноволосые свиньи ковырялись в земле среди листьев брассимпсов, когда они вышли на дневной свет. Мир казался ослепительно ярким, стук топоров оглушительно громким, запах джассикласов очень сильным.

Ври опустилась на землю и молча смотрела на маленькое существо, которое она держала в руках. Оно свернулось в клубок, спрятав нос в хвосте, прижав все четыре ноги к животу. Оно было неподвижно и на ощупь напоминало стекло. Ври не смогла развернуть его. Глаза животного не мигая смотрели на нее.

Ври ненавидела его, ненавидела за то, что он так нечувствителен к женщине, за то, что он принял ее дрожь за обычный страх. О, Датка! И все же она была благодарна ему, его глупости. Ведь это спасло ее от постыдного поступка. Благодарна ему, и вместе с тем она сожалела…

— Это глосси, — сказал Датка, опускаясь рядом с нею и глядя ей в лицо. — Глосси живут внутри брассимпсов, где тепло. Возьми его домой.

— Мы с Шей Тал видели таких на реке. Хоксни. Так их называют, когда они вырастают и выходят наружу. И что подумает Шей Тал, если…

— Возьми его, — повторил он. — Это подарок от меня.

— Благодарю, — промолвила она с презрением. Она встала, полностью овладев своими эмоциями.

На щеке у нее была кровь. Это Датка запачкал ее раненой рукой, когда погладил по щеке.

Рабы все еще таскали куски гигантской туши. Пришел Лэйнтал Эй и о чем-то разговаривал с Тант Эйном и Аоз Руном. Последний повелительным жестом подозвал к себе Датку. Попрощавшись с Ври, Датка пошел к лорду Эмбруддока.

Занятые мужчины не обращали на нее внимания и, прижав глосси к своей маленькой груди, Ври повернулась и пошла к видневшимся вдали башням.

А когда позади послышались торопливые шаги — кто-то нагонял ее, — она сказала себе: теперь поздно. Но это был Лэйнтал Эй.

— Я пройдусь с тобой, Ври, — сказал он беззаботно.

— А мне показалось, что у тебя неприятности с Аоз Руном.

— О, он всегда нервный после столкновения с Шей Тал. Но он действительно великий человек. Я доволен, что удалось убить стунжебага. Становится все теплее и добычи все меньше.

Дети все еще резвились в районе гейзеров. Лэйнтал Эй обрадовался, увидев глосси, и запел охотничью песню:

Глосси спят

Когда снега глубоки

А когда пойдут дожди

Выходят хоксни

Они выходят на долины,

Долины, покрытые цветами.

— Ты в хорошем настроении. Ойра была нежна к тебе?

— Ойра всегда нежна.

Затем они разошлись. Ври пошла в свою разрушенную башню и показала подарок Шей Тал. Та внимательно рассмотрела животное.

— Сейчас его еще есть нельзя. Мясо может быть ядовитым.

— Я не собираюсь есть его. Я буду держать его, пока он не проснется.

— Жизнь — серьезная вещь, моя дорогая. Мы можем остаться голодными, если Аоз Рун будет тверд и выполнит свою угрозу. — Она по своей привычке долго рассматривала Ври, не говоря ни слова. — Но мне наплевать. Мне не нужны материальные блага. Я могу быть также безжалостна к себе, как он ко мне.

— Но он… — Слова застыли на языке Ври. Она не могла произнести слова ободрения этой женщине, которая решительно продолжала:

— Сейчас у меня два намерения. Во-первых, я хочу провести эксперимент с целью подтвердить свое могущество. А во-вторых, я хочу спуститься в мир призраков и встретиться с Лойланнун. Она должна знать то, чего не знаю я. В зависимости от того, что я узнаю, я решу, покинуть ли мне Олдорандо навсегда.

— О, не уходи! Ты уверена, что поступаешь правильно? Клянусь, я пойду с тобой, если ты уйдешь.

— Посмотрим. А сейчас оставь меня одну, пожалуйста.

В полном смятении Ври поднялась в свою комнату и бросилась на постель.

— Мне нужен любовник! Вот кто мне нужен! Любовник… Моя жизнь так пуста!

Но вскоре она встала, подошла к окну и посмотрела на небо, где плыли облака и парили птицы. Нет, здесь гораздо лучше, чем в подземном мире, куда собирается Шей Тал.

Она вспомнила Лэйнтала Эй. Женщина, которая сочинила песню — если это была женщина — знала, что со временем снег покинет землю и на ней будут расти цветы и жить животные. Может, это время близится.

Из своих наблюдений она знала, что на небе происходят изменения. Звезды — это не призраки, это огни. Огни, горящие не на твердой почве, а в воздухе. И Фреир — это огромный костер, горящий в воздухе. Когда он приближается к планете, его тепло ощущается всюду. Он согревает мир.

И когда тепла будет достаточно, глосси выйдут наружу и превратятся в хоксни, как говорится в песне.

Она решила, что нужно более тщательно заняться астрономией. Звезды знают больше, чем призраки, хотя Шей Тал не соглашается с этим. Но даже такая великая женщина может ошибаться.

Она положила глосси на диван, закутала его в мех, чтобы виднелась только мордочка. Она страстно желала, чтобы животное ожило. Она шептала ему нежные слова, подбодряла его. Она хотела, чтобы животное прошло по ее комнате. Однако через несколько дней глаза глосси помутнели, жизнь ушла из них.

Ври в отчаянии поднялась на вершину башни и бросила это существо, завернутое в меха; ей казалось, что она бросает вниз своего умершего ребенка.

Страсть к самоотречению охватила Шей Тал. Все больше и больше ее слова напоминали пророчества. Хотя женщины приносили ей пищу, она предпочитала голодать, готовясь к путешествию в нижний мир. Если она и там не найдет мудрость, она уйдет насовсем из этого свинарника.

Сначала она решила сама проверить свою способность к колдовству. В нескольких милях к востоку лежало озеро Рыбье — место свершения чуда. Пока она терзалась в сомнениях относительно истинной причины случившегося, жители Олдорандо не имели сомнений. Они совершали паломничество на берег озера и смотрели на него с дрожью и страхом, смешанным с гордостью. Паломники приходили даже из Борлиена. А однажды на противоположном берегу увидели двух фагоров, которые стояли и смотрели на своих, превратившихся в ледяные изваяния собратьев.

Вскоре тепло вернулось в мир. Озеро начало таять. И то, что было жутким, стало смешным. Когда лед сошел полностью, ледяной монумент превратился в гору разлагавшейся плоти. Теперь паломники видели только плавающие по воде внутренности, гниющие и дурно пахнущие. А вскоре и само Рыбье Озеро пересохло и исчезло, как будто его и не было. И от чуда осталась только груда костей и рогов кайдавов. Но память осталась, и чудо увеличивалось в своих размерах, рассматриваемое через призму воспоминаний. Но сомнения Шей Тал остались.

Она пошла на площадь в тот час, когда теплая погода вывела всех людей на улицу и они болтали под теплым солнцем, смеялись, веселились. Раньше такое было трудно себе представить. Женщины и дочери, мужчины и сыновья, охотники и ремесленники, старые и молодые — все собрались тут, но казалось никто не хочет говорить с Шей Тал.

Лэйнтал Эй и Датка стояли с друзьями и весело смеялись. Лэйнтал Эй заметил взгляд Шей Тал и неохотно пошел к ней, когда она позвала его.

— Я хочу провести эксперимент, Лэйнтал Эй. Я хочу, чтобы ты был моим свидетелем. Но если только это не ухудшит твои отношения с Аоз Руном.

— У меня с ним хорошие отношения.

Она объяснила, что эксперимент будет проводиться на реке Вораль, но сначала нужно осмотреть старый замок. И они пошли вместе через толпу. Лэйнтал Эй ничего не говорил.

— Ты стыдишься идти со мной?

— Мне всегда приятно быть с тобой, Шей Тал.

— Не нужно лицемерить. Ты считаешь, что я колдунья?

— Ты не обычная женщина. И я уважаю тебя за это.

— Ты меня любишь?

Он смутился. Вместо прямого ответа он, устремив глаза вниз, пробормотал:

— Ты для меня заменила мать, когда она умерла. Почему ты это спрашиваешь?

— Хотела бы я быть твоей матерью. Я могла бы гордиться тобой. Ведь в тебе тоже есть нечто необычное, я чувствую это. Эта необычность тебя угнетает, но она дает тебе жизнь. Не подавляй свою необычность. Культивируй ее. Такие как ты редки среди людей.

— Может, она и есть причина конфликтов?

Она коротко усмехнулась, кутаясь в мех.

— Ты же видишь, что мы живем среди жалких людей. Где-то в большом мире наверняка происходит что-то большое. Я может быть уйду из Олдорандо.

— Куда же ты пойдешь?

Она покачала головой.

— Мне кажется, что затхлая скука, которая царит здесь, когда-нибудь взорвется и рассеет нас по всему свету. Вспомни, сколько детей родилось за последний год.

Они подошли к замку. Лэйнтал Эй налег плечом на дверь и с трудом открыл ее. Они вошли и замерли. Какая-то птица металась между стен, стараясь найти выход. Она едва не наткнулась на них, но затем все-таки вылетела через дыру в крыше.

Свет проникал через щели в стенах и в его лучах плясали пылинки. Свиней уже переместили отсюда, но запах еще сохранился. Шей Тал беспокойно осматривалась, а Лэйнтал Эй стоял у двери и вспоминал, как он играл здесь, будучи ребенком. Стены были украшены рисунками, выполненными в строгой, почти аскетической манере. Время смыло большую часть рисунков. Шей Тал смотрела в ту сторону, где находился жертвенный алтарь. На нем, казалось, еще сохранилась кровь. Высоко на стене виднелось изображение Вутры.

Это был поясной портрет. На плечи бога накинут меховой плащ. В глазах, глядящих с длинного лица, светится сочувствие. Лицо нарисовано голубым — цвет неба, где живет Вутра. Жесткие белые волосы, почти грива, венчают Вутру от человека — это рога, оканчивающиеся серебряными колокольчиками.

За Вутрой толпятся другие персонажи забытой мифологии. Над правым и левым плечом Вутры находятся два светила. Беталикс изображен в виде осла с бородой. Серый и старый. Лучи света исходят из конца его копья. Фреир изображен в виде зеленой обезьяны с медальоном, висящим на шее. Копье его больше, чем копье Беталикса, и тоже излучает свет.

Она отвернулась и проговорила:

— А теперь мой эксперимент, если Гойя Хин готов.

— Ты понимаешь, чего хочешь? — Лэйнтал Эй был озадачен ее немногословием.

— Не знаю. Потом может быть пойму. Я хочу спуститься в нижний мир. Я хочу узнать у жрецов, правит ли Вутра нижним миром, как он правит небесами и землей… Слишком много несообразностей.

Тем временем Гойя Хин вывел Мика из стойла под большой башней. Гойя Хин присматривал за рабами и весь его облик говорил об этом. Мощный короткий торс с могучими руками и ногами, маленькие глазки сверкали жестокостью. Ни днем ни ночью он не расставался с кожаным кнутом. Все знали Гойя Хина и побаивались его, ибо он был скор на расправу, но медлителен в размышлениях.

— Выходи, Мик, пора тебе быть полезным, — сказал он. Голос его, как всегда, походил на низкое рычание.

Мик вырос в рабстве. Он, пожалуй, был дольше всех в рабстве. Он помнил еще предшественника Гойя Хина, еще более жестокого человека. Белая шкура его уже светилась черными волосами, лицо было в морщинах, под глазами отечные мешки.

Это был весьма смирный фагор. Ойра даже ездила верхом на нем, подгоняя похлопыванием по сутулым плечам. Гойя Хин подгонял его ударами кнута.

Сейчас именно Ойра просила своего отца дать Шей Тал фагора для ее эксперимента. Аоз Рун без колебаний согласился, так как Мик был стар.

Два человека привели фагора туда, где река Вораль делает изгиб. Здесь было глубоко. Разрушенная башня Шей Тал была совсем недалеко. Шей Тал и Лэйнтал Эй уже ждали их. Шей Тал стояла, устремив взор в глубины, как бы стремясь разгадать их тайну. Щеки ее ввалились, на лице застыло выражение решительности.

— Ну, Мик, — сказала она с вызовом, когда фагор приблизился. Она внимательно осмотрела его с головы до ног. Дряблые складки свисали с его груди и живота. Гойя Хин уже связал ему руки за спиной. Голова фагора шаталась на сутулых плечах. Когда он увидел реку, он беспокойно задвигался, издал крик страха. Превратит ли вода этого фагора в ледяную статую?

Гойя Хин насмешливо отсалютовал Шей Тал.

— Свяжи ему ноги, — приказала Шей Тал.

— Только не делайте ему больно, — попросила Ойра. — Я знаю Мика с тех пор, как была ребенком. Он всегда был смирный и покорный. Мы часто ездили на нем, да, Лэйнтал Эй?

Лэйнтал Эй шагнул вперед.

— Шей Тал не сделает ему ничего плохого, — сказал он, улыбнувшись Ойре. Она вопросительно посмотрела на него.

Привлеченные шумом, к ним подошли несколько женщин и детей и тоже встали на берегу.

Река протекала всего в нескольких дюймах от их ног. У другого берега реки, где было мельче, еще сохранился тонкий слой льда. Нависающий берег защищал его от прямого падения солнечных лучей.

Когда Гойя Хин связал ноги несчастного Мика, он подтолкнул его к воде. Мик закинул голову и дико закричал от страха.

Ойра схватила Шей Тал, умоляя ее отпустить Мика. Но фагор с шумным плеском упал в воду. Шей Тал подняла руки в повелительном жесте.

Женщины вскрикнули и подались вперед. Среди них была и Рол Сакиль. Шей Тал приказала всем отойти назад.

Она смотрела в воду и видела, как под поверхностью воды барахтается несчастный Мик. Клочья его шерсти всплыли на поверхность.

Вода оставалась водой. Фагор оставался живым.

— Вытащите его, — приказала Шей Тал.

Гойя Хин потянул за веревку. Лэйнтал Эй помог ему и вскоре голова и плечи фагора появились над водой. Он вскрикнул.

— Не топите меня!

Они вытащили его на берег и Мик упал возле ног Шей Тал и начал стонать. Она кусала нижнюю губу, глядя на реку. Магия не сработала.

— Бросьте его снова, — подсказал кто-то.

— Не нужно больше воды, а то я умру, — простонал Мик.

— Бросьте его в воду, — приказала Шей Тал.

Мик поплыл второй раз, и в третий. Но вода оставалась водой. Чуда не произошло и Шей Тал не смогла скрыть свое разочарование.

— Ну хватит, — сказала она. — Гойя Хин, отведи Мика и накорми его хорошенько.

Ойра упала на колени перед Миком. Она плакала и гладила его. Темная вода текла изо рта фагора, он натужно кашлял. Лэйнтал Эй присел рядом с Ойрой и обнял ее за плечи.

Шей Тал брезгливо отвернулась. Эксперимент показал, что фагор плюс вода вовсе не дает лед. Так что же произошло на Рыбьем Озере? Она не смогла обратить в лед реку Вораль. Эксперимент не доказал, что она колдунья. Но он и не доказал, что она не колдунья. Ведь она же обратила в лед фагоров на Рыбьем Озере, если конечно, там не были замешаны другие факторы.

Она остановилась у дверей своей башни, опершись на камень. Под пальцами она ощутила шероховатость лишайника. Пока она не найдет другого объяснения, ей придется считать себя той, кем ее считают — колдуньей.

Чем больше она голодала, тем больше уважала себя. Разумеется, как колдунья, она должна оставаться девственницей. Близость с мужчиной разрушит ее магические силы. Она закуталась в мех и стала подниматься по лестнице.

Женщины на берегу, стоящие над Миком, лежащим в луже воды, смотрели вслед Шей Тал.

— Что она хотела сделать? И зачем? — спросила старая Рол Сакиль. — И почему она не утопила этого фагора насовсем?

На следующем заседании совета поднялся Лэйнтал Эй и стал говорить, адресуясь всем собравшимся. Он сказал, что слушал лекции Шей Тал. Все знают о ее чуде на Рыбьем озере, которое спасло много жизней. Ничего, что она делает, не направлено во зло обществу. Он предложил, чтобы академия Шей Тал была бы признана и узаконена.

Аоз Рун пришел в бешенство. Датка сидел молча. Старики переглядывались между собой и тревожно перешептывались. Элин Тал рассмеялся.

— Что мы можем сделать для помощи академии? — спросил Аоз Рун.

— Замок пуст. Отдай его Шей Тал. Пусть она читает лекции каждый день в полдень, когда все отдыхают. Пусть это будет форум, где может говорить каждый. Холод ушел, люди стали свободнее. Откройте замок для академии, для всех людей, мужчин, женщин, детей.

Его слова упали в тишину. Затем поднялся Аоз Рун.

— Она не может использовать замок. Нам не нужны новые жрецы. Мы не хотим их. Мы будем держать свиней в замке.

— Замок пуст.

— Теперь там будут свиньи.

— Нехорошо ставить свиней выше общества.

Аоз Рун вышел и совет закончился. Лэйнтал Эй с пылающими щеками повернулся к Датке.

— Почему ты не поддержал меня?

Датка ухмыльнулся, подергал себя за жиденькую бороду, опустил глаза.

— Ты не можешь выиграть, если все Олдорандо не поддерживает тебя. Аоз Рун уже запретил академию. Ты напрасно тратишь силы, друг.

Когда Лэйнтал Эй выходил из башни, чувствуя отвращение ко всему миру, его за руку схватил Датнил Скар, мастер одной из гильдий.

— Ты говорил хорошо, молодой Лэйнтал Эй. Но все же Аоз Рун прав. Если и не прав, то решение его не лишено здравого смысла. Если Шей Тал будет говорить в замке, она станет жрицей, ей будут поклоняться. Мы не хотим этого. Наши предки уничтожили жрецов много поколений назад.

Лэйнтал Эй уважал Датнил Скара за ум и здравомыслие. Подавив гнев, он взглянул в лицо старика, иссеченное морщинами, и спросил:

— Почему ты это говоришь мне?

Мастер Датнил огляделся, чтобы убедиться, что никто их не слышит:

— Поклонение проистекает от невежества. Слепо верить во что-то — это признак невежества. Я уважаю попытки вдолбить факты в головы людей. И мне жаль, что ты потерпел поражение. Хотя я и не согласен с твоим предложением, я сам стал бы ходить на лекции Шей Тал, если бы она приняла меня.

Он снял свою меховую шапку и повесил на крюк в стене, покрытой лишайниками. Затем он пригладил седые волосы, откашлялся. Осмотревшись, он нервно улыбнулся. Хотя все в этой комнате было ему давно знакомо, он не мог освоить роль говорящего. Его сапоги поскрипывали, когда он переминался с ноги на ногу.

— Не бойся нас, мастер Датнил, — сказала Шей Тал.

Он уловил в ее голосе нотку нетерпения.

— Я боюсь только твоего недовольства, — ответил он и женщины, сидящие на полу, заулыбались, пряча губы под ладонями.

— Вы знаете, чем мы занимаемся в гильдиях, — сказал Датнил Скар, — потому что многие из вас работают у нас. Членство в гильдии доступно только мужчинам, потому что секреты мастерства передаются из поколения в поколение. Когда мастер умирает, главным становится его помощник, как Райнил Лайан скоро займет мое место…

— Женщина может делать все, как и любой мужчина, — сказала одна из женщин, Чема Фар. — Я работала у тебя долго, Датнил Скар. Я знаю все ваши секреты и могу делать все, если возникнет необходимость.

— Да, но у нас порядок и преемственность, Чема Фар, — сказал мастер.

— Я тоже могу поддерживать порядок и отдавать приказы, — сказала Чема Фар и все рассмеялись, а затем посмотрели на Шей Тал.

— Расскажи нам о преемственности, — предложила Шей Тал. — Мы знаем, что некоторые из нас — потомки Юлия-Священника, который пришел из Панновала на озеро Дорзин. Это одна линия. А как насчет преемственности в гильдиях, мастер Датнил?

— Все члены гильдии произошли от тех, кто родился в Эмбруддоке, задолго до того, как он стал Олдорандо. Много поколений назад.

— Сколько поколений?

— Много…

— Расскажи нам, что ты знаешь об этом.

Он вытер руки о штаны.

— У нас есть записи. У каждого мастера.

— Записи?

— Да. Записи в книгах. Однако эти записи нельзя раскрывать всем.

— Почему?

— Они не хотят, чтобы женщины стали заниматься их работой и делали ее лучше.

Раздался хохот. Датнил Скар смутился и замолчал.

— Я верю, что были времена, когда сохранение тайны было необходимо, — сказала Шей Тал. — В плохие времена мы должны были сохранить тайны ремесел, чтобы выжить, несмотря на голод и нападение фагоров. Может быть в прошлом были очень плохие времена, и мы потеряли некоторые свои искусства. Мы сейчас не можем делать бумагу. А стекло у нас было. Еще и сейчас кое-где сохранились его осколки. Неужели же мы более глупы, чем наши предки? Вероятно мы живем и работаем при каком-то неблагоприятном условии, которого мы не можем понять. Это один из самых важных вопросов, о котором мы должны помнить и искать на него ответ.

Она помолчала. Никто не произнес ни слова, и это всегда злило ее. Ей нужен был хоть какой-то комментарий, чтобы продолжить мысль.

Датнил Скар сказал:

— Мать Шей, я верю, что ты говоришь правду. Ты понимаешь, что как мастер, я давал клятву никому не раскрывать секреты мастерства. Эту клятву я давал Вутре и Эмбруддоку. Но я знаю, что некогда были плохие времена и о них я сейчас не хочу говорить…

Когда он замолчал, Шей Тал подбодрила его улыбкой:

— Ты веришь, что когда-то Олдорандо был великим?

Он взглянул на нее, склонив голову:

— Я знаю, что ты называешь этот город задним двором. Но он выжил. Он живет. Это центр нашего космоса. Это, конечно, не ответ на твой вопрос. Друзья, вы нашли на севере посевы ржи и овса. Я уверен, что когда-то этот город имел прекрасно ухоженные поля, защищенные от зверей. Это были поля Эмбруддока. Тогда выращивали много разных растений. Вы возродили посев злаков. Это мудро.

Для нашего ремесла, как вы знаете, нужны дубильные вещества. А их добывали в Касе — это на северо-западе. Тогда, в те далекие времена было очень жарко. Тогда не было холода совсем.

— Времена тепла — эти легенды мы слышали от жрецов, — заметил кто-то. — Эти сказки нас не интересуют. Мы знаем, что когда-то было холоднее, чем сейчас.

— Но я уверяю вас, что когда-то, до того, как пришел холод, было жарко, — Датнил Скар медленно почесал свою седую голову. — Вы должны попытаться понять это. Много людей умерло, много лет прошло. Многое позабыто навсегда. Я знаю, что вы, женщины, уверены, что мужчины против того, чтобы вы учились. Может это и так. Но я искренне прошу вас, чтобы вы поддерживали Шей Тал несмотря на все трудности, которые могут подстерегать вас. Я мастер гильдии и знаю, как ценно знание. И если его не хранить, то оно может утечь из нашего общества, как вода исчезает между камнями.

Все женщины поднялись и проводили его вежливыми аплодисментами.

Через два дня на заходе Фреира Шей Тал беспокойно мерила шагами свою комнату в изолированной башне. И вдруг снизу донесся крик. Шей Тал сразу подумала об Аоз Руне, хотя это был и не его голос.

Она подумала, кто бы это мог бродить вне городских стен, когда уже на улице стало темно. Она высунулась в окно и в наступивших сумерках увидела темнеющую фигуру Датнила Скара.

— Заходи, друг мой! — крикнула она. Шей Тал спустилась, чтобы встретить его. Старый мастер, нервно улыбаясь, держал в руках небольшой ящик. Они уселись на пол, глядя друг на друга. Затем Шей Тал налила старику кружку рателя.

После обмена ничего не значащими фразами, он сказал:

— Я думаю, ты знаешь, что скоро мне придется покинуть пост мастера гильдии. Я стар и мое место займет мой помощник. Я обучил его всему, что знаю сам.

— Ты поэтому и пришел сюда?

Он улыбнулся, покачал головой.

— Я пришел сюда, мать Шей, потому что я, с высоты своей старости, восхищаюсь тобой, как человеком, человеком незаурядным… Я всегда служил нашему обществу, и всегда любил его. Уверен, что и ты любишь наш город, хотя вступила в оппозицию со многими мужчинами. Поэтому я хочу помочь тебе, пока я еще могу это сделать.

— Ты хороший человек, Датнил Скар. Все Олдорандо знает это. Обществу всегда нужны хорошие люди.

Он кивнул со вздохом.

— Я служил Эмбруддоку, а затем Олдорандо, каждый день своей жизни. И все же не было дня, чтобы я не подумал о том… — он замолчал, печально улыбнулся. — Я знаю, что я говорю с родственной мне душой и поэтому не скрываю от тебя, что не было дня, когда бы я не думал о том, что происходит в других местах, вдали отсюда…

Он замолчал, откашлялся, затем заговорил уже более серьезно:

— Я расскажу тебе вкратце историю.

Когда я был ребенком, на город напали фагоры, а затем был холод, болезни, голод… Многие люди умерли. Фагоры умирали тоже, хотя тогда мы этого не знали. В те времена было очень темно. Я благословляю свет, который сейчас озаряет наши жизни… фагоры после боя отступили и оставили мальчика-человека. Его звали… мне стыдно признаться, но я уже не помню его имя. Что-то вроде Криндлесхедди. Длинное имя. Раньше я помнил его, но годы заставили меня забыть его.

Криндлесхедди родился в далекой северной стране — Сиборнале. Эта страна вечного льда, говорил он. В то время я уже был помощником мастера гильдии, а он был священником, так что мы были равны по званию. Он — Криндлесхедди, или как там его звали, — был уверен, что нам живется легко. Ведь гейзеры давали нам тепло.

Мой друг принадлежал к тем колонистам, которые двинулись с севера на юг, ища теплых мест для житья. Им пришлось вступить в войну с жителями города… забыл, как он называется… Тем, кто остался жив, пришлось бежать. И они попали в плен к фагорам. Моему другу повезло: ему удалось бежать от фагоров во время битвы. Но может они просто бросили его, потому, что он был ранен.

Мы сделали все, что могли, чтобы помочь бедняге, но он умер через месяц. Я плакал от жалости. Я был тогда очень молод. И все же я завидовал ему. Он ведь успел столько повидать. Он рассказывал мне, что льды в Сиборнале переливаются разными цветами и это великолепно…

Когда мастер Датнил Скар закончил свой рассказ и присел возле Шей Тал, в комнату вошла Ври, которая поднималась наверх.

Датнил улыбнулся девушке и сказал Шей Тал:

— Не отсылай Ври. Я знаю, что она твоя главная помощница и ты доверяешь ей. Хотел бы я также доверять своему помощнику. Пусть она услышит то, что скажу я.

Он взял с пола свой деревянный ящичек.

— Я принес Главную Книгу нашей гильдии.

Шей Тал выглядела так, как будто она собирается упасть в обморок. Она знала — если это раскроется, то старого мастера сразу же убьют, без колебаний и сожаления. Она понимала, какой внутренней борьбы стоило Датнилу Скару решиться на такой поступок. Она обняла его своими тонкими руками и поцеловала в морщинистую щеку.

Ври подошла к нему и опустилась на колени. Лицо ее светилось радостью.

— Давайте посмотрим! — воскликнула она и протянула руку, забыв о правилах приличия.

Он вежливо, но твердо остановил ее руку.

— Посмотрите сначала из какого дерева сделан ящик. Это не райбарал. Посмотрите, какая прекрасная резьба, какой тонкий узор на металлических пленках. Разве могут нынешние наши кузнецы сделать такую тонкую работу?

Женщины осмотрели ящик, и наконец Датнил Скар открыл его, достал тяжелый том в прекрасном кожаном переплете с металлическими бляшками.

— Это я сделал сам. Я отремонтировал переплет. Но внутри она старая.

Страницы книги были исписаны аккуратными буквами. Но было ясно, что не одна рука писала эти строчки. Датнил Скар быстро перелистывал страницы. Даже сейчас он не хотел открывать непосвященным слишком много. Но женщины видели даты, имена, отдельные заголовки, красивые чертежи и рисунки.

Он посмотрел на них, тяжело улыбнулся.

— Это своего рода история Эмбруддока. И в каждой гильдии имеется подобная книга.

— Прошлое ушло, — сказала Ври. — Сейчас мы хотим заглянуть в будущее, а не привязывать себя к прошлому. Мы хотим идти дальше…

Она замолчала в нерешительности, уже сожалея о своем порыве, сожалея, что обратила на себя их внимание. Она смотрела в их лица и понимала, что ни старик, ни пожилая женщина никогда не согласятся с нею. Хотя между нею и Шей Тал царило согласие, все же в их подходе к разным вещам имелось различие, которое им никогда не суждено преодолеть.

— Ключ к будущему лежит в прошлом, — заметила Шей Тал мягко, но решительно. Она уже не раз говорила это своей младшей подруге. Повернувшись к старому мастеру, она сказала. — Мастер Датнил, мы очень признательны тебе за то, что ты дал нам возможность заглянуть в старинную книгу. Мы знаем, что это потребовало от тебя большого мужества. Надеемся, что когда-нибудь нам удастся просмотреть ее более внимательно. Не можешь ли ты сказать нам, сколько мастеров сменилось за время, пока писалась эта книга?

Он закрыл драгоценную книгу и стал укладывать ее в ящик. В уголках его губ показалась слюна, старые руки дрожали.

— Крысы знают все тайны Олдорандо… Я подвергаюсь большой опасности за то, что принес эту книгу сюда… Старый дурак. Послушайте, когда-то всем Кампанилатом правил великий король по имени Деннис. Он уже тогда знал, что весь мир, который фагоры называют Хрл-Бхрд Идохк, потеряет свое тепло, как теряет воду дырявое ведро. И поэтому мы и создали свои гильдии, каждая из которых свято хранила свои профессиональные тайны. Эти гильдии должны были пронести знания людей через темные годы мрака и холода, пока не вернется тепло.

Он говорил медленно, нараспев, слегка покачиваясь.

— Наши гильдии пережили темные времена, хотя иногда бывало и так, что наше искусство не было жизненно необходимым народу. Времена были трудные, жестокие… Но мы выжили…

Он замолчал и вытер рот рукавом. Шей Тал спросила, какой период времени описывается в книге.

Датнил Скар взглянул на темнеющий прямоугольник окна, как бы ища в нем ответ на вопрос.

— Я не понимаю многих значков в книге, особенно, если они касаются исчисления времени. Ты знаешь, сколько перемен претерпели наши календари. Так что сейчас нам трудно ориентироваться во времени. Эмбруддок… о, извини меня, я не имею права сообщать тебе слишком много… так вот, Эмбруддок не всегда принадлежал нам…

Он покачал головой, нервно обводя комнату взглядом. Женщины ждали, застыв в своих позах. Он снова заговорил.

— Многие люди умерли. Была эпидемия… нападения врагов… Мы надеемся, что наш нынешний лорд, — он снова боязливо обвел комнату взглядом, — будет таким же мудрым, как король Деннис. Добрый король основал наши гильдии в год 249 Перед Надиром. Мы не знаем, кто такой Надир. Но мы знаем — хотя я открываю тайну, — что в нашей гильдии за это время сменилось 68 мастеров. 68… — Он взглянул на Шей Тал.

— Шестьдесят восемь… — стараясь скрыть свое удивление, она привычным жестом закуталась в меха. — Это же много поколений, очень много…

— Да, да, это произошло в глубокой древности, — кивнул мастер Датнил, с таким видом, как будто сам пришел из этой пучины времени. — Почти сто веков назад основаны наши гильдии. Сто веков — а ночи у нас еще холодные.

Эмбруддок, лежавший среди дикой пустыни, напоминал корабль, потерпевший крушение. Он все еще служил убежищем своей команде, но плыть дальше он уже был не в состоянии.

Годы так потрепали некогда гордый величественный город, что его жители даже не понимали, что они сейчас живут в руинах дворца, который обрушился под воздействием лет, сурового климата и всеобщего невежества.

Погода постепенно улучшалась, и охотникам поневоле приходилось совершать все более далекие и далекие экспедиции в поисках добычи. Рабы возделывали поля и мечтали о свободе. Женщины оставались дома и беспокойство все больше и больше овладевало ими. Они стали очень нервными.

Шей Тал теперь стала совсем одинокой. Ври не выдержала постоянного давления своей энергии и сблизилась с Ойрой. Она говорила с девушкой о том, что рассказывал мастер Датнил, и нашла в ней благодарного слушателя. Они обе пришли к мнению, что в истории Эмбруддока содержится немало загадок, но Ойра была настроена скептически.

— Старый Датнил Скар уже немного чокнулся — так говорит мой отец, — Ойра прошлась по комнате, пародируя походку старого мастера, и воскликнула старческим голосом: — Наши гильдии столь могущественны, что мы даже не позволили королю Деннису…

Ври рассмеялась и Ойра заметила уже вполне серьезно:

— Мастера Датнила могут наказать за то, что он показал тайную книгу своей гильдии — за то, что он болтун.

— И все же он нам не дал возможности внимательно просмотреть книгу, — сказала Ври и замолчала. Затем она заговорила снова. — Если бы мы могли собрать все известные факты, подумать над ними. Шей Тал собирает их, записывает. Но из них можно получить ценную информацию. Ведь так много потеряно — мастер Датнил прав в этом. Когда наступили холода, многое, что могло гореть, было сожжено — дерево, бумага, все записи. Ты понимаешь, что мы даже не знаем, какой сейчас год? Но звезды могут нам сказать это. Календарь Лойл Бри глуп. Календари должны быть основаны на явлениях природы, а не на человеческих событиях. Люди так уязвимы… О, я сойду с ума, клянусь!

Ойра расхохоталась и шутливо ткнула Ври в бок.

— Ты одна из самых здравомыслящих людей, кого я знаю.

Они снова стали обсуждать пути звезд, сидя на голом полу. Ойра рассказала, что она видела в старом замке, когда была там с Лэйнталом Эй:

— Оба солнца изображены на фресках совсем близко друг от друга над головой Вутры.

— Каждый год оба светила сходятся вместе, — решительно заявила Ври. — В прошлом месяце они почти коснулись друг друга. А в следующем году наверное столкнутся. И что тогда будет? А может одно солнце пройдет позади другого?

— Может именно это событие мастер Датнил и называл Слепотой? Вероятно будет семь таким событий, судя по его рассказам. — Она явно испугалась и придвинулась поближе к подруге. — Это будет конец света! Мы увидим разъяренного Вутру!

Ври рассмеялась и встала с пола.

— Мир исчезнет еще не скоро. Нет, эти события будут означать начало новой эры. — Лицо ее просветлело. — Наверное именно поэтому сейчас стало теплее! Теперь я это понимаю! И чтобы понять это, мне не нужно, как Шей Тал, обращаться к призракам! Пусть приходит Великая Слепота! Я приветствую ее!

Она пустилась в диком танце по кругу.

Тем временем Шей Тал худела все больше. Пищу, которую ей приносили женщины, она не ела, и одежда буквально висела на ней.

— Голод проясняет мой разум, — говорила она, расхаживая по комнате, пока Ойра и Ври уговаривали ее поесть, а Амин Лим стояла возле стены, с жалостью глядя на изможденную женщину.

— Завтра я пойду в мир призраков. Вы трое и Рол Сакиль можете быть рядом, когда я буду доставать знания из пучины прошлого. Я достигну тех поколений, которые построили этот город, эти башни. Если понадобится, я предстану перед самим королем Деннисом.

— Как чудесно! — воскликнула Амин Лим.

Птицы влетали в открытое окно, чтобы поклевать хлеб, до которого не притронулась Шей Тал.

— Не нужно идти в прошлое, — сказала Ври. — Это путь для стариков, для ограниченных людей. Посмотри вперед, оглянись вокруг. Нет никакого смысла общаться с давно умершими.

Шей Тал была так ошарашена, что даже не нашла слов, чтобы осадить свою ученицу. Она внимательно посмотрела на нее и удивилась, увидев перед собою взрослую женщину. Лицо у нее было бледным, тени залегли под глазами. И у Ойры тоже.

— Вы обе так бледны. Вы больны?

Ври покачала головой.

— Сегодня я покажу тебе, что делаем мы с Ойрой. Когда весь мир будет спать, мы будем работать.

Вечер был ясным. Тепло покидало мир, когда Шей Тал в сопровождении двух молодых женщин поднялась на вершину полуразрушенной башни. Лучи света пробивались вверх с того места, где скрылся за горизонтом Фреир. Небо было чистым и безоблачным, и когда их глаза привыкли к темноте, они стали различать звезды на небе. В некоторых областях неба звезды были редки, а в других виднелись целыми скоплениями. Над головой из края в край тянулась полоса, такая насыщенная звездами, что казалась светлой туманностью, в которой тут и там сверкали яркие пятна.

— Это самое величественное зрелище на свете, — сказала Ойра. — Не правда ли, Шей Тал?

— В нижнем мире призраки сверкают, как звезды. Это души некогда живших. А в небе вы видите души еще не родившихся. И верхний и нижний миры подобны.

— Я вижу, что у нас противоположные точки зрения для объяснения неба, — сухо сказала Ври. — Все движения на небе подчиняются твердым законам. Все звезды движутся вокруг той яркой звезды, которую мы называем Полярной. — Она указала на звезду прямо над их головами. — С периодом в двадцать пять часов звезды делают вокруг нее полный круг, восходя на востоке и садясь на западе. Разве это не доказывает, что они — такие же солнца, только гораздо дальше?

Она показала Шей Тал звездную карту, которую они сделали с Ойрой. Там были отмечены все орбиты звезд. Шей Тал не проявила интереса. Она сказала:

— Звезды не оказывают воздействия на нашу жизнь, как призраки. Неужели вы думаете, что вам удастся с помощью звезд увеличить наш запас знаний? Вы бы лучше спали по ночам.

Ври вздохнула.

— Небо живое. Это не могила, как нижний мир. Мы с Ойрой видим движущиеся звезды, кометы. И на небе есть четыре звезды, которые движутся совсем по другому, чем остальные звезды. А одна из них пролетает очень быстро — значит она совсем близко от нас. Мы с Ойрой назвали ее Кайдав. Все это Странники, о которых мы слышим в старых песнях.

Шей Тал потеряла руки.

— Здесь холодно.

— Внизу, в мире призраков, еще холоднее.

— Придержи язык, женщина. Ты не друг академии, раз отлыниваешь от той работы, которую ты должна делать.

Лицо Шей Тал стало холодным и чужим. Она отвернулась от Ври и Ойры и быстро спустилась вниз, не сказав больше ни слова.

— О, мне придется расплачиваться за это, — сказала Ври. — Придется мне нести наказание.

— Ты слишком привязана к ней, Ври, а она слишком уверена в себе. Брось ее академию, Ври. Она боится неба, как и все люди. В этом ее слабость, хоть она и колдунья. Она подчиняет себе слабых людей, таких, как Амин Лим, которые преклоняются перед нею.

Она схватила Ври за руку и стала перечислять все глупости, которые совершала Шей Тал, хотя Ври и сама знала это.

— Жалко, что она никогда не захочет посмотреть в наш телескоп, —сказала Ври.

Этот телескоп намного продвинул вперед астрономические познания Ври. Когда Аоз Рун стал лордом, он переселился в Большую Башню и Ойра облазила ее сверху донизу, обнаружив множество старых любопытных вещей. И среди старого тряпья она нашла и телескоп. Он был очень прост по конструкции — вероятно его изготовил кто-либо из уже исчезнувшей гильдии стекольщиков. Это была простая кожаная труба с двумя линзами. Но когда Ври взглянула через него на небо, в ее душе все перевернулось. Она увидела, что быстро летящие звезды — это вполне различимые диски. Они были похожи на солнца планеты, хотя и не излучали света.

Ойра и Ври решили, что странники находятся совсем близко от их планеты. Девушки даже дали им имена: Ипокрена, Аганип и Копайз. А самая быстрая из этих близких звезд — Кайдав. И теперь они пытались найти доказательства, что это такие же миры, как и их собственный. А может, и люди живут на них.

Глядя на подругу, Ври видела только очертания отца — Аоз Руна. Оба они были полны душевных сил… Ври на мгновение — только на мгновение — подумала, как повела бы себя Ойра, очутись она наедине с мужчиной в теплой темноте брассимпса… Но затем она отогнала от себя эту бесстыдную мысль и обратила свой взор к небу.

Они оставались на вершине башни до тех пор, пока не услышали оглушительный вой Свистуна. А через несколько минут над горизонтом поднялся Кайдав и стремительно поплыл по небу.

Земная станция наблюдения — Кайдав, или Авернус — висела над Гелликонией и под ней проплывал континент Кампанилат. Люди приникли к приборам, наблюдая жизнь внизу. Остальные три планеты тоже находились под постоянным и пристальным наблюдением автоматов.

На всех четырех планетах температура поднималась. Это повышение было устойчивым и постоянным. Оно производило изменения в живых организмах.

Эволюция жизни на Гелликонии была усложнена рядом обстоятельств. Год планеты при ее обращении вокруг Беталикса — звезды B — составлял 480 дней — малый год. Но был еще и большой год, о котором нынешнее население Гелликонии не имело понятия. Это было время обращения вокруг звезды A — Фреира.

Большой год был равен 1825 малым годам. Так как малый год равнялся 1.4 земного года, то большой год был равен 2592 земных года. За это время на планете рождалось и умирало множество поколений.

За время большого года планета описывала чудовищный эллипс. Гелликония была чуть больше Земли. Ее масса составляла 1.28 земной массы. И во многих отношениях она была родственна Земле. Но эта эллиптическая орбита делала из нее как бы две разные планеты: замерзшую в апоастроне — когда она была наиболее удалена от Фреира, и чересчур жаркую, когда она была в периастроне — вблизи Фреира. И это путешествие длилось почти два тысячелетия.

С каждым малым годом Гелликония все ближе подходила к Фреиру.

И на половине расстояния между высокими звездами, свершающими свой путь, и подземным миром призраков, погружающихся в пустыню мрака к первородному камню, возле постели сидели две женщины. Окна были зашторены и в комнате царил полумрак, так что узнать этих женщин было трудно. Было видно только то, что одна из них, полная и далеко не юная, а вторая тоже давно покинула пору своей молодости.

Рол Сакиль Ден склонила свою голову и участливо посмотрела на женщину, лежавшую в постели.

— Бедняжка, она была такой красивой в юности, — проговорила она. — Ей не стоило бы так мучить себя.

Другая женщина молча кивнула головой в знак согласия.

— Посмотри, какая она тощая. Пощупай ее бедра и живот. Неудивительно, что она стала колдуньей.

Рол Сакиль сама была иссохшей как мумия. Все кости и суставы ее были изъедены артритом. Она всегда ухаживала за теми, кто погружался в транс, уходил в путешествие к призракам. Теперь, когда ее дочь Дол ушла к Аоз Руну, она весь свой пыл отдала академии, всегда готовая критиковать, но редко готовая думать.

— Она такая узкая и тощая, что не могла бы родить и палку, не то, что ребенка. Женский живот — центральная часть тела женщины. Его нужно лелеять.

— У нее хватает других дел, кроме того, что рожать детей, — сказала Амин Лим.

— О, я уважаю знания, но когда страсть к знаниям преобладает над страстью к мужчине, над естественной страстью к деторождению, это неправильно.

— Не забывай, — ехидно заметила Амин Лим, — что эта страсть потухла в ней, когда твоя дочь Дол заняла ее место в постели Аоз Руна. Все знают, что она любила его. До того, как он стал лордом Эмбруддока, он был весьма приятный мужчина.

Рол Сакиль фыркнула.

— Это не причина, чтобы вовсе отказаться от мужчин. Ей нечего ждать Аоз Руна. Он никогда не придет и не постучит в ее окно. Его руки все время заняты грудями моей Дол.

Старуха знаком предложила подруге нагнуться поближе, так как она хотела сообщить ей нечто тайное. Женские головы склонились над неподвижным телом Шей Тал.

— Я научила Дол, как удерживать его возле себя. Это политика. Я могу научить и тебя, если хочешь.

— О, думаю, что Аоз Руна мне привлечь не удастся, хотя о нем вздыхают многие женщины, несмотря на его горячий характер.

Шей Тал, погруженная в транс, вздохнула. Рол Сакиль взяла ее руку и тихо проговорила доверительным тоном:

— Моя Дол рассказывает, что он ужасно кричит во сне. Я знаю, что это признак нечистой совести.

— В чем же его совесть нечиста?

— Я расскажу тебе одну историю…

В то утро я встала рано, вышла на улицу. Было очень холодно и у меня еще кружилась голова — ведь я пропустила не одну кружку рателя. И тут я наткнулась на тело человека, лежащего на земле. Я сказала себе: «А вот и еще один перепил вчера». Он лежал возле стены башни.

Она помолчала, посмотрела на Амин Лим, чтобы оценить эффект, произведенный ее словами. Амин Лим молчала, с нетерпением ожидая продолжения. Маленькие глазки Рол Сакиль спрятались в морщинах.

— Я не осуждаю тех, кто любит выпить. Я и сама не прочь. Но обойдя башню, я нашла и второе тело и подумала: А вот еще один, который упился. Я забыла о том, что видела, пока утром не услышала разговоры, что возле башни нашли Клилса и Нахкри, которые подрались пьяные и упали с башни. Их нашли лежащими рядом… — Она фыркнула.

— Все знают, где их нашли.

— О, первой увидела их я, и они лежали с противоположных сторон башни. Значит, они вовсе не подрались. Понимаешь, Амин Лим? И я сказала себе: «Кто-то столкнул двух братьев с башни. Кто бы это мог быть? Кто получил выгоду от их гибели?» Ну об этом я предоставляю судить другим. Но я сказала моей Дол: «Постарайся не подходить близко к краям башен, пока ты с Аоз Руном. Держись подальше от них, и все будет хорошо.»

Амин Лим покачала головой.

— Шей Тал не любила бы его, если бы он был таким. Шей Тал умная — она все знает и все понимает.

Рол Сакиль вскочила и стала расхаживать по комнате, тряся головой.

— Там, где дело касается мужчины, Шей Тал такая же, как и все мы. Уверяю тебя, что она не всегда думает головой, иногда в ней тоже берет верх то, что находится у нее между ног.

— О, перестань, — Амин Лим с жалостью посмотрела на свою учительницу: втайне она хотела бы, чтобы в жизни Шей Тал почаще пользовалась тем своим органом, о котором говорила Рол Сакиль. Может тогда она была бы счастливее. Шей Тал шевельнулась, вытянулась. Глаза ее казались закрытыми. Дыхание ее было еле слышно, оно прерывалось слабыми вздохами. Глядя на это лицо, Амин Лим подумала, что Шей Тал смотрит на мир призраков. Только сжатые губы ее указывали на тот ужас, который не может преодолеть никто из живых, погружающийся в мир призраков.

Амин Лим однажды сама спускалась в нижний мир, но встретившись там с призраком своего отца, решила, что этого с нее вполне достаточно. Она появится в нижнем мире только тогда, когда ее позовут туда навсегда.

— Бедняжка, бедняжка, — погладила она по голове Шей Тал. Ей очень хотелось облегчить ее путь в темных пучинах нижнего мира.

Хотя у души нет глаз, она может видеть там, где ужас заменяет зрение.

Она падала вниз, в темное пространство, более огромное, чем ночное небо. Вутра никогда не являлся сюда. Это было пространство, куда Вутра Бессмертный не имел входа. Со своим голубым лицом, высокомерным взглядом, острыми рогами, Вутра принадлежал к морозному миру, где шла вечная борьба. А подземный мир был адом, потому что Вутра не принадлежал ему. Каждая звезда, сверкающая здесь, была чьей-то смертью.

Здесь не было ничего, кроме ужаса. Каждый призрак занимал свое определенное место. Ни одна комета не вспыхивала здесь. Это было царство абсолютной энтропии, царство неизменности, вечная смерть Вселенной, о которой жизнь могла думать только с ужасом.

Как и эта душа.

Сеть октавов обвила всю землю. Октавы были похожи на тропинки, если бы они больше не напоминали стены, извивающиеся стены, разделяющие мир. И только вершины стен были видны над поверхностью земного шара. А остальная часть их была погружена в землю, покоясь основанием на первородном камне.

И вот тут, где сходились все стены октавов, скапливались призраки, тысячи, миллионы…

Душа Шей Тал спускалась вниз по своему октаву, тихо скользя между призраками. Они были похожи на мумии. Сквозь прозрачную иссохшую обвисшую кожу виднелись люминесцирующие внутренние органы. Глазницы у них были пусты, рты широко разинуты, как будто они все еще вспоминали дни, когда могли дышать воздухом. И хотя все призраки были неподвижны, душа, спускающаяся вниз, ощущала их ярость. Ярость такую сильную, какую никто из них не мог испытывать в те дни, когда они были еще живыми, когда первородный обсидиан еще не призвал их к себе.

Душа плыла между призраками. Она видела, что они висят неправильными рядами, простирающимися далеко туда, куда она не могла заплывать: в Борлиен, за моря, в Панновал, в далекий Сиборнал и даже в ледяные пустыни. Все они собрались здесь, как жуткие экспонаты страшной коллекции.

Здесь не было такого понятия, как направление. Но у души были крылья и она должна была всегда быть настороже. Призраки были только мертвой пылью, но содержали в себе столько яростной злости, что могли поглотить душу, если бы она подплыла поближе, и тогда призрак освобождался, мог подняться на поверхность земли, неся с собой ужас и болезни.

И вот душа осторожно спускалась в этот обсидиановый мир, пока не оказалась перед призраком своей матери — истлевшая кожа, висящая клочьями, кое-как скрепленные жилами пожелтевшие кости. Призрак смотрел на душу своей дочери. В костях челюстей виднелись кривые коричневые зубы. И все же в этих жутких останках можно было угадать черты некогда живого человека.

Призрак издал жалобный звук. Ведь призраки были оборотной стороной живых и они не верили, что жили на земле достаточно долго и получили после смерти то блаженство, на которое рассчитывали. И они не верили, что заслужили такое существование после смерти. Поэтому они всегда жаждали встреч с живыми душами, которым могли излить все свои жалобы, все свое горе.

— Я снова явилась пред тобой, мать, и выслушаю все твои жалобы.

— О, жестокая дочь! Ты приходишь так редко, так неохотно, очень неохотно. Я должна была бы предвидеть твою жестокость, еще когда носила тебя в своем чреве.

— Я выслушаю тебя…

— Да, выслушаешь, но неохотно, без всякого участия, как и твой отец, который ни о чем не заботился, ни о чем не думал, ничего не делал, чтобы облегчить мне жизнь, как и все мужчины. Впрочем, как и дети, которым мать нужна только для того, чтобы высасывать из нее жизнь. А мужчины? Они только требуют, всегда требуют, требуют больше, чем мы можем дать — и они никогда не удовлетворены. Вся моя жизнь была полна горем, несчастьями. И теперь, когда я умерла, я тоже не испытываю счастья. Я оказалась в ловушке… Но ты смеешься надо мною… Тебе наплевать на меня…

— Нет, нет, мама. Я сочувствую тебе.

Призрак продолжал стонать, жаловаться, поносить и своего мужа и свою дочь. Призрак извивался в каменном мешке, стараясь дотянуться до живой души.

— Мне жаль тебя, мать. Но я хочу задать тебе один вопрос, чтобы отвлечь твой разум от твоего горя. Я прошу тебя передать мой вопрос твоей матери, а она — своей и так дальше, до самых глубин. Ты должна добыть ответ на мой вопрос и тогда я смогу гордиться тобою. Я хочу понять, действительно ли существует Вутра. А если существует, то кто он, или что он такое. Ты должна передать мой вопрос самым древним призракам, которые могут знать ответ. Ответ должен быть исчерпывающим. Я хочу знать, как устроен мир. Ты понимаешь?

Ответ пришел к ней еще до того, как душа Шей Тал кончила говорить.

— Почему я должна что-то делать для тебя, после того как ты испортила мне всю жизнь? Почему я, находясь здесь, должна думать о ваших глупых проблемах?

Она снова заговорила о своих обидах, но душа прервала ее причитания.

— Ты слышала мое требование, мать. Если ты не выполнишь его, я никогда не приду к тебе сюда. И не обращусь к тебе никогда.

Призрак попытался проглотить душу, но она была на безопасном расстоянии и бездыханный рот захватил только облако пыли.

Не сказав ни слова, призрак стал передавать вопрос нижним призракам. Поднялся гул недовольства.

Душа осмотрелась. Здесь висело много призраков. Здесь были и Лойланнун и Лойл Бри и Литл Юлий. Даже Великий Юлий висел поблизости, хотя уже превратился в настоящие лохмотья. Дикая злоба, казалось, насыщала все пространство вокруг него. Призрак отца Шей Тал был тут же, но он весь съежился, боясь гнева призрака своей жены. Однако он тоже непрерывно жаловался:

— …несчастная девчонка, неблагодарная девчонка. Почему ты не родилась мальчиком? Я так хотел сына, хорошего сына, который бы продлил наш род. А теперь надо мной все смеются, смеются даже трусы, которые прятались от холодного ветра, бежали от завывания волков. Смеются потому, что я прожил жизнь с этой безгрудой бесполой ведьмой, которая родила мне тебя…

Шей Тал слышала и другие причитания, злобные, полные яда и она ждала, ждала, пока ответ поднимается снизу, переходя из одного мертвого рта в другой, просачиваясь сквозь обсидиан, как через спрессованные, кристаллизовавшиеся столетия.

— …почему мы, находящиеся во тьме вдали от солнца, должны делиться с тобою нашими тайнами? То, что раньше было знанием, давно исчезло, вытекло через дырявое дно памяти, несмотря на обещанное нам. Но и то, что осталось, тебе не понять. Ты не сможешь ничего понять, кроме наших жалоб на то, что Вутра давно оставил нас своими милостями, бросил нас. В дни, когда на землю обрушился холод и из снежной пелены вышли фагоры, бедствия обрушились на людей. Они попадали в рабство фагорам и были вынуждены поклоняться ледяным богам, которые тогда правили землей. И Вутра знал об этом, но ничего не предпринимал, чтобы помочь людям.

— Хватит! Хватит! Я не хочу больше слушать! — закричала душа, потрясенная до ужаса.

Но злобный хор продолжал говорить:

— …ты спросила сама, но тебе не устоять против истины, смертная душа. Ты все поймешь сама, когда придешь сюда насовсем. А если ты хочешь приобрести бесполезную мудрость, то тебе придется отправиться в далекий Сиборнал, где находится большое колесо. Там ты сможешь постичь истину, если она тебе так нужна…

Душа со стенаниями устремилась вверх, мимо многочисленных призраков, тянущих к ней свои костлявые руки.

Слово, полное яда слово пришло от далеких предков. Сиборнал должен стать ее целью. Сиборнал должен стать ее целью. Сиборнал и большое колесо. Призраки обманщики, они злобные и ненавидящие, но тут они, видимо, правы: Вутра давно покинул не только живых, но и мертвых.

Душа быстро летела вверх, туда, где на постели неподвижно лежало бледное женское тело.

А на земле изменения в атмосфере уже начали производить изменения и в живых организмах — в людях, фагорах, животных.

Сиборнальцы все еще мигрировали с северного континента в поисках более гостеприимной страны, где можно было безбедно жить. Жители Панновала распространялись на север, заселяя большие равнины. Благоприятная погода вызвала демографический взрыв. Людей становилось все больше, и земля, где они жили оседло, уже не могла прокормить всех. Люди были вынуждены разбредаться по земле в поисках новых мест. Только на берегах морей люди могли жить в достатке. Море обеспечивало пищей в достаточном количестве.

Фагоры тоже мигрировали. Они были любителями холода и теперь бродили в поисках холодных мест по бескрайним континентам Гелликонии, вступая в бои с сынами Фреира.

Армада юного кзана Храст Ипрта, Хрл-Брахл Ипрта, медленно двигалась с высокогорья Никтрихка, повинуясь своим воздушным октавам. Кзан и его советники знали, что Фреир медленно, но неуклонно берет верх над Беталиксом и ничего хорошего фагорам не сулит. Однако знание этого не убыстряло их продвижения. Они часто останавливались, чтобы совершить набеги на примитивные протогностические племена, или на своих собратьев, если ощущали враждебность с их стороны. Ими в их походе руководила не поспешность и торопливость. Они просто знали, каково их предназначение, и двигались к нему.

Хрл-Брахл Ипрт ехал на Рукк-Ггрле и его белая птица большей частью сидела у него на плече. Иногда она взмывала вверх и острыми глазами обозревала колонну сталлунов и гиллотов, которые в основном двигались пешком. Эзхрк парил в воздухе, раскинув крылья и поводя головой из стороны в сторону. В этой местности изредка встречались племена примитивных людей — в основном мадис. Они, как только видели в воздухе белую птицу, сразу понимали, что им грозит, и старались спастись бегством. Спасались от смерти или плена.

Гордый Хрл-Брахл Ипрт, длинный череп которого был украшен маской с рогами, взглянул вверх, на свою птицу, затем снова устремил взор вперед, чтобы вовремя заметить возможную опасность. Он знал, куда они должны придти — туда, где живут сыны Фреира, убившие его отца, Великого Кзана Хрл-Трихк Храста. Великий Кзан посвятил всю свою жизнь уничтожению сынов Фреира. И вот Великий Кзан был убит сынами Эмбруддока и навсегда потерял возможность вечного покоя. Юный кзан признавал, что во времена его правления фагоры были не очень активны в деле убийства людей.

Однако решение было принято. До того, как Фреир окончательно победит Беталикс, сыны Фреира должны быть уничтожены. А затем он сам может погрузиться в вечный покой и совесть его будет чиста перед предками.

После того как Шей Тал достаточно окрепла, она, с помощью Ври, вышла на луг перед старым замком.

Двери замка были сняты и вместо них была сделана загородка. В полутьме замка виднелись хрюкающие свиньи. Аоз Рун сдержал свое слово.

Женщины прошли между свиней и остановились в грязной луже, глядя на большое изображение Вутры — с белыми волосами, звериным лицом и изогнутыми рогами.

— Это правда, — тихо проговорила она. — Призраки сказали правду. Вутра — фагор. Люди поклоняются фагору. Наша темнота и невежество еще более глубоки, чем я думала.

Но Ври с надеждой смотрела на нарисованные вокруг головы Вутры звезды.

9. В ШКУРЕ ХОКСНИ И ВНЕ ЕЕ

Некогда безрадостная пустыня начала оживать. Берега реки украсились деревьями. Влажный туман висел над ожившей землей.

Континент Кампанилат занимал территорию в четырнадцать тысяч миль длиной и пять тысяч миль шириной. Он находился в тропической зоне планеты Гелликония. Пространство, занимаемое им, было так велико, что на континенте можно было зафиксировать самую высокую и самую низкую температуру планеты, самую высокую гору и самую глубокую впадину, самое тихое место и место, где вечно бушевали бури. И теперь континент возрождался к жизни. Климатические изменения пробудили и энергию земли. Землетрясения, проснувшиеся вулканы, извержения лавы… Постель гиганта трещала и скрипела под ним.

Земля покрылась буйной растительностью, которая запасала в себе столько энергии, чтобы прокормить все увеличивающиеся стада животных. Во влажном тумане носились стаи птиц. Эти изменения в климате были настолько сложны и многогранны, что ни один из живущих на планете людей не мог полностью осознать их, связать воедино все последствия. Однако люди видели их. Видели расцветающую землю, ощущали все перемены.

Люди стали здоровее, но болезни остались, жить стало легче, но не лучше. Много людей умирало, хотя много и рождалось. Пищи стало больше, но все же больше людей стало голодать. И при всех этих противоречиях жизнь текла дальше. Фреир звал людей и даже глухие слышали его зов.

Затмение, которого ждали Ври и Ойра, произошло. То, что только они во всем Эмбруддоке знали о затмении, было им приятно, хотя последствия были весьма трагическими. Обе женщины понимали, какое впечатление на людей произведет это жуткое событие. Даже Шей Тал упала на постель и закрыла глаза руками. Многие охотники попрятались по домам. У стариков произошли сердечные приступы.

А затмение было не полным.

Медленная эрозия диска Фреира началась около полудня. Час за часом длилась она, и когда оба солнца закатились за горизонт, они все еще были вместе. Не было никаких гарантий, что они появятся на следующее утро. Многие люди с ужасом наблюдали необычный закат.

— Это смерть мира! — воскликнул кто-то. — Завтра снова вернется лед!

Темнота сгустилась, и ужас все более охватывал души людей. Люди зажгли факелы, чтобы разогнать тьму. Но этого им показалось недостаточно, и вскоре вспыхнул новый деревянный дом.

И только решительное вмешательство Аоз Руна, Элин Тала и других сильных охотников предотвратило распространение безумия. Один человек погиб в огне, дом сгорел, но остальная часть ночи прошла спокойно. На следующее утро Беталикс взошел как обычно, а за ним — целенький Фреир. Все было хорошо — за исключением того, что гуси Эмбруддока перестали нестись на целую неделю.

— Что же будет в следующем году? — спросили себя Ври и Ойра. И тайно от Шей Тал они начали серьезную работу над этой проблемой.

А на Земной Станции Наблюдения это затмение было обычным событием, в котором не было ничего неожиданного и загадочного. Затмение произошло из-за того, что орбиты Звезды A и Звезды B были наклонены друг относительно друга на 9 градусов. И они должны пересекаться через каждые 644 и 1428 земных лет. Полное затмение с планеты Гелликония должно наблюдаться через несколько лет.

После туманов, после затмения — наводнение. В чем причина? Этого никто не мог сказать. Вся земля к востоку от Олдорандо вплоть до Рыбьего Озера опустела, стада покинули ее, пастбища были залиты водой. Пищи не стало. Разлившийся Вораль не позволял переправиться на другой, высокий берег, где виднелись спокойно пасущиеся стада.

Аоз Рун снова доказал свое право на лидерство. Он помирился с Лэйнталом Эй и Даткой и с их помощью поднял народ на строительство моста через Вораль.

Такого еще не было на памяти людей. Досок было мало, поэтому стали пилить райбаралы, чтобы получить строительный материал. Кузнецы сделали несколько длинных пил, с помощью которых и производились работы. Две лодки, украденные у борлиенцев, были разобраны и тоже использованы для строительства. Целую неделю город был наполнен опилками, стружкой, которая уплывала по течению реки. Пальцы всех людей были в занозах. Наконец, тяжелые балки были уложены на место. Рабы стояли по горло в воде, связанные для безопасности между собой. По счастью, никто не погиб.

Медленно мост рождался к жизни. Первый настил был унесен бурей. Работа началась снова. Люди напрягли все силы, укладывая в воду тяжелые плахи. Над общим беспорядком возвышалась могучая фигура в косматой черной шкуре — Аоз Рун. Он кричал, ругался, отчаянно жестикулировал, руководил работами. Отдыхая после работы за кружками рателя, люди с уважением говорили о нем, называя «настоящим дьяволом».

Работа продвигалась. Люди радовались. Мост шириной в четыре доски имел перила с одной стороны. Многие женщины отказывались ходить по нему. Им не нравилось, что в щелях между досками видна темная, быстро несущаяся вода. Однако доступ к западным долинам был обеспечен. Охота там была прекрасная, и голод отступил. Аоз Рун имел право гордиться собой.

С приходом лета Беталикс и Фреир разделились. Они восходили и заходили в разное время. Дни стали длиннее, ночи — короче. И при таком избытке света все бурно произрастало.

Понемногу увеличивалась и академия. Во время героического строительства моста работали все. Недостаток мяса показал, насколько важно иметь запасы зерна. Горстка семян, которую Лэйнтал Эй принес Шей Тал, превратились в целое поле, где росли овес, рожь, ячмень. Поля тщательно охранялись от воров — ведь зерно это жизнь целого племени.

К этому времени многие женщины научились писать и считать. Они вели учет всех запасов. Были занесены в книги все домашние животные и птицы, каждая корзина зерна. Развитие сельского хозяйства вынудило людей заняться бухгалтерией. Теперь были заняты все.

Ври и Ойра присматривали за рабами, работающими на полях. Отсюда поверх колышущихся колосьев они могли видеть большую башню, на вершине которой стоял часовой.

Они все еще изучали звезды. Карта неба уже была настолько полной, насколько позволяли их возможности. И в основном звезды были предметом их разговоров.

— Звезды всегда в движении, как рыбы в чистой воде, — сказала Ври. — Все рыбы поворачивают одновременно, но звезды не рыбы. Интересно, что они такое и в чем плавают?

Ойра сорвала травинку, поднесла ее к носу, которым так восхищался Лэйнтал Эй, закрыла один глаз, затем другой.

— Травинка перемещается из стороны в сторону в моих глазах, хотя я знаю, что она неподвижна. Возможно, звезды тоже неподвижны, а движемся мы…

Ври выслушала это и промолчала. Затем она тихо сказала:

— Ойра, дорогая, может это и так. Может земля движется все время. Но…

— А что ты думаешь относительно солнц?

— О, они тоже не движутся… Движемся мы вокруг них. И они очень далеко от нас, как звезды.

— Но они приближаются к нам, Ври, потому что становится теплее…

Они посмотрели друг на друга, ошарашенные своим выводом. Красота и ум как бы исходили от них.

Охотники, занятые делом после того как был построен мост, не обращали внимания на небо. Долины были открыты для них. Поля были покрыты зеленой травой, по которой было приятно бежать за добычей. Везде были цветы, над которыми кружили насекомые. Добыча была богатой и доски моста были постоянно окрашены свежей кровью.

В то время, как росла репутация Аоз Рун, влияние Шей Тал падало. Женщины теперь были заняты работой — сначала на строительстве моста, а затем в сельском хозяйстве. Поэтому интеллектуальная жизнь в городе затихла. Однако это, казалось, не беспокоило Шей Тал. После своего возвращения из мира мертвых, она стремилась к уединению. Она решительно избегала Аоз Руна и ее стройную фигуру все реже могли видеть жители города. Единственный, с кем она часто общалась, был мастер Датнил.

Хотя старый мастер больше не осмелился принести ей старую книгу гильдии, он много говорил о прошлом. И Шей Тал слушала его рассказы о прежней жизни, населенной людьми с незнакомыми именами. Она подумала, что это похоже на путешествие в мир, населенный призраками. То, что казалось ей темным, для него было живым, излучало свет.

— Я знаю, что когда-то жизнь в Эмбруддоке кипела, была наполнена духовностью, а не только заботой о пище. Затем, как ты знаешь, произошла катастрофа… Когда-то существовала гильдия каменщиков, но она много лет назад исчезла.

Шей Тал слушала его и обратила внимание, что старик говорит так, как будто все еще сам живет в прошлом, прошлое для него — это настоящее. Она предположила, что он просто пересказывает ей то, что прочел в тайной книге.

— Почему столько домов построено из камня, — спросила Шей Тал. — Ведь мы знаем, что хорошо строить из дерева.

Они сидели в полутемной комнате мастера. Шей Тал расположилась на полу. Мастер Датнил сидел на каменной скамье возле стены: ему было трудно подниматься с пола. Тут же присутствовали обе его старые женщины и Райнил Лайан — его главный помощник — вполне взрослый мужчина с холеной бородой.

Старик не ответил Шей Тал. Он поднялся и сказал:

— Пойдем на воздух. Сейчас тепло и это полезно моим старым костям.

На улице старик оперся на Шей Тал и они пошли по улице, где в грязи копошились свиньи. Вокруг никого не было. Охотники ушли в западные долины, женщины работали на полях вместе с рабами. Собаки спали.

— Охотники сейчас так часто отсутствуют, — сказал Датнил, — что женщины совсем отбились от рук. Наши рабы мужчины возделывают не только наши поля, но и наших женщин. Не знаю, куда катится мир.

— Люди ведут себя в этом отношении как животные. Холод пробуждает интеллект, тепло — чувственность. — Она посмотрела вверх, где над башней кружили птицы, таскающие пищу своим птенцам.

Он похлопал ее по руке, взглянул в лицо.

— Не грусти. Ты мечтаешь отправиться в Сиборнал — и это скрашивает твою жизнь. Каждый должен иметь что-нибудь в душе.

— А что именно?

— Что-нибудь, на что можно опереться в реальной жизни. Видение, сон, надежду. Мы живем не хлебом единым — даже самые тупые из нас. В каждом есть внутренняя жизнь, которая не умирает, когда мы уходим к призракам.

— О, внутренняя жизнь… И она не может умереть от духовного голода?

Они остановились возле башни, рассматривая каменные блоки, из которых она была сложена. Несмотря на прошедшие века, башня стояла хорошо. Блоки, тщательно подогнанные друг к другу, казалось, задавали им вопрос. Как эти блоки были изготовлены? Как могли из них собрать башню, простоявшую века?

Вокруг них вились пчелы. В воздухе носились птицы. Шей Тал чувствовала, как в нее входит ощущение чего-то великого, всеохватывающего.

— Возможно, нам удастся сделать башню из глины. Глина, когда засыхает, делается очень твердой. Сначала маленькую глиняную башню, позже — каменную. Аоз Рун должен построить земляные стены вокруг Олдорандо. Сейчас город совсем без защиты. Все уходят из города. А кто будет трубить, если появится неприятель? Мы сейчас открыты для нападения.

Я читал, что некогда один ученый человек сделал модель мира в виде шара. Шар вращался и можно было увидеть на нем все страны — где находится Эмбруддок, где Сиборнал и так далее. Этот шар находится в пирамиде, где укрыт со многими другими вещами.

— Король Деннис больше чем холода боялся захватчиков, — сказала Шей Тал. — Мастер Датнил, я ничего не говорила о своих тайных мыслях. Но они мучают меня и я должна сказать… Я узнала от призраков…

Шей Тал замолчала, осознав всю тяжесть того, что собиралась сказать.

— …Эмбруддоком когда-то правили фагоры.

Немного погодя старик небрежным тоном сказал:

— Пожалуй, хватит солнца. Пойдем в башню.

По пути в свою комнату он остановился на третьем этаже. Это было помещение для собраний членов его гильдии. Здесь сильно пахло кожей. Датнил прислушался. Было тихо.

— Я хотел убедиться, что мой помощник ушел. Заходи.

Они зашли в маленькую комнату, дверь которой Датнил открыл ключом. Прежде чем закрыть за собою дверь, мастер Датнил еще раз тревожно оглянулся и прислушался. Заметив взгляд Шей Тал, он сказал:

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь слышал нас. Ты же знаешь, что мне грозит смерть, если будет известно, что я раскрываю тайны гильдии. Хотя я и стар, я хочу прожить еще немного.

Шей Тал осмотрелась вокруг, когда они оказались в маленькой комнате. Однако несмотря на все предосторожности, ни он, ни она не заметили Райнила Лайана — главного помощника мастера, который должен был занять его место, когда старый мастер уйдет в отставку. Он стоял в тени, укрывшись за деревянным столбом, поддерживающим лестницу. Райнил Лайан был осторожным, всегда ровным и почтительным человеком. И сейчас он стоял тихо, боясь шевельнуться, даже вздохнуть, чтобы эти двое не заметили его присутствия.

Когда дверь за Датнилом и Шей Тал закрылась, Райнил Лайан вышел из своего убежища и крадучись подошел к двери. Удивительно, но ни одна половица не скрипнула под его большим телом. Он приложил глаз к щели между досками, которую он расширил уже давно, чтобы наблюдать за человеком, место которого он собирался занять.

И он увидел, что Датнил Скар достал из деревянного футляра книгу гильдии и раскрыл ее перед этой женщиной. Если эта информация будет передана Аоз Руну, это будет означать смерть старого мастера и начало правления нового. Райнил Лайан стал осторожно спускаться по лестнице, двигаясь удивительно тихо.

Дрожащими пальцами старик открыл одну страницу в пухлом томе:

— Это великая тайна, которая была тяжким грузом на моих плечах многие годы, и я верю, что твои плечи не будут слишком хрупкими для нее.

В самое холодное и темное время Эмбруддок был покорен фагорами. Даже название города произошло от имени вождя фагоров — Хрл-Бхрд Идохк… Всех людей тогда загнали в пещеры и они служили фагорам, которые правили городом. Разве это не позор?

Она вспомнила бога-фагора Вутру, которому поклонялись в храме.

— Позор еще не кончился. Они правят нами. И мы поклоняемся им. Может это и делает нас даже сейчас расой рабов?

Муха вылетела из темного пыльного угла и уселась на страницы книги. Мастер Датнил Скар с внезапным страхом посмотрел на Шей Тал.

— Я не должен был показывать тебе это. Ты не должна этого знать. Вутра накажет меня за это.

— Ты веришь в Вутру несмотря ни на что?

Старик весь дрожал, как будто он уже слышал шаги за дверью, которые несли ему смерть.

— Он всегда над нами. Мы все его рабы.

Он попытался прихлопнуть муху, но она ловко увернулась и полетела куда-то по своим делам.

Охотники смотрели с изумлением на хоксни. Это они вдохнули в искусство охоты новый дух.

Фреир вызвал глосси из долгой спячки к жизни, и превратил их в хоксни. Целые стада хоксни, веселые и беззаботные, как легкий ветерок, носились по долинам. Они были без рогов и чем-то напоминали маленьких кайдавов. Бегали они так быстро, что никто не мог сравниться с ними в скорости.

У каждого хоксни по бокам тянулись две цветные полоски, причем сочетание цветов было самым разным. И стадо хоксни представляло собой красочное зрелище.

Сначала хоксни не боялись охотников.

Они галопировали среди людей, потряхивая гривами, задирая головы, показывая свои белые зубы. Охотники стояли, восхищаясь этими грациозными животными, смеялись над их забавными играми. Они полностью очаровали людей и, казалось, на них невозможно было поднять руку.

И эта игривость, это легкомыслие, это бесконечное наслаждение жизнью оказали воздействие на людей. Их теперь совсем не тянуло возвращаться в свои каменные жилища. Охотники убивали какое-нибудь животное, разжигали костер, садились вокруг него, жарили мясо и наслаждались бездельем, разговорами о женщинах, пением, пустой болтовней. А цветущие долины вокруг них наполняли воздух теплым ароматом.

И сейчас, когда появился Райнил Лайан — весьма необычно для человека из гильдии оказаться в охотничьих владениях — они сидели вокруг костра и были в весьма благодушном настроении. Но это настроение немного испортилось при появлении Райнил Лайана. Аоз Рун поднялся, отошел с ним в сторону и переговорил с ним. Когда он вернулся к костру, лицо его было угрюмо. Однако он не сказал ни Лэйнталу Эй, ни Датке о том, что узнал.

Когда на Олдорандо опускался вечер, хоксни начинали беспокоиться, вынюхивая расширенными ноздрями: не приближаются ли их враги сабр-тонги (язык-сабля).

Их враги имели яркую окраску — черный с одним из оттенков красного. Они были похожи на хоксни, но ноги у них были короче и толще, а голова круглее. Голова, посаженная на могучую шею, была их главным оружием. Сабр-тонги могли развивать очень большую скорость бега на короткой дистанции, а приблизившись к жертве сабр-тонг выбрасывал вперед свой длинный и острый, как сабля язык, который подрезал связки на ноге жертвы.

Увидев этого хищника в деле, охотники стали относиться к нему с почтением. А сабр-тонги со своей стороны относились к людям без страха, но и без вражды. Так что ни те ни другие не входили в обеденное меню друг друга.

Огонь, казалось, привлекал животных. У них появилась привычка приходить к костру по двое, по трое и лежать поблизости. Они вылизывали друг друга своими длинными белыми языками, подбирали куски мяса, которые люди кидали им. Однако они не позволяли трогать себя и глухим рычанием встречали всякую попытку погладить их. Этого рычания было достаточно, чтобы человек вспомнил, какое страшное оружие язык сабр-тонга.

В долине разрастались деревья. Под их густыми кронами охотники спали. Они жили среди этой буйно расцветающей природы, одаривающей их ароматами и новыми ощущениями. В зарослях они обнаружили диких пчел, улья которых были полны меда. А из меда уже было просто сделать битель, от которого люди пьянели и бегали друг за другом, смеясь, шутливо боролись, пели. И любопытные хоксни приходили посмотреть, что это за шум. Хоксни тоже не позволяли людям трогать себя, однако некоторые охотники, напившись бителя, гонялись за животными по долине, пока, не вымотавшись до изнеможения, не падали на мягкую траву и не засыпали.

В старые времена возвращение с охоты было праздником, удовольствием. Холод снежных долин люди меняли на тепло домов и сон в мягкой постели. Теперь все изменилось. Охота стала игрой. Теперь не нужно было напрягать все силы и в цветущих долинах было тепло.

Да и Олдорандо больше не привлекал охотников. Там сейчас было много маленьких детей, родившихся в последний год. Люди предпочитали проводить время в долине, пить битель. Им вовсе не хотелось возвращаться в мрачные прокопченные каменные мешки и выслушивать бесконечные жалобы своих женщин.

Поэтому охотники возвращались в город не так, как раньше — торжественной колонной с хвастливыми песнями. Нет, они приходили по двое или по трое, менее торжественно, почти тайно.

И такое возвращение породило новую привычку. Ведь если раньше охотники приносили добычу для всех, то теперь они приносили ее своим женщинам и те неизменно спрашивали: «А что ты принес мне?»

Этот вопрос в различных вариантах слышали все мужчины по возвращении домой. Женщины встречали их на мосту, притащив с собой всех детишек. Они терпеливо ждали своих мужей, ожидая мяса и шкур. А в это время дети забавлялись тем, что швыряли камни в гусей и уток.

Мясо было необходимостью — это была пища, жизнь. И плох был охотник, который возвращался без добычи.

Но радость в сердца женщин вселяла теперь другая добыча — шкуры, великолепные шкуры хоксни. Никогда раньше в своей бедной жизни женщины не думали о том, чтобы красиво одеваться. И теперь впервые они получили возможность менять одежду.

Никогда раньше у женщины не возникало таких желаний. Им было не до того. И никогда раньше охотнику не приходилось убивать животных не ради пищи. А теперь каждая женщина желала иметь шкуру хоксни, чтобы одеться. И желательно не одну.

Они щеголяли друг перед другом в прекрасных шкурах. В голубых, аквамариновых, вишневых. Уже появилась мода на определенный цвет. И женщины шантажировали своих мужчин разными способами. Они красили губы, они причесывались, чтобы соблазнить мужчину. Они даже стали умываться!

Хорошо выделанная шкура хоксни могла даже самую невзрачную женщину сделать элегантной. Но из нее еще нужно было сшить одежду. И в Олдорандо появилось новое ремесло — портной. Наступило то, что должно было произойти: в наступившем тепле многочисленные цветы украсили угрюмую землю и теперь женщины, как цветы, стали украшать угрюмый город. Они разоделись в одежды таких ярких цветов, о которых их матери даже не имели понятия.

А вскоре и мужчины сбросили с себя старые тяжелые дурно пахнущие меха и оделись в шкуры хоксни.

Атмосфера все сгущалась, ветер стих, от райбаралов поднимался густой пар.

Олдорандо замер в ожидании бури. Охотников не было в городе. Шей Тал сидела в своей комнате одна и что-то писала. Она уже не заботилась о своей одежде и на ней была все та же старая шкура, плохо выделанная и дурно сшитая.

В ее мозгу все еще звучали скрипучие голоса призраков. Она все еще мечтала о совершенстве и хотела отправиться в путешествие.

Когда Амин Лим и Ври поднялись к ней в комнату, Шей Тал резко взглянула на них:

— Ври, что ты думаешь о шаре как модели мира?

— Это не лишено смысла. Шар вертится вокруг своей оси. Скорее всего, это так и есть.

— Диск? Колесо? Ведь мы всегда верили, что первородный камень покоится на диске.

— Многое из того, во что мы верили, оказалось неправдой. Ты сама учила нас этому. Я уверена, что наш мир вращается вокруг солнц.

Шей Тал осталась на месте, рассматривая женщин, своих учениц. Обе они уже сбросили старые шкуры и оделись в прекрасные шкуры хоксни. Яркие полосы струились по телу Ври. Уши животных украшали плечи женщин. Несмотря на то, что Аоз Рун ограничил выдачу пищи и шкур академии, Датка преподнес драгоценную шкуру Ври. Теперь Ври была уверена в себе, излучала твердость духа.

Внезапно Шей Тал взорвалась яростью:

— Вы, глупые потаскухи! Вы предали меня! И не притворяйтесь, что это не так. Я знаю, что скрывается под вашей покорностью. Посмотрите, как вы разоделись! С таким мировоззрением мы никуда дальше не пойдем. Обстоятельства складываются так, что перед нами встают все новые сложности. Я должна идти в Сиборнал, чтобы найти там колесо, о котором говорили призраки. Может именно там находится подлинная свобода, чистая истина. А здесь только невежество и плотские страсти… Куда вы обе катитесь?

Амин Лим вскинула руки вверх, демонстрируя свою невиновность.

Она вообще была полная девушка, а сейчас была просто совсем располневшей, так как мужчина впрыснул ей свое семя. Она всем своим видом буквально молила Шей Тал о прощении и облегченно вздохнула, когда, выходя с Ври из комнаты, она заметила огонек прощения в глазах учителя.

Когда они спускались по грязной лестнице, Ври сказала:

— Она снова сегодня не в духе. Это с нею случается теперь регулярно. Бедняжка, что-то действительно гнетет ее.

— Где источник, о котором ты говорила? Я не могу идти далеко в своем положении.

— Тебе он понравится. Он сразу же за северным полем. И мы пойдем медленно. Думаю, что Ойра уже там.

Воздух сгустился настолько, что уже не мог переносить аромат цветов. Изменились даже краски. Трава казалась слишком зеленой, гуси неестественно белыми.

Они прошли сквозь рощу райбаралов. Эти деревья были приспособлены к жизни в морозном климате, и сейчас они являли собою странный контраст с новой жизнью, брызжущей вокруг.

— Даже райбаралы изменились, — заметила Ври. — Интересно, сколько времени они будут выпускать пар?

Амин Лим не знала этого, да и не интересовалась.

Ври и Ойра нашли новый теплый источник и хранили его в тайне от всех. Он находился в узкой долине и был надежно упрятан от глаз людей. К нему и вела Ври Амин Лим.

Когда они пробрались сквозь заросли и вышли на открытое место, то увидели человеческую фигурку возле источника. Амин Лим вскрикнула и прикрыла рот рукой.

Ойра стояла на берегу. Она была совсем голая. Ее влажная кожа блестела, капельки воды сверкали на маленьких грудях. Без всякого смущения она повернулась и помахала подругам. На траве лежала брошенная шкура хоксни.

— Идите сюда! Где вы пропадаете? Вода сегодня восхитительная!

Амин Лим осталась на месте, как прикованная, все еще закрывая рот рукой. Она еще никогда не видела обнаженного тела.

— Все нормально, — улыбнулась Ври, глядя на подругу. — В воде так хорошо. Я тоже разденусь. Смотри — если осмелишься.

Она подбежала к Ойре и стала сбрасывать с себя все. Да, шкуры хоксни произвели целую революцию в сознании женщин: они были предназначены для того, чтобы шить одежду, которую нужно было одевать и сбрасывать в нужный момент. Вскоре обнаженная Ври стояла рядом с Ойрой. Ее тонкая фигура контрастировала с плотным крепко сбитым телом Ойры, но обе они были красивы. Девушки весело рассмеялись.

— Иди сюда, Амин Лим, не стесняйся! Купание будет полезно твоему ребенку.

Ойра и Ври вместе прыгнули в воду, весело хохоча.

Амин Лим стояла на месте, скованная ужасом.

Они устроили себе большой праздник. Много пили, ели мясо, заедая его фруктами. Лица их все еще лоснились от жира.

Охотники все растолстели. Пищи было в изобилии. Хоксни можно было убивать, не бегая за ними. Животные все еще подходили близко к людям, несмотря на то, что в лагере нередко лежали трупы их собратьев.

Все еще одетый в свою старую черную шкуру, Аоз Рун в отдалении разговаривал с надсмотрщиком рабов Гойя Хином. Немного спустя тот повернулся и направился в сторону Олдорандо. Его широкая спина была еще долго видна.

Аоз Рун присоединился к компании. Он схватил огромную ногу, разломал ее о камень и улегся в траву с нею. Курд, его собака, начал подлизываться к нему, пока охотник не бросил один кусок в кусты, чтобы пес не мешал ему есть.

Он дружелюбно толкнул Датку ногой.

— Вот это жизнь, дружище. Живи легче, ешь побольше, пока снова не пришли холода. Клянусь первородным камнем, я не забуду это время до самой смерти.

— Чудесно, — отозвался Датка. И это было все. Он уже кончил есть и сейчас сидел, обхватив колени руками и наблюдая за стадом хоксни, которое неслось куда-то.

— Черт побери, ты все время молчишь, — воскликнул Аоз Рун добродушно, разрывая мясо своими крепкими зубами. — Поговори со мной.

Датка повернул голову к Аоз Руну:

— О чем ты говорил с Гойя Хином только что?

Губы Аоз Руна сжались.

— Это только наше дело.

— Значит, ты тоже не отвечаешь. — Датка отвернулся и стал смотреть на хоксни, которые были видны на горизонте.

Наконец, как бы почувствовав жесткий взгляд Аоз Руна своими лопатками, он сказал:

— Я думаю.

Аоз Рун швырнул обглоданную кость собаке и улегся навзничь в траву:

— Хорошо. Но неужели ты так и проведешь свою жизнь в размышлениях? О чем же ты думаешь?

— Как поймать живого хоксни.

— Ха! Зачем это тебе? Какая польза?

— Я думаю о пользе не больше, чем думал ты, когда позвал Нахкри на крышу башни.

Опустилась тяжелая тишина. Аоз Рун не сказал ни слова. Вдали послышались раскаты грома. Элин Тал принес еще бителя. Аоз Рун сердито крикнул, обращаясь ко всем:

— Где Лэйнтал Эй? Опять где-то бродит. Почему он не с нами? Вы все стали слишком ленивы и непослушны. Некоторым из вас скоро придется удивиться.

Он встал и тяжело пошел прочь. В почтительном отдалении от него бежала его собака.

Лэйнтал Эй не изучал хоксни, как его молчаливый друг. Он был занят другим.

С той ночи, четыре года назад, когда он стал свидетелем убийства Нахкри, он не находил покоя. Он должен был бы ненавидеть Аоз Руна за убийство, но он понимал, как мучается сам лорд Эмбруддока.

— Я думаю, что он считает себя под заклятием, — однажды сказала Ойра Лэйнталу Эй.

— Но ему многое можно простить за строительство моста, — ответил Лэйнтал Эй. Однако он сам ощущал вину за то, что был замешан в убийстве.

Связь между ним и прекрасной Ойрой все время усиливалась, но внезапно нарушилась в ту ночь, когда Лэйнтал Эй выпил слишком много рателя. С той поры он был с нею очень почтителен.

Кроме того, его мучила еще одна мысль:

— Если я хочу править Олдорандо, как это положено мне по праву наследования, я должен убить отца девушки, которую я люблю. Но это невозможно.

Без сомнения Ойра тоже понимала его дилемму. И она уже окончательно считала, что она принадлежит ему и только ему. Он должен был бы драться до смерти с любым мужчиной, который бы предъявил на нее свои права.

Его дикие инстинкты, врожденное чувство западни позволили видеть ему так же ясно, как и Шей Тал, что Олдорандо сейчас уязвим для атаки. Мягкая погода расслабила всех. Часовые спали на постах.

Он поднял этот вопрос перед Аоз Руном, который дал ему вполне разумный ответ.

Аоз Рун сказал, что сейчас никто, ни враги, ни друзья, не ездят далеко. Сейчас нет снега, по которому было легко передвигаться куда угодно. Сейчас все заросло деревьями и густым кустарником, через который трудно пробираться. Время набегов прошло.

А кроме того, добавил он, с тех пор, как Шей Тал совершила чудо в Рыбьем Озере, фагоры тоже прекратили набеги. Сейчас город в большей безопасности, чем когда-либо. И он протянул Лэйнталу Эй кружку с бителем.

Лэйнтал Эй не удовлетворился ответом. Дядя Нахкри тоже чувствовал себя в безопасности вплоть до того часа, как упал с башни. Всего две минуты понадобилось для того, чтобы он улегся внизу со сломанной шеей.

Когда охотники в это утро поехали в долину, Лэйнтал Эй сопровождал их только до моста. Затем он повернул назад, решив осмотреть деревню, чтобы понять, что же нужно сделать для ее защиты.

Когда он обошел деревню, первое, что бросилось ему в глаза, это пар над рекой Вораль. Стена пара находилась как раз на средней линии реки и, казалось, следует за ее течением, хотя на самом деле пар оставался на месте. Что это означает, Лэйнтал Эй не знал, но ему стало неспокойно.

Атмосфера сгущалась. Лэйнтал Эй осмотрел то, что некогда было башнями, а сейчас зарастало кустами и травой. Аоз Рун был прав в одном отношении: действительно — разросшиеся кусты были труднопроходимы.

И все же тревога не покидала его. Он видел, как кайдавы фагоров легко перепрыгивают все препятствия, проникая в самое сердце укреплений. Он видел, как охотники, нагруженные шкурами хоксни, возвращаются, спешат домой. Головы их тяжелы от выпитого бителя. И они еще успевают увидеть свои горящие дома, своих жен и детей, убитых фагорами, прежде чем сами погибнут под копытами кайдавов. Вот какие мысли формировались в его мозгу.

Он пробрался через колючие кусты.

Как ездят фагоры! Что может быть более чудесным, чем скакать на кайдаве, управлять им? Однако, как утверждают легенды, эти животные подчиняются только фагорам. Во всяком случае, никто из людей не ездил на кайдаве. Люди всегда ходят пешком… Но человек верхом на кайдаве будет равен по силе фагору.

Из этих кустов он мог видеть северные ворота, открытые и никем не охраняемые. На верхней перекладине ворот весело чирикали две птицы. Он подумал, есть ли пост у этих ворот, или же часовой просто покинул его? Гнетущая тишина и тяжелый воздух давили на него.

Но вот в поле его зрения показалась чья-то фигура. И сразу же он узнал надсмотрщика рабов Гойю Хина. За ним на веревке шел Мик.

— Тебе понравится твоя работа здесь, — услышал Лэйнтал Эй слова Гойи Хина. Тот остановился и привязал раба к дереву. Ноги фагора были уже в оковах. Гойя похлопал Мика по плечу.

Мик посмотрел на Гойю Хина:

— Мик некоторое время может просидеть здесь на солнце?

— Не просидеть. Простоять. Ты должен стоять, Мик, как тебе приказано, иначе ты знаешь, что будет с тобой. Ты должен делать то, что приказал Аоз Рун, иначе тебя ждут неприятности.

Старый фагор хмыкнул.

— Неприятности всегда вокруг нас. Вы, сыны Фреира, самая большая неприятность.

— Помолчи, а то я спущу с тебя шкуру, — беззлобно сказал Гойя Хин. — Ты будешь стоять здесь и делать то, что тебе приказано.

Он оставил фагора и потихоньку пошел обратно к башням. Мик тут же улегся на землю и скрылся с глаз Лэйнтала Эй.

Все это усилило беспокойство юноши. Он стоял, выжидая, осматриваясь, прислушиваясь. Тишину нарушало только пение птиц, которое всего несколько лет назад он считал чем-то неестественным, пугающим. Немного погодя он пожал плечами и пошел дальше.

Олдорандо остался совсем без защиты. Нет, нужно что-то предпринять, чтобы пробудить в людях чувство опасности. Над вершинами райбаралов клубился пар. Это явление он тоже не мог объяснить и оно внушало ему тревогу. Где-то вдалеке прогремел гром.

Вскоре он подошел к ручью, пробирающемуся между камнями и встал на колени, чтобы вымыть руки. Вода оказалась на удивление теплой. Он осмотрелся. Нет, здесь никогда не было горячего источника.

Земля ощутимо дрогнула. По воде прошла рябь. Птицы с криками поднялись над башнями, затем опустились снова.

Лэйнтал Эй ожидал следующего подземного толчка и в это время поблизости послышался рев Свистуна. Этот звук был знаком ему со дня рождения, но на этот раз ему показалось, что рев был дольше, чем всегда.

Лэйнтал Эй поднялся и пошел дальше вокруг Олдорандо. Продираясь сквозь густые кусты, доходившие ему до пояса, он услышал голоса. Юноша инстинктивно застыл на месте, затем, пригнувшись, стал пробираться вперед. Осторожно он выглянул из-за камня и… Он был готов ко всему, но реальность превзошла его ожидания. Перед ним открылась небольшая уютная долина, в центре которой находился небольшой бассейн. От воды поднимался пар, оседающий каплями влаги на листьях близлежащих кустов. На противоположной стороне бассейна в шкуры хоксни одевались две женщины. Одна из них была беременна. Лэйнтал Эй сразу узнал Амин Лим и Ври. А на ближнем к нему берегу бассейна спиной к нему стояла совершенно голая его обожаемая Ойра.

И когда он узнал ее, он ахнул от восхищения и прижался к камню, пожирая глазами эти прекрасные плечи, волнующий изгиб спины, нежные округлые ягодицы, стройные крепкие ноги. Он не мог дышать — так сильно было его желание.

Беталикс вырвался из-за облака, закрывающего его, и залил все землю золотом. Лучи солнца заиграли на перламутровой коже Ойры, зажгли на ней искры капель воды. Вода стекала по ее телу на камень, на котором стояла девушка. Она была похожа на каменное изваяние наяды, олицетворение души природы. Она стояла в расслабленной позе, слегка расставив ноги. Одной рукой она смахивала с ресниц воду, которая мешала ей видеть подруг, собиравшихся уходить. В Ойре была какая-то беззаботность животного, не чувствующего в данный момент взгляд хищника, но готового в любой момент к бегству.

Ее темные волосы намокли и спадали на нежные девичьи плечи.

С того места, где он был, юноша почти не видел ее лица. До этого он еще никогда не видел обнаженного тела — ни мужского, ни женского. Давние обычаи, первопричиной которых был холод, запрещали смотреть на человеческое тело. Кровь хлынула в голову юноши. Он уткнулся лицом в траву. Жилы на висках вздулись.

Когда он снова поднял голову, то увидел движение округлых ягодиц: это Ойра повернулась, чтобы помахать уходящим подругам. Теперь ему открылся совсем иной вид, который полностью околдовал его. Ойра стояла на берегу бассейна, глядя в его глубину. Теперь он видел ее гладкий плоский живот и чарующий треугольник внизу живота, покрытый нежными слегка вьющимися волосами. А в следующее мгновение она подняла руки и прыгнула в воду.

Он остался один под палящим солнцем, слыша только шум ручья, протекающего поблизости.

И затем она со смехом вынырнула из воды почти рядом с ним. Нежные груди ее блестели от воды.

— Ойра, золотая Ойра! — вырвалось у него.

Он встал.

Девушка стояла перед ним. Под ее нежной кожей на шее билась жилка. Ее темные огромные блестящие глаза были устремлены на него без тени стыда, без тени смущения. Во взгляде ее светилась животная чувственность, порожденная теплом, оживившим всю природу, в том числе и чувства людей. Юноша как будто впервые увидел красоту ее лица, обрамленного темными кудрями, изгиб ее бровей. Она смотрела на него без удивления, без страха, губы ее были полуоткрыты. Она как будто ждала, каково же будет его следующее движение, как он поступит. А затем она медленно опустила руку, прикрыв ею темный треугольник внизу живота. Это движение скорее приглашало его к действию, чем играло защитную роль. Прекрасно понимая, какое она произвела впечатление на юношу, она подсознательно пользовалась этим, возбуждая его.

Над их головами с чириканьем пролетели четыре маленькие птицы.

Лэйнтал Эй сделал несколько шагов вперед и грубо схватил ее руками, глядя ей в глаза и ощущая все ее тело. Затем он страстно прижался губами к ее губам.

Ойра освободилась из его рук, сделала шаг назад, слегка улыбнувшись и облизнув губы. Глаза ее сузились.

— Разденься. Пусть Беталикс посмотрит, как ты сделан, — сказала она.

Голос ее был наполовину насмешливым, наполовину приглашающим. Лэйнтал Эй с яростью рванул тунику, так что затрещали все ремешки и шнурки. Она полетела в кусты. Так же быстро он скинул штаны и отшвырнул их прочь ногою. С торчащим, как кол, членом, он шагнул к девушке.

Однако та увернулась от его простертых рук и слегка подтолкнула его, так что он оказался в бассейне. Теплая вода сомкнулась над ним и он торопливо вынырнул, чтобы вдохнуть воздуха.

Она наклонилась, упершись руками в колени, и смеялась над ним.

— Вымойся, прежде чем хватать меня, грязнуля-охотник!

Он плеснул водой в нее, одновременно и злясь на нее и смеясь.

Когда девушка помогла ему выбраться из воды, она была уже более податлива. Она уже сама льнула к нему. Когда они опустились на колени в траву, рука юноши сразу скользнула по животу девушки и нащупала самые интимные части ее тела. И сразу же он не выдержал напряжения и изверг семя прямо на траву.

— О, дурак, дурак! — выкрикнула она, ударяя его кулаком в грудь. Ее лицо было искажено разочарованием.

— Нет, нет, Ойра! Это ничего! Дай мне еще минутку, пожалуйста! Я люблю тебя, Ойра! Я хочу тебя, очень хочу! Иди ко мне, сейчас все снова будет в порядке.

Но Ойра уже поднялась на ноги. Горечь разочарования не оставляла ее. Несмотря на свои мольбы, Лэйнтал Эй был зол на нее, был зол на себя, на свою внезапную слабость. Он тоже вскочил на ноги.

— Черт бы тебя побрал, зачем ты такая соблазнительная!

Он обхватил ее руками, повернул и толкнул к бассейну. Она вцепилась в его волосы, шипя и царапаясь. Они вместе рухнули в воду.

Лэйнтал Эй обхватил ее под водой руками, а когда она показалась над поверхностью, поцеловал ее, сжимая ее грудь левой рукой. Он закинул на нее ногу и Ойра страстно поцеловала его, глубоко сунув язык в его рот, в то время, как его член раздвигал ее половые губы.

И они еще долго лежали тут, в этом месте, укрытом от всех любопытных взоров, и занимались любовью. Ложем им служил мягкий теплый ил на берегу бассейна, чавкающий под ними, как будто он был полон мелкими живыми существами, тоже занимающимися любовью, чтобы выразить свою радость жизни.

А потом она надела одежду из шкуры хоксни. Темно-голубые и светло-голубые полосы струились сверху вниз, то расширяясь, то сужаясь. Они подчеркивали плавные изгибы прекрасного тела девушки. Раскаты грома слышались уже ближе и чаще.

Лэйнтал Эй лежал, глядя как одевается девушка.

— Я всегда хотел тебя, — сказал он. — Все время. Твое тело — это горячий возбуждающий источник. Ты будешь моей женщиной. Мы будем приходить сюда каждый день.

Ойра не сказала ничего, но стала тихонько напевать.

Вода течет в ручейке,

Утекая прочь, как наши дни…

— Я хочу иметь тебя каждый день, Ойра. И ты ведь тоже хочешь этого?

Она взглянула на него и сказала:

— Да, да, Лэйнтал Эй. Я хочу тебя, но не могу быть твоей женщиной.

Он почувствовал, что земля затряслась под его ногами:

— Что ты имеешь в виду?

После некоторого колебания, она наклонилась к нему. Когда он тут же потянулся к ней, она отпрыгнула, спрятав выпрыгнувшие груди под тунику.

— Я люблю тебя, Лэйнтал Эй, но я не собираюсь стать твоей женщиной.

— Я всегда подозревал, что академия — это только прибежище глупых женщин, вроде Амин Лим. Теперь, когда погода стала хорошей, академия распалась. Только Ври и Шей Тал еще верны ей. И возможно, старый мастер Датнил Скар. Да, я ценю независимость Шей Тал и последую ее примеру. Шей Тал не подчинилась даже моему отцу, хотя страстно хотела его… И я буду такой, как она. Если я стану твоей собственностью, я стану ничем.

Он поднялся с земли и встал на колени.

— Нет, нет, Ойра. Ты будешь всем, всем. Ведь мы ничто друг без друга.

— На несколько недель — да.

— Чего ты ожидаешь?

— Чего я ожидаю… — Она посмотрела на него и вздохнула. Затем она пригладила свои мокрые волосы и отвернулась, глядя на молодой кустарник, на небо, на птиц. — Ты не подумай, что я так высоко ценю себя. Нет, я могу сделать так немного. Но оставшись независимой, как Шей Тал, я могу кое-чего добиться.

— Не говори так. Тебе нужен кто-то, кто будет защищать тебя, Ойра. Шей Тал, Ври — они не счастливы. Шей Тал хочет радости, разве не так? Кроме того, она стара. Я буду ухаживать за тобой и сделаю тебя счастливой. Мне больше ничего и не надо.

Она застегнула тунику на пряжки, которые, к изумлению портного, сделала сама.

— О, Лэйнтал Эй, мне так трудно. Я сама точно не знаю, чего хочу. Мне хотелось бы раствориться в этой воде и уплыть прочь вместе с нею. Я… я люблю тебя, правда, по своему. Слушай, давай договоримся.

Она прекратила возиться с одеждой и посмотрела прямо ему в глаза.

— Сделай что-нибудь великое и удивительное. Что-то грандиозное. Ты понимаешь меня, Лэйнтал Эй? Грандиозное. И тогда я твоя. Я сделаю все, что ты пожелаешь.

Он поднялся и отошел в сторону, рассматривая ее.

— Что-то великое? О чем ты? Клянусь первородным камнем, ты странная девушка, Ойра.

Она снова пригладила волосы.

— Если я скажу тебе, то это уже не будет великим. Неужели ты не понимаешь этого? К тому же я и сама точно не знаю…

Он стоял неподвижно. Лицо его ожесточилось.

— Я сказал тебе, что люблю тебя, а ты издеваешься надо мною?

— Ты сказал мне правду, надеюсь. Я тоже не солгала тебе. Но я не хотела обидеть тебя. Ты ведь только что спустил в меня свое семя… Этого я никому бы не позволила, кроме тебя. Но я правда не знаю, что можно сделать, чтобы стать великим. Сделай что-нибудь, Лэйнтал Эй. Я прошу тебя, сделай что-нибудь, пока мы еще не состарились и можем наслаждаться друг другом.

— Убить фагоров?

Она расхохоталась, грубо, язвительно, сузив глаза. В этот момент она была удивительно похожа на Аоз Руна.

— Это все, что ты можешь придумать? Убей хоть миллион.

Он стоял в замешательстве.

— Значит, ты считаешь, что стоишь миллион фагоров?

Ойра с трудом удержалась от улыбки.

— Разве ты не понимаешь, что это не для меня. Это только для тебя. Тебе нужно стать великим ради тебя самого. Мы живем в мире, который, как сказала Шей Тал, только старый задний двор. Так хотя бы прославь его, сделай его легендарным.

Земля снова задрожала.

— Черт побери, — сказал он. — Земля действительно трясется.

Они стояли, слегка оглушенные, выбитые из своего спора. Бронзовый свет распространялся с небес. Облака были похожи на пурпурные сердца с золотыми краями. Жара становилась невыносимой. Они стояли в гнетущей тишине, повернувшись спиной друг к другу.

Снова раздался странный звук и они оба повернулись к бассейну, на поверхности которого возникали и лопались желтые пузыри. Пузыри всплывали снизу и лопались, распространяя запах тухлых яиц. Пузырей становилось все больше и вот уже поверхность бассейна покрылась черным туманом.

Вскоре из бассейна вырвался фонтан жидкой грязи, забрызгавшей все вокруг — листья, траву. Юноша и девушка в страхе кинулись прочь. Она — в одежде цвета летнего неба.

Через минуту после их побега весь бассейн стал лужей черной маслянистой жидкости.

Они не успели добежать до Олдорандо, как небеса разверзлись и хлынул дождь. Они оба мгновенно промокли до нитки.

Они вбежали в большую башню и услышали наверху голоса, громче которых был голос Аоз Руна. Он уже вернулся со своими друзьями: Тант Эйном, Фаралин Фердом и Элин Талом — воинами, охотниками. С ними были их женщины, восторженно восклицающие над новыми шкурами хоксни, и Дол Сакиль, которая сидела возле окна, невзирая на хлещущий дождь. Кроме того, в комнате был и Райнил Лайан в сухой одежде. Он поглаживал свою бороду и нервно посматривал по сторонам. Он не говорил ни слова и к нему никто не обращался.

Аоз Рун бросил на свою дочь только один взгляд и тут же закричал Лэйнталу Эй:

— Опять ты опаздываешь!

— Прошу прощения. Я осматривал укрепления и…

Аоз Рун расхохотался и посмотрел на своих сторонников:

— Если он пришел в дом в таком состоянии, а одежда Ойры в беспорядке, то я знаю наверняка, что он осматривал нечто другое, чем укрепления. Не лги мне, сопляк.

Все рассмеялись. Лэйнтал Эй покраснел.

— Я не лгу. Я действительно осматривал укрепления, вернее, выявлял то, чего у нас не хватает. Нет часовых, нет охраны. Пока мы, охотники, валяемся на траве в долине и устраиваем пьянки, Олдорандо может захватить один вооруженный борлиенец. Мы ведем слишком беззаботную жизнь и ты показываешь дурной пример.

Он почувствовал, что Ойра положила руку ему на локоть, успокаивая его.

— Сейчас он совсем редко бывает здесь, — пожаловалась Дол, но ее никто не слушал.

Аоз Рун повернулся к товарищам:

— Видите, что мне приходится терпеть от моих так называемых лейтенантов. Олдорандо сейчас защищен густой непроходимой растительностью и она становится гуще с каждым днем. Ты стараешься во всех вселить тревогу, Лэйнтал Эй.

— Наоборот. Я стараюсь сделать так, чтобы не было оснований для тревоги.

Аоз Рун подошел и встал перед ним. Огромный, в черной шкуре, он буквально возвышался горой над юношей.

— Тогда веди себя смирнее. И не учи меня.

Сквозь шум дождя на улице послышались крики. Дол выглянула в окно и сказала, что кому-то плохо. Ойра подбежала к ней.

— Назад! — крикнул Аоз Рун. Однако три пожилые женщины тоже подошли к окну. В комнате стало еще темнее.

— Пойдем, посмотрим, что случилось, — сказал Тант Эйн. Он, а за ним Фаралин Ферд и Элин Тал стали спускаться вниз. Райнил Лайан остался в тени. Аоз Рун сначала хотел остановить их, затем замер в нерешительности посреди комнаты. Его видел только Лэйнтал Эй.

Юноша шагнул вперед:

— Я не выдержал, когда ты назвал меня лжецом. Однако ты должен знать, что мы несем ответственность за охрану Олдорандо.

Аоз Рун прикусил губу и не слушал его.

— Ты почерпнул эти мысли от сумасшедшей Шей Тал? — проговорил он, но было видно, что он прислушивается к крикам с улицы. Вскоре послышались и голоса мужчин. Женщины у окна оживленно переговаривались между собою.

— Идите прочь! — крикнул Аоз Рун, отталкивая Дол от окна. Курд, его огромная собака, поднял лай.

Дождь барабанил по крыше. Фигуры внизу башни казались серыми из-за водяной пыли. Два охотника подняли с земли чье-то тело, а Фаралин Ферд обхватил двух пожилых женщин и повлек их под крышу. Эти женщины были настолько охвачены горем, что они не обращали внимания, что уже совершенно промокли под дождем. Они воздевали головы к небу и вода лилась им прямо в открытые рты. Это были женщина Датнил Скара и старая вдова, тетка Фаралина Ферда.

Женщины тащили тело от северных ворот и все вымазались в грязи. Когда охотники подняли тело, всем стало видно лицо, покрытое грязью и засохшей кровью. Когда охотники понесли его, голова трупа закинулась назад. Горло трупа было перекушено кем-то.

Дол закричала и забилась. Аоз Рун перегнулся через подоконник и крикнул охотникам:

— Не тащите его в башню.

Однако охотники не подчинились ему. Они направились к ближайшему убежищу. Вода заливала их, жидкая грязь хлюпала под ногами.

Аоз Рун выругался и выбежал из комнаты, устремясь вниз по лестнице. Захваченный этой драмой, Лэйнтал Эй бросился за ним. А следом — Ойра, Дол и остальные женщины. Райнил Лайан медленно пошел за ними.

Охотники и старухи притащили тело в башню и положили на пол. Мужчины отошли в сторону, вытирая мокрые лица руками. Возле трупа немедленно образовалась лужа, в которой плавали солома и щепки. Старухи уткнулись лицами друг другу в плечи и безутешно рыдали. Хотя лицо трупа было покрыто кровью, можно было безошибочно узнать, кто это. Мастер Датнил Скар лежал мертвый перед людьми.

Жена Тант Эйна не выдержала и разразилась рыданиями, перешедшими в непрерывный вопль.

Никто не мог сомневаться в том, кто нанес эту смертельную рану. Все узнали укус фагора. Этот жуткий обычай казни, который существовал в Панновале, ввел здесь еще Юлий Великий, хотя нужда в таком наказании возникала крайне редко.

Где-то снаружи, в шуме дождя, ждал Вутра. Вутра, вечно воюющий. Лэйнтал Эй вспомнил о том, что говорила Шей Тал: Вутра — фагор. Может он действительно бог, бог-фагор. Лэйнтал Эй вспомнил, как он сегодня видел Гойю Хина, ведущего Мика к северным воротам. У него уже не было сомнения, кто виновник этой ужасной смерти. У Шей Тал появятся новые причины для скорби.

Он посмотрел на искаженные горем лица вокруг него, на спокойное лицо Райнила Лайана — и набрался мужества. Он громко выкрикнул:

— Аоз Рун, я считаю тебя убийцей этого старика.

Все глаза обратились на лорда Эмбруддока, который стоял, прижавшись спиной к стене. Лицо его было бледным. Он хрипло сказал:

— Не вздумай выступать против меня, Лэйнтал Эй! Еще одно слово и я ударю тебя.

Но Лэйнтал Эй не мог остановиться. Полный ярости, он выкрикнул:

— Это еще один твой удар против знания! Против Шей Тал!

Все вокруг зашептались. Аоз Рун сказал:

— Это справедливо. У меня есть информация, что старик позволил непосвященным взглянуть в тайную книгу гильдии. Это запрещено. И наказание за это — смерть.

— Справедливо? Разве это справедливо? Это больше похоже на убийство. Это очень похоже на убийство…

Нападение Аоз Руна было неожиданным, но ярость юноши помогла ему нанести удар, а затем его поразило как будто громом. В глазах у него потемнело, он полетел в угол и последнее, что услышал он прежде, чем потерять сознание, это крик Ойры. Затем он немного пришел в себя и услышал крики, топот ног, почувствовал удары по ребрам. Он закрыл рукой голову, чтобы ее не разбили о стену. А затем его выбросили на улицу, под дождь, и раскат грома потряс землю.

Он лежал в грязи, дождь барабанил по его лицу и он понял, что он уже не лейтенант Аоз Руна. С этого времени он изгой и ему остается только одно — уйти из города.

Дождь продолжался. Плотные тучи неслись над континентом. Грозные явления природы отодвинули в сторону все дела в Олдорандо.

Огромная армия молодого кзана Хрл-Брахл Ипрта была вынуждена прекратить свое движение и искать убежища в восточных горах.

Фагоры тоже ощущали сотрясения земли. Они были вызваны теми же причинами, что и землетрясения в Олдорандо. Далеко на севере земля испытывала громадные сейсмические давления. А когда огромные толщи льда были расплавлены горячим солнцем, грандиозные силы земли стали вырываться наружу. Земля затряслась, стала вздыбливаться.

К этому времени океан, окружающий континент, очистился ото льда на большой территории, простирающейся от экватора до тридцать пятого градуса широты к северу и югу. Циркуляция океанских вод создавала тайфуны, цунами, которые опустошали прибрежные области континентов по всей планете. Эти наводнения в сочетании с вулканической деятельностью изменяли ландшафт планеты, лицо мира.

Все эти глобальные явления изучались с Земной Станции Наблюдения, которую Ври называла Кайдав. Данные передавались на далекую Землю. Ни одна планета Галактики не наблюдалась столь интенсивно, как Гелликония.

Подсчитывались стада йелков и бийелков, обитающих на северных долинах Кампанилата. Их пастбища угрожающе уменьшались.

Кайдавы же, напротив, увеличивались в числе, так как пищи для них становилось все больше.

На тропическом континенте жило два вида фагоров, оседлые — без кайдавов, и кочевые группы с кайдавами. Причем кочевали они не только потому, что могли передвигаться на кайдавах, но и потому, что было необходимо искать пастбища для них. Армия молодого кзана состояла из кочевых воинственных племен. Их поход был частью великой миграции, которая будет длиться десятилетия с востока континента на запад.

Землетрясение сбросило лавины с ледника Кхриггт, которые образовали новые долины, и по ним потекла новая река, образованная тающими льдами ледника. Эта река текла на запад.

Новая река вскоре слила свои воды с рекой Такиссой и направила свои воды на юг, в море Иглз. Воды реки очень долго были черными, так как несли в себе многие тонны горной породы, раздробленной в пыль.

Эта река заставила отдельные отряды из армии кзана направиться прямиком к Олдорандо вместо того чтобы идти на восток. И их предназначением было последнее свидание с Аоз Руном. Хотя эта задержка во времени имела малое значение для самих фагоров, она вызовет изменение социальной истории этого сектора.

На Авернусе были люди, изучающие социальную структуру Гелликонии. Но были и те, кто считал свою науку самой нужной — гелиографы. Ведь прежде всего приходит свет.

Звезда B — Беталикс — относилась к классу звезд со спектральным составом G4. Она была немного меньше Солнца, а температура фотосферы 5600 градусов по Кельвину — 0.8 температуры Солнца. Ему было уже пять миллиардов лет.

Более удаленная звезда — Фреир, — вокруг которой вращался Беталикс, была белым супергигантом класса A. Радиус его был в сорок пять раз больше солнечного, масса в 14.8 раза больше солнечной, температура поверхности — 11000 градусов — почти в два раза выше солнечной.

Хотя звезда B была под постоянным наблюдением, к звезде A было приковано больше внимания, особенно теперь, когда Авернус приближался к супергиганту.

Фреиру было 10-11 миллиардов лет. Он оторвался от звездного скопления и теперь приближался к старости.

Интенсивность его излучения была громадной, хотя он никогда не был так близко к Гелликонии. Да, фагоры должны были бояться его — а Ври и остальные люди радовались ему.

Ври стояла одна на вершине башни рядом с телескопом. Она ждала. Она наблюдала. Она ощущала, как ее личные чувства, жизнь, изливается подобно реке в необозримое небо. За ее неподвижностью, пассивностью было несформулированное в слова ожидание чего-то большого, каких-то перспектив, которые были недоступны несовершенной человеческой натуре.

Когда на планету опустилась темнота, она взглянула на звезды — облачность расступилась в достаточной степени, чтобы видеть чистое небо и звезды на нем.

Теперь Олдорандо был окружен зелеными массивами лесов, разрастающихся с каждым днем, как будто природа задалась целью похоронить город в буйной растительности. Некоторые из башен были уже еле видны из-за высоких деревьев.

Ври заметила в небе большую белую птицу, парившую над землей. Она восхитилась тем, что птица летит без всяких видимых усилий.

Издали донеслось пение мужчин. Охотники возвращались с охоты со шкурами хоксни и Аоз Рун намеревался устроить празднество.

Это было празднество в честь новых лейтенантов — Тант Эйна, Фаралина Ферда и Элин Тала, заменивших Датку и Лэйнтала Эй, которые были смещены и отосланы прочь.

Ври попыталась остаться равнодушной, но мысли ее постоянно возвращались к одному — к ее несбывшейся надежде — Датке. Однако в нем она не могла найти взаимопонимания. Ее настроение было созвучно опускающемуся вечеру. Беталикс уже скрылся за горизонтом, другое светило скоро последует за ним. Это было время, когда люди и животные готовятся к царствованию ночи. Это было время, когда люди готовят свечи к наступлению темноты или ложатся спать до света.

Отсюда Ври видела людей Олдорандо, возвращающихся домой. Среди них была и тощая сгорбленная фигура Шей Тал.

Она вернулась в башню вместе с Амин Лим, усталая и изможденная. Со времени убийства мастера Датнила она стала еще более одинокой. Проклятие молчания опустилось на нее. Она попыталась последовать совету мастера — проникнуть в пирамиду короля Денниса. Но несмотря на помощь рабов это ей не удалось. Люди, которые приходили посмотреть на работу, тайно или открыто издевались над нею, над тщетностью ее попыток. И с каждым взмахом лопаты лицо Шей Тал становилось все угрюмее.

Движимая жалостью и собственным одиночеством, Ври решила поговорить с Шей Тал. Колдунья осталась единственной среди женщин Олдорандо, которая все еще оставалась в старой одежде, висящей бесформенным балахоном на ее тощей фигуре. Все остальные уже ходили в хоксни.

Пораженная несчастным видом старой женщины, Ври решила дать ей совет.

— Ты сама делаешь себя несчастной, Шей Тал. В земле находится только мрак и давнее прошлое. Не стремись туда.

Шей Тал с неожиданным юмором ответила:

— Каждый находит счастье там, где ищет.

— Все твои мысли направлены вниз, под землю, — продолжала Ври. Она показала на окно. — Видишь эту белую птицу в небе. Неужели тебе не хочется парить, как она? Неужели она не возвышает твой дух? Как мне хотелось бы подняться в небо и лететь к звездам!

К удивлению Ври, Шей Тал встала и подошла к окну, чтобы посмотреть на птицу. Затем она повернулась, откинула волосы со лба и спокойно сказала:

— Ты знаешь, что это за птица?

— Знаю. И что из того?

В комнате стали сгущаться тени.

— Ты помнишь Рыбье Озеро и другие встречи с фагорами? Это же птица фагоров.

Она говорила спокойно, назидательным тоном. Ври испугалась, поняв, насколько она была поглощена своими размышлениями, что даже не обратила внимания на столь очевидный факт. Она закрыла рукой рот, переводя глаза с Шей Тал на Амин Лим и обратно.

— Снова нападение фагоров? Что же нам делать?

— Мы с лордом Эмбруддока не разговариваем друг с другом. Ври, ты должна пойти к нему и сказать, что враг у ворот, пока он пьянствует со своими приближенными. Скажи ему, что лично я не приму участия в битве, как это было когда-то. Иди и скажи ему.

Ври поспешила к Аоз Руну. Дождь начался снова. Подходя к башне, Ври услышала пение. Аоз Рун с дружками расположились в нижней комнате башни. Лица их лоснились от жира, на столе стояли сосуды с бителем. Жареный гусь был гвоздем обеда. От него исходил такой запах, что у Ври потекли слюнки. За столом, кроме Аоз Руна, сидели три новых лейтенанта с женами, новый мастер гильдии Райнил Лайан, Дол и Ойра. Последние двое обрадовались появлению Ври. Ври уже знала — Рол Сакиль гордо объявила об этом — Дол носила в своем чреве ребенка от Аоз Руна.

На столе уже горели свечи. В углах комнаты было темно и там собрались собаки. Запахи пищи смешались с запахами собачьих испражнений.

Мужчины были потные, раскрасневшиеся, хотя в комнате было довольно прохладно. По грязным стенам бежали струйки воды, с углов свисала паутина. Ври окинула это все одним взглядом, затем подошла к Аоз Руну и передала ему новости.

Хотя Аоз Рун был пьян, он сразу же вскочил на ноги. Его пес яростно залаял. Дол пнула его ногой, чтобы он замолчал. Собутыльники Аоз Руна недоуменно переглядывались, силясь понять что-либо.

Аоз Рун обошел вокруг стола, похлопывая всех по плечам.

— Тант Эйн, предупреди всех и верни охотников. Черт побери, почему у нас давно нет охраны? Поставь часовых на башни, пусть следят днем и ночью. Фаралин Ферд, займешься женщинами и детьми. Запри их всех в женской башне. Дол, Ойра, вы двое останетесь здесь. Элин Тал, у тебя громкий голос — ты будешь находиться на башне и передавать все донесения часовых.

— Райнил Лайан, ты будешь отвечать за людей из гильдий. Подготовь их.

Отдав распоряжения, он приказал приступить к выполнению, а сам стал нервно расхаживать по комнате. Затем он повернулся к Ври:

— Хорошо, женщина. Я хочу сам посмотреть на свою землю. Ваша башня самая северная. Я посмотрю оттуда. Идем. Хотя будем надеяться, что это ложная тревога.

Он быстро пошел к двери, собака бросилась за ним. Бросив последний взгляд на жареного гуся, Ври пошла за Аоз Руном. Весь город уже был наполнен криками, беготней. Дождь продолжал лить. Растительность с благодарностью принимала живительную влагу.

Ойра побежала за Аоз Руном, счастливо улыбаясь, несмотря на грозное известие. Ее серо-голубая одежда из шкуры хоксни струилась вокруг ее стройного тела.

— Мне не часто приходится видеть тебя таким озабоченным и неподготовленным, отец.

Он бросил на нее угрюмый взгляд. Ойра ощутила, насколько состарился он.

Возле башни Ври он жестом приказал дочери остаться, а сам бегом бросился наверх. Шей Тал вышла из своей комнаты, но он прошел мимо, лишь кивком поздоровавшись с нею. Она последовала за ним по лестнице, вдыхая его запах.

Аоз Рун встал возле парапета, обозревая погружающиеся в темноту окрестности. Фреир уже садился, свет его отражался от облаков в западной стороне неба. Птица все еще кружила в воздухе. Однако в той стороне не было видно никакого движения.

Шей Тал, стоя сзади, сказала:

— Пока видна только одна птица.

Он не ответил.

— И возможно фагоров нет за нею.

Не повернувшись, и не изменив своего положения, он заметил:

— Как все изменилось с того времени, как мы были детьми.

— Да. Иногда мне кажется, что это колдовство.

Когда он повернулся, на его лице явственно виднелась печаль. Он старался из всех сил скрыть ее.

— Видимо все же есть опасность. Идем и посмотрим, если хочешь.

Он решительно пошел вниз, как бы уже сожалея о своем приглашении. Курд, его собака, жалась к его ногам. Они спустились вниз, где их ждали остальные.

Вызванный криками, появился Лэйнтал Эй с копьем в руке.

Он и Аоз Рун посмотрели друг на друга. Оба не проговорили ни слова. Затем Аоз Рун вытащил меч и пошел туда, где в небе кружила белая птица.

Им пришлось пробираться сквозь густые кусты, которые сбрасывали на них накопленную воду. Женщинам пришлось хуже всего, так как они шли за мужчинами и вся вода доставалась им.

Они свернули в рощу молодых деревьев, стволы у которых были еще тоньше человеческой руки. Здесь стояла старая башня, два верхних этажа которой уже обрушились. Ее вплотную обступили заросли. А за ней, на камне, они увидели фагора верхом на кайдаве.

Над их головами кружила птица, издавая хриплые предупреждающие звуки.

Люди остановились. Женщины инстинктивно сбились в кучу, собака с рычанием прижалась к земле.

Фагор сидел на кайдаве, положив руки на луку седла. Его копье было за спиной. Фагор не был готов к встрече с врагом. Глаза фагора расширились, уши встрепенулись. Это было его единственное движение.

Дождь намочил шкуру фагора и она свисала мокрыми клочьями. Капля воды повисла на кончике рога. Кайдав тоже стоял неподвижно и только крутил головой со страшными рогами. Было видно, что он проделал тяжелый путь, так как под его кожей вырисовывались ребра, а из многочисленных царапин сочилась желтая кровь.

И вдруг внезапно все изменилось, пришло в движение. Шей Тал выскочила вперед и встала перед кайдавом. Она подняла правую руку в повелительном жесте. Фагор не шевельнулся. Но он не превратился в лед.

— Отойди, Шей Тал, — крикнула Ври, видя, что магия не сработала.

Но Шей Тал, как зачарованная, двинулась вперед, устремив свой взор на страшного врага. Спускались сумерки, тени сгущались. Это давало преимущество фагору, который прекрасно видел в темноте.

Шей Тал шаг за шагом двигалась вперед, не сводя глаз с фагора. Неподвижность чудовища была коварной. Подойдя еще ближе, Шей Тал поняла, что это самка. Тяжелые отвислые коричневые груди виднелись под свалявшейся шерстью.

— Назад, Шей Тал! — крикнул Аоз Рун. Он бросился вперед, держа наготове меч.

Наконец самка фагора двинулась. Она подняла оружие с кривым лезвием и пришпорила кайдава.

Тот ринулся вперед с необычайной скоростью. Он несся по узкой тропе, выставив острые рога. Женщины с криками нырнули в густой кустарник. Собака с лаем пыталась ухватить кайдава сбоку.

Самка фагора пригнулась в седле и попыталась поразить Аоз Руна. Тот отпрянул и почувствовал, как смертоносное оружие просвистело возле его носа. Лэйнтал Эй упер свою копье в землю, направив его в грудь кайдава, и присел, готовясь к отражению атаки.

Однако Аоз Рун ухватился за кожаный ремень поводьев и вспрыгнул на кайдава позади седока.

Сначала казалось, что он упадет с животного. Однако он перехватил левой рукой горло самки и удержался за ней, оставаясь вне досягаемости ее рогов.

Самка попыталась ударить его головой, тяжелой, как дубина. Одного удара было бы достаточно, чтобы оглушить человека. Но Аоз Рун крепко держал ее за горло.

Кайдав остановился так же мгновенно, как ринулся вперед. Он остановился всего в нескольких дюймах от копья Лэйнтала Эй. Он бешено крутил головой, стараясь достать неугомонного пса рогами. И тут Аоз Рун нанес удар мечом изо всех сил. Меч вонзился между ребрами самки.

Она резко выпрямилась и пронзительно вскрикнула. Ее кривой меч упал в кусты. Кайдав внезапно сел на задние ноги и самка вместе с Аоз Руном упали на землю. Аоз Рун чудом сумел откатиться в сторону, а самка всей тяжестью упала на топкую землю.

В небе появилась белая птица. Она пронзительно кричала, видимо намереваясь защищать свою госпожу. Она спикировала на Аоз Руна. Пес высоко прыгнул и вцепился в ее ногу. Птица била его кривым клювом, крыльями, но собака держала крепко и вскоре птица оказалась на земле. Пес переменил хватку и схватил за горло. Через мгновение мертвая птица распласталась на земле.

Самка тоже была мертва. Аоз Рун со стоном поднялся с земли.

— Клянусь первородным камнем, я слишком разжирел для такой работы, — пробормотал он. Шей Тал стояла в отдалении и плакала. Ври и Ойра осмотрели мертвую самку, заглянули в ее открытый рот, откуда сочилась желтая жидкость.

Они услышали вдали крики Тант Эйна и ответили ему. Аоз Рун пнул ногой самку, и она перекатилась на спину. Люди с любопытством рассматривали мертвого врага, его свалявшуюся шерсть, которая местами вылезала, обнажая нездоровую серую морщинистую кожу.

— Она чем-то больна, — сказала Ойра. — Поэтому она так ослабела. Держитесь от нее подальше. Пусть рабы зароют ее труп.

Но Лэйнтал Эй нагнулся над нею и смотал веревку, обмотанную вокруг талии самки. Он взглянул на Ойру:

— Ты хотела, чтобы я совершил что-то. Может, я смогу это сделать.

Веревка оказалась очень хорошей; крепкая, легкая. Гораздо лучше, чем веревки из жил стунжебага. Лэйнтал Эй намотал ее на руку.

Собака уже утомила кайдава. Громадное животное стояло, закатив глаза и не делало попыток к бегству. Лэйнтал Эй сделал петлю и набросил на шею кайдава. Затем он осторожно подошел к животному.

Аоз Рун уже оправился, вытер меч и сунул его в ножны. В это время прибыл и Тант Эйн.

— Нужно следить, но эта самка была одна. Она уже была близка к смерти. Пожалуй, можно продолжить наше празднество.

Он похлопал Тант Эйна по плечу и, не обращая внимания на Лэйнтала Эй, взглянул на Шей Тал и Ври.

— Я считаю, что мы не ссорились, что бы вы не думали, — сказал он им. — Вы хорошо сделали, что подняли тревогу. Пойдемте с нами на празднество — мои лейтенанты будут рады вам.

Шей Тал покачала головой:

— У нас с Ври другие дела.

Но Ври вспомнила запах жареного гуся. Он все еще стоял у нее в носу. Ради него она была готова даже оказаться в той гнусной грязной комнате. Она мучительно посмотрела на Шей Тал, но желудок победил. Искушение было слишком сильным.

— Я пойду, — сказал она, вспыхнув.

Лэйнтал Эй положил руку на дрожащую спину кайдава. Ойра стояла рядом. Она повернулась к отцу и холодно сказала:

— Я не пойду, останусь с Лэйнталом Эй.

— Делай, что хочешь, — ответил отец и зашагал с Тант Эйном по тропинке, и Ври, чтобы не отстать, пришлось почти бежать за ними.

Кайдав стоял, покачивая головой и искоса поглядывая на Лэйнтала Эй.

— Я приручу тебя, — сказал юноша. — Мы, я и Ойра, будем ездить на тебе по горам и долинам.

И они пошли обратно, протискиваясь через толпу соплеменников, собравшихся посмотреть на поверженного врага. Вместе они пришли в Эмбруддок, чьи башни, как изъеденные зубы, торчали вверх, освещаемые последними лучами Фреира. Они шли рука об руку, таща упирающееся животное за собой. Они шли, чтобы начать новый этап истории.

10. ДОСТИЖЕНИЯ ЛЭЙНТАЛА ЭЙ

Весь вельдт был усеян цветами, насколько мог видеть глаз человека. И дальше, дальше, куда не мог добраться человек на двух ногах. Белые, желтые, голубые, оранжевые — все они, как цветной океан, окружали необозримые пространства вокруг Олдорандо, бились волнами о его стены.

Дожди вызвали к жизни это бурное цветение. Но теперь дожди кончились, а цветы остались, простираясь до самого горизонта. И на этой цветущей равнине один участок был огорожен забором.

Лэйнтал Эй и Датка закончили работу. И теперь они смотрели на то, что им удалось сделать.

Забор получился грубый — строители были неумелые, — но зато крепкий и высокий — без единой щели. Он окружал участок площадью в один гектар.

И в середине этого загона стоял кайдав, не предпринимая никаких попыток вырваться отсюда.

Убитую самку фагора, хозяйку кайдава, по обычаю бросили там, где убили. И только через три дня Мик и еще двое рабов пришли туда, чтобы закопать труп, уже начавший разлагаться.

Кайдав меланхолично жевал траву вместе с роскошными цветами. Они свисали из его рта. Казалось, животное совершенно не ощущает вкуса пищи. Иногда кайдав поднимал высоко голову и смотрел через забор на окружающие долины, забыв о еде. Иногда он передвигался на несколько ярдов, а затем снова останавливался, приняв то же положение.

Когда его рога запутывались в густой траве или кустарнике, он одним движением головы освобождался. Кайдав был достаточно силен, чтобы прорваться сквозь забор и умчаться галопом на свободу. Но воля покинула его. Он только смотрел на свободу, раздувая ноздри.

— Если фагоры ездили на кайдаве, я тоже поеду. Ездил же я на стунжебаге, — сказал Лэйнтал Эй. Он принес таз с бителем и предложил его кайдаву. Но животное только понюхало его и отвернулось.

— Я пойду спать, — сказал Датка. Это были его первые слова за несколько часов. Он растянулся возле забора, подтянул колени к животу и закрыл глаза. Мухи кружились над ним. В попытках приручить животное и он и Лэйнтал Эй заработали только ушибы и царапины.

Лэйнтал Эй вытер лоб и сделал попытку снова приблизиться к пленнику.

Кайдав вытянул голову, направив свои рога к Лэйнталу Эй. Он издал хриплый рев и отпрыгнул в сторону. Затем кайдав прижал свои уши к основаниям рогов и пошел прочь.

Лэйнтал Эй перевел дыхание и снова двинулся вперед. С тех пор как Ойра отдалась ему в траве возле бассейна, юноша больше не мог думать ни о чем. Ее обнаженное тело постоянно стояло у него перед глазами, а обещание еще большей любви действовало на него возбуждающе. Он должен утвердить себя в ее глазах каким-либо великим поступком. Каждое утро он просыпался с мыслями об Ойре, о ее молодых крепких грудях, о том наслаждении, которое она подарила ему. Если он сумеет оседлать кайдава, Ойра будет навечно принадлежать ему.

Но кайдав продолжал сопротивляться всем его попыткам. Он стоял неподвижно, пока Лэйнтал Эй приближался к нему, но в самый последний момент прыгал в сторону и уходил, показывая через плечо острые рога.

Лэйнтал Эй предыдущую ночь проспал в загоне, вернее, не спал, а постоянно прислушивался, боясь попасть под копыта. Нет, пока кайдав не примет пищу из его рук, все будет бессмысленно. Можно будет пытаться хоть сотни раз.

Наконец Лэйнтал Эй сдался. Он оставил Датку возле загона, а сам вернулся в Олдорандо. У него созрел новый план.

Через три часа к загону приблизилась любопытная фигура — нечто, похожее на фагора. Фигура неуклюже перелезла через забор, причем клочья желтой шерсти остались на колючках и повисли на ней, как мертвые птицы.

Затем этот квази-фагор пошел к кайдаву.

Внутри шкуры было жарко и ужасно воняло. Лэйнтал Эй обмотал тряпкой лицо и закрыл нос. Он заставил двух рабов снять шкуру с трупа, уже пролежавшего три дня. Райнил Лайан и его кожевники вымочили шкуру и слегка обработали ее, чтобы снять отвратительные остатки плоти фагора. Ойра пришла вместе с ним к забору и сейчас смотрела, что же будет дальше.

Кайдав низко опустил голову и шумно вдохнул воздух. На нем все еще находилось седло погибшей самки фагора вместе со стременами. Как только Лэйнтал Эй приблизился к кайдаву, он одним прыжком вскочил в седло и обеими руками ухватился за шерсть, ожидая дальнейшего движения кайдава. Фагоры ездят без поводьев, поэтому Лэйнтал Эй из всех сил вцепился в шерсть. Уголком глаза он видел стоящих у забора Датку, Ойру и других жителей Олдорандо. Всем было любопытно посмотреть, как будут развиваться события.

Кайдав стоял неподвижно, низко опустив голову, как бы оценивая тяжесть ноши. Затем медленно выгнул шею, запрокинул голову, так что его круглые выкатившиеся глаза смогли увидеть седока. Их взгляды встретились.

Животное долго оставалось в таком положении, затем его стала бить дрожь.

Эта дрожь как будто начиналась где-то внутри, у сердца, заполняла всего кайдава и выходила наружу. Это напоминало землетрясение. Землетрясение на маленькой планете. И он все время смотрел на Лэйнтала Эй, сидевшего на нем. Лэйнтал Эй сидел неподвижно, трясясь вместе с кайдавом. Он смотрел на искаженную морду кайдава, на которой, он мог бы поклясться в этом, он видел выражение мучительной боли.

И затем он наконец пришел в движение. Он прыгнул, как распрямленная пружина. Спина его выгнулась, ноги поджались к животу. Это был тот самый легендарный прыжок кайдава, о котором люди только слышали, а некоторые и видели. Кайдав перенесся через высокий забор, даже не задев его.

Опускаясь на землю, кайдав наклонил голову, чтобы она опустилась между его ног. Удар о землю пришелся на шею кайдава, а один из его острых рогов пронзил сердце животного. Он тяжело упал на бок и дважды лягнул ногами. Лэйнтал Эй освободил ноги из стремян и растянулся в траве. И еще не поднявшись на дрожащие ноги, он уже знал, что кайдав мертв.

Юноша стянул с себя вонючую шкуру. Он раскрутил ее над головой и зашвырнул подальше. А затем он выругался и бросился в колючие кусты. Он бешено царапал себя. Все тело его нестерпимо жгло, голова горела. Еще никогда человек не понимал так ясно и неотвратимо всю несовместимость человека и фагора. И самоубийство кайдава делало этот факт неоспоримым.

Лэйнтал Эй пошел к Ойре, которая уже бежала к нему. Он видел за нею жителей Олдорандо, цветущие долины. И все это росло в его глазах, расширялось, превращалось в небо. Он поплыл к ним, поплыл к небу.

Шесть дней Лэйнтал Эй лежал в лихорадке. Тело его превратилось в раскаленный уголь. Старая Рол Сакиль втирала в него гусиный жир. Аоз Рун пришел и молча посмотрел на него. С ним была Дол, уже беременная, и он не позволил ей остаться у больного. Он вышел, задумчиво поглаживая бороду, как будто вызывая в памяти что-то.

На седьмой день Лэйнтал Эй накинул на себя шкуру хоксни и вернулся в вельдт, полный новых планов.

Забор, который он построил, уже принял вполне натуральный вид — зеленые побеги обвили его, а на пастбищах кормились стада хоксни. Незабываемое зрелище!

— Я не хочу терпеть поражение, — сказал Лэйнтал Эй Датке. — Если мы не можем ездить на кайдавах, будем ездить на хоксни. Они родственные нам души. У них ведь тоже красная кровь. Попробуем захватить хотя бы одного.

Они оба были в шкурах хоксни. Облюбовав животное, он стал подбираться к нему, продвигаясь на четвереньках. Хоксни отдыхал, но увидев людей, он поднялся и пошел не спеша прочь.

Юноши попытались накинуть лассо на него. Они бегали за ним несколько часов. Они залезали на деревья и часами сидели на ветках, держа наготове лассо. Хоксни подходили близко, однако ни один из них не приблизился настолько, чтобы его можно было поймать.

К вечеру и Лэйнтал Эй и Датка устали и потеряли терпение. Тушу кайдава, лежащую поблизости, облепили мелкие хищники — мыши и крысы. Их серая невзрачная шерсть находилась в странном контрасте с мясом золотистого цвета, которое они пожирали. Здесь же были и стервятники, рвущие мясо своими изогнутыми клювами. Затем на место пиршества прибыли и сабр-тонги, которые разогнали всех и перессорились между собой из-за лакомых кусков.

Лэйнтал Эй и Датка вошли в свой загон, обеспечивающий им относительную безопасность, немного поели и легли спать.

Датка первым проснулся утром. Он приподнялся и не поверил своим глазам.

В холодном утреннем свете — все краски только, только вернулись в мир — в сером тумане, плотным покровом висящим над землей, даже эти хоксни казались безлико-серыми. Хоксни, которые паслись внутри загона!

Он разбудил Лэйнтала Эй легким пинком. Они оба поползли к изгороди и осторожно выбрались наружу. Тут они с радостью посмотрели друг на друга, похлопали друг друга по плечам, изо всех сил стараясь не расхохотаться.

Видимо, хоксни решили укрыться здесь от сабр-тонгов. Но они не знали, что попали в еще большую опасность.

Оба юноши торопливо нарезали колючих веток, не обращая внимания на уколы, и переплели то место, сквозь которое хоксни проникли внутрь загона. Теперь в плену оказались четыре животных.

И тут Лэйнтал Эй и Датка заспорили. Датка хотел морить их голодом и не давать им воды, пока животные не ослабеют, и не будут готовы к подчинению. Лэйнтал Эй уверял, что животных, напротив, нужно кормить и задабривать, приучать к себе. И он победил в споре, все-таки его метод был позитивным.

Но перед ними еще лежал долгий путь, прежде чем им удалось оседлать животных.

Десять дней они находились круглосуточно возле загона. Посмотреть на плененных хоксни приходили все. Аоз Рун со своими лейтенантами приходил почти каждый день. Ойра сначала смотрела, но затем потеряла интерес, увидев, что хоксни решительно отвергают все попытки оседлать их. Ври приходила часто, иногда в компании с Амин Лим, которая уже держала на руках новорожденного.

Битва за одомашнивание была выиграна, когда охотники поняли, что загон нужно разделить заборами на четыре части, чтобы разделить животных. И сразу хоксни погрустнели, опустили головы, стали отказываться от пищи.

Лэйнтал Эй кормил животных хлебом, добавляя в него ратель. Сейчас рателя скопилось очень много, так как люди предпочитали рателю сладкий битель. Традиционная выпивка Эмбруддока вышла из моды. И результатом этого было то, что многие женщины выбрались из туннелей брассимпсов чтобы работать на новых хлебных полях. Так что рателя для этих четырех хоксни было предостаточно.

Даже небольшого количества, примешанного к хлебу, было достаточно, чтобы животные начинали сначала бегать, как безумные, а затем у них начиналась депрессия. И в момент депрессии Лэйнтал Эй накинул узду на шею хоксни, которого он назвал Голд. Лэйнтал Эй сел на него верхом. На минутку. При второй попытке он просидел больше. Это была победа.

Датка смог сесть на Даззлера.

— Черт побери, это приятнее, чем ездить на горящем стунжебаге, — крикнул Лэйнтал Эй, когда они ехали по загону. — Мы сможем проехать куда угодно — в Панновал, на край земли, к самому морю!

Когда они спешились и подошли друг к другу, то оба от радости смеялись, хлопая друг друга по плечам.

— Если мы въедем в Олдорандо, Ойра не сможет сопротивляться мне!

— Удивительно, что женщины могут сопротивляться, — заметил Датка.

Когда они освоили езду на хоксни в совершенстве, они поехали стремя к стремени по мосту и далее, в город. Жители радостными криками приветствовали их, как будто понимали, что в их социальной истории открыта новая страница. С этого дня старое уже не вернется.

Приблизился Аоз Рун с Элин Талом и Фаралин Фердом. Он сказал, что хоксни, по имени Грей, будет его. Лейтенанты стали ссориться из-за четвертого оставшегося животного.

— Простите, друзья, — сказал Лэйнтал Эй, — но это для Ойры.

— Ойра не будет ездить верхом, — ответил Аоз Рун. — Забудь эту мысль. Хоксни для мужчин, а не для женщин. Они предоставят нам невиданные возможности. Верхом на хоксни мы будем равны фагорам и всем остальным, кто живет на этом свете.

Он сидел на Грее, глядя вдаль. Он предвидел время, когда поскачет впереди целой армии — не нескольких воинов, а сотни, двух сотен, тысячи воинов. И все будут верхом на хоксни. Они будут наводить страх на врагов. Каждое завоевание будет делать Олдорандо сильнее, богаче. Знамена Олдорандо будут развеваться над всем миром!

Он взглянул на Лэйнтала Эй и Датку, которые сидели на хоксни, держа поводья в руках. Его лицо искривилось в улыбке.

— Вы неплохо поработали. Как лорд Эмбруддока, я назначаю вас лордами Западного Вельдта.

Он наклонился, чтобы пожать руку Лэйнтала Эй.

— Прими свой новый титул. Ты и твой молчаливый друг теперь будете нести ответственность за хоксни. Они ваши — это мой подарок. Я дам вам помощников. У вас будут не только права, но и привилегии. Я человек справедливый, вы знаете это. Я хочу, чтобы все охотники как можно скорее получили хоксни для езды.

— Я хочу, чтобы твоя дочь стала моей женщиной, Аоз Рун.

Аоз Рун почесал бороду.

— Ты работай с хоксни. Я поработаю с дочерью.

Что-то в его взгляде говорило о том, что его гнетет забота. Он понимал, что если есть у него соперник, то это не его три новых лейтенанта, а юный Лэйнтал Эй. Отдать ему Ойру значило увеличить потенциальную угрозу его положению. У него было достаточно коварства, чтобы отвлечь интересы дочери от Лэйнтала Эй и в то же время задобрить юношу обещаниями. Сейчас он думал только об одном — о тысячах вооруженных воинов верхом на хоксни.

И хотя мечты его были грандиозны, все же время для них не пришло. Оно было еще впереди, когда другие правители смогут достигнуть того, о чем он мечтал, и намного превзойти его мечты. Эта эпоха только начиналась, когда Лэйнтал Эй, Датка и Аоз Рун впервые сели верхом на хоксни.

Вдохновленный своими мечтами, Аоз Рун сбросил с себя леность, которая была вызвана теплой погодой, обилием пищи, и вновь стал человеком действия. Он заставил своих подданных делать загоны и корали, организовал мастерскую, где изготавливалась конская сбруя, седла. В качестве образца использовалась сбруя мертвой самки фагора.

Прирученные хоксни использовались в качестве приманки при охоте на оленей, и добычи стало еще больше. Несмотря на протесты, все охотники выучились ездить верхом и вскоре у каждого был свой хоксни. Время пешей охоты прошло.

Главной проблемой теперь стало зерно. Его требовалось все больше и больше. Женщины засевали новые поля, на которых работали все, даже старухи. Поля были огорожены заборами от потравы. Вскоре обнаружилось, что хоксни едят и плоды брассимпсов, что немного облегчило заботы об их прокорме. Хоксни вскоре стали использоваться и для приведения в действие мельниц и жерновов, для перевозки грузов.

Хоксни всего за несколько недель коренным образом изменили жизнь людей. Олдорандо внезапно стал совсем другим городом.

Его население вскоре очень быстро удвоилось. И у каждого мужчины был хоксни. Целые стада их паслись на ближайших лугах со спутанными ногами. Река Вораль служила им водопоем. Хоксни теперь были везде: на работе, на охоте, на прогулке, в беседах, во снах…

Прошло немного времени, и Аоз Рун решил превратить своих охотников в кавалерийский отряд. Все были в восторге. Забыты старые обычаи и запреты. Обилие мяса уничтожило страхи, а грабежи и нападения сулили еще больше мяса и еще большее благополучие. Аоз Рун разрабатывал план первого набега.

В качестве мишени он выбрал небольшой городок на юго-востоке под названием Ванлиен. Это уже была провинция Борлиен. Ванлиен стоял на берегу реки Вораль. С востока он был защищен утесами, иссеченными пещерами. Жители города с помощью дамб создали несколько маленьких озер, где они разводили рыбу — свою главную пищу. Иногда торговцы привозили сушеную рыбу в Олдорандо. Ванлиен, в котором было сотни две жителей, конечно, был больше Олдорандо, но его укрепления не шли ни в какое сравнение с каменными башнями Олдорандо.

Этот городок был легкой мишенью для внезапной атаки.

Разбойничий отряд состоял из тридцати одного человека. Они напали на рассвете, когда жители Ванлиена только вышли из своих пещер, чтобы проверить, что попалось в их сети. Хотя город и был окружен рвами, хоксни без труда перепрыгивали эти препятствия. Беззащитные мирные жители падали под ударами копий нападающих.

Через два часа Ванлиена не стало. Мужчины были перебиты, женщины изнасилованы, дома сожжены, дамбы разрушены, искусственные водохранилища пересохли. И здесь же, среди руин, было празднование этого события и Аоз Рун произнес речь, в которой восхвалял своих воинов. Никто из олдорандцев не пострадал, хотя один хоксни получил смертельную рану, напоровшись на меч.

Победа над превосходящим в числе противником была очень легкой, так как защитники города впали в панику, увидев прекрасно вооруженных воинов верхом на невиданных животных. Они стояли раскрыв рты и легко принимали смерть. Были пощажены только молодые люди обоих полов. Их заставили собрать пожитки, скот и погнали по направлению к Олдорандо. Они преодолели этот путь за день, хотя Аоз Рун со своими лейтенантами прискакал в город за один час.

Это было провозглашено великой победой Олдорандо, и уже стали раздаваться призывы к новым нападениям. Аоз Рун усилил свою хватку, и все почувствовали, что завоевания требуют жертв. После очередного удачного набега он обратился к своим подданным с речью:

— Мы сделаем Олдорандо великим городом, каким он был когда-то, как говорят легенды.

Он стоял, широко расставив ноги и раб, стоящий рядом, держал поводья его Грея.

— Сейчас мы подобны фагорам. Все нас боятся и мы становимся богаче. У нас будет все больше земли и все больше рабов, чтобы служить нам. Вскоре мы завоюем и Борлиен. Но нас мало, нам нужны еще люди. Вы, женщины, должны рожать побольше детей, которые скоро сядут в седла, и тогда мы широким потоком ринемся на дальнейшие завоевания.

Он показал на толпу пленников, которых охраняли Гойя Хин, Мик и другие.

— Эти люди будут работать на нас, как сейчас работают хоксни. Но пройдет немного времени и нам придется работать еще больше, есть меньше, но истинные герои не останавливаются перед трудностями, если хотят достигнуть свой цели. А будущее за нами!

Датка почесал ляжку и искоса посмотрел на Лэйнтала Эй, приподняв одну бровь:

— Посмотрим, что будет дальше.

Но Лэйнтал Эй был вне себя от возбуждения. Как бы он не относился к лорду Эмбруддока, он верил, что все, что говорит он — правда. Разумеется, это было совсем не то возбуждение, какое он испытывал в скачке на хоксни, чувствуя себя слившимся с этим быстроногим животным, когда ветер свистит в его ушах и земля грохочет под ногами хоксни. Ничего более чудесного он еще не испытывал никогда — за исключением одного раза, когда Ойра позволила ему оседлать себя…

Он сказал Ойре, стоящей рядом:

— Ты слышала, что сказал твой отец? Я совершил великое дело, самое великое в нашей истории. Я приручил хоксни. Ты же этого хотела? Теперь ты должна стать моей женщиной.

Но она оттолкнула его.

— От тебя пахнет хоксни, как и от моего отца. Последнее время ты говоришь только об этих глупых животных, которых можно ценить только за их шкуру. Отец говорит только о Грее, ты — только о Голде. Если бы я стала твоей женщиной, я почти не видела бы тебя. Ведь вы, мужчины, совсем чокнулись со своими хоксни — скачете на них дни и ночи. Сделай нашу жизнь лучше, а не хуже.

Женщины Олдорандо испытывали те же чувства, что и Ойра. Они испытали на себе, что несет им хокснимания. Вынужденные работать на полях, они забыли радость легкого дневного сна после обеда и сладостную тяжесть мужчины на себе ночью.

И только Шей Тал проявила живой интерес к животным. Диких хоксни теперь стало гораздо меньше. Осознав опасность, их стада теперь откочевали на новые пастбища на запад чтобы избежать плена или смерти. Первой, кто предложил устроить случку самца и самки хоксни, была Шей Тал. И результатом было появление детенышей хоксни, с детства привыкших к человеку и легко поддающихся тренировке.

Шей Тал ухаживала за детенышами, и одну из полюбившихся ей самочек она назвала Преданность. Она тщательно ухаживала за ней. Теперь она знала, что поможет ей совершить далекое путешествие в Сиборнал.

11. КОГДА УШЛА ШЕЙ ТАЛ

Время шло, солнце светило, дожди выпадали, Олдорандо расширялся. Еще до того, как его ошарашенные жители поняли, что случилось, город шагнул за реку Вораль, протянулся далеко на север, поглотил корали вельдта и плантации брассимпсов на низких холмах.

Было построено много мостов. Но ни один из них не потребовал столько героического энтузиазма при строительстве, как первый.

Образовалась новая гильдия деревообделочников, расширилась гильдия портных. И в них уже входили не только свободные люди, но и рабы, что подняло множество новых проблем.

Обрабатывались и обносились заборами все новые поля, устраивались стойла для свиней и загоны для гусей. Производство пищи катастрофически увеличивалось — ведь нужно было кормить целые стада хоксни, рабов, которые обрабатывали поля. Были построены две новые башни, в которых содержались рабы и их охранники. Башни были выстроены из глиняных блоков, а не из камня, в соответствии с рекомендациями, выработанными академией. Башни были высотой только в два этажа, а не в пять. Проливные дожди размывали глиняные стены. Жители Олдорандо не расстраивались по этому поводу, так как в этих башнях жили только рабы. Но сами рабы были обеспокоены и поэтому старались укрепить стены, подмешивая в глину солому.

За полями и новыми башнями пролегала граница, которую охраняли конные патрули Аоз Руна. Олдорандо теперь был не просто город, а военный лагерь. Никто не мог ни войти в город, ни выйти из него без соответствующего разрешения. Никто, кроме торговцев, живших в предместье под названием Паук на южной оконечности города.

Чтобы обеспечить пищей одного воина и его хоксни, шесть человек должны были трудиться на полях. Правда, урожай был хорошим. Земля родила в изобилии после долгого воздержания. Женщины и рабы много трудились, чтобы собрать урожай, а затем обмолотить его. Это была тяжелая работа. На ней были заняты все — и рабы, и женщины, и дети. Над током стояло густое облако пыли, золотистой на солнце. Было жарко и женщины работали обнаженные до пояса. Пыль ровным слоем ложилась на их тела, лица, окрашивая их в золотистый цвет.

Мимо тока проезжал отряд воинов с Аоз Руном во главе. С ним ехали Тант Эйн, Фаралин Ферд, Элин Тал. Датка и молодые воины ехали чуть сзади. Они возвращались с охоты. Добыча оказалась совсем неплохой.

Остановившись на минутку возле работающих, они стали отпускать соленые шуточки относительно женщин. Здесь же работали и жены некоторых охотников, хотя сейчас их было трудно отличить от остальных женщин. Появилась Дол. Она уже была на последних месяцах беременности. За ней шел старый фагор Мик. Рядом с нею шла Шей Тал. Ее худобу особенно подчеркивали пышные формы Дол. Увидев лорда Эмбруддока и других охотников, обе женщины остановились, переглядываясь.

— Ничего не говори Аоз Руну, — предупредила Шей Тал.

— Сейчас он добрый, — ответила Дол. — Он надеется получить от меня сына.

Она прошла вперед и встала рядом с Греем. Аоз Рун посмотрел на нее, но не сказал ничего.

Она похлопала его по колену.

— Когда-то у нас были жрецы, благословляя от имени Вутры урожай. Они благословляли новорожденных. Их призывали в случае необходимости все — и мужчины, и женщины, и богатые, и бедные, и высокопоставленные, и простой народ. Нам нужны жрецы. Ты можешь взять в плен хотя бы несколько жрецов?

— Вутра! — воскликнул Аоз Рун и сплюнул в пыль.

— Это не ответ.

Его темные брови и ресницы были припорошены золотистой пылью, когда Аоз Рун бросил тяжелый взгляд за Дол, туда, где стояла Шей Тал.

— Это она тебе говорит о жрецах? Какое тебе дело до Вутры? Великий Юлий изгнал его, как наши предки изгнали жрецов. Они просто нахлебники. Почему мы сильнее Борлиена? Потому что у нас нет жрецов. Забудь эту чепуху и не беспокой меня с ею.

— Шей Тал говорит, что призраки сердятся за то, что у нас нет жрецов. Правда, Шей Тал? — Она оглянулась на женщину, стоящую за нею, которая все еще стояла неподвижно.

— Призраки всегда сердятся, — равнодушно сказал Аоз Рун и отвернулся.

Элин Тал расхохотался. Это был большой краснолицый человек, и щеки его тряслись, когда он смеялся. Все больше и больше он сближался с Аоз Руном, и другие два лейтенанта теперь уже играли незначительную роль.

Шагнув вперед, Шей Тал сказала:

— Аоз Рун, несмотря на процветание, мы, Олдорандцы, все еще разделены. Великий Юлий не хотел этого. Жрецы могут помочь нам объединиться.

Он посмотрел на нее, затем спрыгнул с хоксни. Дол встала рядом.

— Если я заставлю тебя замолчать, будет молчать и Дол. Никто не хочет возврата жрецов. И ты их хочешь только потому, что они укрепят твои позиции в деле обучения. Но знания — это ненужная роскошь. Знания порождают нахлебников. Ты знаешь это, но ты слишком упряма, чтобы открыто признать это. Голодай сама, если хочешь, но жители Олдорандо толстеют. Мы живем все лучше без жрецов, без твоих знаний.

Шей Тал нахмурилась. Она тихо сказала:

— Я не собираюсь спорить с тобой, Аоз Рун. Но то, что ты говоришь — неправда. Мы достигли процветания частично благодаря знаниям. Мосты, башни, новые поля — это все воплощенные в жизнь идеи академии.

— Не серди меня, женщина.

Глядя в землю, она сказала:

— Я знаю, ты ненавидишь меня. Я знаю, что именно поэтому убили мастера Датнила.

— Ненавижу ссоры, постоянные ссоры! — прорычал Аоз Рун. — Мы выжили только благодаря коллективным усилиям — и это залог нашего будущего процветания.

— Но наш интеллект развивается только вследствие развития личностей, индивидуумов, — возразила Шей Тал. Лицо ее стало еще бледнее, хотя кровь прилила к щекам.

Он махнул рукой:

— Оглянись вокруг! Вспомни, что здесь было, когда ты была ребенком! Попытайся понять, что мы не смогли бы этого построить, если бы не прикладывали объединенных усилий. Зачем ты всегда поступаешь не так, как все? Почему ты не работаешь с остальными женщинами, когда даже жены моих лейтенантов трудятся вместе со всеми? Ты всегда в оппозиции, всегда чем-то недовольна.

— Ей стыдно обнажиться, как другим! — рассмеялся Элин Тал. — У нее же нет грудей!

Его замечание предназначалось для ушей Танта Эйна и Фаралина Ферда, но его слова услышали и молодые охотники, которые разразились смехом. Все, кроме Датки, который молча сидел в седле, наблюдая за разворачивающейся драмой.

Шей Тал тоже услышала слова Элин Тала. Ее глаза наполнились слезами и гневом.

— Ну хватит! Я больше не говорю с тобой и твоими подхалимами. С этих пор мне плевать на тебя, Аоз Рун. Ты в последний раз видишь меня, тупоголовый идиот. Завтра на рассвете я покину Олдорандо. Я уеду одна на своей самке Преданности. И никто никогда не увидит меня больше.

Аоз Рун поднял руку.

— Никто не может покинуть Олдорандо без моего разрешения. Ты не уйдешь отсюда, пока не вымолишь у моих ног разрешения на уход.

— Посмотрим! — рявкнула Шей Тал. Она резко повернулась и, немного сгорбившись, пошла к северным воротам.

Дол покраснела.

— Отпусти ее, Аоз Рун, пусть идет. Она стала невозможна.

— Не вмешивайся. Я сам знаю, что мне делать.

— Ты собираешься убить ее, как остальных?

Он ударил ее по лицу — правда, не очень сильно, — все еще глядя в спину удаляющейся Шей Тал.

Это был тот период ночи, когда все ложились спать, хотя Беталикс все еще висел на небе, распространяя свой тусклый свет. В комнате на самом верху большой башни собрался полный совет, состоящий из мастеров семи старых гильдий и мастеров двух недавно образовавшихся гильдий. Здесь же присутствовали сам Аоз Рун, три его лейтенанта и один из лордов Западного Вельдта — Датка. Лорд Эмбруддока председательствовал на совете, девушки обносили всех кружками с бителем.

После долгих споров Аоз Рун сказал:

— Ингсан Атрей, скажи свое мнение по этому вопросу.

Он обращался к старейшине мастеров, седобородому мастеру гильдии кузнецов, который все время молчал. Годы согнули его спину, а его редкие волосы были совсем белыми, подчеркивая ширину его лба. По этой причине этого старика считали мудрым. У него была привычка постоянно улыбаться, но глаза его, спрятанные под мохнатыми бровями, смотрели настороженно. Он и сейчас улыбнулся, сидя на расстеленных на полу шкурах, и сказал:

— Лорд, по традиции в Эмбруддоке гильдии всегда защищают женщин. Женщины — вот кто работает у нас, когда охотники уходят за добычей. Конечно, теперь времена изменились. Во время лорда Уолл Эйна все было по-другому. Но женщины всегда служили каналами для получения новых знаний. У нас нет книг, но женщины хранят в памяти легенды, сказания. Даже в дни празднеств, когда…

— У делу, Ингсан Атрей.

— Да, да, сейчас. Конечно, Шей Тал упряма, но она колдунья и ученая женщина. Она не делает зла никому. Если она уйдет, с нею уйдут и другие женщины. И это будет потеря. Мы, мастера, считаем, что ей нужно запретить уходить.

— Олдорандо не тюрьма! — крикнул Фаралин Ферд.

Аоз Рун кивнул и посмотрел вокруг.

— Я собрал совет, так как мои лейтенанты не согласны со мной. Кто еще не согласен?

Он заметил взгляд Райнила Лайана, нервно поглаживающего бороду.

— А ты мастер? Ты всегда любишь высказываться. Что скажешь ты?

— Я полагаю… — Райнил Лайан махнул рукой. — Я думаю, что Шей Тал будет трудно удержать. Она легко сможет ускользнуть. И еще… Другие женщины подумают… Мы не можем вселять в них недовольство. У нас есть и другие женщины. Например, Ври. Умная, красивая. И от нее никаких неприятностей. Если ты сможешь отказаться от своего решения, многие тебе будут благодарны…

— Хватит! — прервал его Аоз Рун. — Ты теперь мастер гильдии и тебе не к лицу словоблудие.

Больше никто не высказывался. Аоз Рун смотрел на них, но никто не хотел встречаться с ним взглядом. Все опускали лица к кружкам с бителем.

Элин Тал сказал:

— А о чем ты беспокоишься? В чем дело? Пусть идет.

— Датка! — рявкнул лорд. — Неужели мы сегодня не услышим от тебя ни слова? Ведь сегодня нет Лэйнтала Эй и говорить за тебя некому.

Датка отложил кружку и посмотрел прямо на Аоз Руна.

— Все эти споры, разговоры о принципах… к чему это? Все знают, что между тобой и Шей Тал идет постоянная война. Поэтому ты решаешь как поступить, а не мы. Сейчас у тебя есть шанс избавиться от нее. Зачем ты втягиваешь нас в это дело?

— Потому что это касается всех вас! — Аоз Рун стукнул ногой по полу. — Клянусь первородным камнем, эта женщина постоянно выступает против меня, против всех нас. Я не понимаю, зачем ей это? Какая ведьма вселилась в нее? У нее есть академия. Она считает себя наследницей таких женщин, как Лойланнун, Лойл Бри… Куда она хочет идти? Что может с ней случиться?

Речь его была дикой и бессвязной.

Никто не ответил ему. Датка сказал все. Все, что было в мыслях остальных. Самому Аоз Руну уже было нечего сказать. Совет кончился.

Когда Датка выходил из комнаты, его за руку схватил Райнил Лайан и мягко сказал:

— А ты хитер. Ведь если Шей Тал уйдет, твоя пассия возглавит академию. И тогда ей понадобится твоя поддержка.

— Я оставляю хитрость тебе, Райнил Лайан, — Датка вырвал руку. — Не попадайся мне на дороге.

Он без труда нашел Лэйнтала Эй. Датка прекрасно знал, где его найти несмотря на поздний час. В башне Шей Тал. Она укладывалась в дорогу. Многие друзья пришли попрощаться с нею. Амин Лим со своим младенцем, Ври, Лэйнтал Эй с Ойрой, другие женщины.

— Ну, каков вердикт? — сразу же спросил Лэйнтал Эй.

— Решение не принято.

— Но он не остановит Шей Тал, если та захочет уйти.

— Все зависит от того, сколько они выпьют сегодня ночью — он, Элин Тал и вся их свора вместе с этой лисой Райнил Лайаном.

— Она стара, Датка. Можем ли мы отпустить ее?

Датка по своему обыкновению пожал плечами, посмотрел на Ври и Ойру, которые стояли рядом и слушали.

— Давай уйдем с нею, пока Аоз Рун не расправился с нами. Я с удовольствием уйду отсюда, если с нами пойдут эти две женщины. Мы все вместе пойдем в Сиборнал.

Ойра воскликнула:

— Мой отец никогда не убьет вас. Все это чепуха.

Датка снова пожал плечами:

— Ты уверена, что он останется таким же, когда уйдет Шей Тал? Можем мы доверять ему?

— Все давно в прошлом. Отец счастлив с Дол и они уже не ссорятся с тех пор, как у них родился ребенок.

— Ойра, мир велик, — сказал Лэйнтал Эй. — Уйдем с Шей Тал, как предлагает Датка, и начнем все сначала. Ври, ты пойдешь с нами? Ведь после ухода Шей Тал ты будешь в одиночестве.

Обычно Ври отмалчивалась, но сейчас она твердо сказала:

— Я не могу уйти отсюда. Я признательна тебе за твое предложение, но я должна остаться, как бы ни поступила Шей Тал. Моя работа наконец-то движется к концу и вскоре я, надеюсь, смогу объявить о результатах.

— Ты все еще не можешь выносить мое присутствие? — угрюмо спросил Датка.

— О, я почти все забыла, — небрежно ответила она.

Она отвернулась, избежав пытливого взгляда Датки, и подошла к Шей Тал.

— Ты должна измерить все расстояния, Шей Тал. Пусть раб отсчитывает, сколько шагов сделает хоксни за каждый день. Ночью описывай свой путь, все детали. Узнай, как далеко находится Сиборнал. Будь поточнее в измерениях и описаниях.

Шей Тал держалась величественно среди оханья и плача, которые наполняли всю комнату. Было видно, что хотя она еще здесь, среди близких ей людей, дух ее уже далек отсюда. Она говорила мало, и то, что она говорила, звучало монотонно, невыразительно, без эмоций.

Датка, смотревший на стену, украшенную причудливым рисунком лишайника, перевел взгляд на Лэйнтала Эй, махнул ему рукой, показав на дверь. Тот покачал головой. И тогда Датка сделал характерный жест и вышел, сказав.

— Жаль, что мы не умеем приручать женщин, как хоксни.

— Он всегда очень груб, — с возмущением сказала Ойра. Она и Ври затащили Лэйнтала Эй в угол и стали шептаться с ним. Они уговаривали его, чтобы он заставил Шей Тал задержаться с уходом на день, это очень важно.

— Это невозможно. Если она решила уйти, она уйдет. Мы должны примириться с этим. Сначала вы сами не хотели уходить с нею, а теперь вы не хотите, чтобы уходила она. За стенами Олдорандо находится мир, о котором мы ничего не знаем.

— Да, да, это мир, который нужно завоевать. Я достаточно слышала о нем от отца. Дело в том, что завтра будет затмение.

— О, прошлое затмение было год назад!

— Завтра все будет по другому, — мягко заметила Ври. — Поэтому мы хотим, чтобы Шей Тал отложила свой отъезд. Если она уедет в день затмения, люди свяжут воедино эти два события. Только мы будем знать, что никакой связи между ними нет.

Лэйнтал Эй нахмурился:

— Ну и что?

Обе женщины тревожно переглянулись.

— Мы уверены, если она уйдет завтра, то может случиться самое худшее.

— Ха! Значит вы сами верите, что связь есть. Женская логика. Если есть связь, значит она будет в любом случае, разве не так?

Ойра поморщилась:

— Мужская логика! Любая отговорка, лишь бы ничего не делать!

— А вы постоянно вмешиваетесь в то, что вас не касается.

Обе женщины с презрением отошли от него и смешались с теми, кто окружал Шей Тал.

Старухи все еще говорили, вспоминая о чуде на Рыбьем Озере, о других событиях, не обращая внимания, слышит ли их Шей Тал, или нет.

Сама Шей Тал ничем не обнаруживала, слышит ли она их.

— Ты уже по горло сыта жизнью, — говорила Рол Сакиль. — Когда ты будешь в Сиборнале, ты можешь там жениться и зажить своим домом, если, конечно, мужчины там устроены также, как здесь.

— Может, они там устроены лучше, — со смехом сказал кто-то, и тут же все женщины, особенно молодые, стали оживленно обсуждать, какие усовершенствования по их мнению следовало бы внести в мужчин.

Шей Тал продолжала укладываться, даже не улыбнувшись ни разу.

Вещей у нее было немного и она собрала их в два кожаных мешка. Затем она повернулась к собравшимся и попросила их уйти, так как она хочет отдохнуть перед дорогой. Она поблагодарила всех, благословила их и сказала, что никогда их не забудет. Она поцеловала Ври в лоб. Затем она подозвала Ойру и Лэйнтала Эй.

Она стиснула руку юноши в своих тонких руках и с необыкновенной нежностью посмотрела в его глаза. Заговорила она только тогда, когда все, кроме них, покинули комнату.

— Будьте осторожны, потому что вы оба совершенно не заботитесь о себе. Ты понимаешь, Лэйнтал Эй? Я рада, что ты не боролся за власть, которая принадлежит тебе по праву наследования, потому что это принесло бы тебе только горе.

Затем она повернулась к Ойре. Лицо ее было серьезно.

— Ты дорога мне, потому что я знаю, как ты дорога Лэйнталу Эй. Советую тебе: стань его женщиной как можно быстрее. Не носи гордость, как носили я и твой отец в молодости. Это приведет только к горечи и страданиям. Мы оба поняли это слишком поздно.

Ойра сказала:

— Но ты не мученица. Ты и сейчас гордая и независимая женщина.

— Можно быть и гордым и мучеником одновременно. Сделай, как я сказала, послушай меня. Лэйнтал Эй близок мне как сын. Я люблю тебя, Ойра. Люби его не только эмоционально, но и физически. Любовь должна гореть, а не тлеть.

Она вздохнула и взглянула на свое высохшее тело, не познавшее любви. Затем она попрощалась с ними.

Беталикс опускался за горизонт. Наступала ночь.

Торговцы все чаще приходили в Олдорандо со всех стран света. С севера караваны привозили соль — очень важный и нужный продукт. С запада через вельдт регулярно приходили торговцы из Касе, которые привозили драгоценности, цветное стекло, игрушки, серебряные музыкальные инструменты, а также фрукты, сахар, сладости. Они хотели получать деньги, но в Олдорандо не было денег и торговцы принимали кожи, меха, зерно. Иногда торговцы из Касе использовали для перевозки товаров стунжебагов, но по мере того как на планете становилось теплее, этих животных становилось все меньше.

Иногда приходили торговцы и из Борлиена, хотя они давно научились бояться своих коварных северных соседей. Борлиенцы торговали металлической посудой.

С востока различными путями приходили отдельные торговцы и изредка целые караваны. Это были маленькие темнокожие люди, у которых рабами были люди мадис или фагоры. Они приносили различные украшения, которые чрезвычайно нравились женщинам Олдорандо. Ходили слухи, что некоторые женщины убегали с этими темнокожими людьми, и уж всем было доподлинно известно, что они торгуют женщинами мадис, весьма изобретательными в делах любви, чем они выгодно отличались от женщин Олдорандо. И несмотря на такую плохую репутацию, этих торговцев принимали — из-за украшений, великолепных ковров, накидок, гобеленов, каких никогда раньше не видали в Олдорандо.

И всем этим торговцам требовалось жилье. Рабы Олдорандо спешно воздвигли целый городок к югу от Олдорандо, который иронически назвали Паук. Здесь для них было все — и жилье, и места, где готовить пищу, и торговые палатки. Им было запрещено входить в сам город, но со временем число торговцев увеличивалось и некоторые из них поселились в самом городе, привнося сюда свои обычаи.

Олдорандцы тоже постигали искусство торговли. Новоявленные торговцы явились к Аоз Руну и потребовали специальных концессий, включая и изготовление денег. Эти вопросы занимали их умы в гораздо большей степени, чем любые проблемы академии, которую они считали лишь напрасной тратой времени.

Шестеро олдорандских торговцев верхом на хоксни вернулись в Олдорандо после удачной поездки. Они остановились на низких холмах, откуда им были видны башни Олдорандо. Воздух был таким спокойным, что до них доносились голоса людей из города.

— Смотрите! — воскликнул один из молодых торговцев. — Возле ворот какая-то суматоха. Может нам лучше пройти в другие ворота?

— Не фагоры ли там?

Все они всмотрелись в далекий город. Можно было разглядеть толпы мужчин и женщин, которые выбегали из города. Одни из них в нерешительности останавливались, другие продолжали бежать дальше.

— По-моему, там ничего страшного, — сказал молодой торговец и пришпорил своего хоксни. У него в городе была женщина, для которой он вез подарок. Что для него мог значить уход Шей Тал?

Вскоре на небе всплыл Беталикс, присоединившись к своему компаньону.

Холод, промозглое утро, обещающее дождь, ощущение приключений притупило все ее чувства. Она не испытывала никаких эмоций, когда, прощаясь, похлопала Ври по плечу. Ее служанка, рабыня Маиса Латра, помогла ей спуститься вниз с вещами. Возле башни стояла Амин Лим, держа за поводья хоксни и своего, и Шей Тал. Она прощалась со своим мужем и ребенком. Это, подумала Шей Тал, жертва гораздо более жуткая, чем моя. Ведь я сама хочу уйти и радуюсь этому. Но почему Амин Лим хочет идти со мной — этого я никогда не узнаю. И сердце ее потеплело, хотя она немного презирала Амин Лим.

С нею уходили четыре женщины: Маиса Латра, Амин Лим и две молодые женщины — самые примерные ее ученицы. Все они были на хоксни и их сопровождал раб Хамадранабаил, который шел пешком, ведя за собой двух хоксни, нагруженных пожитками, и двух злых собак.

Их провожала целая процессия — и мужчины и женщины. Все они прощались, отпускали шутки и давали советы.

Лэйнтал Эй и Ойра ожидали у ворот, где они могли в последний раз увидеться с Шей Тал. Они стояли совсем близко друг от друга, но избегали встречаться взглядами.

За воротами был сам Аоз Рун в своих черных мехах. Он сложил руки и опустил голову. Позади стоял Грей, которого держал Элин Тал. Вид у него был не более приветливый, чем у его лорда. За своим правителем стояло несколько угрюмых мужчин.

Когда Шей Тал приблизилась, Аоз Рун вскочил в седло и поехал, но не к ней, а параллельным курсом, так что они смогли бы сблизиться где-то далеко, возле рощи.

Но прежде чем они достигли этой точки, Аоз Рун свернул и поехал между деревьями. Амин Лим и женщины ехали вперед, изредка всхлипывая. Ни Аоз Рун, ни Шей Тал не смотрели друг на друга и даже не пытались заговорить.

Фреир спрятался за облаками и весь мир вдруг стал бесцветным.

Дорога пошла в гору, тропа сузилась, деревья плотнее обступили ее. Вскоре они выехали на болотистую поляну. Лягушки мгновенно попрыгали в воду, спрятавшись от людей. Хоксни пошли медленнее, брезгливо стряхивая с ног прилипшую мокрую траву. Мелкая вода окрасилась желтой грязью.

Когда поляна кончилась, лес стал более густым и всадники были вынуждены сблизиться. Как будто впервые заметив Аоз Руна, Шей Тал сказала ему:

— Тебе нет нужды следовать с нами.

— Я обеспечиваю безопасность вашего пути из Олдорандо. Тем самым я воздаю вам честь.

Больше ничего не было сказано. Они поехали дальше, все поднимаясь в гору. Вскоре деревья уступили место кустарнику. Отсюда уже вела ясно различимая дорога торговцев, направляющаяся к северо-востоку, в Чалсе и дальше, в Сиборнал. Как далеко был Сиборнал — не знал никто. Они перевалили вершину холма и начали спускаться. Дорога снова пошла лесом. Здесь Аоз Рун остановился и пропустил небольшой караван. Шей Тал подъехала к нему. Лицо его было строгим и сосредоточенным.

— Я рада, что ты проводил нас так далеко.

— Пусть ваш путь будет безопасным, — формально-вежливо ответил он. Он выпрямился в седле, подтянул живот. — Ты заметила, что никто не сделал попытки остановить тебя?

Голос ее смягчился.

— Мы с тобой расстаемся навсегда и никогда не увидимся вновь. Мы разрушили жизни друг другу, Аоз Рун?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Понимаешь. С самого детства мы противостояли друг другу. Скажи мне слово, друг, и я уйду. Не будь таким гордецом хоть сейчас.

Он сжал губы и посмотрел на нее молча.

— Пожалуйста, Аоз Рун, одно правдивое слово на прощание. — Она тронула шпорами свою хоксни и подъехала совсем близко: — Мы расстаемся навсегда, так скажи хоть сейчас. Ведь твои чувства ко мне сейчас такие же, как были раньше, когда мы были молодыми.

Он рассмеялся презрительно.

— Ты сошла с ума. Ты никогда ничего не понимала. Ты всегда была поглощена собою. Ни я ничего не чувствую по отношению к тебе, ни ты ко мне.

Она протянула к нему руку, но Аоз Рун отпрянул назад.

— Ложь, Аоз Рун, все ложь. Поцелуй меня, хотя бы на прощание, будь ты проклят. Я столько страдала из-за тебя. Жесты иногда красноречивее слов.

— Ерунда. Остается только то, что сказано.

Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по дряблым щекам.

— Будь ты проклят, пусть призраки пожрут тебя!

Она повернула хоксни и поскакала прочь, через лес, чтобы догнать свой маленький караван.

Он некоторое время оставался на месте, глядя ей вслед и сжимая поводья так, что побелели костяшки его пальцев. Наконец он повернул Грея и медленно поехал прочь от Олдорандо, не обращая внимания на Элин Тала, который ждал неподалеку.

Грей мчался со страшной скоростью, подгоняемый хозяином. Деревья слились в одну сплошную стену, земля летела под ногами. Аоз Рун вскинул в воздух сжатый кулак.

— Доброго тебе путешествия, ведьма! — закричал он. Дикий смех вырвался из его горла и разнесся по окрестностям.

Земная Станция Наблюдения видела все, что происходило на планете. Все данные регистрировались и передавались на Землю. На Авернусе все были заняты работой — синтезом новых знаний.

Они отмечали не только миграцию людей, но и миграцию фагоров — черных и белых. Все передвижения трансформировались в импульсы, которые через световые годы передавались на Землю в Центральный Институт Гелликонии.

Люди со станции видели планету внизу, видели начавшееся затмение, видели распространение серого некроза по океану и тропическому континенту.

На многих экранах наблюдали и другое движение: продвижение армии кзана к Олдорандо. Рассчитав какими-то внутренними часами время, он сейчас был ровно в одном годе пути от своей цели — уничтожения старого города.

Все данные в кодированном виде передавались на Землю и через много столетий ученые Земли смогут наблюдать последние акты этой трагедии.

Черные горы Молдриат с их извилистыми каньонами, каменными стенами, глубокими пещерами, остроконечными утесами, высокогорными долинами, по которым вечно несутся облака, остались позади.

Армия, разделенная на множество мелких отрядов, спустилась на равнины, населенные только мадис с их стадами да огромными стаями птиц. Фагоры, не обращая внимания на окружающее, двигались непрерывно на юго-восток, к своей цели.

Кзан Храст Ипрта, Хрл-Брахл Ипрт вел их. Месть, сжигающая их изнутри, вела их через затопленные долины на востоке от Олдорандо, хотя многие погибли при этом. Болезни и нападения беспощадных сынов Фреира значительно сократили число фагоров.

К тому же их плохо принимали отдельные племена оседлых фагоров, живших здесь. Эти фагоры не имели кайдавов, зато у них было много рабов — мадис и людей. И они отчаянно сопротивлялись вторжению на их землю других фагоров.

Хрл-Брахл Ипрт побеждал везде. Только болезни не подчинялись ему. Как только вести о приближении его армии достигали ушей коренного населения, все разбегались прочь, как разбегаются волны от брошенного в спокойную воду камня. И эти волны распространялись почти на полконтинента.

Сейчас вожди племени стояли с Хрл-Брахл Ипртом на берегу бурной реки. Вода реки была холодной как лед, ибо река, как и армия фагоров, начиналась в ледниках Никтрихка, в тысячах миль отсюда.

— Здесь мы будем стоять, пока Беталикс дважды не пересечет небо, — сказал Хрл-Брахл Ипрт. — Разведчики разъедутся во все стороны, чтобы отыскать брод. Воздушные октавы поведут их.

Он свистнул, подзывая свою белую птицу. Сделал он это машинально, так как голова его была занята совсем другими заботами. Но то, что птица повиновалась не сразу, вызвало у него раздражением. Может причиной тому была теплая погода, цветущая долина вокруг. Зеленые холмы окружали долину, как бы собирая в ней теплый воздух. Начиналось самое теплое время года. А потом снова начнутся холодные месяцы. Но насколько холодные?

Однако главная цель — месть!

Повелительным жестом он отослал свою птицу, которая взмыла вверх и, слегка помахивая крыльями, повисла в воздухе, чтобы ее повелитель смог осмотреть окрестности.

Здесь им нужно было ждать, решил кзан. Нужно было дождаться отставших. За это время кайдавы откормятся на тучных пастбищах. Знамена свернули, распрягли кайдавов, отпустив их пастись, разбили лагерь. За этим последовало принятие пищи и ритуальные действа.

Беталикс и Фреир плыли над лагерем. Кзан Храст Ипрта вошел в свой шатер, снял маску. Его длинная голова, сидящая на мощных плечах, опустилась. И все его огромное сильное тело обмякло. Путешествие утомило его.

Из-под опущенных ресниц вдоль линии носа он посмотрел на самок, четырех филлоков. Они стояли в углу шатра, почесываясь и прихорашиваясь. Они ждали его.

В дверь шатра всунул голову Эзхрк, но Хрл-Брахл Ипрт нетерпеливым жестом отослал его прочь, а затем поднял ковер и завесил входное отверстие в шатер. Затем стал снимать доспехи, ремни, не сводя взгляда с четырех самок. Он переводил взгляд с одной на другую, вдыхая их запах.

Самки беспокойно зашевелились, поправляя шерсть своей шкуры так, чтобы их груди были на виду. Орлиные перья, которыми были украшены их головы, склонились навстречу повелителю.

— Ты! — сказал он, указывая на ту самку, что стояла ближе всех к нему и источала наиболее соблазнительный запах. Остальные три самки подались назад, в самый угол шатра, а та, которую он выбрал, повернулась спиной к молодому кзану и наклонилась вперед. Он шагнул к ней и погрузил три пальца в предлагаемую ему теплую мягкую влажную плоть, а затем вытер их о вынырнувший из черной шерсти напрягшийся член. И без дальнейших церемоний он оседлал самку, навалившись на нее всей тяжестью так, что она была вынуждена опуститься на колени и опереться руками в пол. Могучими толчками он вгонял свой член в податливую плоть и самка с каждым толчком опускалась все ниже, пока не уперлась лбом в пол.

Когда все было кончено, другие самки приблизились, чтобы вылизать свою сестру. Хрл-Брахл Ипрт снова оделся и вышел из шатра. Теперь его сексуальный интерес проснется только через три недели.

Один из вождей, Иохл-Гхар Вирджик, ожидал его. Они встали друг перед другом и их взгляды встретились. Иохл-Гхар Вирджик показал на небо.

— День идет. Воздушные октавы напрягаются.

Кзан вскинул голову, несмотря на Фреир, который, как паук к своей жертве, подбирался к Беталиксу. Скоро, скоро Фреир спрячется в животе своего врага. И тогда армия выполнит свое предназначение. Она ударит и уничтожит поклонников Фреира, которые живут там, где был убит дед Хрл-Брахл Ипрта. Армия сожжет этот проклятый город и уничтожит память о нем. Эти мысли протекали в мозгу кзана, как капли воды стекают с сосулек и, падая на землю, пропитывают ее.

Позже человек-раб протрубил в рог стунжебага и маленькие фигуры его отца и прадеда предстали перед ним. Юный кзан заметил, что несмотря на все предосторожности фигуры заметно пострадали за годы путешествия. Окруженный воинами, собравшимися на берегу горной реки, Хрл-Брахл Ипрт впал в транс. Воины застыли в неподвижности, как бы превратившись в лед в воздушном море.

Его великий прадед, размером не больше снежного кролика, стоял перед ним на четвереньках — так ходили все фагоры в те далекие времена, когда Беталикс еще не был захвачен в сети паука-Фреира.

— Держи рога высоко, — сказал кролик. — Помни единство, обагри зелень травы красной кровью сынов Фреира, которые хотят всю землю сделать зеленой и уничтожить благородную белизну снега.

Затем появилась фигура его отца, который поклонился сыну и создал в его мозгу различные видения — своего рода руководство к действию.

Снова мир предстал перед его внутренним взором — три пульсирующие части. Желтые нити октав развевались как желтые ленты, обвивая и обожаемый Беталикс и паукообразный Фреир. По желтым нитям передвигалось что-то темное, похожее на лишайник.

Хрл-Брахл Ипрт поблагодарил отца за видение, хотя все это было ему давно известно. Он видел все это уже много раз. Все воины видели это. Но эти видения должны постоянно повторяться в их мозгу — ведь это краеугольный камень их великого похода. Но вот в мозгу кзана что-то ярко вспыхнуло, видение исчезло. Весь череп как будто наполнился медленно ворочающимися змеями, умирающими змеями.

И вдруг кзану стало предельно ясно, что то, что сейчас необходимо одному фагору — это необходимо всему миру. И то, что необходимо миру — крайне необходимо одному фагору.

Но вот в мозгу поплыли другие видения: воздушные октавы стали ярче и сыны Фреира падали на землю, умирая от болезней, от холода, от голода. Это время уже было. Но оно скоро придет снова. Прошлое и будущее едины в настоящем. Скоро, скоро Фреир спрячется в Беталиксе, и это будет время фагоров, время гибели сынов Фреира, время смерти тех, кто убил великого кзана Хрл-Трихк Храста.

Помни об этом. Будь отважен, будь беспощаден, не отступай ни на миг от программы, которая задана тебе многими поколениями предшественников.

Видения далекого прошлого, славного, победоносного. По покрытым блестящим льдом равнинам двигались сонмы его предков.

Помни о нас. Будь готов к будущему. Держи рога высоко.

Юный кзан медленно вышел из транса. Его белая птица уселась на левое плечо. Она ласково провела своим изогнутым клювом по его волосам и по плечу и стала выбирать насекомых из шерсти. Снова прозвучал рог. Его траурные звуки разнеслись над черной, холодной как лед водой реки.

Этот меланхолический звук можно было услышать на далеком расстоянии, где находилась группа из восьми фагоров, отделившихся от главных сил. Среди них было шесть гиллотов и два сталлуна. С ними был один старый кайдав, уже не годившийся для езды и поэтому нагруженный оружием и припасами. Несколькими днями раньше они захватили шесть мадис — мужчин и женщин, — которые вместе со своими животными направлялись к отрогам Чалсе. Животных тут же приготовили и съели.

Несчастных мадис связали и потащили за собою. Однако поэтому им пришлось двигаться медленнее и они отстали от главных сил. При этом они взяли неправильный курс, а разразившаяся буря и разлив реки отрезали их.

В эту ночь фагоры остановились на отдых среди райбаралов. Пленников привязали к одному из деревьев и они сразу же уснули, свернувшись в один тесный клубок. Фагоры тоже улеглись на спину, их птицы уселись им на грудь, положив головы на теплые шеи своих хозяев. Фагоры немедленно погрузились в сон, сон без видений и без движения, как будто они приготовились отправиться в иной мир.

Крики птиц и вопли мадис разбудили их. Мадис рвались к тем, кто взял их в неволю, но не в ярости, а в надежде получить от них защиту. Они обращались к своим врагам, умоляя их защитить от еще более страшной угрозы.

Один из райбаралов расщепился. Воздух со свистом выходил из трещин.

И в клубах пара из расщепившегося ствола появилось извивающееся тело.

— Червь Вутры! Червь Вутры! — кричали мадис, а фагоры вскочили на ноги. Один из фагоров кинулся к кайдаву и схватил копье. Огромный райбарал тридцати футов толщиной треснул с отвратительным звуком, сверху посыпались обломки сучьев и из него появился червь Вутры. Он него распространялся зловонный запах — смесь запаха гниющей рыбы и разлагающегося сыра.

Жуткое существо подняло голову, сверкающую на солнце. Оно повернулось, и ствол райбарала снова затрещал, осыпаясь и обнажая новые кольца тела червя.

Но фагоры уже были вооружены. Их предводитель отдал приказ, и два воина швырнули свои копья в чудовище.

Но червь извивался, и копья только скользнули по его шкуре, не причинив вреда. Он увидел внизу людей и нанес удар головой. И только тут фагоры увидели истинные размеры чудовища. Четыре огромных глаза, расположенные надо ртом, вокруг которого шевелились щупальца, смотрели на них. Эти щупальца извивались, ища жертву. Огромная пасть была усеяна острыми, загнутыми назад зубами.

Голова некоторое время шевелилась вверху, на высоте верхушек деревьев, а затем внезапно оказалась внизу, на уровне фагоров. Полетели копья, птицы взмыли вверх.

Странная пасть, у которой не было челюстей, схватила одного их фагоров, но тот был слишком тяжел, чтобы поднять его в воздух. Фагор завопил, когда чудовище поволокло его по земле.

— Бейте его! — крикнул предводитель, бросаясь вперед с ножом.

Но в темной слизи мозга чудовища уже созрело понимание опасности и оно решило удовлетвориться тем, что находится в пасти, и перекусило фагора, а затем голова снова взмыла вверх. С щупальцев капала желтая кровь. То, что осталось от фагора, упало на землю и застыло в неподвижности.

Видимо это был момент метаморфозы червя, ибо кольца его продолжали появляться из расщепленного ствола и, извиваясь, обвивали соседние деревья. Фагоры были охвачены смертельным ужасом. Червь разделился на два. Окровавленная голова раскачивалась над деревьями вдалеке от фагоров. Мембраны лопнули с оглушительным треском и как будто маска спала с головы: вместо одной головы появились две. Сначала новая лежала на старой, но затем новая, только что появившаяся голова поднялась. Вокруг страшной пасти зазмеились щупальца. Слизь, появившаяся после того как лопнула мембрана, мгновенно высохла и теперь старая голова оказалась мертвенно-зеленого цвета, а вторая грязно-голубого.

Обе головы поднялись и стали удаляться друг от друга с глухим ревом, как бы ненавидя друг друга.

По всему телу стали рваться мембраны, обнажая два тела — зеленоватое и тускло-голубое. Оба тела были длинные, тонкие и с крыльями. Еще одна конвульсия, подобная предсмертной судороге — и вот уже два тела отделились друг от друга и устремились в разные стороны, расправляя крылья. Они поднялись над деревьями, и белые птицы носились с хриплыми криками вокруг них.

Они уже летели, и свет Фреира отражался от их чешуи и блестящих крыльев. Одно чудовище — зеленое — было самцом, другое — тускло-голубого цвета с менее блестящими чешуйками — самкой.

Теперь крылья их били воздух более уверенно, поднимая их тела высоко в небо. Раскрытые рты втягивали воздух и со свистом выпускали его через задние отверстия. Чудовища сделали круг над поляной, глядя на пораженных фагоров, а затем полетели в противоположные стороны — самец полетел на далекий север, самка — на не менее далекий юг. Оба повиновались своим таинственным воздушным октавам, на которые они были настроены, оба даже своеобразно красивы в своем полете. Их длинные гибкие тела буквально ввинчивались в атмосферу. Змеи набирали высоту и вскоре исчезли из виду, растворясь в голубизне.

Они оба уже забыли свое прежнее существование, когда многие столетия находились во тьме земли, загнанные туда холодом.

Фагоры пришли в себя и вернулись к действительности. Они осмотрели поляну. Кайдав мирно жевал траву. Мадис исчезли. Они не упустили шанса и сбежали в лес.

Группа сбежавших мадис состояла из трех мужчин и их женщин. Старшую пару звали Катхаарнит, так как по обычаю после того как пара соединялась, и он и она носили одно имя. А если нужно было обратиться к кому-либо из них, то называли Катхаарнит-он и Катхаарнит-она.

Все шестеро были тощие и маленькие. И темнокожие. Мадис по внешнему виду мало отличались от людей. Особая форма костей черепа придавала им задумчивый вид. На руках у них было по восемь пальцев — четыре вытянуты вперед, четыре — назад, что обуславливало чрезвычайно цепкий захват. На ногах у них было тоже по восемь пальцев.

Они передвигались по лесу ровным размеренным шагом, позволяющим им бежать без отдыха много часов, если потребуется. Впереди бежали Катхаарниты, за ними следующая пара, а затем самые молодые. Дикие животные, преимущественно лани, убегали с их пути.

Они бежали на запад. Восемь недель плена, память об этих жутких неделях придавала им силы. Однако долгий бег утомил их. Вскоре они перешли на размеренный шаг, тяжело дыша ртом и носом, иногда спотыкаясь о корни деревьев.

Наконец молодая пара не выдержала и со стоном рухнула на землю. Они лежали и стонали, держась за животы. Их четыре более старших товарища видели, что уже совсем немного осталось до перевала, после которого начнется спуск и бежать будет легче. И они пошли дальше, согнувшись вперед почти до земли. Легкие их усиленно работали.

И на перевале они остановились, вдыхая чистый воздух и глядя назад, туда, где лежали их выбившиеся из сил соплеменники.

Здесь неподалеку протекала река, шум которой наполнял воздух. Вдали виднелась райбараловая роща, откуда они бежали и где остались ненавистные фагоры. За рощей виднелся лес, покрывающий склоны гор, образующих эту обширную долину, откуда они только что бежали. Деревья в лесу были в основном темно-зеленого цвета, но между ними были видны деревья с ярко-зеленой листвой. Эти деревья мадис называли каспиран. Их горькие плоды можно было есть во времена сильного голода.

Однако долина не заканчивалась лесом. За лесом вздымались каменистые утесы. Глубокие ущелья между ними служили проходами животным и людям.

Эти утесы были частью горного массива, который тянулся от горизонта к горизонту. Горные ущелья заросли густой растительностью, кое где в них сверкала вода рек, пробивающих себе дорогу через горы в долины.

Зоркие глаза мадис осматривали окрестности и то тут, то там между деревьями, в небе видели белые пятна. Птицы. Птицы фагоров. А там где эти птицы — там фагоры. С расстояния во многие мили можно было проследить путь армии Хрл-Брахл Ипрта по этим белым пятнам. Мадис не видели ни одного фагора, но можно было не сомневаться, что в густых зарослях скрывается громадное их количество. Может быть, десятки тысяч.

Мадис отдыхали и смотрели. Но вот один из них, затем другой, стали почесываться все сильнее и сильнее. И чем больше они чесались, тем сильнее становился зуд. Вскоре они уже катались по земле, будучи не в силах выдержать сильное жжение по всему телу. Тела их покрылись потом и кровью из расцарапанного тела. Мадис свернулись в клубочки и чесали, чесали себя руками и ногами.

Они царапали себя изо всех сил, но мучения их не кончались. И они не могли связать воедино причину и следствие. Они не могли понять, что бедствие, постигнувшее их, было вызвано паразитами, которые обычно кишели в шкуре фагоров, а теперь набросились на них.

Обычно эти паразиты безвредны. Правда, они вызывают у людей лихорадку и чесотку, которая может длиться не более нескольких дней. Но изменился тепловой баланс системы, и самки паразитов принесли свою дань Великому Фреиру: они отложили миллионы яиц.

И в ближайшем будущем эти малозаметные паразиты, играющие ничтожную роль в жизни планеты, переродятся в вирус, вызывающий костную лихорадку у людей, и весь мир изменится благодаря им.

Этот вирус будет наиболее активен весной, в период затмения Фреира. Каждую весну люди будут заболевать костной лихорадкой, и вряд ли будет выживать половина людей.

Пока мадис катались по земле, они не обращали внимания на то, что происходит вокруг.

Вокруг них были густые заросли кустов и из них вышли легко одетые люди в высоких сапогах, с веревками в руках.

Они набросились на мадис.

Та пара, что оставалась внизу, заметила все происходящее и убежала. Они побежали обратно к фагорам. А их все еще чешущиеся друзья были захвачены. Их короткий миг свободы закончился. На этот раз они стали собственностью людей, сами не зная, что приняли участие в незначительном эпизоде другого великого события — вторжения сиборнальцев.

Итак, они присоединились к колонизаторской армии воина-жреца Фестибариатида. Маленькие Катхаарниты и их товарищи не думали об этом. Согнувшись под тяжестью груза, наваленного им на спины, они пошли вперед, подгоняемые новыми хозяевами. Они спотыкаясь шли на юг, все еще яростно расчесывая кожу.

Пока они шли к выходу из долины, на небо выплыл Фреир. Рядом с людьми побежали вторые тени, понемногу укорачиваясь по мере того как светило приближалось к своему зениту.

Воздух дрожал от испарений. Температура поднималась. Невидимые паразиты разносились по планете, неся невидимые страшные недуги.

12. ЛОРД ОСТРОВА

Элин Тал был большим добродушным человеком, верным, преданным, привязанным, и у него абсолютно отсутствовало воображение. Он был смелый, удачливый охотник, великолепно ездил на хоксни. У него даже были некоторые рудименты интеллигентности, хотя он с недоверием относился к академии и не умел читать. Он был предан Аоз Руну и честно служил ему, не проявляя никаких амбиций.

Однако понять Аоз Руна он был неспособен. Он спешился и терпеливо ждал в отдалении, когда сможет понадобиться лорду Эмбруддока. Все, что он видел, это была спина Аоз Руна, который стоял молча, опустив голову. Лорд все еще был в своей старой медвежьей шкуре, но на плечи он накинул желтую шкуру хоксни, видимо таким странным способом он хотел высказать почтение своей уходящей колдунье. Его собака, Курд, сидела возле ног Грея.

Итак, Элин Тал терпеливо ждал, ковыряя пальцем во рту и ничего больше не делая. Мозг его ничем не был занят.

Несколько раз выругавшись, Аоз Рун ударил шпорами Грея и поехал вперед. Он сдвинул брови, оглянулся через плечо, но обратил внимания на своего преданного лейтенанта не больше, чем на собаку.

Аоз Рун резко осадил хоксни на вершине холма. Он дернул поводья так резко, что животное встало на задние ноги.

— Сука! — крикнул Аоз Рун свирепо. Его голос эхом вернулся к нему.

Затем он резко дернул поводья и понесся вперед, не думая о том, что Грей занесет его далеко от Олдорандо. Его пес и преданный лейтенант следовали за ним. Только-только наступало утро. И уже тень упала на планету. Аоз Рун взглянул вверх и увидел, что тусклый диск Беталикса уже откусил кусок Фреира. Курд завыл и прижался поближе к ногам хозяина.

Грей мчался вперед полным галопом, и Аоз Рун не останавливал его, не замедлял его бег. Он просто сопротивлялся хоксни, старающемуся сбросить его с себя. Затмение тоже подействовало на Грея.

Обеспокоенный небесными явлениями, Элин Тал скакал за Аоз Руном, стараясь подчинить себе Дрифтера, его жеребца. Они скакали, стараясь не отстать от Аоз Руна и Грея.

Когда Аоз Рун наконец усмирил Грея, его настроение улучшилось. Он рассмеялся без злобы, похлопал Грея по холке и заговорил с ним мягко, как не говорил ни с одним человеком.

Медленно, уверенно Беталикс пожирал Фреир. Укус фагора. Старые легенды вспомнились Аоз Руну — оба светила не друзья, а враги, обреченные сражаться друг с другом целую вечность.

Он отпустил поводья, предоставив животному самому выбирать свой путь. А почему нет? Он может вернуться в Олдорандо и править как прежде. Но разве будет этот город прежним, когда она ушла… ушла, сука… Дол — это глупое несчастное создание, которое не видит ничего дальше своего носа. Дома его ждет только опасность и разочарование.

Натянув поводья, Аоз Рун направил Грея в самые заросли кустов и поехал через них, не обращая внимания на то, что ветви хлещут его по лицу, а колючки впиваются в одежду. Весь мир пришел в полный разброд, и он был не в состоянии понять причины этого. Между кустами висели высохшие водоросли, но мозг его был так далеко отсюда, что он игнорировал эти свидетельства недавнего наводнения.

Нижний ободок Беталикса был окрашен серебром, когда светило продолжало втягивать в себя своего врага и компаньона. Затем и сам Беталикс укрылся за облаком, которое ветер принес с запада. Начался сильный дождь. Аоз Рун наклонил голову и продолжал ехать вперед. Шум дождя усиливался. Вутра демонстрировал свою ненависть.

Аоз Рун направил хоксни из кустов на открытое пространство, заросшее густой травой. Элин Тал медленно поехал за ним. Дождь уже хлестал изо всех сил. Глядя из-под намокших бровей, лорд Эмбруддока заметил, что вдали виднеется убежище, сложенное из каменных плит. А за ним в долине протекала река, извиваясь между камнями. Дождь был таким сильным, что сквозь водяные струи очертания убежища были видны неотчетливо, однако можно было разглядеть возле входа чьи-то фигуры.

Фигуры были неподвижны. Они смотрели. Должно быть они заметили Аоз Руна намного раньше, чем он их. Пес припал к земле и зарычал.

Не оглядываясь, Аоз Рун подозвал Элин Тала к себе.

— Чертовы фагоры, — довольно легкомысленно сказал Элин Тал.

— Они ненавидят воду, — сказал Аоз Рун. — Может, из-за дождя они не вылезут наружу. Поехали.

И он медленно поехал вперед, приказав собаке держаться рядом.

Он не оглядывался и ничем не показывал, что боится. Долина, скорее всего, непроходима. Лучше взобраться на холм. И с вершины, если конечно, фагоры пропустят их туда, они могут скакать с большой скоростью. Он был не вооружен, если не считать кинжала за поясом.

Два человека двигались вперед плечом к плечу и собака бежала сзади. Чтобы подняться на холм, им нужно было изменить курс и приблизиться к фагорам. Из-за сильного дождя было трудно разглядеть что-либо, но Аоз Руну показалось, что возле хижины стояло пять или шесть монстров. Чуть сзади лениво жевали жвачку два кайдава, которых держали за поводья рабы — скорее, всего, люди. Эти несчастные апатично смотрели на Аоз Руна и Элин Тала.

На крыше, нахохлившись, сидели две белые птицы. Еще две на земле дрались из-за кучи навоза кайдава. Пятая птица сидела в отдалении на камне и рвала когтями какое-то мелкое животное, которое ей удалось поймать.

Фагоры не двигались.

Противники были уже на расстоянии броска камня и тут Курд с яростным лаем бросился к фагорам.

Поведение собаки пробудили фагоров к действию. Они бросились вперед. Видимо, фагоры нуждались в каком-то внешнем толчке чтобы перейти к активным действиям. Их нервная система не возбуждалась, пока раздражение не превышало некой пороговой величины. Увидев, что фагоры кинулись в атаку, Аоз Рун и Элин Тал пришпорили хоксни.

Это была опасная скачка. Деревья были молодые, их рост не превышал роста человека, а крона имела форму зонтика. Мимо них нужно было скакать низко склонив голову. На земле тут и там валялись громадные камни, и хоксни легко могли поломать здесь ноги. Нужно было внимательно следить за дорогой, чтобы хоксни были в относительной безопасности.

Позади слышались звуки погони. Мимо мелькнуло копье и воткнулось в землю рядом с беглецами. Но других копий не последовало. Однако позади слышался топот кайдавов и крики фагоров. На ровном месте кайдав мог догнать хоксни, но здесь, среди низкорослых деревьев, высокорослые животные были в невыгодном положении. И все же Аоз Рун и Элин Тал не могли далеко оторваться от преследователей. И он и Элин Тал вскоре вспотели не менее своих хоксни.

Они доскакали до ручья, стекающего с холма. Аоз Рун выбрал момент, чтобы оглянуться. Два белых монстра мчались за ними. Руку они вытянули вперед, чтобы защищать лица от хлещущих веток. В свободной руке у них были копья. Пешие фагоры были далеко и ими можно было пренебречь, они не представляли угрозы.

— Фагоры не отстают, — сказал Аоз Рун. — Ну, Грей, давай!

Они снова помчались вперед.

Дождь сначала стих, затем хлынул с новой силой. Деревья окатывали всадников водой, когда те проезжали мимо. Почва стала тверже, но зато увеличилось количество камней.

Два всадника фагора уже были на расстоянии броска копья.

Натянув поводья, Аоз Рун привстал в стременах. Теперь он мог видеть поверх кроны зонтиковых деревьев. Он крикнул Элин Талу, что нужно сворачивать влево. Фагоры скрылись из виду, их закрыли громадные камни.

Всадники теперь скакали по какому-то подобию тропы. Деревья стали реже. Твердая почва постепенно перешла в жидкую грязь.

У людей вспыхнули проблески надежды, и они еще сильнее подгоняли своих хоксни. Но тут из рощи снова выскочили преследователи, и Аоз Рун выругался, взмахнув кулаком. Собака мчалась рядом с ними.

Затем дорога пошла вниз. Впереди в долине росли райбаралы. Весь ландшафт, окрашенный сеткой дождя, имел довольно унылый вид. Посреди долины текла бурная река, вышедшая из берегов. Еще дальше виднелась темная линия деревьев. Сетка дождя не давала возможности увидеть, что же находится еще дальше. Низкие тучи быстро неслись по небу, не позволяя светилам появиться на небе.

Аоз Рун провел рукой по лицу, вытирая пот и дождь. Он увидел, где можно найти спасение. Посреди реки находился остров, покрытый камнями. На нем росли деревья с черными листьями. Если бы он и Элин Тал смогли бы перебраться туда — а до острова было совсем недалеко — они были бы спасены.

Аоз Рун хрипло крикнул Элину Талу.

И тут же он заметил, что скачет один. Он оглянулся и замер от ужаса.

Слева от него скакал Дрифтер, но без седока. Животное бесцельно неслось к реке.

А позади, там, где кончались деревья с зонтичной кроной, лежал на земле Элин Тал. Два фагора уже стояли над ним. Один из них спешился. Элин Тал пнул его ногой, но фагор одним рывком поднял его на ноги. Кровавое пятно виднелось на плече Элин Тала. Видимо, рана от копья. Борьба была недолгой. Ослабевший от потери крови Элин Тал снова упал на землю и фагор наклонил голову, намереваясь нанести смертельный удар рогами.

Другой фагор не стал ждать этого удара и бросился догонять Аоз Руна с копьем наперевес.

Аоз Рун сразу же пустил Грея в галоп. Он ничем не мог помочь своему лейтенанту. Он наклонился в седле и подгонял Грея, но животное уже выбивалось из сил.

Фагор догонял его. Кайдав имел преимущество в скорости над хоксни на открытом пространстве. Аоз Рун мчался к берегу реки, и его желтый плащ развевался на ветру. Так близко! Так близко спасение! Бурлящая вода, белые камни, зеленая трава, черные листья деревьев — все это было совсем близко! Но он знал, что уже поздно. Его спина взмокла от пота. Он ждал удара копьем между лопаток.

Быстрый взгляд назад. Монстр уже совсем близко. Уже отчетливо видны напрягшиеся жилы на шее кайдава. Фагор уже готовился убить! Чудовище! Глаза его горят.

Хотя Аоз Рун был уже стар, все же реакция у него была лучше, чем у фагора.

Он внезапно натянул поводья и резко осадил Грея так, что тот повернулся вокруг оси и встал навстречу преследователю. Аоз Рун скатился с седла и бросился навстречу кайдаву.

На бегу он сорвал с себя плащ и захлестнул им руку фагора, с копьем, приготовленным для удара. Затем он резко дернул плащ.

Фагор скользнул вперед в седле. Свободной рукой он ухватился за гриву животного. Освободив плащ, Аоз Рун быстро накинул его в виде петли на шею кайдава. Один рывок — и фагор упал на землю, а его кайдав, вырвавшись, поскакал вперед.

Тошнотворный запах ударил в нос Аоз Руну. Он стоял, глядя на упавшего фагора в нерешительности. Другие фагоры уже кинулись на помощь товарищу. Грей ускакал.

Аоз Рун позвал Курда, но собака, дрожа, спряталась в траву, и не подбежала.

Пока фагор поднимался, Аоз Рун схватил копье и побежал к реке. У него еще оставался шанс добраться до острова.

Но даже не добежав до реки, он понял, что бросаться в нее очень опасно: в черной воде плыли трупы затонувших животных, огромные коряги, сучья.

Аоз Рун замешкался, колеблясь, и тут фагор настиг его.

Аоз Рун вспомнил свою битву с фагором в те далекие времена. Тот его противник был ранен. Но этот уже совсем не молод. Аоз Рун понял это, когда стаскивал его с седла. Может удастся столкнуть его в реку, пока не подоспели остальные.

Но это было не просто. Чудовище все еще обладало громадной силой. Они схватились, не желая уступать друг другу. Аоз Рун никак не мог воспользоваться копьем или ножом. Они отчаянно боролись, причем фагор все время старался ударить охотника рогами.

Аоз Рун вскрикнул от боли, когда фагор вывернул ему руку. Он выронил копье, но при этом освободилось его колено. И тогда Аоз Рун нанес сильнейший удар коленом в подбородок противника. Тот пошатнулся, отступил назад и увлек охотника в воду. Они уже стояли по колено в воде. В отчаянии Аоз Рун позвал собаку, но та отчаянно лаяла на приближающихся фагоров. Их было трое, и все они бежали к месту боя.

Сильное течение несло ствол дерева, который крутился в воде. Огромная ветка высунулась из воды, как чья-то рука, и зацепила и фагора и человека. Они оба упали и скрылись под водой. Из воды вынырнула другая ветка, на которой болтались чьи-то желтые внутренности, которые при следующем повороте дерева снова скрылись под водой.

В течение четырех часов Беталикс трудился над Фреиром, стараясь проглотить его. И наконец это ему удалось. Серый тусклый свет лег на землю. Все замерло, даже насекомые притихли.

На целых три часа Фреир исчез из мира, украденный с дневных небес.

И только к закату появился его краешек. Однако никто не мог гарантировать, что люди смогут снова увидеть его целым и невредимым. Темные тучи заполнили небо от горизонта до горизонта. И вот этот тревожный день завершился. Каждое человеческое существо в Олдорандо, будь это взрослый или ребенок, пошло спать в этот вечер в состоянии страха и тревоги.

Затем поднялся сильный ветер, принесший дождь и усиливший тревогу.

В старом городе этой ночью случились три смерти: одно самоубийство и два человека погибли в пожаре. Только сильный дождь спас город от еще больших разрушений.

Свет из одного из окон большой башни высвечивал серую пелену дождя. Он плясал на потолке комнаты, где без сна лежала на постели Ойра. За окном завывал ветер, раздувая огонь в камине. Ставни окна хлопали на ветру.

Ойра ожидала. Ее тревожили комары, которые появились недавно в Олдорандо. Вообще в мире появилось много такого, чего никто никогда не видел.

Пляшущий свет освещал потолок, трещины и грязные пятна на нем, похожие на изображение старика. Старика с длинными косматыми волосами, одетого в мантию. Она попыталась представить себе его лицо, которое было спрятано за приподнятым плечом. Человек двигался. Казалось, что он двигается, перемещается среди звезд.

Устав от игры, Ойра отвернулась и задумалась. Она думала о своем отце. Когда она снова посмотрела на потолок, то увидела, что старик смотрит на нее. Его лицо было изборождено морщинами. Сейчас он двигался быстрее, в такт с хлопаньем ставен. Он шагал через миры к ней. Все тело его светилось огнем ядовитого цвета.

Ойра приподнялась и села. Возле уха жужжал комар. Почесав голову, она взглянула на тяжело дышащую Дол.

— Что с тобой?

— Очень больно?

Ойра голая соскочила с постели, накинула плащ и подбежала к подруге, чье лицо белело в полутьме.

— Может послать за матушкой Скантиом?

— Пока не надо. Давай поговорим. — Дол протянула руку и Ойра взяла ее. — Ты хорошая подруга, Ойра. Я столько передумала, пока лежала здесь. Ты и Ври… Я знаю, что вы думаете обо мне. Вы обе хорошие, но такие разные — Ври так не уверена в себе, а ты всегда уверена…

— В нашем мире иначе нельзя…

— Я всегда так мало знала. Люди всегда так плохо относятся друг к другу. Надеюсь, что я всегда буду понимать своего ребенка. Я не понимала твоего отца, я знаю. И теперь он отомстил мне. Его нет со мной в эту ночь…

Снова стукнул ставень. Дол сжалась. Ойра положила руку ей на живот.

— Я уверена, что он не ушел с Шей Тал, если ты боишься этого.

Дол приподнялась на локте, отвернула лицо в сторону.

— Мои мысли гораздо мучительнее для меня, чем боль. Я знаю, что совершенно не стою его. И все же я сказала да, а она сказала нет. Я всегда говорила ему да, и все же его сейчас нет здесь… Я думаю, что он никогда не любил меня.

Внезапно она разрыдалась, и слезы брызнули из ее глаз. Ойра заметила их, когда Дол повернулась к ней и спрятала лицо у нее на груди.

Снова стукнул ставень под завывание ветра.

— Давай пошлю рабыню за Скантиом, — предложила Ойра. Скантиом выполняла обязанности повивальной бабки в городе.

— Пока не надо, не надо, — сказала Дол. Постепенно слезы ее высохли и она глубоко вздохнула. — Времени достаточно. Времени достаточно для всего.

Ойра поднялась, закуталась в плащ, подошла к окну и закрепила ставень. Сырой ветер с силой ударил ей в лицо. Она с благодарностью глубоко вдохнула его. С улицы до ее ушей донеслись крики гусей.

— Но почему я должна оставаться одна? — спросила она в темноту ночи.

Горький запах дыма дохнул ей в лицо. Догорающий дом находился совсем рядом — напоминая о дневном безумии.

Когда она вернулась, Дол сидела и вытирала мокрое лицо.

— Сходи за Скантиом, Ойра. Будущий лорд Эмбруддока хочет появиться на свет.

Ойра поцеловала ее в щеку. Обе женщины были бледны.

— Он скоро вернется. Мужчины — они такие беспечные.

Она выбежала из комнаты, окликая рабыню.

Ветер, который ударил в лицо Ойры, проделал далекий путь. И еще более далекий путь предстоял ему. Он должен был просвистеть среди каменных утесов Кзинта. А родился он в пустынных просторах моря, которое будущие мореплаватели назовут Ардент. Ветер двигался вдоль экватора, набирая влагу и скорость, пока не наткнулся на Восточный Щит Кампанилата, Никтрихк, где он разделился на два ветра. Северный воздушный поток прорычал над заливом Чалсе и истощил себя, ослабив весенние холода Сиборнала. Южный ветер пролетел над высокогорьем Валлгос, над морем Сцимитар, над морем Иглз, прорычал над громадной пустыней, которая некогда была великой страной Борлиен, вздохнул над Олдорандо, заставив стучать ставни в комнате Ойры. А затем он продолжил свой путь, не задерживаясь тут и не услышав первых криков сына Аоз Руна.

Этот теплый ветер нес с собой птиц, насекомых, семена, споры, микроорганизмы. Он пролетел над Олдорандо за несколько минут и тут же был забыт всеми и тем не менее он сыграл свою роль в том, что должно было здесь произойти.

Пролетая, он принес тепло человеку, сидящему на дереве в весьма неудобном положении. Дерево находилось на острове посреди бурного потока, который являлся частью реки Такисса. Человек повредил одну ногу и теперь мучился от боли.

Под деревом скорчился самец-фагор. Может быть, он ждал возможности для нападения. Но во всяком случае он был неподвижен, как каменная статуя. Лишь уши его двигались, засекая малейший звук. Его птица сидела на ветвях дерева, в достаточном отдалении от человека.

И человек и фагор были выброшены на берег острова полу-утонувшими. Человек сразу же нашел для себя место, где мог чувствовать себя в безопасности — ведь он был ранен. И сейчас, когда подул теплый ветер, он сидел на дереве.

Этот ветер был чересчур теплым для фагора. Он шевельнулся и быстро пошел между камнями, которые составляли значительную часть острова.

Его птица некоторое время смотрела на хозяина, склонив голову, затем полетела за ним.

Человек задумался. Если бы убить эту птицу… это была бы победа, да и еды хватило бы на некоторое время.

Но сейчас перед Аоз Руном стояла более важная проблема, чем голод. Во-первых, нужно победить фагора. Через густую листву он мог видеть из своего убежища берег реки. Там стояли четыре фагора. Их белые птицы либо сидели на плечах хозяев, либо медленно и лениво парили в воздухе над ними. Один из фагоров держал поводья кайдава. Они стояли уже несколько часов без движения, глядя на остров.

Держась в отдалении от них, сидел Курд, его собака. Иногда она жалобно подвывала, иногда заливалась злобным лаем.

Прикусив губу от боли, Аоз Рун попытался продвинуться по своей ветке так, чтобы увидеть уходящего врага. Тот шел медленно. Так как остров был мал, то Аоз Рун предположил, что фагор сделает круг и вернется обратно. Если бы Аоз Рун был в хорошей форме, он непременно устроил бы фагору неприятный сюрприз — западню.

Он посмотрел на небо. Фреир как бы продирался сквозь переплетения сучьев. Он, после вчерашнего, был снова цел и полон сил. Беталикс затерялся где-то в облаках. Аоз Рун хотел поспать немного, но не осмеливался. Вероятно, фагор ощущал то же самое.

Скорее всего, фагор сейчас устраивает ему западню. Аоз Рун едва удержался от искушения спрыгнуть с дерева и разведать обстановку. Но искушение было сильнее его. Он некоторое время собирался с силами.

Двигаться было трудно. Его черная шуба намокла и была очень тяжелой. Но главная проблема — это его левая нога. Она сильно распухла и ужасно болела. Колено не сгибалось совершенно. Тем не менее он с трудом скользнул вниз по дереву и тяжело упал на землю. Он лежал со стонами, будучи не в силах подняться, ожидая, что в любое мгновение на него может кинуться фагор и убьет его.

Фагоры на противоположном берегу увидели его движение и теперь кричали что-то своему товарищу, но их голоса заглушались ревом бегущей воды. Курд тоже завывал, добавляя свою долю в этот шум.

Аоз Рун поднялся на ноги. У края воды он нашел сук, опершись на который, он мог двигаться. Страх, боль, холод бурлили в нем и он чуть не терял сознание. Он чувствовал, что его плоть тяжело обвисла на нем, однако жизнь еще теплилась в его некогда могучем теле. Он осмотрелся вокруг в отчаянии, ожидая нападения фагора. Однако врага не было видно.

— Я убью тебя, монстр, чего бы мне это не стоило… Ведь я лорд Эмбруддока…

Он двигался вперед шаг за шагом, прячась за грудами камней, чтобы фагоры с другого берега не видели его. Над рекой, по которой неслись сучья, стволы деревьев, трупы животных, клубился туман. Весь остров был не более двенадцати метров шириной. Он был похож на спину огромного затонувшего чудовища.

Как раненый медведь, Аоз Рун брел вперед, прижимаясь к воде, чтобы оставить как можно большее пространство между собою и местом возможного нападения.

Из густых зарослей внезапно выскочил стаг и бросился в воду. Вскоре из-под воды показалась его красно-коричневая голова с тремя рогами. Могучее животное, преодолевая мощь реки, описывающей вокруг острова широкую дугу, поплыло на другую сторону. Однако течение относило его все дальше и дальше и вскоре Аоз Рун потерял его из виду.

Немного погодя, перебираясь через сваленное дерево, Аоз Рун снова увидел белую птицу.

Она наблюдала за ним, сидя на крыше грубой каменной хижины. Стены хижины, сложенные из камня, заросли лишайником и это строение казалось творением природы, а не разума. Аоз Рун стал обходить хижину, предполагая, что фагор находится внутри.

Сразу за хижиной остров обрывался. Здесь бурлила вода и через несколько метров водного пространства остров начинался снова, как корабль, несущий на своей спине бесполезный груз камней и плывущий неизвестно куда. Разделяющий два острова поток был не более, чем полуметровой глубины. Там Аоз Рун смог бы найти безопасное убежище. Ведь фагоры ненавидели воду и вряд ли его противник смог бы перебраться туда.

Холодная как лед вода стиснула ноги Аоз Руна, как зубы аллигатора. С трудом он перебрался на другой остров и тут же упал на землю. Затем, преодолевая боль, он повернулся, чтобы посмотреть на хижину. Его враг был наверняка там, такой же большой и измученный, как и он сам.

Аоз Рун потащился по острову, осматривая его. По дороге он срезал ножом две толстые палки. Затем, держа их в руке, он снова переправился на первый остров. При этом он не спускал глаз с двери хижины.

Когда он приближался к хижине, он почувствовал, как птица фагора пикирует на него, стараясь ударить клювом в висок. Аоз Рун отбивался от птицы палками и ножом. Ему удалось ударить птицу ножом, и она отлетела в сторону, уселась на сук. Перья ее окрасились кровью.

Аоз Рун подошел к хижине и быстро запер дверь хижины, подперев ее палками. Дверь сразу же начала сотрясаться от ударов изнутри. Фагор старался вырваться наружу. Но палки держали хорошо.

Аоз Рун хотел отправиться обратно, но тут взгляд его упал на птицу. Она переступала с ноги на ногу. Кровь лилась из раны на груди. Аоз Рун высоко поднял над головой свой импровизированный костыль и с силой опустил его на голову птицы. Та была мертва.

Взяв ее подмышку, Аоз Рун снова переправился через поток.

Там он лег на землю и попытался с помощью растираний вернуть жизнь своей ноге. Боль изнуряла его. Фагор все еще рвался из хижины. Рано или поздно одна из палок не выдержит, но пока фагор был выключен из игры, и лорд Эмбруддока был доволен собой.

Волоча за собой птицу, Аоз Рун забрался в щель между двумя лежащими деревьями, чтобы обезопасить себя. Слабость накатывала на него волнами. Он уснул, спрятав лицо в еще теплые перья птицы.

Холод и онемение всего тела разбудили его, вырвали из тяжелого сна. Фреир висел в нижней части западного неба, утопая в золотистом тумане. Повернувшись в своем укрытии, он смог увидеть берег реки. Фагоры все еще ждали там. А за ними, на склоне холма, было место, где погиб Элин Тал. А над этим холмом висел траурный Беталикс. Признаков Курда нигде не было. Собака либо убежала, либо ее убили фагоры.

Нога болела уже меньше. Он выбрался из своей щели, встал.

На другом берегу потока в нескольких метрах от Аоз Руна стоял фагор. За ним была хижина, дверь которой была все еще заперта. Он выбрался из хижины, разобрав камни на крыше.

Фыркнув, фагор повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую. Кончики его рогов сверкнули на солнце, когда он сделал это загадочное движение. Вид у него был довольно жалкий, шерсть слиплась от недавнего пребывания в реке.

Как только Аоз Рун поднялся во весь рост, он стал представлять собой хорошую мишень. Фагор швырнул грубое копье. Аоз Рун был слишком удивлен, слишком скован, чтобы увернуться, но импровизированное копье пролетело мимо. Это была одна из палок, которой Аоз Рун подпер дверь хижины. Видимо, у фагора болела рука, иначе бы он не промахнулся.

Аоз Рун сжал кулак. Скоро стемнеет. Инстинкт подсказывал ему, что необходимо разжечь костер. Он занялся сбором топлива, благодаря Вутру, что он почувствовал себя лучше, сильнее, но тем не менее он понимал, что болен. Может быть, это голод, сказал он себе. Но пища была рядом, только нужно разжечь костер.

Собрав сухие сучья, он нашел укромное место среди камней, начал быстро вращать сухую палочку между ладонями. Дерево обуглилось. Чудо свершилось, появились язычки пламени. Морщины на грубом лице Аоз Руна разгладились, когда он смотрел на разгорающийся огонек. Фагор стоял неподвижно и смотрел, ждал.

— Сын Фреира, ты сотворил тепло! — крикнул он.

Аоз Рун видел только силуэт своего противника на фоне золота западного неба.

— Да, я сотворил тепло и теперь намереваюсь поджарить и съесть твою птицу!

— Дай и мне немного!

— Через день или два наводнение кончится. Тогда мы оба сможем пойти по домам. А пока ты останешься там, где ты есть.

Фагор говорил с сильным акцентом и Аоз Рун сначала ничего не понял из его слов. Он присел возле костра и изредка поглядывал туда, где темный силуэт его противника постепенно размывался во тьме опускающегося вечера.

— Ты, Сын Фреира, болен и умрешь этой ночью.

— Болен? Да, я болен, но я все же лорд Эмбруддока.

Аоз Рун позвал Курда, но ответа не было. В наступившей темноте уже невозможно было разглядеть группу фагоров на том берегу. Весь мир погружался в ночь, все предметы превращались в свои тени.

Ему вдруг показалось, что фагор пригнулся, готовясь перепрыгнуть через водную преграду, разделявшую их.

Он погрозил кулаком:

— Ты живи в своем мире, я буду жить в своем.

Даже такая короткая фраза изнурила его. Он поднес руки к глазам и застонал от слабости.

Фагор долго не отвечал, как бы собираясь с мыслями. Наконец он произнес:

— Мы живем в одном и том же мире, и поэтому мы должны сражаться.

Эти слова достигли ушей Аоз Руна, но он не мог понять их смысл. Он помнил только что он кричал Шей Тал о том, что выжить они смогут только в том случае, если будут едины. Он поискал ее глазами и не нашел. Это типично для нее: отсутствовать в тот момент, когда она больше всего нужна ему.

Повернувшись к костру, он подбросил в него сучьев и занялся кровавым делом — начал разделывать птицу. Он отрезал одну ногу и насадил ее на острый сук. Затем он протянул сук к огню и тут же почувствовал, как огонь, сжигающий его кожу, отозвался жгучей болью в костях. Весь его скелет, казалось, был охвачен огнем. Страшная боль пронизывала все его тело. От одной мысли о еде его начинало тошнить.

Он вскочил на ноги, побежал к воде, бросился в нее и начал бегать по мелководью, разбрасывая брызги. Он кричал от боли. Ему казалось, что река застыла, а остров превратился в лодку, плывущую по водной глади. Лодка плыла, и он не мог управлять ею. Лодка плыла, погружаясь в огромную пещеру тьмы.

Но вот жерло пещеры сомкнулось, поглотив его.

— У тебя костная лихорадка, — сказал фагор. Его звали Ямм-Бхрмар. Он не был воином. Он и его друзья были мирными лесными жителями. Их кайдавов похитили. Когда среди них появились два сына Фреира, они просто подчинились древнему долгу — и в результате этого Ямм-Бхрмар оказался в таком затруднительном положении.

Лесные жители мигрировали на запад, повинуясь своим воздушным октавам. На пути они встретили соплеменников, которые сообщили им, что надвигается великая армия, которая уничтожает все и всех на своем пути. Встревоженные лесные жители продолжали свою миграцию в поисках более холодных мест, и, в конце концов, воздушные октавы привели их в эту долину, где их и застигло наводнение. Они были вынуждены повернуть обратно. Страх и смятение овладели ими.

Фагор стоял неподвижно у края воды, ожидая смерти своего смертельного врага Фреира. Его исчезновение во тьму принесло фагору облегчение. Он замерз и стал массировать раненую руку. С благодарностью он встречал ночь.

В отдалении лежал в камнях его враг. Теперь от него можно не ждать неприятностей. Все-таки ему было жаль этих Сынов Фреира. Все они обязательно заболевали в присутствии фагоров. Но это была справедливость, высшая справедливость. Ямм-Бхрмар ждал, сидя неподвижно, физически ощущая текущее время.

— Ты болен и умрешь! — снова крикнул он. Однако он и сам был болен. Он поднялся, почесал голову здоровой рукой, осмотрелся. Наступила полная темнота. Где-то на востоке Беталикс, верный солдат Беталикс, отец расы фагоров, уже пробивался в мир. Ямм-Бхрмар пошел в хижину без крыши и лег, закрыв глаза. Он спал без снов и движения.

На восточном краю неба появились проблески, предвещающие восход Беталикса. Беталикс взойдет еще много раз до того, как спадет вода. Ведь это наводнение было вызвано интенсивным таянием гигантских ледников Никтрихка. Пройдет много времени, пока реки вернутся в свои естественные русла. А еще через много времени, когда Фреир достигнет вершины своего величия, вода рек испарится и эти районы планеты превратятся в гигантские пустыни — Пустыни Мадура… Но это будет еще не скоро.

Сейчас, когда человек и фагор спали, они оба не понимали, что пройдет очень много времени, пока спадет вода. Это было временное явление — но оно будет длиться почти две сотни годов Беталикса.

13. ВИД С ПОЛ РУНА

На Земной Станции Наблюдения прекрасно поняли, что такое «костная лихорадка». Это была часть сложного комплекса воздействий, вызываемых вирусом, который земные ученые назвали гелико-вирус, и воздействие этого вируса люди на Станции Наблюдения поняли лучше, чем те, кто страдал от этого вируса.

Исследования Гелликонианской микробиологии показали, что этот вирус активизируется дважды в большой Гелликонианский год. Это происходило во время двадцати затмений, происходящих в пору весны, и позже, во время шести или семи осенних затмений. Климатические изменения просто совпали по времени со вспышками активности, и, казалось, что они являются их первопричиной.

Для жителей Гелликонии эти два явления были совершенно разными. Стремительное распространение вируса и болезни влияло на историю тех стран, где он распространился. Сам же вирус был пренебрежительно мал. Чтобы глаз человека мог увидеть вирус, его нужно было увеличить в десять тысяч раз, ведь он был размером всего девяносто семь миллимикрон.

Ученые Авернуса поняли функцию этого вируса. Подобно древнему богу индусов Шиве, он осуществлял функции разрушения и сохранения. Он убивал, но за этим следовало возрождение. Без этого вируса на планете не могла бы существовать ни человеческая жизнь, ни фагорианская.

Именно потому, что он был на планете, ни один землянин не мог ступить на планету и остаться живым. На Гелликонии правил вирус Геллико. Он установил санитарный кордон вокруг планеты.

А пока костная лихорадка еще не вошла в Эмбруддок. Она приближалась к нему так же неуклонно, как приближалась армия великого кзана Хрл-Брахл Ипрта. Сейчас ученые Авернуса гадали, кто же ударит первым…

Умы жителей Эмбруддока были заняты совсем другими мыслями. Главный вопрос, волновавший тех, кто был близок к власти, заключался в том, как эту власть захватить, а потом, как удержать ее.

К счастью для человечества, ответа на этот вопрос не существует. Но Тант Эйн и Фаралин Ферд, жизнерадостные и обеспеченные люди, не особенно интересовались абстрактными проблемами. Уже прошло более полугода со дня исчезновения Аоз Руна и два лейтенанта вели прежнюю жизнь.

Это им вполне подходило. Но мало удовлетворяло Райнила Лайана. Он уже приобрел большой авторитет в Совете и хотел ввести совершенно новую систему жизни в Олдорандо. Она позволяла ему бескровным способом сосредоточить в своих руках власть.

Он решил ввести денежную систему и отменить древний обычай натурального обмена.

С этого времени в Олдорандо ничего нельзя было взять просто так. За все, даже за хлеб, нужно было платить деньги.

Довольные тем, что они получат свою долю, Тант Эйн и Фаралин Ферд согласились с планом Райнил Лайана. Город расширялся ежедневно. Торговцев уже нельзя было держать в предместьях. Торговля стала центром жизни. И теперь торговля должна была приносить доходы по замыслу Райнил Лайана.

— Покупать хлеб неправильно. Пища должна быть свободна, как воздух.

— Но мы же будем давать деньги, чтобы люди могли покупать пищу.

— Мне это не нравится. Райнил Лайан хочет стать слишком жирным, — сказал Датка.

Он и лорд Западного Вельдта направились к башне Ойры. Везде они видели новые лица. Ученые члены совета каким-то образом подсчитали, что всего лишь четверть нынешнего населения родилась здесь. Остальные были чужаки, из других земель. Многие были тут лишь проездом. Олдорандо стал центром большого торгового пути.

То, что некогда было полем, стало площадкой для установки шатров, палаточных поселков. Появились и более глубокие перемены. Например, обычай ходить на охоту постепенно исчезал. Зверей стало совсем мало, стунжебаги пропали полностью. А купцы пригоняли целые стада животных, что делало охотничий промысел по меньшей мере ненужным. Жизнь стала более оседлой.

Базарная торговля изменила психологию людей, уничтожило само понятие содружества охотников, товарищей по трудному ремеслу. Те, кто некогда славился силой броска копья, меткостью, лихостью в скачке на хоксни, теперь находили удовольствие в том, что лениво слонялись по улицам, торговали в палатках, служили сторожами при складах.

Лорды Западного Вельдта теперь отвечали за порядок в тех кварталах города, которые находились за рекой Вораль. У них были и помощники. Рабы с юга, искусные в строительстве, возводили башни — жилые помещения. Они имитировали систему старых башен и были высотой в три этажа.

Оценив результаты дневной работы и перекинувшись шутками с надсмотрщиками, Лэйнтал Эй и Датка направились к своей башне, протискиваясь сквозь толпу пилигримов. Невдалеке стояли шатры, готовые принять этих временных постояльцев. Каждый из этих шатров имел свой номер, который можно было прочесть на круге, закрепленном на шатре.

Внезапно толпа пилигримов рванулась вперед. Лэйнтал Эй отошел в сторону, чтобы уступить им дорогу, но оступился и оперся спиной об один из шатров. Но тут же он упал в какую-то яму. Он выхватил меч. Три бледных молодых человека в ужасе смотрели на него, когда он внезапно появился перед ними.

Яма была глубиной до пояса и размером с маленькую комнату.

У людей, которые стояли перед ним, на лбу был третий глаз, правда нарисованный.

В яму заглянул Датка, ухмыляясь при виде замешательства своего приятеля.

— Что вы здесь делаете? — спросил Лэйнтал Эй эту троицу.

Оправившись от неожиданности, эти трое выпрямились. Один из них сказал:

— Здесь будет святилище в честь великого Акха Нааба, и значит здесь святая земля. Мы требуем, чтобы ты немедленно удалился отсюда.

— Эта земля принадлежит мне. Покажите мне свою лицензию на аренду этой земли.

Пока молодые люди удивленно переглядывались, вокруг собралась толпа пилигримов. Они заглядывали в яму и перешептывались. Все они были в черно-белых одеждах.

— У нас нет лицензии. Мы не собираемся ничего продавать.

— Откуда вы?

Огромный человек с головой, обмотанной черной тканью, встал на краю ямы. Возле него стояли две старухи, держащие в руках какой-то предмет. Человек напыщенно произнес:

— Мы последователи великого Акхи Нааба, и мы идем на юг, распространяя его учение. Мы хотим здесь воздвигнуть часовню и требуем, чтобы ты, недостойный, удалился отсюда.

— Это моя земля, каждая пядь ее. Почему вы копаете землю, делаете яму, если хотите воздвигнуть часовню? Вы не можете отличить землю от воздуха?

Один из землекопов сказал:

— Акха — бог земли и ее глубин. Мы живем в его жилах. Мы будем распространять его учение по всему миру. Мы — Тэйкеры из Панновала.

— Здесь вы ничего копать не будете без моего разрешения. Прочь отсюда!

Все возмущенно закричали, но Датка выхватил меч. Он резко ударил и поддел острием меча ткань, которой был закрыт предмет, находящийся в руках у женщин.

Ткань упала на землю и взорам открылась уродливая скрюченная фигура, в которой не было ничего человеческого. Слепые глаза лягушки выделялись на сморщенном лице. Фигурка была высечена из черного камня.

— Ну и красотка! — рассмеялся Датка. — Такую уродину действительно нужно прятать под землю.

Пилигримы рассвирепели. Акху оскорбили. Его коснулся свет солнца, хотя это было строго запрещено. Несколько человек бросились на Датку, и Лэйнтал Эй выскочил из ямы и стал раздавать удары мечом плашмя. На шум прибежали помощники Лэйнтала Эй. Прошло немного времени, и пилигримов хорошенько проучили, преподав им основы хорошего поведения.

Лэйнтал Эй и Датка продолжили свой путь в комнату Ойры, которая находилась в башне Ври. Ойра переселилась туда потому, что большая площадь возле ее башни стала слишком шумной, там было поставлено много палаток и торговых ларьков. Вместе с Ойрой переехали Дол и ее малолетний сын Растил Рун Ден, а также ее старуха мать Рол Сакиль.

Возле входа в башню Шей Тал, как ее все еще называли, Лэйнтал Эй распорядился поставить часовых — четырех дюжих рабов-борлиенцев. Они отсалютовали, когда два лорда прошли в двери башни.

— Как Ойра? — спросил на ходу Лэйнтал Эй.

— Выздоравливает.

Он нашел свою возлюбленную в постели. Рядом с нею находились Ври, Дол и Рол Сакиль. Лэйнтал Эй подошел к Ойре и девушка обняла его.

— О, Лэйнтал Эй, это было так жутко. Я так боялась. — Она глядела прямо ему в глаза. Лэйнтал Эй тоже смотрел на нее и видел в ее лице страшную усталость. Глубокие тени залегли у нее под глазами. Все, кто уходил в мир призраков, чтобы повидаться с ними, старел сразу же на несколько лет.

— Я думала, что мне уже не вернуться к тебе, моя любовь, — сказала Ойра. — Мир призраков становится все ужаснее и ужаснее.

Годы согнули Рол Сакиль пополам. Ее длинные седые волосы спадали на сморщенное лицо и поэтому можно было видеть только ее нос. Она сидела над колыбелью внука, качая ее.

— Только старики не возвращаются оттуда, — заметила она.

Ойра села в постели и крепче обхватила Лэйнтала Эй. Он чувствовал, как дрожит все ее тело.

— Это было так жутко… Мир без солнца. Мир призраков подобен нашему, только вместо солнца у них первородный камень, к которому они все стремятся. Этот камень черный, и там вместо света чернота. Там нет воздуха — там один камень… Все понемногу всасывается в черную дыру первородного камня. Они такие злобные… они ненавидят все живое.

— Да, это так, — сказала Дол. — Они ненавидят нас и пожрали бы все живое, если бы могли.

— Они ругаются…

— Глаза их полны дьявольской злобы…

— Их челюсти…

— Но твой отец? — прервал ее Лэйнтал Эй, возвращая ее к цели путешествия в нижний мир.

— Я встретила там свою мать… — Ойра замолчала, будучи не в силах продолжать. Хотя она прижималась к Лэйнталу Эй, она все еще не могла поверить в реальность этого мира, все еще была там, внизу, дрожа от ужаса. Она все еще физически ощущала ту ненависть, которая обрушилась на нее там, внизу.

— Она сказала, что я обесчестила ее имя, заставила сгорать от стыда, что я убила ее, я ответственна за ее смерть. Она сказала, что возненавидела меня с того момента, как я шевельнулась в ее утробе… Она наговорила мне еще много такого, что…

Она снова задрожала, всхлипывая.

Ври подошла к Лэйнталу Эй и подхватила девушку.

— Все это ложь, Ойра. Это только игра воображения. — Однако всхлипывающая девушка оттолкнула свою подругу.

Все в то или иное время совершили путешествие к призракам. И теперь все смотрели на девушку с сочувствием. Каждый вспоминал те тяжкие чувства, которые испытывал сам.

— Но твой отец, — наконец сказал Лэйнтал Эй. — Ты встретилась с ним?

Она выпрямилась, отстранилась, глядя на него в упор своими воспаленными, покрасневшими от слез глазами. Лицо ее блестело от влаги.

— Его там не было, благодарение Вутре. Его не было там. Еще не пришло время, чтобы он смог погрузиться в нижний мир.

Все с изумлением переглянулись, услышав это. И чтобы никто не подумал, что Аоз Рун ушел с Шей Тал, Ойра быстро продолжала:

— Да, он конечно же не стал одним из этих злобных призраков. Он жил слишком полной жизнью, чтобы после своего ухода превратиться в это исчадие зла. Несомненно, он жив и сейчас. Но где он находится все эти долгие недели?

Дол тоже расплакалась, взяла своего сына от матери и стала приговаривать над ним:

— Жив ли он еще? Где он? Он был таким хорошим отцом и мужем… Ты уверена, что его там внизу нет?

— Я же сказала, что нет. Лэйнтал Эй, Датка, он все еще где-то здесь, в этом мире. Только Вутра знает, где он сейчас.

Рол Сакиль снова начала всхлипывать, раскачиваясь с ребенком на руках.

— Мы все будем там рано или поздно. Дол, следующей туда пойдет твоя мать, бедная старая мать. Обещай, что ты придешь навестить меня. А я обещаю, что ничем тебя не буду укорять. Я не буду ругать тебя за то, что ты связала жизнь с этим ужасным человеком, который стал проклятием для всех нас.

Пока Дол успокаивала мать, Лэйнтал Эй пытался успокоить Ойру, но та неожиданно оттолкнула его, вскочила с постели, вытирая слезы и тяжело дыша.

— Не касайся меня. От меня все еще пахнет нижним миром. Мне нужно вымыться.

Все это время Датка стоял возле двери. Лицо его было каменным и не выражало ничего. Теперь он шагнул вперед.

— Успокойтесь, замолчите и попытайтесь подумать. Мы в опасности и теперь должны обратить эти сведения в нашу пользу. Если Аоз Рун жив, мы должны составить план действий до тех пор, пока он вернется, если он вернется. Может, фагоры захватили его. Предупреждаю вас, что Фаралин Ферд и Тант Эйн замышляют заговор, чтобы захватить власть в Олдорандо. Во-первых, они вошли в союз с этим слизняком Райнил Лайаном. — Глаза его скользнули по лицу Ври, затем он отвел взгляд. — Райнил Лайан уже заставил кузнецов печатать монеты. Когда эти трое будут владеть всеми деньгами и платить своим людям, они будут всемогущи. Они, конечно же, убьют Аоз Руна, когда он вернется.

— Откуда тебе это известно? — спросила Ври. — Ведь Фаралин Ферд и Тант Эйн долго были его друзьями.

Датка рассмеялся:

— Лед твердый, пока не начнет таять.

Он стоял, переводя взгляд с одного лица на другое, пока не остановился на лице Лэйнтала Эй.

— Теперь нам нужно сделать вот что. Мы никому не скажем, что Аоз Рун еще жив. Никому. Пусть они лучше пребывают в неуверенности. Если они узнают, что Аоз Рун еще жив, они постараются опередить его, будут действовать немедленно. Они сразу же узурпируют власть.

— Я не думаю… — начал Лэйнтал Эй, но Датка оборвал его жестом.

— Кто будет лучшим правителем, если Аоз Рун погиб? Ты, Лэйнтал Эй. И ты, Ойра. Сын Лойланнун и дочь Аоз Руна. Этот ребенок Дол — серьезный контраргумент, который совет может выставить. Лэйнтал Эй и Ойра, вы должны немедленно объединиться. Хватит болтать. Мы вызовем десять жрецов из Борлиена для церемонии. И вы объявите, что старый лорд умер и вы будете править вместо него. Вас примут люди.

— А Фаралин Ферд и Тант Эйн?

— Мы можем присмотреть за ними, — угрюмо сказал Датка. — И за Райнил Лайаном. У них нет такой поддержки, как у вас.

Все переглянулись. Затем заговорил Лэйнтал Эй.

— Я не хочу брать власть, пока жив Аоз Рун. Я согласен, что надо хитрить, но не хочу участвовать в твоем плане.

Датка упер руки в бедра и усмехнулся:

— Ясно. Значит тебе все равно, что лейтенанты хотят стать во главе Олдорандо? Они ведь сразу убьют тебя. И меня.

— Я не верю этому.

— Верь, не верь, а они убьют тебя. И Ойру. И Дол. И ее ребенка. Может, и Ври. Проснись. Они жестокие люди, и будут действовать без промедления. Они будут действовать, пока ты будешь сидеть и ждать неизвестно чего.

— Лучше было бы, если бы вернулся мой отец, — сказала Ойра. — Времена смутные, и нам нужен сильный правитель.

Датка усмехнулся ее замечанию и только посмотрел, как на это отреагировал Лэйнтал Эй.

Тяжелая тишина легла в комнате. Наконец ее нарушил Лэйнтал Эй:

— Что бы не предпринимали лейтенанты, я не буду бороться за власть. Борьба приведет к разделению народа.

— Разделение? — спросил Датка. — Оно уже произошло. Вокруг хаос из-за этих чужеземцев. Ты идиот, если веришь этой болтовне Аоз Руна относительно единства.

Во все время спора Ври стояла возле стены, облокотившись о нее. Теперь и она вышла вперед.

— Вы совершаете ошибку, думая только о земных делах.

Указав на ребенка, она сказала:

— Когда родился Растил Рун, его отец исчез. Это было не так давно. Время двойного заката позади. И время последнего затмения тоже позади. Я должна предупредить вас, что близится новое затмение. Мы с Ойрой сделали расчеты…

Мать Дол испустила вой.

— Раньше с нами никогда такого не было. Что сделали мы, чтобы заслужить такое наказание? Ведь скоро все мы погибнем.

— Я не могу объяснить причину. Я только знаю механизм, как все это происходит, — сказала Ври, с участием посмотрев на старуху. — И если мы не ошиблись, будущее затмение будет самым длинным — Фреир скроется на пять с половиной часов, почти на весь день. Представьте, какая возникнет паника.

Рол и Дол завыли, но Датка прикрикнул на них.

— Тихо. Почему ты так считаешь, Ври?

Она взглянула на него оценивающе и затем ответила в выражениях, которых он, как Ври знала, не воспримет:

— Потому, что Вселенная — не случайность. Это строгая машина. Следовательно, любой может увидеть и понять ее движение.

Такого революционного заявления в Олдорандо не слышали уже целые столетия. Но Датка воспринял это по-своему.

— Если ты так уверена, мы можем защититься жертвами.

Не желая спорить, Ври повернулась к остальным и сказала:

— Затмения не будут продолжаться вечно. Они будут длиться двадцать лет, через одиннадцати лет с каждым годом становясь короче. И после двадцатого затмения они не вернутся.

Хотя слова ее должны были вселить уверенность, они возымели обратное действие.

— Двадцать лет! Кто из нас будет еще жив?

— Откуда ты знаешь о будущем, Ври? Даже Шей Тал не знала этого, — тяжело сказал Лэйнтал Эй.

Она хотела прикоснуться к нему, но это выглядело бы нелепо:

— Все дело в наблюдении, собирании фактов и их взаимосвязи, чтобы возникла цельная картина. Главное понять, что видишь. Фреир и Беталикс далеки от нас, хотя кажутся совсем близкими. И они далеки друг от друга. Каждый из них ходит по краю большого блюда. Блюда наклонены друг относительно друга. Когда наш мир, Беталикс и Фреир окажутся на одной линии — мы видим затмение. Понятно?

Датка зашагал по комнате. Он сказал:

— Послушай, Ври, я запрещаю тебе говорить такие вещи на людях. Народ убьет тебя. Вот к чему ведет твоя академия. Я не хочу больше слушать тебя.

Он угрюмо взглянул на нее. Ври была поражена его внезапной вспышкой. Датка, не сказав ни слова, вышел из комнаты, оставив после себя тишину. Гнетущую, угрюмую.

Прошло совсем немного времени и с улицы послышался шум. Лэйнтал Эй сразу бросился вниз, чтобы узнать, что случилось. Он решил, что это затеял его друг, но Датки не было видно. На земле валялся человек — по одежде чужеземец, — и просил помощи. Вокруг него собралась толпа, но никто не пытался помочь бедняге.

— Это болезнь, — сказал стоявший рядом с Лэйнталом Эй. — Каждый, кто поможет ему, заболеет сам.

Вскоре появились два раба и унесли больного.

Это было первое проявление костной лихорадки в Олдорандо.

Когда Лэйнтал Эй вернулся в комнату Ойры, она уже мылась за занавеской. Дол протянула ребенка своей матери и сказала Лэйнталу Эй:

— Послушай. Ты должен действовать. Собери людей и объясни все. Поговори с ними. Не слушай Датку.

— Да, ты должен сделать это, — крикнула Ойра. — Напомни всем, как Аоз Рун создал Олдорандо и каким верным лейтенантом ты был. Не делай то, что предлагает Датка. Убеди всех, что Аоз Рун жив и скоро вернется.

— Правильно, — сказала Дол. — Напомни всем, как они боялись отца и как он построил мост. Они будут слушать тебя.

— Вы хотите все наши тревоги вынести на люди, — сказал Лэйнтал Эй. — Но вы не правы. Аоз Руна нет слишком долго. Половина людей даже не знает его имени. Они чужеземцы, торговцы. Выйди на улицу и спроси первого встречного, кто такой Аоз Рун. Вряд ли кто ответит тебе. Вот почему вопрос о власти открыт. — Он твердо стоял перед ними.

Дол замахнулась на него.

— И ты осмеливаешься говорить это! Это ложь. Когда он вернется, он будет править как прежде. И пинками выгонит и Фаралина Ферда и Тант Эйна. И эту змею Райнил Лайана тоже не забудет.

— Может да, а может и нет. Но дело в том, что Аоз Руна нет. Вспомни Шей Тал. Она ушла, и кто говорит о ней сейчас? Может, ты помнишь ее, Ври, но больше никто.

Ври покачала головой. Она спокойно сказала:

— Если ты хочешь правду, то я помню и Шей Тал и Аоз Руна. Я думаю, они делали нашу жизнь богаче, светлее. Я во многом обязана Шей Тал. Ведь я была всего лишь дочерью рабыни. И я последовала за Шей Тал как рабыня.

— Это правда, — проговорила старая Рол Сакиль, укачивая младенца. — Она была для тебя плохим примером. Сама она осталась старой девой, и ты идешь по ее пути. Тебе уже пятнадцать лет. Средний возраст. И еще ни один мужчина не познал тебя. Опомнись, пока не поздно.

— Мать права, — сказала Дол. — Ты видела, как Датка ушел отсюда. Он очень рассердился на тебя. Он очень любит тебя. Будь более покорной, как подобает женщине. Обними его, и он даст тебе все, что ты хочешь. Я думаю, что он жаждет тебя.

— Обхвати его своими ногами, а не руками, — засмеялась Рол Сакиль, — вот мой совет. Сейчас в Олдорандо очень много привлекательных женщин, не то, что раньше. А что продается на базаре?! Не удивительно, что все они хотят денег. Я знаю, что они с удовольствием продадут себя мужчине, лишь бы…

— Ну хватит! — вспыхнула Ври. — Я сама разберусь в своей жизни без ваших дурацких советов. Я уважаю Датку, но не могу сказать, что без ума от него. Переменим тему.

Лэйнтал Эй ласково взял Ври за руку, а из-за занавески вышла Ойра. Волосы ее были заколоты пучком на голове. Она накинула на себя шкуру хоксни, которая теперь уже казалась старой и вышедшей из моды. Затем она сбросила ее и одела длинное платье из зеленой шерсти.

— Мы советуем Ври поскорее взять себе мужчину, — сказал Лэйнтал Эй.

— Наконец-то Датка сможет стать настоящим мужчиной.

Лэйнтал Эй поморщился при этих словах. Повернувшись к Ври, он сказал:

— Объясни мне подробнее об этих затмениях. Я ничего не понял. Разве действительно Вселенная — машина?

Ври нахмурилась.

— Ты все это слышал не раз, но не слушал. Ты должен понять, что мир гораздо более сложен, чем ты думаешь. Я попытаюсь объяснить.

Представь себе, что октавы распространяются как вверх, так и под землю. Представь, что наш мир, который фагоры называют Хрл-Ихор, облетает вокруг Беталикса каждый год — четыреста восемьдесят дней. Беталикс не движется. Это наш мир движется.

— Но куда же Беталикс исчезает каждый вечер?

— Беталикс неподвижен. Двигаемся мы.

Лэйнтал Эй рассмеялся.

— А праздник Двойного Заката? Что же тогда движется?

— Мы. Беталикс и Фреир неподвижны. Если ты этого не понимаешь, дальше говорить бессмысленно.

— Мы все видим, как движутся наши светила, Ври. Каждый день мы это видим. Ну хорошо, пусть ты права. Что дальше?

Ври поколебалась, затем сказала:

— На самом деле Беталикс и Фреир тоже двигаются…

— Ну вот, сначала ты уверяла, что они неподвижны, теперь говоришь обратное. Хватит, Ври. Я поверю в твои затмения не раньше, чем они произойдут на самом деле.

Ври вскинула руки над головой в отчаянии:

— О, идиоты! Пусть падет Эмбруддок! Какая разница?! Вы не можете понять самых простых вещей.

И она вышла из комнаты еще более разъяренная, чем Датка.

— Она и сама не может понять простых вещей, — проговорила старуха, укачивая внука.

В старой комнате Ври ощущались изменения, происшедшие в Олдорандо. Старые вещи, которые Ври унаследовала от Шей Тал и, следовательно, от Лойланнун, исчезли. Она продала их на базаре. Возле окна висела звездная карта, которую Ври нарисовала сама. На карте были изображены пути двух солнц.

На одной из стен висела огромная карта, подаренная ей новым поклонником. Это была древняя карта, нарисованная цветными красками на холсте. Карта изображала весь мир, и Ври не переставала восхищаться ею. На карте были изображены материки, омываемые океанами. Мир покоился на первородном камне, который когда-то извергнул из себя этот мир. На карте можно было видеть Сиборнал, под ним Кампанилат и Хеспагорат. Кое-где виднелись острова. В центре мира был изображен единственный город — Оттасол.

Ври подумала, с какого расстояния нужно смотреть на мир, чтобы увидеть его таким. Она понимала, что и Беталикс и Фреир такие же круглые, как и этот мир, но они не имеют поддержки со стороны первородного камня. Они отделены от него. Почему же ее мир нуждается в такой опоре?

В стенной нише стояла маленькая статуэтка, которую принес ей Датка. Ври рассеянно взяла ее в руки и положила на ладонь. Статуэтка была вырезана из камня и изображала мужчину и женщину в акте совокупления. Их поза была довольно необычной. Статуэтка была очень древней и она представляла собой не просто физический акт, а полное слияние двух людей.

— Вот это единство, — пробормотала Ври, держа статуэтку перед глазами.

Ври отчаянно хотела того, что изображала статуэтка. Но она также знала из опыта Шей Тал, что путь познания — это путь одиночки.

Интересно, статуэтка изображает реальных людей, которые жили в далеком прошлом? Сейчас это невозможно узнать.

В прошлом лежали ответы на многие вопросы, встающие перед будущим. Ври безнадежно посмотрела на астрономические часы, которые она пыталась сделать из дерева и которые сейчас лежали на ее столе. У нее ничего не получается не потому, что дерево неподходящий материал. Просто она еще не постигла принцип, царящий в мире, связывающий воедино три небесных тела.

И вдруг она почувствовала, что ухватила главное. Единство во Вселенной обусловлено тем, что все небесные тела созданы из одного материала, как эти любовники из камня. И таинственная сила, такая же мощная, как сексуальная страсть, связывает их воедино, диктует им движение по небу.

Она села за стол и начала перемещать по-новому стержни и кольца часов.

Она так увлеклась, что не слышала стука в дверь и опомнилась только тогда, когда в комнату проскользнул Райнил Лайан. Он бросил взгляд вокруг, чтобы убедиться, что в комнате больше никого нет.

Он увидел лицо Ври на фоне бледно-голубого прямоугольника окна. В руке она держала деревянный шар. Увидев его, Ври удивилась. Райнил Лайан прекрасно знал людей и сразу заметил, что она ненадолго потеряла свою обычную уверенность в себе. Она нервно улыбнулась и натянула шкуру хоксни на округлости своей груди. Райнил Лайан плотно притворил дверь за собой.

В последние дни он приобрел большой авторитет, даже величие. Его борода была подвязана лентой, как делали чужеземцы, и он был одет в шелковые брюки. С недавних пор он стал оказывать внимание Ври и даже подарил ей древнюю карту мира. Он внимательно и подолгу выслушивал ее теории. Все это льстило ей. И хотя она не доверяла Райнил Лайану, ей нравилось, что он проявляет интерес ко всем ее делам.

— Ты слишком много работаешь, Ври, — сказал он, поднимая палец. — Прогулки по воздуху вернут румянец на твое лицо.

— Ты знаешь, что с тех пор, как Амин Лим ушла с Шей Тал, у меня много работы в академии. И мне еще нужно делать свою работу.

Академия процветала как никогда раньше. У нее теперь было свое здание и несколько служащих. В академию для проведения занятий приглашались многие, кто посещал Олдорандо. И многие идеи, родившиеся в академии, были претворены в жизнь. Сам Райнил Лайан внимательно следил за деятельностью академии.

Его глаз не пропускал ничего. И сейчас, заметив каменную скульптуру на столе, он внимательно посмотрел на нее. Ври вспыхнула и отвернулась.

— Она очень старая.

— И все еще пользуется вниманием.

Она хихикнула.

— Тема популярная.

Он сел к столу, устроившись так, чтобы ноги их соприкоснулись.

Ври прикусила губу и опустила глаза. У нее нередко возникали эротические фантазии относительно этого человека, хотя она его не любила — и сейчас они все нахлынули на нее.

Но Райнил Лайан, как это было присуще ему, изменил тактику. Он откашлялся после минутного молчания, убрал ногу и заговорил серьезно.

— Ври, среди тех пилигримов, которые прибыли из Панновала, есть один не так ослепленный религией, как остальные. Он делает очень точные часы из металла. Дерево не подходит для твоей цели. Позволь мне привести этого человека и ты расскажешь ему, что тебе нужно сделать.

— Это не просто часы, Райнил Лайан, — сказала она, глядя на него и думая, могли бы они оказаться в таком же положении, как те двое на скульптуре.

— Я понимаю. Но ты все расскажешь этому мастеру. Я заплачу ему за работу. Скоро я займу высокий пост и буду обладать большой властью.

Она поднялась. Так внушительнее будет ее ответ.

— Я слышала, что ты собираешься править Олдорандо.

Его глаза сузились. Он смотрел на нее наполовину сердясь, наполовину улыбаясь.

— Кто сказал тебе это?

— Ты же знаешь, как разносятся новости.

— Вероятно опять Фаралин Ферд проболтался.

— Ты невысокого мнения о нем и о Тант Эйне.

Он пренебрежительно махнул рукой. Затем взял ее за руки.

— Я думаю только о тебе. У меня будет власть, и я, в отличие от этих идиотов и от Аоз Руна, буду укреплять ее с помощью знаний. Будь моей женщиной — и у тебя будет все, что ты пожелаешь. Ты будешь хорошо жить. Мы будем развивать науку. Мы откроем пирамиду, которую мой предшественник, Датнил Скар, никогда бы не решился открыть.

Она спрятала лицо в ладони, удивляясь тому, что ее хрупкое тело, тонкие руки могли привлечь внимание мужчины, возбудить в нем желание.

Вырвавшись от него, Ври отошла в сторону. Руки, как две легкие птицы, пытались закрыть лицо, спрятать возбуждение, которое владело ею.

— Не искушай меня, не играй со мною.

— Тебя не нужно искушать, моя любовь.

Он открыл свой кошелек и вынул оттуда несколько монет. Он положил их на ладонь и протянул ей — человек, пытающийся пищей приручить дикое животное. Ври осторожно приблизилась, чтобы рассмотреть монеты.

— Это новые монеты, Ври, возьми их. Они преобразуют Олдорандо.

Три монеты представляли собой неровные круги. Печать была грубой и нечеткой. На маленькой бронзовой монете было написано: «Пол-Руна». На большой медной — «Один Рун» и на маленькой золотой — «Пять Рунов». В центре каждой монеты было выбито:

ОЛДОРАНДО

Ври возбужденно рассмеялась, рассматривая монеты. Они олицетворяли для нее новую жизнь, власть, знания.

— Руны! — воскликнула она. — Это богатство!

— Ключи к богатству.

Она положила монеты на стол.

— Сейчас я проверю твой ум, Райнил Лайан, — сказала она.

Он рассмеялся, но по лицу Ври понял, что она серьезна.

— Пусть Пол-Руна будет наш мир, Хрл-Ихор. Большой Один Рун — Беталикс, а маленькая золотая монета — Фреир… — Двигая монеты по столу, Ври рассказала ему свою теорию движения небесных тел и затмений. Райнил Лайан внимательно слушал ее, изредка делая замечания или задавая вопросы, из которых Ври поняла, что Райнил Лайан прекрасно во всем разобрался. — «Он умен, — подумала она. — Умнее, чем Датка или Лэйнтал Эй. А мне нравятся умные люди, пусть даже они не всегда честны и щепетильны в вопросах совести».

— Я скоро до конца разработаю свою модель и расскажу тебе все, — сказала она.

Он улыбнулся и снова взял ее тонкую руку. Ври задрожала также, как тогда, внутри брассимпса.

— Мастер будет у тебя прямо завтра, будет делать из золота все, что ты скажешь, если ты согласишься быть моей и позволишь мне всем сообщить это. Я хочу, чтобы ты была в моей постели…

— О, давай подождем… пожалуйста… пожалуйста… — Она, дрожа, упала в его объятия и Райнил Лайан крепко обнял ее. Руки его жадно шарили по ее щуплому телу. Он хочет меня, подумала она. Голова ее кружилась. Он хочет меня так, как никогда бы не осмелился Датка. Он более зрелый, более умный. Он совсем не такой плохой, как говорят о нем. Шей Тал ошибалась относительно его. Она во многом ошибалась. А кроме того, он сейчас имеет власть в Олдорандо, и он будет иметь меня, если захочет…

— Постель, — выдохнула она, срывая с него одежду, — быстрее, пока я не передумала. Я в смятении… Быстрее… Я уже готова…

— О, мои брюки… осторожнее, — однако он был доволен ее нетерпеливости, с которой она разорвала его прекрасные шелковые брюки и, опустившись на кровать, руками ввела его член в себя. Она застонала от наслаждения, а он рассмеялся от радости. Ври видела себя и Райнил Лайана, слившихся воедино и кружащих среди звезд в объятиях могучей силы Вселенной…

Больница была новой и еще не совсем достроенной. Она находилась на окраине города вблизи башни Праста. Сюда приносили чужеземцев, которые больными прибыли в город. Рядом располагалась лечебница для больных животных.

И больница и лечебница пользовались дурной репутацией, но здесь уже работала молодая женщина-аптекарь и пожилая женщина, известная под именем Ма Скантиом.

Раб провел Лэйнтала Эй к ней. Это была высокая крупная женщина с большой грудью и ласковым лицом. Одна из ее родственниц была женой Нахкри. И она и Лэйнтал Эй всегда были в хороших отношениях.

— У меня в изоляторе двое больных, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на них.

Она выбрала нужный ключ из связки, накинула на себя длинный белый халат.

Они прошли в изолятор, который находился на верхнем этаже башни.

Откуда-то снизу доносился шум реки Вораль, которая непрерывно несла свои воды… Куда?.. Зачем?.. Совсем не ради любви или жизни.

Верхний этаж башни был разделен перегородками на маленькие комнаты с зарешеченными дверями. Молча Ма Скантиом сняла заслонку с одной решетки и позволила Лэйнталу Эй заглянуть туда.

В комнате было две кровати и на каждой из них лежал человек. Оба были почти голые. Человек на кровати, ближней к двери, с густой гривой черных волос, лежал, выгнувшись и сцепив руки за головой. Пальцы его были ободраны о каменную стену и были покрыты кровью. Голова его была повернута под неестественным углом. Он заметил лицо Лэйнтала Эй в окне и попытался зафиксировать на нем взгляд, но это ему не удалось. Голова его еще больше вывернулась в сторону. На шее вздулись жилы.

Второй пациент лежал возле окна. Руки его судорожно прижимались к груди. Он то скручивался в комочек, то выпрямлялся, выгибаясь так, что кости его трещали. Лэйнтал Эй узнал в нем человека, подобранного на улице. Оба человека были смертельно бледны, лица их блестели от пота. Они как будто сражались с невидимыми врагами, наседавшими на них. Лэйнтал Эй опустил заслонку.

— Костная лихорадка, — сказал он. Он пытался в полутьме угадать выражение ее лица.

Она просто кивнула и стала спускаться. Лэйнтал Эй проследовал за нею.

Ма Скантиом сказала через плечо:

— Первый из них прибыл два дня назад. Я должна была сообщить тебе раньше. Оба голодают. Их не удается уговорить даже выпить воды. Эта болезнь похожа на длительные мышечные спазмы. Это подействовало на их разум.

— Они умрут?

— Выздоравливает только половина заболевших. Они теряют до трети своего веса, но восстанавливают его после выздоровления. Другие сходят с ума и умирают. Вероятно, болезнь затронула их мозги.

У Лэйнтала Эй пересохло в горле. Вернувшись в комнату Ма Скантиом, он тщательно прополоскал горло дезинфицирующим раствором и высунулся в окно, чтобы прочистить легкие. Комната была выкрашена в белый цвет.

— Кто они? Торговцы?

— Оба пришли с востока. Путешествовали с различными группами мадис. Один торговец, другой бард. У обоих были рабы фагоры, которые сейчас в лечебнице. Ты знаешь, что костная лихорадка распространяется быстро и может стать настоящей эпидемией. Я хочу, чтобы этих пациентов убрали из больницы. Нужно найти для таких больных изолированное место за городом. Ведь это не последние больные.

— Ты говорила Фаралину Ферду об этом?

Она нахмурилась.

— Бесполезно. И он и Тант Эйн заявили, что больные должны быть тут. Затем они предложили убить их и бросить тела в реку.

— Посмотрим, что я смогу сделать. В пяти милях отсюда есть старая разрушенная башня. Может, она подойдет.

— Я знала, что ты поможешь. — Она положила ему руку на плечо. — Откуда-то проникает зараза. При хороших условиях она распространится, как пожар. Половина народа вымрет. Мы не умеем лечить эту болезнь. Я уверена, что переносчики фагоры. Сегодня ночью я убью двух фагоров и сожгу их тела. Я хочу, чтобы об этом знал кто-нибудь из обладающих властью. Поэтому я говорю тебе. Я знаю, что ты будешь на моей стороне.

— Ты думаешь, что они будут распространять костную лихорадку?

— Не знаю. Я только не хочу рисковать. Может быть, Вутра шлет нам болезнь.

Она поджала губы. На лице ее ясно читалось беспокойство.

— Закопайте их поглубже, чтобы собаки не смогли выкопать. Я посмотрю, на что пригодна разрушенная башня. Ты считаешь, что скоро будут и другие больные?

Не изменив выражения лица, она ответила:

— Конечно.

Когда он уходил, поток все еще выводил свою мирную песню, струясь где-то в глубинах под башней.

Лэйнтал Эй не забывал о просьбе Ма Скантиом, хотя у него были другие планы на эти два часа после захода Фреира.

Слова Датки, которые он произнес утром, когда Ойра вернулась из своего путешествия в мир мертвых, очень тревожили его. Он понимал, что и он и Ойра были главными кандидатами на правление в Олдорандо. Он понимал, что это его неотъемлемое право. Но хочет ли он править Олдорандо?

Но слова Датки слегка изменили его мнение. Похоже на то, что он может завоевать Ойру только взяв власть в свои руки.

Именно об этом размышлял он, когда шел по делу Ма Скантиом, хотя это было общее дело. Костная лихорадка теперь стала реальностью, и эта реальность оказалась более страшной, чем легенды об этой болезни. Люди умирали. Остальных охватывал ужас.

Поэтому он работал без жалоб, помогая Гойя Хину. Они привели рабов в изолятор, и те завернули своих больных хозяев в циновки и понесли из больницы. Невинные циновки не могли вызвать любопытство и послужить причиной паники.

Маленькая группа вышла из города и направилась к разрушенной башне. С ними вместе шел и старый раб Мик. Он должен был подменять фагоров, которые несли рабов. Это должно было увеличить скорость передвижения, однако Мик был настолько стар, что процессия пошла еще медленнее.

Гойя Хин, тоже очень старый, сгорбленный, с седыми волосами, спадающими на плечи, яростно хлестал Мика. Но ни кнут, ни ругань не могли заставить его идти быстрее. Он шел вперед, спотыкаясь, еле волоча ноги, но без стонов и жалоб.

— Я никогда не хотел ни бить кнутом, ни быть битым, — подумал Лэйнтал Эй. Другие мысли всплыли в его мозгу, как туман тихим утром. Он ощущал, что ему кое-что недостает, чтобы быть правителем. Но он и не хотел иметь эти качества. Он был доволен тем, что есть.

Не слишком ли доволен? Ему было достаточно знать, что Ойра любит его. Ему было достаточно того, что Аоз Рун когда-то заменил ему отца. Ему было достаточно, что изменился климат, что Вутра приказал светилам оставаться на небе.

А теперь светила стали скрываться. Аоз Рун исчез. А Ойра вдруг сказала, что Датка стал мужчиной, намекая, что он так и не стал?

В нем было слишком много от деда, Литл Юлия. И слишком мало от Юлия-Жреца. И впервые он вспомнил о том, как его дед был околдован Лойл Бри и как хорошо им было вместе в маленькой комнате. Тогда было другое время. Все тогда было проще. Тогда все они довольствовались малым.

Он не хотел умирать сейчас. Он не хотел, чтобы его убили лейтенанты, если бы они заподозрили его в том, что он вошел в заговор с Даткой. Он не хотел умирать от костной лихорадки, заразившись от этих двоих, которых они сейчас несли из города. Оставалось еще три мили до старой башни.

Он остановился. Фагоры и Гойя Хин тоже остановились. Хватит! Хватит делать то, что просят от него другие. Хватит глупой покорности!

Он прикрикнул на фагоров. Те стояли там, где остановились, не двигаясь. Завернутые в циновки люди ворочались.

Все они стояли на узкой тропе среди густых кустов. Несколько дней назад здесь на ребенка напал сабр-тонг. Хищники теперь, когда хоксни стало совсем мало, приблизились к поселениям людей. Поэтому жители города редко показывались в этих местах. Лэйнтал Эй приказал фагорам тащить больных в кусты и там положить их на землю. Монстры сделали это без излишней осторожности, почти бросив их на землю.

Губы у больных стали совсем синими. Их скручивала невидимая сила так, что кости у них трещали. Они не могли сопротивляться этой безжалостной силе и только глаза их бешено вращались в глазницах.

— Вы знаете, что с ними? — спросил Лэйнтал Эй.

Гойя Хин кивнул и дьявольски ухмыльнулся, демонстрируя свое пренебрежение к этим людям.

— Они больны, — сказал он.

Лэйнтал Эй помнил ту болезнь, которой когда-то заразился от фагоров.

— Убей их. Пусть фагоры побыстрее выкопают могилу.

— Понял, — надсмотрщик тяжелыми шагами пошел вперед.

Лэйнтал Эй прислонился спиной к толстому стволу и смотрел, как происходит то, что должно произойти. Он чувствовал, что не может не смотреть. Гойя Хин вытащил меч и вонзил его по очереди в сердца двух больных. Фагоры быстро выкопали яму. Мик помогал им, хотя работал очень медленно.

У всех фагоров на ногах были цепи. Они столкнули мертвых людей в яму и присыпали их тела землей. Затем они встали, ожидая дальнейших указаний. Лэйнтал Эй приказал им выкопать еще одну яму. Они немедленно принялись за работу. После Гойя Хин вонзил меч под ребра двух фагоров и вытер меч о их шкуру, чтобы очистить его от желтоватой слизи.

Мик столкнул их в яму и засыпал землей.

Затем он встал, выпрямился и посмотрел на Лэйнтала Эй.

— Не убивай Мика, хозяин. Сними с меня оковы и отпусти на волю умирать.

— Что? Отпустить тебя, старый пес? — закричал Гойя Хин, подняв меч.

Лэйнтал Эй остановил его. Он не сводил глаз со старого раба. Фагор возил его когда-то на себе. И сейчас он даже не напоминал об этом Лэйнталу Эй. Он не просил о милости, снисхождения. Он стоял молча, неподвижно, ожидая удара судьбы.

— Сколько тебе лет, Мик? — спросил он. Опять сантименты. Неужели ты не можешь отдать приказ убить его? Ведь это необходимо.

— Я пленник и не считал лет, — ответил фагор. — Когда-то мы правили Эмбруддоком, и вы, Сыны Фреира, были нашими рабами. Спроси Шей Тал, она знает.

— Она говорила мне. И вы убивали нас, как мы убиваем вас.

Красные глаза моргнули.

— Мы поступили глупо, оставив вас живыми. Но теперь, Сыны Фреира, вы все умрете. Отпустите меня.

Лэйнтал Эй махнул рукой, показав на вырытую яму.

— Убей его, — приказал он Гойя Хину.

Мик не сопротивлялся. Гойя Хин столкнул тело в яму и ногой спихнул туда комья земли. Затем он посмотрел с беспокойством на Лэйнтала Эй, нервно облизывая губы.

— Я знал тебя, когда ты был еще ребенком. Я всегда хорошо относился к тебе и всегда говорил, что ты должен быть лордом Эмбруддока. Спроси кого хочешь.

Он даже не делал попыток к защите. Напротив, он выронил меч и упал на колени, опустив голову и всхлипывая.

— Возможно, Мик прав, — сказал Лэйнтал Эй. — На нас обрушилась страшная болезнь. Возможно, мы уже опоздали. — Отвернувшись от Гойя Хина, он пошел обратно в город, ругая себя за то, что не нанес смертельного удара.

Было уже поздно, когда он вошел в свою комнату. Он угрюмо осмотрел комнату. Косые лучи Фреира освещали все углы, и вещи отбрасывали длинные тени.

Он вымыл лицо и руки над тазом, поеживаясь от холодной воды, текущей по его лбу, щекам и капающей с подбородка. Лэйнтал Эй еще раз ополоснул лицо, чувствуя, как тепло покидает его, но гнев на самого себя остается. Вытирая руки, он с удовлетворением заметил, что они перестали дрожать.

Лэйнтал Эй прошелся по комнате, собирая вещи, которые ему могут понадобиться. Причем он не отдавал себе отчет, что собирается делать.

Послышался стук в дверь. Заглянула Ойра. Как будто ощутив напряжение в комнате, она задержалась на пороге.

— Лэйнтал Эй, где ты был? Я ждала тебя.

— Мне нужно было кое-что сделать.

Она все еще стояла возле двери, держась за дверную ручку. Лэйнтал Эй стоял спиной к окну и девушка не могла видеть выражения его лица, но почувствовала холод в его словах.

— Что-нибудь случилось?

Он сунул в мешок старое одеяло.

— Я ухожу из Олдорандо.

— Уходишь? Но куда?

— О… я иду искать Аоз Руна, — голос его звучал горько. — Меня все здесь перестало интересовать.

— Не будь глупцом, — она сделала к нему шаг, думая, какой он большой в этой комнате с низким потолком. — Где ты будешь искать его?

Он повернулся к ней, закинув мешок за спину.

— Неужели искать его в реальном мире более глупо, чем искать его в мире призраков, как это сделала ты? Ты всегда говорила мне, что я должен сделать нечто великое. Ничто не удовлетворило тебя… Ну что же, теперь я ухожу, чтобы сделать это или умереть.

Она слабо улыбнулась.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу…

— Я знаю, что ты хочешь. Ты думаешь, что Датка мужчина, а я нет. Черт с ним. С меня хватит. Я ухожу. Попытай свое счастье с Даткой.

— Я люблю тебя, Лэйнтал Эй. Ты сейчас поступаешь, как Аоз Рун.

Он резко повернулся.

— Не нужно сравнивать меня с кем-то. Может я и не такой умный, но ты всегда знаешь, куда ударить, чтобы сделать больно. Я тоже люблю тебя, но ухожу…

Она вскрикнула:

— Но почему ты такой жестокий!

— Я долго жил среди жестоких. Не задавай глупых вопросов.

Он обнял ее, притянул к себе и впился губами в ее губы так, что зубы их встретились. По телу Ойры прошла сладострастная дрожь.

— Может, я и вернусь, — сказал Лэйнтал Эй. Он рассмеялся, сам поняв глупость сказанного. Бросив на нее прощальный взгляд, он вышел, оставив ее в пустой комнате. Золотой свет Фреира превратился в пепел. В комнате становилось темно.

— О, идиот, — простонала она. — Будь ты проклят… и будь проклята я.

Вскоре она пришла в себя, подбежала к двери, распахнула ее и стала звать Лэйнтала Эй. Лэйнтал Эй был уже внизу и не отозвался. Она побежала за ним, догнала, схватила за рукав.

— Ты, идиот, куда ты идешь?

— Я иду седлать Голда.

Он сказал это с такой злостью, что она осталась на месте. И затем ей пришло в голову, что обо всем нужно немедленно сказать Датке. Датка должен знать, как обуздать своего сумасшедшего друга.

С недавних пор Датка стал неуловим. Иногда он ночевал в недостроенной башне, иногда у друзей, иногда в одном из вновь выстроенных домов. Ойра сделала единственное, что смогла — побежала в башню Шей Тал, где жила Ври. К счастью, Датка оказался там. Он ссорился с Ври. Щека Ври горела, как будто она только что получила пощечину. Датка был бледен от гнева. Однако Ойра бросилась к ним и рассказала все. Датка сразу же забыл о своих неприятностях.

— Мы не можем позволить ему уйти именно сейчас. В противном случае все рухнет.

Бросив злой взгляд на Ври, он выбежал из комнаты.

У конюшни он встретился с Лэйнталом Эй, который выводил Голда. Они стояли друг против друга.

— Ты сошел с ума, друг. Приди в себя. Вспомни о своих интересах.

— Мне надоело делать то, что хотят от меня другие. Ты хочешь, чтобы я остался только потому, что я играю определенную роль в твоем плане.

— Ты нужен нам, чтобы Тант Эйн, Фаралин Ферд и этот слизняк Райнил Лайан не захватили власть. — Лицо Датки было угрюмым.

— Не уговаривай меня. Я еду искать Аоз Руна.

Датка фыркнул.

— Ты сумасшедший. Кто знает, где он?

— Я уверен, что он уехал в Сиборнал с Шей Тал.

— Идиот! Забудь Аоз Руна. Его звезда закатилась. Он стар. Теперь наше время. Ты покидаешь Олдорандо, потому что боишься? Ну что же, у меня еще остались друзья, которые не предали меня. Правда один из них в больнице.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю все. Ты уезжаешь, потому что боишься болезни.

Впоследствии Лэйнтал Эй много раз повторял те обидные слова, которыми обменялись они с Даткой. Но тогда он действовал, повинуясь рефлексам.

Он ударил Датку — своего друга — изо всех сил. Кулак правой руки угодил прямо в переносицу и Лэйнтал Эй услышал, как хрустнула кость.

Датка упал, закрыв лицо руками. Между пальцами текла кровь, расплываясь алым пятном по земле.

Лэйнтал Эй вскочил в седло, пришпорил Голда и поехал прямо сквозь толпу. Возбужденные люди собрались вокруг лежащего Датки, который отчаянно ругался, сплевывая кровь.

Гнев все еще кипел в Лэйнтале Эй, когда он выехал из города. При нем было очень мало вещей. В нынешнем состоянии духа он был рад, что взял с собою только меч и одеяло.

В кармане он нащупал что-то и вытащил странную вещь. В полумраке он вгляделся в нее и узнал игрушку своего детства — это была вырезанная из кости собака, которая открывала пасть, когда хвост ее двигался вверх и вниз. Он не брал в руки эту собаку с того дня, как умер его дед.

Лэйнтал Эй забросил игрушку в кусты.

14. СКВОЗЬ ИГОЛЬНОЕ УШКО

Люди боялись укуса фагора, но укус вши фагора был более ужасным.

Укус вши совершенно не доставляет беспокойства фагору, да и человеку. Она прокусывает кожу совершенно безболезненно и высасывает кровь незаметно, так как это необходимо для продления рода.

У вши сложные половые органы и совершенно отсутствует голова. Она при укусе прокалывает кожу и впрыскивает в кровь сильное обезболивающее вещество. При этом насекомое впивается в кожу, комфортабельно устраиваясь на жертве.

В теле вши нашел надежное убежище вирус геллико. Отсюда он начал свое триумфально-смертельное шествие по планете, дождавшись благоприятных условий. Такие условия для вируса возникают только дважды в большой Гелликонианский год.

Целая цепь событий должна была решить судьбу человечества. Вутра, социальные реформы и геллико-вирус.

Повинуясь внешнему сигналу, вирус устремляется из тела вши в кровь человека, которого кусает вошь. Как бы следуя своим октавам, вирус находит путь в человеческий мозг, в гипоталамус, и там он вызывает мучительное жжение и нередко смерть.

В гипоталамусе, этом центре ярости и похоти, вирус воспроизводит себя во многочисленных копиях, которые бурей обрушиваются на человечество.

Жуткие мучения, которые испытывают жертвы, в большинстве своем остаются неописанными, так как и жертвы и свидетели в большинстве случаев погибают.

Все эти факты были установлены в результате терпеливого наблюдения и осторожной дедукции. Ученые Авернуса были хорошими наблюдателями, имеющими прекрасную аппаратуру. Чтобы получить испытывающие данные, им даже было необязательно спускаться на поверхность планеты.

Однако их вынужденное заключение на Авернусе давило на них не только чисто психологически. Они понимали, что не имеют возможности непосредственно проверить свои гипотезы.

Их понимание природы так называемой костной лихорадки с некоторых пор стало предметом горячих споров. Новые знания и наблюдения породили новые гипотезы. Некоторые ученые показали, что во времена затмений и нашествия происходит изменение состава пищи людей. Ратель выходит из моды. Брассимпсы, богатые витаминами и целые столетия выручавшие людей от смерти, вышли из рациона. Не послужило ли такое изменение диеты причиной ослабления сопротивляемости людей вирусу? Дебаты разгорались все жарче и некоторые горячие головы уже высказывались за то, чтобы совершить незаконную экспедицию на планету, несмотря на опасность.

Не все заболевшие костной лихорадкой погибали. Выживала примерно одна треть. Но из умерших только немногие получали свою могилу. Остальных убивали сами соплеменники, соседи, оставляя трупы стервятникам, целые тучи которых парили над селениями, ожидая следующей жертвы. Некоторые люди, боясь смерти, покидали селения, но лихорадка настигала их и в дороге.

Выжившие от болезни теряли треть своего веса и даже впоследствии они не восстанавливали его, так как изменялась генетическая структура клеток. Эта структура передавалась в следующее поколение. Такое положение сохранялось до последнего лета Великого Года. А затем приходила Жирная Смерть.

Как бы в качестве компенсации за эти экстремальные сезонные диморфические изменения, оба пола на Гелликонии были примерно одинаковы по росту и весу. Их вес составлял приблизительно 12 стейнов в старых Олдорандских мерах веса. Выжившие от костной лихорадки снижали свой вес до 8 стейнов. Следующие поколения приспосабливали свой скелет к новому весу — и так было до тех пор, пока жуткая Жирная Смерть не приносила другие драматические изменения.

Аоз Рун был одним из тех, кто пережил первый цикл этой трагедии. После него многие тысячи были обречены на страдания и смерть. Некоторые, жившие в отдаленных уголках планеты, не испытали этого удара, но их потомкам было суждено жить в изменившемся мире и у них было мало шансов продолжить свой род. Две страшные болезни, возбуждаемые вирусом, на самом деле были одной болезнью, и эта болезнь, эта царица смерти, была в своем роде и спасителем. Она несла на своем окровавленном мече средство для выживания человечества в необычных условиях жизни на планете.

Дважды в две с половиной тысячи земных лет Гелликонианцам приходилось пролезать в игольное ушко, куда загоняла их вошь фагоров. Это была цена их выживания, их дальнейшего развития. Из смерти, из явной дисгармонии, из предсмертных хрипов и воплей рождалась чистая нота уверенности в том, что все происходит так, как надо, что все происходящее — к лучшему.

Но только те, кто смог сохранить веру, слышали эту ноту и верили ей.

Когда замер скрип костей, погрузившись в мягкую глубину странной музыки, жгучие пустыни боли оросились блаженной влагой. Это было первое, что ощутил Аоз Рун. Все, что предстало его глазам, когда к нему вернулась способность видеть, это скопление странных округлых предметов с размытыми очертаниями и неопределенными цветами. Для него они не имели смысла, да он и не искал смысла. Он просто лежал там же, где и был, с открытым ртом, неестественно прогнувшейся спиной, закатившимися глазами. Он ждал, пока сможет сфокусировать свой взгляд.

Живительная влага помогла ему обрести сознание. Хотя он еще не мог управлять своим телом, он ощутил, что руки ему еще не повинуются. Редкие мысли посещали его. Он видел бегущих оленей, себя, бегущего за ними, смеющихся женщин, солнце, виднеющееся сквозь кроны высоких деревьев. Мышцы его сжимало судорогами, как у старого пса, лежащего возле костра и видящего сны.

Округлые предметы постепенно превратились в валуны. Он лежал между ними, как будто сам являлся частью неорганического мира. Он лежал с руками, закинутыми за голову.

Преодолевая боль, он двинул своими конечностями. Вскоре он смог сесть, упершись руками в колени, и посмотрел на реку. Странное удовольствие ощутил он, слушая звуки жизни. Он пополз на животе к берегу реки. Со странным удовлетворением он смотрел на безмятежно несущуюся воду. Пришла ночь. Он лежал, уткнувшись лицом в гальку.

Пришло утро. Свет двух солнц согрел его. Он встал, держась за жиденький ствол ближайшего дерева.

Затем он повернул голову, удивляясь тому, что ему удалось совершить это несложное движение. В нескольких ярдах от него, отделенный узким потоком, стоял фагор и смотрел на него.

— Значит, ты все еще жив, — сказал он.

Через долгие годы, теперь затерянные в древности, во многих странах Гелликонии сохранился обычай убивать вождя племени, когда у него появляются первые признаки дряхлости. Способ убийства был разным для разных племен. Хотя короли и вожди были посланы на землю Акхой, жизнь их была ограничена. Как только у правителя появлялись седые волосы, или он лишался сил и не мог отрубить голову человека одним ударом, или не мог удовлетворить сексуальные желания своих жен, его душили, подавали чашу с отравленным вином или убивали каким-нибудь другим способом, принятым в этом племени.

Аналогично этому убивали и тех членов племени, которые заболевали смертельной болезнью. В те давние времена милосердие было неизвестно людям. В основном болезни подвергались целительной силе огня. Причем в костер вместе с больным шла и вся его семья. Однако даже такое свирепое лечение не спасало от эпидемий, и все чаще разгорались костры, все громче звучали предсмертные крики несчастных.

И несмотря на все это, человечество медленно, но неуклонно продвигалось к цивилизации, без которой люди не смогли бы жить вместе и на земле царила бы разрушительная анархия. Теперь уже появились больницы, доктора, жрецы. И все они должны были облегчать страдания больных, но не излечивать болезни полностью.

Аоз Рун выздоровел без этой помощи. Возможно его сильный организм преодолел болезнь. Не обращая внимания на фагора, он подошел к воде, вошел в нее по колени, наклонился, зачерпнул воды в пригоршню и стал пить.

Струйка воды, пробежавшая между его пальцев, потекла по бороде и с легким звоном снова вернулась в бегущий поток. С Авернуса заметили даже эти маленькие капли. Наблюдательные мониторы Станции Наблюдения замечали каждый жест лорда Эмбруддока, задыхающегося от изнеможения на маленьком острове. Авернус передавал все сигналы, поступающие с планеты Гелликония в Гелликонианский Институт.

Приемная станция Гелликонианского Института располагалась на Хароне, луне Плутона, на самой окраине солнечной системы. Все события на Гелликонии затем обрабатывались и передавались в виде продолжительной саги всем людям Земли и на другие планеты солнечной системы.

Огромные экраны стояли на больших площадях, способных вместить громадное количество зрителей. Временами эти аудитории были пусты, но когда в жизни планеты намечались большие события, в аудиторию стекались люди, как пилигримы. Гелликония была самым любимым зрелищем на Земле. Никто на Земле, от ее правителей до самых низших сословий, не был не знаком со всеми аспектами жизни на отдаленной планете. Имена Аоз Руна, Шей Тал, Ври, Лэйнтала Эй были у всех на губах. С тех пор, как умерли земные боги, другие фигуры заняли их места.

Люди принимали Аоз Руна как своего современника, пусть и живущего в другом мире. Люди заполняли аудитории, шаркая обутыми в сандалии ногами. Слухи о страшной болезни, о затмениях распространялись вокруг земли, как они расползались вокруг Олдорандо.

Люди, наблюдавшие за Гелликонией на экранах больших телевизоров, забывали о том, что эта планета находится от них страшно далеко. И даже те ученые на Авернусе были отрезаны от планеты, которую они изучали. Они были отрезаны и от родной Земли. Ведь они передавали сигналы на Землю в то время, когда эти аудитории еще даже не были построены, а нынешние зрители еще не родились. Сигналы долетали до Земли только через тысячу лет, а за это время менялась не только Гелликония.

И те, кто сейчас, затаив дыхание, смотрел на огромного Аоз Руна, пьющего воду, смотрел, как с его бороды стекают капли и падают в реку, даже не задумывался о том, что смотрит на человека, находящегося от него в тысяче лет времени и в тысячу световых лет расстояния.

Все, что они сейчас наблюдали, это было технологическое чудо, физическая конструкция. И только метафизики могли сказать, что существует в данный момент: Аоз Рун или те, кто смотрит на него. И все же не требовалось большого ума, чтобы сделать вывод о том, что макрокосмос и микрокосмос взаимосвязаны, объединены такими например явлениями, как геллико-вирус. Такие явления объединяют макрокосмос и микрокосмос в одно целое, заставляя их проникать сквозь игольное ушко выживаемости. Понимание шкалы малого и большого может помочь разумным существам ощутить бесконечный порядок в бесконечной Вселенной.

Люди смотрели, и их воображение функционировало, а геллико-вирус, несущий смерть людям на далекой планете был только плодом их воображения.

Два йелка неслись вперед, вытянув шеи почти горизонтально. Ноздри их раздувались, бока были покрыты пеной.

Их всадники были в высоких сапогах с завернутыми голенищами и длинных плащах из серой материи. Лица их были суровыми и серыми, окаймленные небольшими бородками. Каждый признал бы в них сиборнальцев.

Каменистая тропа, по которой они ехали, находилась в тени горного хребта. Стук копыт йелков гулко разносился по пустынной равнине.

Это были разведчики войска воина-жреца Фестибариатида. Они наслаждались скачкой, вдыхая свежий воздух, изредка обмениваясь замечаниями и зорко следя, нет ли поблизости врагов.

А за ними шли пешие сиборнальцы, ведя с собой группу пленных протогностиков.

Толпа привела их к реке, на другом берегу которой виднелась горная страна. Остроконечные утесы громоздились тут и там, на их склонах виднелись скрюченные низкорослые деревья. Это была граница страны, которой правил Фестибариатид.

Разведчики нашли брод и переправились через реку. Йелки здесь пошли осторожно, выбирая путь среди острых камней. Это были животные северных долин, и им не нравились горы. Это были предки тех животных, которых привели с собой переселенцы с севера. Именно поэтому северные животные находились так далеко на юге.

В арьергарде пешего отряда сиборнальцев шли пленные мадис, среди которых находились и Катхаарнит-он и Катхаарнит-она. Оба они все еще чесались, хотя находились в плену несколько недель.

Подбадриваемые уколом копий, они перебрели через реку и пошли по каменной тропе среди гор в селение, которое называлось Новый Акиштон, основанное Фестибариатидом.

Именно сюда, в это опасное место через несколько недель пришел и Лэйнтал Эй. Но это был уже Лэйнтал Эй, которого с трудом могли бы узнать даже его ближайшие друзья. Он потерял треть своего веса, кожа его посерела, в глазах было странное выражение. Он походил на ходячий скелет. Из-за изменения веса он и двигался теперь по-другому. Лэйнтал Эй пережил костную лихорадку.

Покинув Олдорандо, он пошел на северо-восток, в направлении, куда ушла Шей Тал со своим кортежем. Он заблудился и потерял тропу. Страна, которую он знал с детских лет как снежную страну, белое безмолвие, теперь утопала в зелени.

То, что когда-то было пустыней, теперь было полно опасности. Он двигался вперед, скрываясь от всех и опасаясь всех — людей, полулюдей, фагоров, зверей. За каждым поворотом его мог ожидать враг, отовсюду за ним следили глаза врага, уши врага прислушивались к каждому его шагу.

Голд очень нервничал в лесу. Хоксни были животными открытых равнин. Он стал упрямым, и Лэйнталу Эй пришлось спешиться и с ворчанием вести его за собою.

Наконец он выбрался к каменной башне, стоящей среди непроходимого леса. Он привязал Голда к дереву. Вокруг все было спокойно. Лэйнтал Эй вошел в башню. Он чувствовал себя бесконечно усталым. Наконец собравшись с силами, он поднялся на вершину башни и тут он узнал окрестности. Он уже бывал здесь в своих одиноких скитаниях.

Он спустился с башни, вышел на улицу. Чувствуя утомление, он опустился на землю, потянулся и тут же понял, что не может опустить руки. Костная лихорадка нанесла свой удар внезапно и Лэйнтал Эй изогнулся так, как будто он хотел сломать себе спину.

Из кустов вышли маленькие темные мужчины и женщины. Они смотрели на него, понемногу приближаясь. Это были протогностики племени Нондаг, волосатые существа, ростом до пояса Лэйнтала Эй. На руках у них было по восемь пальцев, их было почти не видно из-за густой шерсти, покрывающей руки. Лица их напоминали морды ассокинов. Видимо они находились в каком-то родстве с мадис.

Их язык был смесью фырканья, свиста, прищелкивания и совершенно не был похож на олонецкий, хотя несомненно в нем ощущалось его влияние. Они посовещались между собою и наконец решили взять с собой Сына Фреира, так как его личные октавы были хорошими.

За башней возвышалась линия райбаралов. Их толстые стволы были укрыты густыми зарослями. Возле основания одного из деревьев Нондаги спустились под землю, волоча с собою Лэйнтала Эй. Они фыркали, выражая свое недовольство тем, что человек был так тяжел. Голд тоже фыркал, видя, что его хозяин исчезает под землей.

Среди корней огромного дерева было жилище Нондагов. Спали они в гамаках, сплетенных из длинных нитей. Эти сетки предохранили их от родентов, которые тоже жили под землей.

Жизнь их была полностью лимитирована старыми обычаями. По обычаю с самого рождения выбирались короли, которым было суждено править, и воины, призванные защищать королей. Воины воспитывались в жестокости, и под землей нередко разыгрывались битвы и погибали слабейшие. Но короли служили символом любви и дружбы для остального племени. Они как бы сглаживали, смягчали жестокость. Они были хранителями жизни и, следовательно, должны были попытаться сохранить жизнь Лэйнталу Эй. Поэтому его и притащили сюда, хотя он уже был при последнем издыхании.

Одна из женщин стала для Лэйнтала Эй снуктруиксом. Она лежала рядом с ним, ласкала его, гладила, отгоняла от него болезнь. Теперь Лэйнтала Эй терзали видения, маленькие, как мыши, большие, как горы. И когда он пришел в себя, то в темноте обнаружил рядом с собой чужое существо, близкое, как жизнь. Это существо делало все, чтобы спасти его, вернуть ему жизнь. Чувствуя себя призраком, он стал привыкать к новому образу жизни, в которой и ад и рай слились для него в одно целое.

Насколько он смог понять, снуктруикс означало и целитель, и врачеватель души, и тот, кто отгоняет злых духов.

Он лежал в темноте, скрюченный в объятиях болезни, и его существо покидало его тело с потом. Вирус сражался изо всех сил, стараясь протолкнуть юношу сквозь ужасный глаз Шивы. Лэйнтал Эй превратился в долину переплетенных нервов, на которой сражались полчища боли. И все же таинственная снуктруикс была здесь, рядом, и Лэйнтал Эй не чувствовал себя одиноким. Она дарила ему исцеление.

Со временем армии боли отступили. Он уже стал слышать голоса в темноте и понимать, что произошло с ним. В странном языке Нондагов не было слов, означающих пищу, воду, любовь, голод, холод, тепло, ненависть, надежду, отчаяние, боль. Члены племени, не занятые битвами, проводили долгие часы в беседах о Бесконечном. Обыденная жизнь их не была описана словами, потому что она была обыденная. Имело смысл говорить только о том, что важно — о Бесконечном.

Лэйнтал Эй, несмотря на все усилия, так и не смог постичь их язык до такой степени, чтобы понять суть их бесед о Бесконечном. Но все же главную мысль он ухватил: многие поколения спорили о том, должен ли каждый растворить свое существо внутри великого бога темноты Витрама, или же нужно перейти в какое-либо другое состояние.

Диспуты о том, каким должно быть другое состояние, были бесконечными, они не прекращались даже за едой. О том, что они съели Голда, Лэйнтал Эй никогда не узнал. У него аппетит пропал. Рассуждения о другом состоянии протекали сквозь него как вода.

Это другое состояние приравнивалось ко многим, часто неприятным, понятиям, например, свет, битва и тому подобное. Это было проявлением индивидуальности. Индивидуальность противостояла воле Витрама. Но каким-то образом в результате этих споров, переплетающихся между собою как переплетаются корни райбаралов в земле, оказывалось, что даже противостояние воле Витрама означает покорность его воле.

Все это было для Лэйнтала Эй смутным и непонятным, особенно когда в его объятиях лежала маленькая волосатая снуктруикс.

Она умерла не первой. Нондаги умирали спокойно, без жалоб уходя в вечную тьму, растворяясь в ней. Лэйнтал Эй даже не сразу заметил их уход. Он только обратил внимание, что все меньше голосов участвовали в спорах. А затем и снуктруикс застыла в неподвижности. Лэйнтал Эй стиснул ее в объятиях, сам удивляясь тому, что способен испытывать к ней такую привязанность. Нахкри-нондаги по обычаю не сопротивлялись болезни, которую Лэйнтал Эй принес с собой под землю. Болезни и выздоровления не были в обычаях у них.

Снуктруикс умерла. Лэйнтал Эй долго сидел и плакал. Он так никогда и не увидел ее лица. Лишь руки его знали ее тело, подарившее ему свою жизнь.

Споры о Бесконечном подошли к своему концу. Последние фырканья, прищелкивания, свист затихли во мраке. Ничто так и не было решено. Даже смерть показала свою нерешительность. Обращаясь к каждому индивидуально, она поразила всех. Только Витрам мог сказать, доволен он, или нет. Но Витрам, как присуще всем богам, хранил молчание.

Пораженный ужасом, Лэйнтал Эй собрал все силы, чтобы придти в себя. На четвереньках он пополз через трупы своих спасителей, чтобы найти путь наружу. Жуткая величественная тьма подземелья давила на него.

Он говорил себе, как бы стараясь поддержать угаснувшие споры:

— У меня есть своя индивидуальность, что бы там ни говорили мои друзья Нондаги. Я знаю, что я — это я, и я не смогу выбраться отсюда, если не буду самим собой. Значит, мне нужно быть в мире с самим собой. Я не собираюсь вмешиваться в их бесплодный спор, но по крайней мере узнаю, что произойдет со мной. Я принадлежу только себе, и останусь ли я жив, или умру, я буду вести себя в соответствии со своими принципами и желаниями. Мне не стоит искать Аоз Руна. Он мне не хозяин. Я сам себе господин. И вовсе не из-за Ойры я ушел из города, стал изгнанником. Такие решения не могут принимать рабские натуры…

Так он говорил себе, убеждая себя, пока эти слова не потеряли для него всяческий смысл. Путаясь в лабиринте корней, он не находил выхода. Много раз он бросался вперед в надежде увидеть свет, но каждый раз натыкался на новое, еще более плотное сплетение корней, на все новые и новые трупы Нондагов, возле которых уже копошились роденты, пожирая их внутренности.

Пробираясь через одну из широких пещер, Лэйнтал Эй наткнулся на одного из королей. В темноте различие их размеров не играло никакой роли. Король бросился на Лэйнтала Эй, растопырив когти и рыча. Юноша покатился по земле, отбрыкиваясь ногами. Он пытался достать свой кинжал, но это существо рвалось вперед, стараясь добраться до горла. Лэйнтал Эй навалился на него всей тяжестью, но безрезультатно. Удар локтем прямо в лицо слегка умерил ярость короля, но через мгновение тот снова бросился на Лэйнтала Эй. Две фигуры, сплетясь в одну, катались по земле в кромешной тьме в смертельной схватке.

Только что оправившийся после смертельной болезни, Лэйнтал Эй понемногу стал слабеть. Когти царапали его, конец приближался. И вдруг что-то вторглось в это сражение. Дикий крик и щелканье заполнили пещеру. Сознание Лэйнтала Эй уже мутилось и он не сразу понял, что в битву вмешался третий. Один из воинов Нондагов. Воин вонзил ядовитые клыки в короля.

Лэйнтал Эй, отчаянно брыкаясь, откатился в сторону и, выхватив кинжал, прижался к стене в темном углу. Выставив вперед ноги, чтобы защититься от фронтальной атаки, он стал ощупывать землю вокруг себя и к счастью обнаружил узкую дыру. Лэйнтал Эй буквально ввинтил свое тело в щель. До болезни он ни за что не смог бы пробраться туда. Через некоторое время он очутился в небольшой впадине. Разгребая руками сухие листья, он растянулся на земле, тяжело дыша. Со страхом он прислушивался к звукам битвы, продолжающейся позади.

— Свет, ради Вутры? — выдохнул он. Впереди что-то смутно серело. Кажется он был на самой окраине царства тьмы.

Страх погнал его вперед, к свету. Извиваясь, как червяк, он выбрался на воздух и, дрожа всем телом, встал возле толстого ствола райбарала. Свет струями обливал его, низвергаясь из неба-озера.

Еще долго он стоял, стирая кровь и грязь со своего тела. Взглянув на землю, он увидел свирепое мохнатое лицо, выглянувшее из коры, и мгновенно скрывшееся из вида. Да, он только что выбрался из государства Нондагов, и его визит не принес им счастья.

Он вспомнил о снуктруикс. Жалость и благодарность ощутил он.

По небу плыло одно из светил. Беталикс висел над самым горизонтом. Его лучи были направлены почти параллельно земле. Они пронизывали молчаливый лес, создавая зловеще красивую картину из океана листьев.

Кожа Лэйнтала Эй висела лохмотьями. Из многочисленных царапин и ссадин сочилась кровь. Кошмарная схватка в темноте не прошла для него даром.

Лэйнтал Эй осмотрелся, позвал Голда, но без особой надежды. Он не ждал, что снова увидит своего хоксни.

Охотничий инстинкт подсказал ему, что не следует оставаться здесь. Он может оказаться жертвой нападения, а он был слишком слаб, чтобы выдержать новую схватку.

Он прислушался к райбаралу. Внутри что-то копошилось и шелестело. Витрам приказал своим подданным жить внутри дерева и изредка выплескивать свою ярость на внешний мир, столь несправедливый к протогностикам. Что же будет делать Витрам, подумал Лэйнтал Эй, когда умрут все Нондаги? Ведь ему придется тогда поменять свою индивидуальность.

— Проснись! — приказал он себе, чувствуя, что его мысли разбегаются в стороны. Сейчас он не видел той старой разрушенной башни, с помощью которой он смог бы ориентироваться. Поэтому, повернувшись спиной к Беталиксу, он побрел по лесу, совершенно не чувствуя ног.

Шли дни. Он прятался от отрядов фагоров и других врагов. Голода он не ощущал. Болезнь лишила его аппетита, и мозг его был не затуманен ничем. Он размышлял о том, что говорили ему Ври, Шей Тал, его мать и бабка. Скольким же он обязан женщинам? А снуктруикс? Он чувствовал, что мир, в котором он живет, добр к нему, что ему все время будет везти и воздух благословенным потоком наполнял его легкие.

И так, в легком полусне, он шел вперед, туда, где было расположено селение сиборнальцев, известное под названием Новый Акиштон.

Новый Акиштон жил в постоянном состоянии возбуждения. Колонисты любили его за это.

Селение занимало большую площадь. Вдоль периметра располагались хижины и забор с редкими сторожевыми башнями. Фермы и поля находились внутри огороженного пространства, а в центре находилось скопление домов, магазинов, складов, помещений, где содержались пленные. А венцом всего являлась круглая башня — Храм Всеобщего Мира.

Везде деловито сновали мужчины и женщины. Бездельничать не приходилось никому. Везде могли быть враги — Сиборнал всегда имел врагов, — и снаружи, и внутри.

Внешними врагами были все не-сиборнальцы. И это не потому, что сиборнальцы были враждебны всем, просто их религия учила их быть осторожными. И, в частности, по отношению к людям из Панновала и к фагорам.

Вокруг селения постоянно патрулировали разведчики верхом на йелках. Они приносили в селение вести об отрядах фагоров, спускающихся с гор.

Это были тревожные вести. Все были настороже. Но паники не было. Хотя сиборнальские колонисты были враждебны к фагорам, как и фагоры к ним, между ними возник некоторого рода альянс, чтобы свести конфликт к минимуму. В отличие от жителей Эмбруддока, сиборнальцы неохотно воевали с фагорами.

Вместо этого они торговали. Колонисты понимали шаткость своего положения: их возвращение в Сиборнал было невозможно — ведь они были повстанцы, еретики. Предметом их торговли были жизни людей и полулюдей.

Колонисты существовали на грани голода даже в лучшие годы. Они были вегетарианцами и прекрасными фермерами. Однако большую часть урожая им приходилось скармливать тем животным, которые помогали им обрабатывать землю и существовать. У них были большие стада йелков, хоксни, лошадей, кайдавов.

Разведчики объезжали все окрестности чтобы знать обо всем и захватывали все, что попадало им под руку. Тюрьмы были полны пленников.

Их отдавали фагорам как выкуп. Взамен фагоры не трогали селение. А почему нет? — Хитрый воин-жрец Фестибариатид основал селение на фальшивой октаве и у фагоров не было мотива для нападения на Ашкитон.

Но оставались враги внутри изгороди. Внутренние враги. Двое пленных протогностиков, которых звали Катхаарнит-он и Катхаарнит-она, заболели и умерли в тюрьме. Надсмотрщик вызвал врача, который идентифицировал костную лихорадку. Болезнь быстро распространялась. Этим утром уже нашли несколько человек, которые неестественно выгнулись, закатив глаза и истекая потом.

К несчастью, это случилось в то время, когда колонистам было нужно собрать много пленников, чтобы откупиться от приближающейся армии фагоров. Они уже знали имя вождя. Это был ни кто иной, как сам кзан Хрл-Брахл Ипрт. Выкуп должен быть грандиозным. Иначе всех ждет жуткая судьба. Жрец Фестибариатид приказал всем усиленно молиться.

Лэйнтал Эй слышал эти молитвы когда вступил в поселение, и ему было приятно их слышать. Он с интересом осматривал все вокруг, не обращая внимания на двух воинов, сопровождавших его в центральную казарму, возле которой пленники убирали грязь.

Капитан был удивлен тем, что видит человека не-сиборнальца, который сам пришел в лагерь. Поговорив с ним немного, он послал воина за жрецом.

К этому времени Лэйнтал Эй уже привык к тому, что для его глаз все те, кто не болел лихорадкой, выглядят толстяками. Жрец тоже казался ему на удивление толстым. Он с вызовом посмотрел на Лэйнтала Эй и задал, как ему казалось, очень хитрые вопросы.

— Мне пришлось довольно трудно, — ответил Лэйнтал Эй. — Я пришел сюда искать убежища. Мне нужна одежда. Леса слишком густы для меня. Мне нужна верховая лошадь, лучше хоксни. Я готов отработать за нее. А потом я уеду.

— Откуда ты? Из Хеспагората? Почему ты такой худой?

— Я болел костной лихорадкой.

Жрец поджал губы.

— Ты воин?

— Недавно я убил целое племя Нондагов.

— Значит, ты не боишься протогностиков?

— Нисколько.

Ему было поручено присматривать за тюрьмой и пленниками. За это его снабдили серой шерстяной одеждой. Мысли жреца были просты: человек, переболевший костной лихорадкой, будет без боязни ухаживать за пленными и болезнь не будет распространяться.

И все же все больше и больше колонистов становились жертвами жуткой болезни. Лэйнтал Эй заметил, что моления в Храме Всеобщего Мира стали криками отчаявшихся людей. Люди полностью ушли в себя. Лэйнтал Эй мог ходить где угодно, и никто не останавливал его. Он чувствовал, что жизнь стала для него приятной. Каждый день он воспринимал как подарок.

Однажды Лэйнтал Эй отправился с рабами заготавливать сено для животных поселения. Это была животрепещущая проблема для Ашкитона, вся жизнь которого зависела от здоровья животных. Пусть голодают люди, лишь бы животные были накормлены. Лэйнтал Эй не кричал и не подгонял пленников. Они и так работали достаточно хорошо, если принять во внимание обстоятельства их жизни. Охранники оставались в некотором отдалении от работающих. Шел дождь и все они укутались в плащи. Лэйнтал Эй подошел к лошадям и хоксни, которые стояли небольшим табуном, тревожно нюхая воздух, как бы ожидая опасности. Приближалось время, когда Лэйнтал Эй сможет украсть хоксни и бежать отсюда. Все шло к тому, что дисциплина среди воинов будет падать. Паника коснулась и их.

Он взглянул на одну из самок хоксни. С куском хлеба в руке он приблизился к ней. Желто-оранжевые полосы тянулись по всему телу от головы до хвоста, перемежаясь с темно-голубыми.

— Преданность!

Хоксни подошла к нему, взяла хлеб и сунула нос в его руку. Он почесал ее за ушами.

— А где же Шей Тал? — спросил он.

Но ответ был ясен и так. Сиборнальцы схватили ее и продали фагорам. Она уже никогда не попадет в Сиборнал. Она уже превратилась в призрак. Она и все ее сопровождающие.

Капитана охранников звали Скитошерил. Между ним и Лэйнталом Эй завязалась осторожная дружба. Лэйнтал Эй видел, что доблестный капитан страшно боится — боится заболеть. Поэтому он не дотрагивался ни до чего и постоянно прятал длинный нос в ворота плаща.

— Вы в Олдорандо поклоняетесь богу? — спросил он.

— Нет. Мы сами заботимся о себе. Мы уважаем Вутру, но выгнали из города всех его жрецов. Вы здесь должны сделать то же самое, и тогда жить вам будет легче.

— Вы варвары. Именно поэтому чума и напала на вас.

— Сегодня умерло девять пленников и шесть ваших. Хотя вы много молитесь, это не помогает вам.

Скитошерил разозлился. Они стояли на открытом месте. Легкий ветер играл их плащами. Песнопения из церкви доносились до них.

— Разве тебе не нравится наша церковь? Мы простые фермеры, и тем не менее у нас такая красивая церковь. Думаю, у вас нет такой в Олдорандо.

— Это тюрьма.

Он говорил и слышал торжественные звуки, воплощающие тайну. К звучанию инструментов присоединились голоса людей.

— Не говори так, если не хочешь быть битым. Жизнь — в Церкви. Великое Колесо Карнабхара — ядро нашей веры. Если бы не Великое Колесо, мы до сих пор были бы в снежных тисках, в объятиях льда. — Он описал пальцем круг возле лба.

— Как это

— Это колесо вращалось и приблизило нас к Фреиру. Разве ты не знаешь этого? В детстве я совершил паломничество в Горы Шивенинк. Тот не настоящий сиборналец, кто не совершил паломничество.

На следующий день умерло еще семеро. Скитошерил сопровождал похоронную команду, состоявшую из мадис, которые были искусны в копании могил.

Лэйнтал Эй сказал:

— У меня был хороший друг, которого вы захватили в плен. Она хотела совершить паломничество в Сиборнал, чтобы поговорить с жрецами о вашем Великом Колесе. Она думала найти источник мудрости. А вместо этого ваши люди схватили ее и продали вонючим фагорам. Вот так вы обращаетесь с людьми.

Скитошерил пожал плечами.

— Причем тут я? Может, ее приняли за панновальского шпиона.

— Как это могло быть? Она ехала на хоксни. Разве панновальцы ездят верхом? Я никогда не слышал такого. А ваши бандиты схватили эту чудесную женщину и продали ее.

— Мы не бандиты. Мы просто хотим жить в мире и работать на земле.

— Да, прекрасный обычай — покупать свою безопасность за жизнь женщин.

Сиборналец неспокойно улыбнулся и сказал:

— Вы, варвары, не цените своих женщин.

— Мы высоко ценим их.

— Они правят вами?

— Женщины не правят.

— А в некоторых областях Сиборнала правят женщины. А мы очень заботимся о них. У нас есть женщины-жрицы.

— Я не видел ни одной.

— Потому что мы прячем их. — Он наклонился вперед. — Послушай, Лэйнтал Эй, я знаю, ты неплохой парень. Я хочу довериться тебе. Ты знаешь состояние дел здесь. Я знаю, как много разведчиков уехало и не вернулось. Они умерли где-нибудь в лесу, и никто их даже не похоронил. Может, их тела давно сожрали птицы и звери. И пока мы сидим, здесь все будет хуже и хуже. Я религиозный человек и верю в молитвы, но болезнь так сильна, что даже молитва не может совладать с нею. У меня есть жена, которую я очень люблю, и поэтому я хочу договориться с тобой.

Лэйнтал Эй слушал Скитошерила, стоя на низком холме и наблюдая за тропинкой, спускающейся вниз к потоку. Рядом копошились рабы, копая могилы среди камней. Рядом лежало семь трупов, завернутых по обычаю сиборнальцев в простыни. Он подумал: я могу понять, почему этот толстяк хочет бежать отсюда, но что он для меня? Он для меня не больше, чем Шей Тал, Амин Лим и другие для него.

— Что же ты предлагаешь?

— Четыре йелка и хорошую еду. Я, моя жена, ее служанка и ты. Мы уйдем вместе. Со мной это будет просто. Мы поедем с тобой в Олдорандо. Я знаю дорогу, я буду защищать тебя и дам тебе хорошего йелка. Одному тебе ни за что не выбраться отсюда. Ты слишком ценен для нас. Ты согласен со мною?

— Когда ты думаешь бежать?

Скитошерил нахмурился и искоса взглянул на Лэйнтала Эй.

— Если ты скажешь кому-нибудь хоть слово, я убью тебя. Послушай, по сведениям наших разведчиков, кзан Хрл-Брахл Ипрт двинет сюда свою армию перед закатом Фреира. Мы четверо выйдем в тыл армии — фагоры не нападают на тех, кто сзади, — и сможем идти в Олдорандо.

— Неужели ты хочешь жить в таком варварском городе? — спросил Лэйнтал Эй.

— Я должен сначала увидеть город, прежде чем ответить тебе. Не пытайся быть саркастичным. Ты согласен идти?

— Вместо йелка я лучше возьму хоксни и выберу его сам. Я никогда не ездил на йелках. И кроме того, мне нужен меч. Не из бронзы, а из белого металла.

— Отлично. Значит, ты согласен?

— Тогда пожмем друг другу руки.

— Я не прикасаюсь к рукам других людей. Достаточно слова. Я человек богобоязненный и не предам тебя. Проследи, чтобы эти трупы захоронили, а я пойду скажу жене, чтобы готовилась к отъезду.

Как только сиборналец скрылся из виду, Лэйнтал Эй приказал пленным прекратить работу.

— Я не ваш хозяин. Я пленник, как и вы. Я ненавижу сиборнальцев. Бросьте трупы в воду, а яму присыпьте камнями. А затем вымойте руки.

Они хмуро и с подозрением смотрели на него. Ведь он был одет как сиборнальцы и только что как равный разговаривал с охранником. Он почувствовал их ненависть, но эта ненависть не тронула его. Наконец рабы двинулись с места, подняли одно тело и швырнули его в воду. Затем полетели и все остальные. Вода кровожадно принимала их.

Река эта омывала Ашкитон. На другом берегу ее простиралась безлюдная равнина.

Закончив свое дело, мадис стали обсуждать перспективу бегства через реку. Некоторые из них были за такой план действий. Они стояли на самом берегу и убеждали остальных. Более осторожные указывали на неизвестные опасности, которые могут встретиться им. И все они тревожно оглядывались на Лэйнтала Эй, который оставался на месте, стоя со сложенными на груди руками. Мадис ожесточенно спорили, но так и не могли придти ни к какому решению: то ли им броситься в воду и переправиться на другой берег, то ли остаться тут и вернуться в тюрьму.

Их сомнения имели все основания. Равнина на другом берегу кишела движущимися фигурами, которые шли на запад. Птицы взмывали в небо при их приближении, тревожно крича.

Вдали виднелись толстые стволы райбаралов, над которыми клубился пар. И в просветах между клубами пара были видны высокие холмы, зловещие в туманном свете. По равнине тут и там стояли причудливо вырезанные каменные мегалиты, обозначающие земные и воздушные октавы.

Беженцы стремились на запад, отворачивая взгляды от Нового Ашкитона: всем была известна его репутация. Некоторые шли по-одиночке, но большинство группами. Некоторые гнали перед собой животных. Кое-где виднелись фагоры.

Одна большая группа остановилась на отдых на склоне пологого холма. Острые глаза Лэйнтала Эй заметили скрюченных болезнью людей. Значит, болезнь путешествовала с этими беженцами.

Он посмотрел туда, куда шли все эти несчастные. Ему показалось, что между двумя высокими холмами он видит белый пик, окраска которого постоянно менялась. Суеверные страхи охватили его, пока он не понял, что видит не далекую гору, а стаю белых птиц фагоров.

Наконец он пришел в себя, отвернулся от протогностиков, которые все еще ссорились, и пошел обратно, к дому охранников.

Ему было ясно, что все эти беженцы направляются в Олдорандо. Он должен вернуться туда побыстрее, чтобы предупредить Датку и остальных. Иначе Олдорандо погибнет под нашествием такого количества больных людей и нелюдей. Тревога за Ойру охватила его. Он так мало думал о ней с того времени, как жизнь его свела с волосатой снуктруикс.

Солнца грели его спину. Он чувствовал себя одиноким, но сейчас ему никто не мог помочь в этом.

Он толкнул дверь дома охранников, стараясь услышать пение их церкви, но там царила тишина. Он не знал, где живут Скитошерил с женой, поэтому ему оставалось только ждать, пока они придут сами. Ожидание только усилило его тревогу.

В селение вошли три пеших разведчика, ведя с собой двух пленников. Один из пленников тут же рухнул на землю. Разведчики были вымотаны и истощены до предела. Они шатаясь вошли в дом, даже не взглянув на Лэйнтала Эй. Тот безразлично посмотрел на пленника, который стоял на ногах. Пленники больше не заботили его. Но затем он снова посмотрел на него, более внимательно.

Тот твердо стоял на ногах, хотя голова его была опущена, так как он очень устал. Он был высок и тощ. Несомненно, он тоже перенес болезнь. На нем была черная медвежья шкура, свободно свисающая с плеч.

Лэйнтал Эй заглянул в дом, где возле стола сидели только что прибывшие разведчики и пили пиво.

— Я возьму пленника на работу. Мне нужно кое-что сделать.

Он ушел, так и не дождавшись ответа.

Кивком приказав пленнику следовать за собой, Лэйнтал Эй повел его к Храму. Жрецы были возле главного алтаря, но Лэйнтал Эй провел пленника в темный угол и усадил его. Тот с благодарностью опустился на скамью, как живой мешок костей.

Это был Аоз Рун. Лицо его было изборождено морщинами, борода поседела, кожа висела складками на шее. Но все же это был он, лорд Эмбруддока. Сначала он не узнал Лэйнтала Эй, худого, в одежде сиборнальцев, а когда узнал, то обнял его, трясясь всем телом.

Немного погодя, он рассказал все, что случилось с ним, о том, как он оказался на маленьком острове, как справился с болезнью, как перебрался на остров к фагору, которого звали Ямм-Бхрмар и который не был воином. И эти два извечных врага заключили союз.

Иногда они видели на противоположном берегу людей или фагоров, кричали им, но никто не осмелился перебраться через бурный поток, чтобы помочь им.

Вместе они построили лодку, что потребовало несколько недель.

Первые попытки их были неудачны. Но наконец они сплели из корней лодку, которая могла плавать. Ямм-Бхрмар влез в нее, но затем со страхом выскочил. После долгих уговоров, Аоз Рун оставил его. Посреди реки глина растворилась и лодка затонула. Аоз Рун выбрался на берег ниже по течению.

Он пытался найти веревку, чтобы освободить фагора, но все те, кто ему встречался, были либо враждебны ему, либо просто убегали от него. После долгих скитаний его схватили разведчики Ашкитона и притащили сюда.

— Мы вместе вернемся в Эмбруддок, — сказал Лэйнтал Эй. — Ойра будет рада.

Аоз Рун сначала ничего не ответил.

— Я не могу вернуться… Не могу… Я не могу оставить Ямм-Бхрмара… Тебе не понять… — Он сжал пальцы.

— Ты же лорд Эмбруддока.

Аоз Рун опустил голову, вздохнул. Он потерпел поражение, проиграл. Все, что ему сейчас хотелось, это удалиться с миром. Снова руки на коленях неуверенно шевельнулись.

— Теперь это уже невозможно, — сказал Лэйнтал Эй. — Все изменилось. Мы вместе вернемся в Эмбруддок. И как можно скорее.

Раз воля Аоз Руна покинула его, Лэйнтал Эй должен сам принимать решения за него. Нужно из дома охранников взять одежду сиборнальцев и переодеть Аоз Руна, чтобы тот мог присоединиться к отряду беглецов Скитошерила. Разочарованный, он оставил Аоз Руна. Это было совсем не то, что он ожидал.

На улице его ждал другой сюрприз. Тут собрались жители селения. Все одинаковые в своих серых одеждах, они смотрели в одну сторону.

Армия юного кзана была совсем близко.

Фагоры шли вперед, казалось, беспорядочными группами, но на самом деле они шли, строго подчиняясь направлению воздушных октав. Они шли неторопливо и неотвратимо как судьба. Шаг их был тверд и неестественен. Спешка не была свойственна им.

Их путь от горных долин, лежащих почти на высоте стратосферы в долины Олдорандо, составлял три с половиной тысячи миль. Так как большинство из них были пешими, фагоры преодолевали в среднем одиннадцать миль в день.

Много времени отнимали у них и обычные заботы больших армий: добывание пищи и отдых.

Фагоры по пути захватили и разграбили несколько маленьких городков, уничтожили несколько кочевых племен, уже находящихся на грани оседлости, так как они уже научились возделывать злаки. Они страдали от болезней, несчастных случаев, нападений племен, через земли которых они проходили.

Уже был год 446 по новому календарю. А по календарю фагоров это был год 367 после Малого Апофеоза Великого Года 5634000 После Катастрофы. Тринадцать лет прошло с тех пор, как рог стунжебага впервые протрубил среди ледяных утесов родных гор. Беталикс и Фреир совсем сблизились на небе, когда близился конец великого похода.

Эта земля была мягкой как грудь женщины по сравнению с каменными равнинами гор, на ней росло множество деревьев, но никакая растительность еще не могла залечить раны, нанесенные столетиями морозов. Это была еще одна глава из ненаписанной книги Вутры, согласно которой армия фагоров должна была врезаться в эти цветущие долины и уничтожить здесь жизнь, как нож анатома уничтожает болезнь.

Одетые в серое жители селения стояли как призрачные тени, глядя на могучую армию.

Лэйнтал Эй пошел по городу, стараясь подыскать одежду для Аоз Руна. Он думал, почему жители селения собрались посмотреть на проходящую армию. Может, они боятся, что выкуп слишком мал, чтобы обеспечить их безопасность?

Молчаливые белые чудовища обтекали селение с двух сторон. Они шли только вперед, даже не поворачивая головы. Они были тощие, со свалявшимися шкурами. Головы их казались огромными. Над отрядами парили белые птицы. Изредка они пикировали на землю за добычей.

Когда Лэйнтал Эй вышел из церкви, он услышал пение фагоров. Это был не олонецкий язык. Это была грубая, но вместе с тем лирическая мелодия, полная зловещей мощи. Она вынуждала преклоняться и подчиняться. Голоса женщин взмывали над рокочущими басами мужчин и все вместе это составляло медленный неудержимый марш.

И среди всей этой армии чудовищ, обносившихся, потрепанных, измученных дальним походом, и тем не менее внушающей ужас, во главе фаланги самых старых фагоров верхом на Рукк-Ггрле ехал молодой кзан. За ним ехали его генералы, а затем его личные филлоки, из которых выжили только две, так что теперь они стали гиллотами и были очень горды своим высоким положением. В центре строя шла толпа людей-пленников, которые несли грузы. Хрл-Брахл Ипрт нес высоко свою голову. Рога сверкали в болезненном свете. Эзхрк парил над ним, как знамя. Кзан не удостоил даже взглядом селение людей, которое заплатило выкуп. И, несмотря на это, людей, жителей селения охватил страх, когда они увидели, как Хрл-Брахл Ипрт, поравнявшись с Храмом, выхватил меч, взмахнул им и что-то прокричал. Было ли это угроза, либо предупреждение, либо приветствие, никто не мог сказать с уверенностью. Не задержавшись ни на мгновение, кзан продолжил путь дальше.

Увидев рядом с собой Аоз Руна, Лэйнтал Эй повел его к дому охранников. Там они ждали прибытие Скитошерила, который пришел с женой и ее служанкой, которая несла пожитки.

— Кто это? — спросил Скитошерил, указывая на Аоз Руна. — Ты уже нарушил нашу договоренность, варвар?

— Это мой друг. Пусть он останется. Куда направляются твои друзья-фагоры?

Скитошерил презрительно пожал плечами.

— Останови их и спроси, если тебе так любопытно.

— Они идут в Олдорандо. Ты не знаешь этого? Вы — разбойники, которые так дружны с чудовищами-фагорами?

— Если бы я знал, где находится хотя бы один варварский город, вряд ли я попросил бы у тебя помощи, чтобы ты отвел меня туда.

Они стояли друг против друга и сверлили друг друга злобными взглядами. Жена Скитошерила вышла вперед.

— Почему вы спорите? Давайте следовать разработанному плану. Если этот человек может отвести нас в Олдорандо, пусть ведет.

— Конечно, дорогая, — Скитошерил улыбнулся ей. Покосившись на Лэйнтала Эй, он ушел куда-то и скоро вернулся, ведя в поводу нескольких йелков. Жена его в это время развлекалась тем, что с холодным презрением рассматривала Лэйнтала Эй и Аоз Руна.

Это была крепко сбитая женщина, почти такая же высокая, как и ее муж. Фигура ее была скрыта бесформенной серой одеждой. Лэйнталу Эй показались красивыми ее светлые волосы и голубые глаза. Несмотря на выражение презрения на ее лице, оно было довольно красивым. Лэйнтал Эй сердечно сказал ей:

— Я отведу вас в Олдорандо. Там безопасно. Наш город очень красив и заменит своими гейзерами и горячими ключами. Свистун произведет на тебя впечатление. Ты будешь восхищена всем, что увидишь.

— Я не собираюсь ничем восхищаться, — грубо ответила она и тут же, как бы сожалея о своей грубости, она примирительным тоном спросила, как его зовут.

— Пошли быстрее, скоро закат, — поторопил их Скитошерил. — Вы оба поедете на йелках. Хоксни я не достал. А этот разведчик поедет с нами. Он получил приказ быть безжалостным в случае чего.

— Да, в случае чего, — заметил разведчик из-под капюшона.

Когда Фреир опустился за горизонт, они тронулись в путь. Их было шестеро и семь йелков — один вез груз. Они проехали мимо часовых через западные ворота без неприятностей. Часовые просто не обратили на них внимания.

Отряд поехал по следам армии кзана, по земле, истоптанной тысячами ног и копыт.

Лэйнтал Эй ехал впереди. Он не обращал внимания на неудобное седло. Тяжесть лежала на его сердце. Он все время думал о том, что дикая армия фагоров едет впереди, и несомненно чудовища направляются в Эмбруддок. Хотя неизвестно, какова их цель. Ему хотелось скакать вперед как можно быстрее, обогнать армию фагоров, предупредить город. Он машинально пришпоривал своего йелка.

Ойра и ее блестящие глаза символизировали для него самое дорогое в этом городе. Теперь он уже не сожалел о своем долгом отсутствии, так как именно оно помогло ему понять себя, понять ее. Он понял теперь, что она правильно говорила о его незрелости, о его зависимости от других людей. Она хотела сделать его лучше, сильнее, мужественнее. Когда он вернется, Ойра увидит, что он сумел стать мужчиной. Если, конечно, он прибудет не поздно.

Они въехали в сумрачный лес, погруженный в золотистый туман. Деревья в лесу были еще совсем молодыми. Их кроны были не выше голов всадников. Тени двигались рядом. Узкая тропа протогностиков вела на восток, повинуясь каким-то своим таинственным октавам.

Лэйнтал Эй выпрямился в седле и оглянулся назад на спутников. Разведчик и Аоз Рун ехали сразу следом за ним. Они были едва различимы в полумраке. Голова Аоз Руна была наклонена на грудь. Он казался сломленным и безжизненным. За ними ехала служанка и йелк с грузом. Замыкали Скитошерил и его жена. Лица их были в тени серых капюшонов. Взгляд Лэйнтала Эй скользнул по бледному лицу женщины. Глаза ее блестели, но были какими-то застывшими, и это испугало Лэйнтала Эй. Может, смерть заглянула в ее глаза?

Снова он пришпорил своего ленивого йелка, заставляя его быстрее двигаться вперед, навстречу опасности.

15. ЗАПАХ ГОРЕЛОГО

Тишина царила в Олдорандо. На улицах было совсем немного народа. А те, кто находился на улице, были в масках. Для этой цели лучше всего подходили маски из трав. Они отгоняли болезнь, мух, дыхание зараженных.

Высоко в небе висели два светила, почти касаясь друг друга. Они смотрели вниз как два горящих глаза. Люди города ждали. Все, что можно было сделать, было сделано. Теперь оставалось только ждать.

Вирус перемещался от одного городского квартала к другому. Когда он косил людей в одном квартале, люди остальных кварталов могли вздохнуть спокойно. Однако никто не мог гарантировать, что если в следующее мгновение болезнь не поразит его самого, то не может поразить его близких, соседей, знакомых.

Тант Эйн, Фаралин Ферд — лейтенанты Эмбруддока, Райнил Лайан, мастер гильдии, Датка — лорд Западного Вельдта, сформировали Чрезвычайный Комитет, который управлял совместно с наиболее уважаемыми гражданами, такими, как Ма Скантиом. С помощью дополнительного отряда, сформированного из пилигримов, оставшихся в городе, тэйкеров, проповедующих твердые моральные устои, были выработаны законы борьбы с болезнью и защиты от ее распространения. Эти законы неуклонно проводились в жизнь с помощью специального контингента полиции.

На каждой улице были вывешены объявления, предупреждающие о строгих мерах наказания за укрытие трупов, за грабежи в домах умерших. Приговор был один — укус фагора — самое строгое и страшное наказание, какое мог придумать примитивный ум человека той эпохи. За городом тоже были вывешены объявления для вновь прибывающих, что в городе болезнь. Однако те немногие, которые прибывали сюда, были настолько вымотаны и истощены, что не обращали внимания на это и входили в город. К тому же было весьма сомнительно, что эти объявления могли остановить тех, кто приходил в город с враждебными намерениями.

В Олдорандо появились первые телеги — грубые сооружения, в которые была запряжена пара хоксни. Они регулярно ездили по улицам, перевозя скорбный груз — многочисленные трупы. Их забирали из домов, находили на улицах. Некоторых выбрасывали из верхних этажей башен. Даже те, кого при жизни любили, обожали, после смерти внушали страх и омерзение. Поэтому отношение к трупам было самое непочтительное.

Хотя причина лихорадки так и не была понятна, существовало множество теорий на этот счет. Однако все знали, что болезнь заразна, а некоторые полагали, что даже взгляд на труп может вызвать болезнь у здорового.

Но все сходились в одном: единственная очистительная сила — это огонь. Трупы надо сжигать. Их на телегах вывозили за город и бросали в костер, который не угасал ни днем, ни ночью. Запах горелого, черный дым струившийся по улицам постоянно напоминали жителям города о бренности их существования. Люди были в постоянном напряжении, и некоторые не выдерживали, кончали жизнь самоубийством.

Однако многие уже верили, что пик болезни прошел, худшее позади. И это была надежда. Ведь на улицах появилось много людей, неестественно тощих, слабых, которые пережили болезнь. Среди них была и Ойра.

Она упала на улице. Рол Сакиль подобрала ее и стала заботиться о ней. Ойра корчилась от боли. Болезнь выгибала все ее тело. Дол со слезами смотрела на это, боясь, что заболеет сама. Но несмотря на все прогнозы, она не заболела. Она осталась жива и своими глазами видела, как мучительно пробирается Ойра сквозь игольное ушко, становясь тощей, похожей на скелет. Единственная предосторожность со стороны Дол Сакиль была в том, что она отослала своего сына Растил Руна к мужу Амин Лим. Сейчас мальчик уже вернулся.

Обе женщины и ребенок проводили время дома. Ощущение ожидания — ожидания конца — было неприятным. Однако скуку и однообразие жизни всегда можно обмануть. Они играли с мальчиком в игры своего детства. Иногда и Ври присоединялась к ним, но она была слишком задумчива в эти дни. Она рассказывала женщинам о своей работе и что она хочет сделать. А однажды она разразилась страстной речью, в которой сообщила о своей связи с Райнил Лайаном, о котором никто до сих пор не мог сказать ничего хорошего. Эта связь была мучительной для нее. Когда Райнил Лайан отсутствовал, Ври ненавидела его, но когда он появлялся, Ври неотвратимо тянуло к нему.

— Мы все прошли через это, Ври, — сказала Дол. — Только ты занялась этим слишком поздно, поэтому ощущения у тебя сильнее.

— А у меня больше нет желаний, — спокойно сказала Ойра. — Они ушли от меня. Я очень хочу, чтобы они вернулись. Может они вернутся, когда вернется Лэйнтал Эй. — Она посмотрела в окно на голубое небо.

— Но я так подавлена, — сказала Ври, не желая отклоняться от своей печальной цели. — Я не могу быть спокойной, как раньше. Я больше не знаю себя.

Ври ничего не сказала о Датке, и остальные женщины не стали ее спрашивать. Может, ее любовь проистекала бы более спокойно, если бы не чувство вины перед Даткой. Он ведь не только мучил ее совесть, он постоянно следил за нею. Она боялась, что это может плохо кончиться, и легко убедила нервничающего Райнил Лайана, что им нужно иметь тайную комнату для свиданий. Там она и ее любовник предавались любви, когда весь город пребывал в ужасе, и в открытые окна доносился только скрип колес погребальной телеги.

Райнил Лайан хотел закрыть окно, но Ври не позволила.

— Пусть, — умоляла она. — Пусть открыты. Забудь обо всем, забудь о городе, о болезни, обо всем, что тревожит тебя.

— Но как я могу — ведь это же наш город. Наша судьба зависит от него.

Он неспокойно улыбнулся ей.

— А если мы заразим друг друга?

Ври выгнулась в постели. Розовые груди с темно-коричневыми сосками бесстыдно торчали вверх.

— Тогда мы умрем вместе, в тесных объятиях, во время соития! Наберись мужества, Райнил Лайан, займи его у меня! Приди ко мне! — Она обхватила ладонью его волосатый напряженный член и закинула ногу ему на спину.

— Ах ты распутница, — с восхищением сказал он и, будучи не в силах сопротивляться ей, отдался страсти.

Датка сидел на краю постели, обхватив голову руками. Так как он ничего не говорил, девушка в его постели тоже молчала. Она отвернулась от него и подтянула колени к груди.

И только когда он внезапно встал и начал одеваться, как человек, принявший решение, она сказала сдавленным голосом:

— Ты же знаешь, я не заразная.

Он бросил на нее горький взгляд, но ничего не ответил и продолжал одеваться.

Тогда она повернулась к нему, отбросив волосы с лица.

— В чем дело, Датка?

— Ни в чем.

— Ты плохой мужчина.

Он сунул ноги в сапоги, больше заботясь о них, чем о девушке.

— Заткнись, ты не та, которую я хочу. Вбей это себе в голову и убирайся отсюда.

Из стенного шкафа он достал кривой кинжал, прекрасно изготовленный. Его блестящее лезвие контрастировало с серым цветом стены. Датка сунул кинжал за пояс. Девушка спросила, куда он идет. Датка не обратил на нее внимания, захлопнул за собой дверь, и вскоре послышался стук его сапог по лестнице.

Он не терял зря времени в те горькие недели с того момента, как ушел Лэйнтал Эй и как он узнал о предательстве Ври. Ибо ее поступок он расценивал только как предательство. Большую часть времени он сколачивал себе поддержку среди молодежи Олдорандо, упрочивал свое положение, заключая союзы с теми чужестранцами, которые прибыли и обосновались в городе. Мастер гильдии Райнил Лайан был основным предметом его критики.

Когда он вышел на улицу, все было спокойно и на улице не было никого, кроме человека, которого он нанял охранять его дом. На рынок люди ходили теперь только в случае острой необходимости. Маленькая аптека в эти дни делала хороший бизнес. Кое-где виднелись люди с пожитками за спиной. Некоторые хотели покинуть город пока дела не стали совсем плохи.

Датка ничего не видел вокруг. Он шел как автомат, глядя пустыми глазами только вперед. Напряжение, царившее в городе, было его личным напряжением. Он уже достиг точки, когда нельзя терпеть это напряжение. Он должен убить Райнил Лайана… И Ври, если потребуется. Губы его поджались, когда он еще и еще раз проигрывал в уме смертельные удары кинжалом. Люди шарахались от него, видя его застывший взгляд и думая, что он заболел.

Он знал, где находится секретная комната, шпионы донесли ему это. Если бы я был правителем, подумал он, я бы закрыл академию. Ни у кого не хватает мужества принять такое решение. Сейчас самое время нанести удар под предлогом того, что занятия в классах способствуют распространению болезни. Это было бы для нее тяжким ударом.

— Подумай, брат, подумай, брат! Молись вместе с Тэйкерами, слушай слово великого Акхи Нааба…

Датка оттолкнул уличного проповедника. Если бы он был правителем, он изгнал бы с улиц города этих идиотов.

Возле стойл хоксни к нему приблизился человек, его наемник.

— Ну?

— Он сейчас здесь, господин.

Человек показал кивком на одно из окон деревянного дома. Это был район гостиниц, таверн, сомнительных заведений, которые скрывались под респектабельными вывесками.

Датка кивнул.

Он толкнул дверь таверны и вошел в нее. Здесь было полно народа. На стенах, скалясь, висели черепа животных. За стойкой стоял владелец, сложив руки на груди и глядя в пространство. Завидев Датку, он просто слегка опустил голову в приветствии, так что его несколько подбородков легли на грудь. Это был сигнал Датке, что он может делать, что хочет. Датка прошел мимо него и стал подниматься по ступеням.

Спертые запахи ударили ему в нос. Он пробирался вдоль стены, но доски все равно скрипели. Он прислушался возле двери. Были слышны голоса. Райнил Лайан довольно труслив, и он наверняка запер дверь на засов. Датка постучал в дверь.

— Послание для вас, сэр, — сказал он, изменив голос. — Срочно. Из гильдии.

Сардонически улыбаясь, он придвинулся к двери, слыша, как скрипит отодвигаемый засов. Как только дверь приоткрылась, он ударом ноги распахнул ее, опрокинув Райнил Лайана. Тот заверещал от ужаса и бросился к окну, крича о помощи. Датка схватил его за шею и швырнул на постель, захлопнув дверь ударом ноги.

— Датка! — Ври села в постели, прикрывая наготу простыней. — Пошел вон отсюда, крысиное отродье.

Вместо ответа он наклонился над Райнил Лайаном, который барахтался, отчаянно крича.

— Я знаю, что ты хочешь убить меня, — наконец дрожащим голосом сказал Райнил Лайан, подняв руку. — Пощади, я не враг тебе. Я могу оказать тебе помощь.

— Я убью тебя с такой же радостью, с какой ты убил старого мастера Датнила.

Райнил Лайан осторожно поднялся, пряча свою наготу и тревожно глядя на Датку.

— Я этого не делал. Аоз Рун приказал убить. Это было по закону. Датнил нарушил закон. А убивать меня противозаконно. Скажи ему, Ври. Послушай, старый мастер нарушил закон, он показал книгу гильдии Шей Тал. Ты должен знать об этом.

Датка приостановился.

— Тот мир мертв, как и все эти гильдии. Ты знаешь, что я думаю о гильдиях. К черту прошлое. Оно умерло, как умрешь ты.

Ври заметила его колебания. Она взяла себя в руки.

— Послушай, Датка. Позволь мне объяснить ситуацию. Мы можем тебе помочь. В этой книге есть нечто, что Датнил не раскрыл даже Шей Тал. Это случилось много лет назад, но прошлое всегда с нами, хотим мы этого или нет.

— Если бы это было так, ты была бы со мной. Я так долго хочу обладать тобой.

Райнил Лайан уже оделся и сел, стараясь взять себя в руки.

— Твой гнев обращен на меня, а не на Ври. В разных книгах гильдий мы храним прошлое Эмбруддока. Из этих записей ясно, что когда-то этот город принадлежал фагорам. Может, они и построили его, это неизвестно. Но они владели городом — и всеми людьми в нем. Люди были их рабами.

Датка стоял, сумрачно глядя на него. Все, что он мог думать, понимать, это то, что люди были рабами.

— Если они владели Эмбруддоком, то кто прогнал их? Король Деннис?

— Это случилось позже. В книгах об этом говорится мало. Записи велись от случая к случаю. Мы только знаем, что фагоры решили покинуть город.

— Значит, их не прогнали?

— Ты знаешь, как плохо мы понимаем поведение фагоров. Может, изменились их воздушные октавы и они ушли прочь. Но теперь они могут вернуться снова. Если бы ты изучал изображение Вутры в старом храме, ты и сам понял бы это. Вутра — это бог фагоров.

Датка провел рукой по лбу.

— Вутра — фагор? Не может быть. Ты зашла слишком далеко. Эта проклятая наука — она делает черное белым и наоборот. Вся эта чепуха исходит из академии. Я уничтожу ее. Как только получу власть.

— Если ты хочешь власти, я буду на твоей стороне, — сказал Райнил Лайан.

— Ты не нужен мне.

— Да… конечно, — он безнадежно махнул рукой, провел пальцами по бороде. — Видишь ли, скоро загадка разрешится. Потому что фагоры возвращаются. Возможно, они хотят захватить свой старый город. Так я думаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Все очень просто. Ты знаешь последние слухи? Ведь Олдорандо живет слухами. Приближается армия фагоров. Сходи и поговори с людьми, которые были за городом. Самое плохое в том, что Тант Эйн и Фаралин Ферд заняты своими личными делами и им некогда думать о городе, о его защите. Они твои враги, а не я. Если сильный человек убьет лейтенантов и захватит власть, он спасет город. Таково мое мнение.

Он пристально смотрел на Датку, замечая смену выражений на его лице, скрытую игру чувств. Он довольно улыбнулся, понимая, что выиграл, спасся от смерти.

— Я помогу тебе, — повторил он, — я буду на твоей стороне.

— Я тоже буду за тебя, — сказала Ври.

Он бросил на них пристальный взгляд.

— Вы никогда не будете на моей стороне. Если только я не завоюю Эмбруддок для вас.

Фаралин Ферд и Тант Эйн пили вместе в таверне. Женщины и друзья были с ними, наслаждаясь вечером.

Эта таверна была одним из немногих мест, где сейчас можно было услышать смех и песни. Эта таверна была расположена в новом здании, где находилось правление гильдии и где снимали лавки самые богатые торговцы. Некоторые из них со своими женами и сейчас были здесь. В таверне была мебель, о которой раньше в Олдорандо никто и не слышал: овальные столы, диваны, богатые ковры на стенах.

Привозные вина лились рекой, а четыре чужеземца-музыканта играли на лютнях.

На окнах висели тяжелые шторы, чтобы в комнату не проникал холодный воздух и запах дыма и горящего человеческого мяса. На центральном столе горела лампа. На столах лежала пища, к которой никто не притрагивался. Один из торговцев рассказывал длинную историю о своем путешествии. Его повествование изобиловало предательствами, убийствами, кровью.

На Фаралине Ферде был шерстяной жакет с незастегнутым воротом, так что была видна нижняя рубашка. Он облокотился на стол, слушая рассказ в пол-уха, а его взгляд бродил по комнате.

Жена Тант Эйна следила за тем, чтобы слуги делали все, как положено в культурных домах и у культурных народов. Фараил Муск находилась в дальнем родстве как с Тант Эйном, так и с Фаралином Фердом, так как она происходила из рода Уолл Эйн Дена. Хотя она и не была красива, ее ум и природная хитрость позволяла ей пользоваться расположением многих людей. Она прошла по комнате, прикрывая свечу, которую несла в руке, от движения воздуха.

Свет, падавший на ее лицо, изменчивый, постоянно меняющий выражение ее лица, наполнял ее очарованием тайны. Она почувствовала на себе взгляд Фаралина Ферда, но не посмотрела на него, понимая, насколько сильнее действует четко рассчитанное безразличие.

Он почувствовал, как это чувствовал уже не раз, что Фараил Муск привлекает его гораздо сильнее, чем его собственная жена, которая ему давно наскучила. Несмотря на опасность, связанную с этим, он уже не раз занимался с нею любовью. Сейчас времени у них оставалось совсем мало. Скоро они все умрут. Выпитое вино не утопило в себе понимание этого. Он снова жаждал эту женщину.

Поднявшись, он вышел из комнаты, бросив в ее сторону многозначительный взгляд. Длинная история продолжалась, и теперь рассказчик излагал один смешной эпизод так, что все в комнате покатывались со смеху. Тем не менее внимательные глаза отметили уход лейтенанта и то, что жена другого лейтенанта вышла вслед за ним через некоторое время.

— Я думал, что ты не осмелишься выйти за мной.

— Любопытство сильнее, чем трусость. У нас совсем мало времени.

— Давай здесь, под лестницей. Вон там темный угол.

— У тебя уже стоит, Фаралин Ферд?

— Пощупай его, женщина, стоит он или нет.

Вздохнув, женщина приникла к нему и обхватила обеими ладонями то, что он предложил ей.

— Восхитительное орудие, — прошептала она, сладострастно лаская его. Он вспомнил, какое сладкое дыхание у этой женщины.

— Идем быстрее туда.

Она поставила свечу на пол, расстегнула платье и обнажила перед ним свою божественную грудь. Обеими руками он сжал эти упругие груди и, целуя их, он поволок ее в угол.

Там их и захватил отряд в двенадцать человек, с Даткой во главе, которые явились сюда с факелами и обнаженными мечами.

Несмотря на протесты, Фаралина Ферда и Фараил Муск вытащили на свет. Затем их поволокли в комнату и там они предстали перед всеми, даже не успев привести в порядок одежду.

— Таковы ваши законы, — сказал Датка, глядя на лейтенантов горящими глазами, какими волк смотрит на козленка. — Я беру власть в Эмбруддоке в свои руки, пока не вернется настоящий лорд, Аоз Рун. Я один из самых первых его лейтенантов и буду защищать город от нашествия.

За ним стоял Райнил Лайан с мечом в ножнах. Он громко сказал:

— Я поддерживаю Датку Дена. Да здравствует лорд Датка Ден.

Датка нашел глазами Тант Эйна, укрытого в тени. Лейтенант не поднялся со всеми. Он сидел, положив руки на стол.

— Ты осмеливаешься не подчиняться мне? — рявкнул Датка, приближаясь к нему с обнаженным мечом. — Встань, вонючка!

Тант Эйн не двинулся с места. Но вдруг все его тело выгнулось, голова запрокинулась назад. Гримаса боли исказила его лицо. Глаза закатились. Когда Датка пнул ногой кресло, Тант Эйн упал на пол, даже не делая попытки удержаться от падения.

— Это костная лихорадка! — крикнул кто-то. — Болезнь среди нас!

Фараил Муск пронзительно закричала.

К утру умерло еще двое, и запах смерти наполнил воздух Олдорандо. Тант Эйн лежал в больнице под присмотром доброй Ма Скантиом.

Несмотря на страх, много людей собралось на площади, чтобы услышать заявление Датки. Когда-то такие собрания проводились в большой башне, но с тех пор народу в Олдорандо прибавилось и пришлось на площади выстроить специальную трибуну для выступления.

На платформе стоял Райнил Лайан, переминаясь с ноги на ногу. Рядом стоял Фаралин Ферд, заложив руки за спину. Шестеро молодых воинов из охраны Датки стояли тут же с обнаженными мечами и копьями наготове.

В толпе шныряли торговцы, предлагая людям повязки на лицо. Здесь же бродили и проповедники Тэйкеры в своих бесформенных черно-белых мантиях. Неподалеку играли дети, издеваясь над странными взрослыми.

Прозвучал Свистун, и тут же на платформу поднялся Датка и начал речь.

— Я взял на себя бремя власти, чтобы помочь городу. — Вся его молчаливость пропала куда-то, слова лились легко и складно. Они звучали убедительно, хотя Датка не делал никаких жестов и все его тело было неподвижно. — Я не собираюсь занимать место истинного правителя Аоз Руна. Когда он вернется, он по праву займет свое место. Я просто его временный заместитель. Те, кого он оставил вместо себя, забыли о том, что они в первую очередь должны заботиться о людях, о городе. Они погрязли в пороках. Я не мог оставаться в стороне и смотреть на это. В эти трудные времена мы все должны быть честными.

— Тогда почему же Райнил Лайан за тебя? — раздался чей-то голос. Тут же в толпе послышались крики и Датка попытался перекричать их.

— Я знаю все ваши жалобы. Я выслушаю вас. Послушайте сначала вы меня. Судите лейтенантов Аоз Руна. Элин Тал пропал в пустыне вместе со своим лордом. Эти двое остались дома. Тант Эйн в наказание заболел костной лихорадкой. Так что остался только один, самый худший из них. Фаралин Ферд. Посмотрите, как он дрожит. Когда-нибудь он говорил с вами? Он был слишком занят своими грязными делишками.

Я охотник, как вы знаете. Вместе с Лэйнталом Эй я приручил Западный Вельдт. Фаралин Ферд умрет от болезни, как и его сообщник Тант Эйн. Вы хотите, чтобы вами правили трупы? Я не заражусь болезнью. Она меня обойдет.

— Первое, что я хочу, — выставить посты вокруг Эмбруддока и собрать армию. Мы можем подвергнуться нападению и должны быть готовы отразить любого врага, человека или фагора. Лучше умереть в бою, чем в постели.

Это последнее замечание вызвало шум недовольства. Датка помолчал, глядя на толпу. Ойра и Дол с ребенком в руках стояли в толпе. Ойра крикнула:

— Ты сам узурпатор власти. Чем ты лучше этих, Тант Эйна и Райнил Лайана?

Датка подошел к краю платформы.

— Я ничего не украл. Я только подобрал то, что упало. — Он показал на Ойру. — Ты, Ойра, лучше остальных должна знать, что я верну власть твоему отцу, когда он вернется.

— Ты не можешь говорить за него, пока его нет.

— Я могу и буду.

— Значит, ты говоришь неправду.

Остальные, для которых этот разговор ничего не значил и которые уже забыли Аоз Руна, тоже закричали. Кто-то бросил тухлый помидор. Охранники попытались оттеснить толпу, но безрезультатно.

Датка побледнел. Он сжал кулаки.

— Хорошо! Тогда я скажу вам публично то, о чем вы всегда молчали. Я не боюсь. Все вы превозносите Аоз Руна, восхищаетесь им. А я скажу, что он за человек. Он убийца. Более того, двойной убийца.

Все замолчали. Бледные лица были обращены к Датке. Датка вздрогнул, внезапно осознав, что он сказал.

— Как Аоз Рун завоевал власть? Благодаря убийству, двойному убийству ночью. Среди вас есть те, кто помнит Нахкри и Клилса, которые правили Эмбруддоком в те давние времена, когда Эмбруддок был маленькой деревней. Однажды ночью, Аоз Рун, тогда еще совсем молодой, сбросил двух братьев с башни, когда те были пьяны. Грязное убийство. А кто свидетели? Кто видел это? Я был там. И она, дочь. — Он указал на Ойру, которая в ужасе приникла к Дол.

— Он сошел с ума, — крикнул кто-то. — Датка сумасшедший! — В толпе возникла сумятица. Все беспорядочно задвигались, закричали.

Райнил Лайан закричал, пытаясь успокоить толпу:

— Поддержите нас, и мы будем защищать вас. Мы будем защищать Олдорандо.

Все это время Фаралин Ферд молча стоял сзади и теперь он увидел момент.

— Гоните Датку! — закричал он. — Он никогда не пользовался благосклонностью Аоз Руна.

Датка резко повернулся и выхватил кривой кинжал. Он медленно двинулся к лейтенанту. Послышался пронзительный крик из толпы. Это кричала Фараил Муск, к которой присоединились и другие.

— Гоните Датку!

И вдруг все стихло, как будто резкое движение Датки заткнуло им рты. Датка стоял спиной к толпе. Фаралин Ферд некоторое время тоже стоял, но затем рухнул на землю, издав вопль. Кровь хлынула из перерезанного горла.

И тут началась буря. Кровь воспламенила толпу.

Когда толпа двинулась вперед, охранники разбежались, не слушая команд Датки. Фараил Муск требовала ареста убийцы.

— Они убьют нас! — закричал Райнил Лайан. Он спрыгнул с платформы и побежал. Прежде чем кто-либо успел задержать его, он скрылся в боковой улице.

Датка видел, что все потеряно, что ему уже не овладеть толпой, которая была настроена к нему более чем враждебно. Он видел, что его ждет смерть. Значит, ему ничего не остается, кроме постыдного бегства, если он хочет сохранить свою жизнь. И он побежал по пустынным улицам, задыхаясь, слыша крики преследователей. Все в голове у него перепуталось. Он пытался понять, почему же он потерпел поражение?

Мимо него прошли странники. Старик, державший на руках ребенка, сказал:

— Идут фагоры.

Снова послышались крики преследователей. Толпа жаждала крови, мести. Оставалось только одно место, где он мог спрятаться, один человек, который мог помочь ему. Выругавшись, он побежал к Ври.

Она уже вернулась в свою башню. Она сидела, задумавшись. Все происшедшее напугало ее. Она видела, что Эмбруддок движется к кризису. Когда Датка постучал в ее дверь, она впустила его почти с радостью. Она смотрела на него без симпатии, но и без отвращения, когда Датка со стоном опустился на ее постель.

— Это чудовищно, — сказала она. — Где Райнил Лайан? — Он продолжал стонать, ударяя кулаком по постели в бессильном бешенстве.

— Прекрати, — сказала она. Она прошла по комнате, глядя на потрескавшийся потолок. — Мы живем в жуткое время. Как мне бы хотелось освободиться от эмоций. Люди такие грязные существа. Мы были лучше, когда жили в снегу, в холоде, без всякой надежды. Как мне хотелось бы, чтобы осталась только наука, чистая наука, лишенная всяких эмоций.

Он выпрямился.

— Ври…

— Не говори со мной. Ты для меня ничто. И всегда был таким. Я не хочу слышать, что ты скажешь. Я не хочу знать, что ты делаешь.

Он широко зевнул.

— Ты женщина только наполовину. Ты холодная. Я всегда знал это, и все же не мог не любить тебя…

— Холодная?.. Я такая, что об меня можно обжечься.

Шум на улице стал сильнее. Уже были слышны даже отдельные выкрики. Датка подошел к окну.

Где же его люди сейчас? Люди, которые бежали по улице, были ему незнакомы. Он не видел ни одного знакомого лица, ни одного человека, которого бы мог назвать по имени. А когда-то он знал каждого. Чужие люди хотят его крови! И тут настоящий страх проник в его сердце. Теперь он хотел только одного — погибнуть от руки друга. Быть ненавидимым чужеземцами — это невыносимо. Он отошел от окна и прижал ладони к лицу, ругаясь в бессильной злобе.

Шум на улице становился все сильнее. Датка прижался к стене и стал рассматривать руки, на которых были следы крови.

И только когда он услышал внизу голос Ври, он понял, что она вышла из комнаты. Теперь она стояла в дверях башни и говорила с людьми. Толпа медленно надвигалась вперед, так как задние давили на передних. Кто-то крикнул что-то неприличное, но остальные заставили хулигана замолчать. Голос Ври, чистый и резкий, прозвучал над толпой.

— Остановитесь и подумайте, что вы делаете. Вы не животные. Попытайтесь стать людьми. Если нам суждено умереть, так умрем с достоинством, но не стискивая руки на горле друг друга.

Все вы страдаете. Но ощущение страдания свойственно только людям. Гордитесь тем, что вы люди, и умирая, не забывайте, что вы люди. Помните, что внизу вас ждет мир призраков, где нет ничего, кроме слепой ненависти ко всему живому. Разве это не ужасно? Разве не ужасно и то, что вы, живые, испытываете ненависть к другим людям, живым? Не обращайте внимания на внешние факторы жизни, на тепло, холод, дождь, снег — перестраивайте себя внутри, сотворите покой в своих душах. Думайте. Неужели Датка, совершив убийство, смог превратить вас в зверей, заставить забыть свое предназначение?

— Вы думаете, что все сейчас плохо. Я должна предупредить, что худшее только приближается. Я говорю это со всей ответственностью. Завтра в полдень наступит самое худшее из затмений. Ничто не сможет остановить его. Люди не имеют власти над небесами. Что же вы будете делать? Обезумеете и побежите по улице, громя все на своем пути, убивая, поджигая дома, как будто вы фагоры? Решайте сейчас, до какой степени низости вы опуститесь завтра.

Все переглядывались и перешептывались. Никто не кричал. Ври выжидала момент, когда ей лучше снова начать говорить.

— Много лет назад колдунья Шей Тал обратилась к жителям Олдорандо, и я до сих пор ясно помню ее слова, так как всегда обожала ее. Она предложила нам сокровище знаний. Оно может быть вашим, если только вы не поленитесь и осмелитесь протянуть руки к нему.

Поймите, что я говорю вам. Завтрашнее затмение — это не сверхъестественное явление. Что же это? Просто одно светило заходит за другое. Это те два светила, которые вы знаете с детства. Наш мир круглый и они тоже круглые. Посмотрите, как велик наш мир, но светила еще больше. Они кажутся маленькими только потому, что далеки от нас.

Шей Тал говорила, что такое встречалось и в прошлом. С тех пор мы узнали многое. Вутра устроил мир так, что наш дом движется по кругу вокруг Беталикса. И вместе с ним в небе вращаются другие миры. И в тоже время Беталикс по большому кругу движется вокруг Фреира. Вы должны понять, что наш маленький мир вовсе не центр Вселенной.

Гул протеста становился все громче. Ври повысила голос.

— Вы понимаете это? Понять труднее, чем драть глотки. Чтобы понять меня, вам придется заставить потрудиться ваши мозги, напрячь воображение. Ваш страх длится 480 дней. Это вы знаете. Это как раз то время, за которое наш мир делает оборот вокруг Беталикса. Но есть еще один круг, это когда Беталикс делает оборот вокруг Фреира. Этот оборот длится 1825 малых лет. Представьте себе, какой длинный год!

Все, разинув рты, стояли молча и глядели на новую колдунью.

— До сих пор лишь немногие могли представить это. Ведь каждый из нас живет не более сорока лет. Большой год занимает целых сорок пять поколений людей. Вот почему это трудно осознать людям, хотя они могут предсказать все, что ждет их.

Теперь она чувствовала, что захватила власть над этими людьми и голос ее звучал свободно и страстно.

— Теперь мы знаем, почему столько лет мы жили в холоде, почему вся земля была под снегом. Потому что Фреир был далеко от нас и давал мало тепла и света. А завтра мы будем свидетелями затмения, когда Фреир скользнет за Беталикс. А это значит, что он приближается, что начинается весна нового большого года. Очнитесь люди! Станьте друзьями друг другу. Для нас наступают лучшие времена!

Густой кустарник преграждал им дорогу, цеплялся за одежду, препятствовал продвижению. Армия фагоров прошла другим путем, а им приходилось пробираться извилистыми звериными тропами. Йелкам не нравилось идти по густой траве. Их раздражал ее запах. Ветви кустов зацеплялись за рога, колючки вонзались в ноги. Поэтому люди спешились и повели животных на поводу.

— Еще далеко идти, варвар? — спросил Скитошерил.

— Недалеко, — ответил Лэйнтал Эй. Каков вопрос, таков ответ.

Они переночевали в лесу, и когда утром поднялись, то еле отодрали примерзшую одежду. Лэйнтал Эй чувствовал себя отдохнувшим, легким, но он видел, как устали остальные. Аоз Рун превратился в настоящую тень. Ночью он бредил на каком-то чужом языке.

Вскоре, к их облегчению, кустарник стал менее густым. Убедившись, что все вокруг спокойно, они пошли дальше. Из-под ног выпархивали стайки птиц. Впереди показалась узкая долина, зажатая между двумя длинными холмами. Они пошли в долину, из-за усталости не решившись подниматься на холм.

Как только они спустились в долину, на них обрушился холодный ветер, пронизывающий до самых костей. Идти стало очень трудно, так как ветер дул в лицо. Он принес с собой густой туман, который обволакивал их тела. Только головы людей виднелись над облаками тумана. Лэйнтал Эй понял, что чем быстрее они минуют это жуткое место, тем лучше.

Жена Скитошерила вскрикнула и остановилась, закрывая лицо рукой. Скитошерил вернулся к ней и обнял ее, пытаясь согреть. Ледяной ветер облепил плащом его ноги.

Скитошерил тревожно посмотрел на Лэйнтала Эй.

— Она не может идти.

— Если мы останемся здесь, то погибнем.

Лэйнтал Эй стряхнул слезы с глаз и посмотрел вперед. Через несколько часов, подумал он, в долине будет тепло. А сейчас это смертельная ловушка. Они были в тени. Склоны холмов заслонили свет солнц, которые висели низко над горизонтом. Кое-где в долине виднелись толстые стволы райбаралов, от которых вверх поднимались столбы пара.

Он узнал эту долину. Он бывал здесь еще тогда, когда все было покрыто снегом. Это была самая обычная долина на краю Олдорандо. Лэйнтал Эй так замерз, что не мог даже дрожать. Остальные тоже были не в лучшем состоянии. Нет, так идти они не смогут.

— Пойдем к райбаралам! — крикнул Лэйнтал Эй в ухо Скитошерилу. Тот, все еще занятый женой, кивнул. Он пытался усадить жену в седло.

— Садитесь в седла! — крикнул Лэйнтал Эй.

И тут он заметил, как над склоном холма взмыли вверх белые точки — птицы фагоров. А затем появились и фагоры. Воины с копьями наготове. Они встали на краю обрыва неподвижные, как камни. Они смотрели вниз на людей, стоящих в клубах тумана и дрожащих от пронизывающего ветра.

— Быстрее, быстрее, пока они не напали на нас! — Лэйнтал Эй увидел Аоз Руна, который стоял не двигаясь и смотрел на фагоров.

Лэйнтал Эй подбежал к нему, потащил за собою.

— Идем. Нам нужно убраться отсюда.

Аоз Рун что-то прохрипел.

— Ты околдован. Ты выучил несколько слов на их проклятом языке и это лишило тебя силы.

Он силой затащил Аоз Руна в седло. Скитошерил усадил в седло женщин, всхлипывающих и дрожащих.

— Быстрее к райбаралам! — прокричал Лэйнтал Эй. Он ударил йелка Аоз Руна и сам вскочил на своего йелка. Животные неохотно двинулись вперед. Они совсем не реагировали на понукание. Хоксни все же были послушнее, быстрее и легче.

— Они не нападут на нас, — сказал сиборналец. — В случае чего откупимся от них служанкой.

— Им нужны наши йелки. Они убьют нас из-за йелков. Им нужны йелки для еды или для езды. Ты можешь остаться и поговорить с ними, если хочешь.

Скитошерил покачал головой и тоже сел в седло.

Он поехал первым, ведя за собой йелка, на котором ехала его жена. Разведчик и служанка замыкали шествие. Аоз Рун часто отклонялся в сторону, хотя Лэйнтал Эй кричал, чтобы все держались вместе. Он часто оглядывался.

Фагоры не двигались. Разумеется, не холодный ветер тревожил их. Они ведь были жителями севера. Их неподвижность пугала. Невозможно было понять, что думают эти чудовища.

Путники продолжали подниматься по склону. Вскоре они вышли из зоны действия холодного ветра. Это воодушевило их и они стали подгонять йелков.

Когда они поднялись на вершину холма, солнца ударили им в глаза. Оба солнца светили им, хорошо видимые между стволами деревьев. Люди со вздохом облегчения припали к толстым стволам райбаралов. Здесь было тепло и уютно, как в Храме Бога. Из этой рощи райбаралов открывался прямой путь в Олдорандо.

Отряд фагоров двинулся. От полной неподвижности фагоры перешли в состояние движения. Этот переход был мгновенным. Чудовища один за другим скатывались с вершины холма, где они стояли только что, неподвижные, как изваяния. Только один из их отряда был на кайдаве. Он и был впереди, белые птицы с клекотом кружили над ними.

Лэйнтал Эй в отчаянии искал путь к спасению. Спасения не было. Кроме того пути, что предлагали райбаралы. Он выхватил меч и поскакал туда, где остановились сиборналец с женой.

— Мы останемся и будем драться. Ты готов к этому? Фагоры будут здесь через пару минут.

Скитошерил посмотрел на него. На его лице были отчаяние и боль.

— Она заболела костной лихорадкой и умрет, — сказал он.

Глаза его остекленели. тело выгнулось назад.

Махнув рукой, Лэйнтал Эй подозвал разведчика.

— Тогда останемся мы с тобой. Быстрее, они идут.

Вместо ответа разведчик ухмыльнулся и показал на райбаралы. Лэйнтал Эй бросился к толстым стволам, ища нору, через которую подземные жители могли спуститься в свой мир. Он надеялся найти там внизу убежище… убежище и снуктруикс. Только той снуктруикс он уже не встретит никогда.

Но хода под землю нигде не было. Значит оставалось только драться. Без сомнения, им придется умереть. Но он будет драться до тех пор, пока жизнь не покинет его.

Вместе с разведчиком Лэйнтал Эй подошел к краю обрыва и посмотрел вниз.

Шум внутри райбаралов стал громче. Огромные деревья внезапно перестали испускать пар и раздался грохот, подобный грому. Первые косые лучи солнца, проникшие в долину, высветили отряд фагоров, бредущих через густой туман навстречу холодному порывистому ветру. Они смотрели наверх и издали торжествующий вопль, от которого кровь застыла в жилах, когда они увидели двоих врагов. Передняя шеренга уже начала взбираться по склону холма.

С Земной Станции Наблюдения увидели этот инцидент. И вместе с ними это увидели и те, кто много тысячелетий спустя, шаркая сандалиями, собрался перед большими экранами на Земле. Аудитория впервые за много лет собрала столько зрителей. Люди от всей души сочувствовали далеким собратьям, которые для них были только творения электронной аппаратуры. Они желали жителям далекой планеты выжить. Это свойственно людям —сочувствовать тем, кому грозит опасность гибели, пусть даже эти события произошли в невообразимо далеком прошлом.

На своих экранах люди видели все, происходящее в той самой долине, где некогда Рыбье Озеро превратило в ледяные статуи фагоров.

Сейчас все окрестности Олдорандо были захвачены фагорами. Юный кзан готовился к тому, чтобы отомстить презренным Сынам Фреира за смерть своего великого родственника. Он ждал только сигнала. Хотя его армия не придерживалась воинских порядков, а скорее напоминала многочисленные стада, раскинутые по долине, одно только количество воинов делало ее устрашающей. Эта лавина должна была перекатиться через древний Эмбруддок и покатиться дальше по континенту вплоть до утесов Океана Клишента. А там за океаном находилась родина фагоров — Паговин.

Из-за неоднородной структуры армии фагоров многие путники могли просачиваться сквозь ее ряды и поспешно уходить туда, откуда пришла армия. Этих беженцев вели мадис, чувствительные к воздушным октавам фагоров, что помогало им избежать встречи с воинами Хрл-Брахл Ипрта. Один из отрядов беженцев, который прошел почти рядом с отрядом кзана, вел тощий маленький мадис. В этом отряде беженцев шел и Райнил Лайан.

Юный кзан не обратил ни малейшего внимания на проходящих. Он стоял рядом с отощавшим Рукк-Грлом и общался с предками. Он слышал голос своего отца и деда, дающих ему советы и инструкции. За ним стояли его генералы и две выживших из гиллот. Теперь он редко обслуживал своих гиллот, но скоро настанут лучшие времена и эти прелестные самки не будут иметь причин обижаться на его невнимание. Сначала ему нужно выбрать по какой из октав двинуться. Одна из них — победа, а другая — смерть. И если он пойдет по октаве победы, тогда у него будет достаточно времени, чтобы удовлетворить обеих гиллот полностью.

Он ждал молча, не двигаясь. Только изредка шевелились его усы. Знак придет с небес. Октавы переплетутся в тугой узел, и тогда он со своей армией бросится вперед, чтобы сжечь, стереть с лица земли этот проклятый город, который когда-то назывался Хрл-Бхрд Идохк.

И на этом древнем поле битвы, где люди и фагоры встречались более часто, чем знали об этом нынешние противоборствующие стороны, с мечами в руках стояли Лэйнтал Эй и разведчик-сиборналец, готовые вступить в последний бой с лезущими наверх фагорами. За ними райбаралы испускали звуки подобные грому. Аоз Рун и служанка прислонились к одному из толстых стволов, покорно ожидая решения судьбы. Скитошерил ласково и осторожно уложил на землю тело больной жены, прикрыл ей глаза, чтобы их не слепили свет двух солнц, уже приближающихся к зениту. А затем он, выхватив меч, побежал к своим товарищам, чтобы присоединиться к ним.

Подъем расстроил ряды фагоров и как только над обрывом показался первый из них, Лэйнтал Эй бросился вперед. Убивать их по одному, по мере их появления — вот их единственная надежда. Он насчитал примерно тридцать пять чудовищ, и не хотел сознавать, что их битва обречена на поражение.

Рука фагора с копьем взметнулась вверх. Лэйнтал Эй уклонился от удара и нанес укол мечом. Меч тупо ударился о ребра. Желтая кровь хлынула из раны, и Лэйнтал Эй вспомнил, что старые охотники говорили — жизненные органы фагоров находятся в верхней части грудной клетки. Он понял, что это правда, так как фагор рухнул с кайдава.

Фагор откинул назад костистую голову, поджавшиеся в гримасе боли губы обнажили желтые зубы. Он рухнул вниз и покатился по склону прямо в клубы тумана.

Но наверх поднялись уже и другие фагоры. Сиборнальский разведчик дрался умело, то и дело выкрикивая ругательства на своем языке. Лэйнтал Эй бросился ему на помощь.

И тут мир взорвался.

Звук взрыва был таким резким, таким близким, что сражение прекратилось. Раздался второй взрыв. Черные камни летели над головами. Многие из них падали на другой стороне долины. Началось что-то невообразимое.

Каждой сражающейся стороной управляли их инстинкты. Фагоры застыли в неподвижности, люди распластались на земле.

Это произошло вовремя. Взрывы продолжались. Черные камни летели, как снаряды. Некоторые из них поражали тела фагоров. В воздух летели клочья тел, желтые брызги. Фагоры повернулись и бросились бежать вниз по склону. Они падали, спотыкались, катились вниз в спасительный туман, где тоже спасение было сомнительным. Белые птицы кружили в небе.

Лэйнтал Эй, лежа на земле и закрывая уши в ужасе смотрел вверх. Райбаралы растрескивались со страшным грохотом и выбрасывали вверх черные массы вещества, как будто страшные орудия. Они действовали как паровые пушки. Это вырывалось наверх накопившееся под землей тепло. Изменившиеся условия на поверхности нарушили веками сложившийся баланс.

Дерево возле Лэйнтала Эй взорвалось с оглушительным грохотом. Черные камни оказались семенами, разбрасываемыми с такой силой, что они казались настоящими снарядами, летящими с громадной скоростью и на большое расстояния — почти на полмили. Везде клубился горячий пар.

Когда стало тихо, оказалось, что взорвалось одиннадцать деревьев. И из развороченных стволов уже поднималась молодая поросль, увенчанная зеленой кроной.

Эта новая крона была предназначена чтобы защищать корни деревьев от свирепого излучения Фреира. Ведь пройдут годы, и Гелликония приблизится к Фреиру настолько близко, что жизнь станет мучительной для всех — и для людей, и для растений. Райбаралы разработали свою собственную систему защиты.

Эти райбаралы были новым видом растительности, который будет царить на Гелликонии, когда в ее небе будет величественно плыть Фреир. Вместе с новыми видами животных они создадут экологическую среду, отличающуюся от той среды, которая была на Гелликонии, когда она согревалась одним Беталиксом. Двойная звездная система создала двойную биологическую среду.

Семена, черные, как камни, были размерами с человеческую голову. В течение следующих 600 000 лет некоторые из них превратятся во взрослые растения.

Лэйнтал Эй поднялся и пошел к разведчику, посмотреть, что с ним случилось. Тот был ранен копьем фагора. Скитошерил и Лэйнтал Эй отвели его туда, где оставались Аоз Рун и служанка. Разведчик был в плохом состоянии. Он истекал кровью. Его усадили возле дерева, и жизнь медленно покидала его.

Скитошерил занялся каким-то религиозным ритуалом, но Лэйнтал Эй сердито сказал:

— Нам нужно идти в Эмбруддок как можно быстрее. Неужели ты не понимаешь? Оставь тело здесь, а служанку с женой и поехали. Время не терпит.

Скитошерил показал на тело.

— Это займет немного времени. А я должен совершить ритуал.

— Фагоры могут вернуться. Их не так просто испугать, и нам уже трудно надеяться на следующий подарок судьбы. Я уезжаю с Аоз Руном.

— Ты правильно поступаешь, варвар. Надеюсь еще встретиться с тобой.

Лэйнтал Эй пошел к Аоз Руну, затем повернулся и сказал:

— Мне очень жаль, что твоя жена заболела.

Аоз Рун сохранил присутствие духа, когда взрывались деревья, и сумел удержать двух йелков. Остальные разбежались.

— Ты можешь ехать?

— Да. Помоги мне, Лэйнтал Эй. Я еще поправлюсь. Тот, кто выучил язык фагоров, видит мир совсем по другому.

— Садись в седло и поехали. Я боюсь, что мы и так опаздываем предупредить Эмбруддок об опасности.

Они быстро понеслись по равнине, оставив позади себя рощу райбаралов, где сиборналец молился, стоя на коленях.

Два йелка шли вперед, низко опустив головы. Глаза смотрели только перед собой. Когда они роняли на землю свои испражнения, мухи и другие насекомые густым роем облепляли неожиданное сокровище.

Обзор был плохим, так как долина была пересечена рядами холмов. Кое-где виднелись древние каменные монументы. Их кольцевой орнамент пострадал от долгой эрозии. Лэйнтал Эй ехал впереди, готовый встретить опасность. Он изредка оглядывался, чтобы не потерять из вида Аоз Руна.

В долине виднелись отдельные разрозненные группы беженцев. Лэйнтал Эй старался объезжать их как можно дальше. Кое-где валялись трупы, изъеденные хищниками и стервятниками. В одном месте они спугнули сабр-тонга.

Холодный фронт возникал, как занавес, позади них на востоке и севере. Там, где небо оставалось ясным, были видны Фреир и Беталикс, почти сомкнувшиеся между собой. Они проехали мимо Рыбьего Озера, где некогда Шей Тал сотворила чудо. И тут поднялся ветер. На землю опустилась тьма.

Лэйнтал Эй спешился и ласково погладил морду йелка. Аоз Рун оставался в седле.

Началось затмение. Снова, как и предсказывала Ври, Беталикс откусил кусок Фреира. Процесс заглатывания был медленным и неотвратимым. И Фреир должен был исчезнуть на целых пять с половиной часов. В нескольких милях отсюда кзан ждал сигнала.

Оба солнца слились в одно. Жуткий страх охватил Лэйнтала Эй. На небе засияли звезды. Лэйнтал Эй закрыл глаза и зарылся лицом в шерсть йелка. Снова наступило затмение, и Лэйнтал Эй молил Вутру, чтобы тот выиграл свою битву в небесах.

А Аоз Рун с благоговейным трепетом смотрел на небо. Он воскликнул:

— Теперь Хрл-Бххрд Идохк умрет!

Время, казалось, прекратило свой бег. Бледный свет Беталикса полностью поглотил яркий свет своего соперника и мир окутала серая мертвенная мгла.

Лэйнтал Эй с усилием взял себя в руки и обратился к Аоз Руну, тряся его худые костлявые плечи:

— Что ты сказал мне?

Аоз Рун ответил:

— Я буду здоровым. Я снова стану самим собой.

— Я спросил, что ты сказал мне?

— Видишь ли, ты знаешь запах фагоров. Он такой едкий, привязчивый. И язык такой же. Он делает все совсем иным, заставляет взглянуть на мир по другому. Я был с Ямм-Бхрмаром полгода. Мы много говорили с ним обо всем. Даже о таких вещах, которые для нашего разума, разума людей, кажутся не имеющими смысла.

— Я не об этом. Что ты сказал об Эмбруддоке?

— Я сказал то, что для Ямм-Бхрмара было очевидностью, как будто это случилось в прошлом, а не предполагается быть в будущем. Фагоры должны уничтожить Эмбруддок…

— Я должен идти. Иди за мной, если хочешь. Я должен вернуться и предупредить всех — Датку, Ойру…

Аоз Рун неожиданно сильно схватил его руки.

— Подожди, Лэйнтал Эй. Еще немного и я буду самим собой. Я перенес костную лихорадку. Холод стиснул мое сердце.

— Никогда не оправдывайся перед другими. Оправдывайся только перед самим собой.

На Лэйнтала Эй смотрел уже почти прежний Аоз Рун.

— Ты один из лучших людей. Я был твоим лордом. Слушай. Я сказал то, о чем никогда не думал, пока не провел полгода на острове. Люди рождаются живут в этом мире, затем уходят в мир призраков. От этого не уйти никому. Каждый ушедший заслуживает доброго слова.

— Я скажу доброе слово о тебе, когда ты уйдешь. Но ты еще жив.

— Фагоры знают, что их время ушло. Наступило время людей. Солнца, цветов. И так будет до тех пор, пока мы все не забудем.

Лэйнтал Эй выругался, не понимая, о чем говорит Аоз Рун.

— Зачем думать о завтрашнем дне? Нас должны волновать сегодняшние заботы и дела. Я еду в Эмбруддок.

Он вскочил на йелка и пришпорил его. Как человек, только что очнувшийся от летаргии, Аоз Рун последовал за ним.

Серая мгла все сгущалась, становилась плотнее, непроницаемее. Лэйнтал Эй и Аоз Рун проезжали мимо групп беженцев, застывших в смертельном страхе.

Позже они увидели человека, который шел пешком. Он шел медленно, но упорно, хотя эти движения доставляли ему большие мучения, как физические, так и нравственные.

Он остановился на вершине холма и посмотрел на них, готовый в любую минуту пуститься в бегство. Лэйнтал Эй положил руку на рукоять меча.

Даже в этом сером свете он не мог ошибиться, не мог не узнать этого человека с бородой, в которой уже виднелась седина. Лэйнтал Эй окликнул его по имени и поехал к нему.

Райнил Лайану потребовалось время, чтобы узнать Лэйнтала Эй, и еще больше времени, чтобы узнать в этом скелете могучего Аоз Руна. Он осторожно приблизился к Лэйнталу Эй и схватил его руку свой влажной ладонью.

— Я уйду к праотцам, если сделаю еще хоть один шаг. Оба вы пережили костную лихорадку и остались живыми. Может, я не буду столь счастлив. Говорят, что половая жизнь делает человека менее устойчивым к болезни. — Он прижал руку к груди и вздохнул.

— Олдорандо умирает от болезни. Я не успел бежать вовремя, идиот. Я грешник, хотя ничем не хуже тебя, Аоз Рун. Эти пилигримы говорят правду. Призраки ждут меня.

Он тяжело опустился на землю, обхватив голову, и опершись локтем на мешок.

— Скажи мне, что в городе, — нетерпеливо произнес Лэйнтал Эй.

— Не спрашивай меня ни о чем. Дай мне умереть.

Лэйнтал Эй спрыгнул на землю и пнул ногой мастера в задницу.

— Что в городе… кроме болезни?

Райнил Лайан повернулся к нему.

— Враги внутри… Как будто недостаточно одной болезни… твой лучший друг, Лорд Западного Вельдта, пытался захватить власть. Человеческая натура приводит меня в отчаяние.

Он сунул руку в кошелек, висевший на поясе, и достал горсть золотых монет, только что отчеканенных в городе.

— Продай мне йелка, Лэйнтал Эй. Тебе всего час пути до дому. Ты обойдешься и без йелка. Но мне он нужен…

— Расскажи мне все, черт бы тебя побрал. Что с Даткой? Он убит?

— Кто знает? Возможно. Я бежал прошлой ночью.

— А отряды фагоров? Как ты прошел среди них? Откупился?

Райнил Лайан махнул рукой.

— Их очень много между нами и городом. Но мадис провели меня. Интересно, как это они делают, грязные твари. — И внезапно, как будто вспомнив, он добавил. — Пойми, я бежал не ради своего спасения, а ради спасения тех, о ком должен заботиться. Остальные еще сзади. У нас украли хоксни, поэтому движемся мы медленно.

Зарычав, как зверь, Лэйнтал Эй схватил его за шиворот и рывком поднял на ноги.

— Другие? Другие? Кто с тобой? Кого ты бросил, мочевой пузырь? Ври здесь?

Ехидная улыбка.

— Прости меня. Она предпочла астрономию. Она все еще в городе. Послушай, Аоз Рун, я спас друзей, твоих и Аоз Руна. Отдай мне йелка.

— Поговорим потом, — он оттолкнул Райнил Лайана и вспрыгнул в седло. Ожесточенно пришпоривая йелка, он помчался вперед, что-то выкрикивая.

И вскоре он нашел троих людей и маленького мальчика. Мадис лежал, зарывшись лицом в землю, насмерть перепуганный теми зловещими явлениями, которые происходили на небе. Рядом с ним были Дол с мальчиком и Ойра. Мальчик плакал. Две женщины в ужасе смотрели, как Лэйнтал Эй спрыгнул с седла и направился к ним. И только когда он окликнул их, женщины узнали его.

Ойра тоже прошла сквозь игольное ушко болезни. И теперь они стояли и улыбались, рассматривая новые скелетообразные тела друг друга. Затем она рассмеялась и заплакала одновременно, бросилась к нему в объятия. Они стояли, крепко обняв друг друга, прижавшись лицами друг к другу. Аоз Рун подошел сзади, взял руку сына, обнял Дол. Слезы текли по его лицу.

Женщины рассказали о неудавшейся попытке Датки захватить власть в городе. Датка все еще в городе вместе со многими другими. Когда Райнил Лайан пришел к Ойре и Дол и предложил им уйти из города в более безопасное место, они согласились. Они согласились только потому, что боялись за жизнь маленького Ратила Руна, прекрасно понимая, что Райнил Лайан стремится бежать в основном чтобы спасти свою жизнь. Как только они выехали из города, все их пожитки и хоксни были украдены разбойниками из Борлиена.

— А фагоры? Они собираются напасть на город?

Но женщины могли сказать только то, что город стоит, несмотря на хаос в нем. И город окружен громадным количеством фагоров.

— Я должен идти в город.

— Тогда я пойду с тобой — я не покину тебя больше, любимый, — сказала Ойра. — Райнил Лайан может делать, что хочет. Дол и мальчик останутся с отцом.

Пока они разговаривали, с запада потянуло дымом, который окутал всю долину. Однако они были слишком увлечены, слишком счастливы, чтобы заметить это.

— Вид моего сына вернул мне жизнь, — сказал Аоз Рун, прижимая к себе ребенка и вытирая рукавом слезы. — Дол, если ты забудешь прошлое, я буду для тебя хорошим мужем.

— Ты сожалеешь, отец, — сказала Ойра, — но я первая должна покаяться. Я знаю, как плохо относилась к Лэйнталу Эй и чуть не потеряла его.

Увидев слезы в ее глазах, Лэйнтал Эй невольно подумал о волосатой снуктруикс, вспомнил, что только благодаря ей он и Ойра смогли встретиться вновь. Лэйнтал Эй обнял девушку, которая говорила сквозь слезы:

— Прости меня, я всегда буду твоей, я клянусь!

Он легонько шлепнул ее:

— Не теряй мужества. Оно тебе понадобится. Мы должны многому научиться. Время меняется, должны и мы измениться. Я благодарен тебе за то, что ты дал мне шанс понять это.

Они снова прижались друг к другу, целуя тонкие губы.

Мадис стал приходить в чувство. Он поднялся, позвал Райнил Лайана, но мастер гильдии уже сбежал. Дым стал совсем густым, с неба сыпались лохмотья пепла.

Аоз Рун начал рассказывать Дол о своих мытарствах на острове, но его прервал Лэйнтал Эй.

— Теперь мы все снова вместе, и это настоящее чудо. Но мы с Ойрой должны как можно быстрее вернуться в Эмбруддок. Мы там нужны.

Два солнца потерялись в дыму. Поднялся ветер. Это был ветер, дующий со стороны Эмбруддока. Он принес собой вести о пожаре. Дым стал еще гуще. Он превратился в облако, где скрылось все — и друзья и враги. Все было покрыто дымом. Ветер принес и запах гари. Над головами летела на восток стая гусей.

Человеческие фигуры сгрудились вокруг двух йелков, олицетворяя собою три поколения. Они двинулись по долине. Они должны выжить, хотя все остальные погибли, хотя юный кзан торжествовал победу, выполнение своего предназначения.

И даже в пламени, охватившем Эмбруддок, рождались новые конфигурации. Из-за маски бога фагоров Вутры явился Шива — бог разрушения и возрождения. Он начал яростную работу на Гелликонии.

Затмение уже стало полным.

Лето Гелликонии

Человек - всегда на удивленье симметричен,

Пропорции его - «Сеченье золотое»

И с миром, что вокруг него лежит,

Давно он сжился преотлично.

Любая часть его - творенье выше всех похвал,

И так же в дружбе с головой его рука,

Как сам приятельство он водит

С Луною и приливами морей.

Так много ожидает Человека слуг,

Что не о всех он слышал и не всех их знает.

В любом пути, который соизволит он начать,

Они дадут ему и силы и поддержку,

Тем паче, коль недуг злой обуяет вдруг его,

Согнав со щек румянец, слабостью дурной наполнив тело.

Могучая Любовь! С ней наш герой, имея мир внутри себя,

Бессчетное число миров обрел в придачу

И помощь в них нашел.

Джордж Герберт. Человек

Глава 1

Берег Борлиена

Волны захлестывали полого нисходящий к морю песчаный пляж, откатывались и набегали снова. Наступающие бесконечной чередой из океанского простора гребни рассекала вздымающаяся из воды неподалеку от берега скала, поросшая на макушке растительностью. Сразу за скалой светлый цвет мели резко сменялся более темным оттенком глубины. Когда-то давно, в незапамятные времена, эта скала была частью могучей гряды, далеко врезавшейся в сушу, но подземные толчки и непогода разрушили камень, источили и ссыпали остатки в бухту.

У скалы было имя. Люди называли ее Линен. Имя скалы дало название бухте и близлежащему местечку - Гравабагалинен. Бескрайняя сверкающая водная голубизна, простиравшаяся за скалой, именовалась морем Орла. Волны, плещущиеся о берег, были мутны от мелкого песка, который вода слизывала с пляжа, обращаясь в белую пену. Извилистая полоска пенного следа, быстро исчезая, казалось, пыталась взобраться по гладкой закраине пляжа, но ее алчно впитывал жадный песок.

Пережив столкновение с бастионом скалы Линен, волны неслись дальше, к береговой полосе, всюду пологой, хоть и по-разному, и, выкладывая остатки сил в заключительном рывке, раз за разом вскипали вокруг ножек золотого трона, принесенного сюда и аккуратно установленного четырьмя фагорами. Накатывая и отступая, воды моря Орла охотно играли с пальчиками ножек королевы Борлиена, нежно-розовыми, как цветочные лепестки.

Агуманы с отпиленными, как положено, рогами стояли неподвижно, словно изваяния. Они смертельно боялись воды, но позволяли ей бурлить у ног, выдавая свой страх только едва заметным подрагиванием ушей. На берег фагоры пришли совсем недавно, а перед этим несли свою августейшую ношу от дворца не менее полумили, но не выказывали и следа усталости.

Жара, как могло показаться, тоже ничуть не беспокоила фагоров. Когда нагая королева поднялась наконец с трона и медленно ступила в море, они не проявили к этому ни малейшего интереса.

За спинами фагоров, на сухом песке, под надзором мажордома королевского дворца два человека-раба водружали легкий шатер, пол которого мажордом собирался собственноручно выстлать пестрыми ковриками мади.

Мелкие волны с задорными гребешками ласкали прекрасные колени королевы МирдемИнггалы. «Королева королев», называли ее борлиенские крестьяне. Вслед за королевой в воду вошла принцесса Татро, их с королем дочь, а следом потянулись и другие купальщики, обычные их спутники.

Взвизгнув от нетерпения, юная принцесса бросилась навстречу волне, подняв тучу брызг. Ей было два года и три теннера от роду, и к морю она относилась как к огромному, безответному и простоватому другу.

– Ах, мама, смотри, какая волна! Какая большая, разве не чудо? А вот еще одна… вот идет… ух! Какая огромная, прямо до неба, настоящая гора! Ого, да они все больше и больше! Все больше и больше, правда, мама? Смотри скорее, сейчас меня накроет с головой - ух, а за ней идет еще выше! Смотри, смотри, мама!

Невесело кивнув в ответ дочери, отчаянно барахтающейся в довольно мирных на вид волнах, королева устремила взгляд вдаль. С южной стороны неба уже тянулись слоистые серо-зеленые облака, вестники приближающегося сезона дождей. Цвет океанской глубины был таков, что определение «голубой» здесь годилось лишь с большой натяжкой. Королева различала в океанском безбрежье лазурь и аквамарин, бирюзу и свежую зелень. Вообще же наилучшим образом оттенок утреннего моря, вероятно, воспроизводил камень в кольце, которое она носила постоянно, не снимая, - камень столь редкостный, что королева за целую жизнь не встретила человека, который сумел бы назвать ей место происхождения подобных камней. Порой королеве, погруженной в печальные думы, казалось, что и она и ее любимые дети всего лишь песчинки в вечном круговороте жизни, как этот драгоценный камень - ничто в сравнении с бескрайним простором океана.

Татро была влюблена в волны, приходящие из этого необозримого резервуара жизни. Для нее, еще вкушающей извечные дары детства, каждая волна была отдельным, самодостаточным событием, никак не связанным с тем, что унесло прошлое или готовило грядущее. Каждая волна была для нее просто волной, не более.

Что же касается королевы, то для нее нескончаемая вереница волн олицетворяла неустанную деятельность, и не просто самого океана, а вообще мира, его коренное свойство, всеобщий процесс. Размолвка с мужем, уходящие к горизонту армии и безжалостно нарастающая жара - все виделось ей частицами этого общего безостановочного процесса. Ни от того, ни от другого, ни от третьего она не могла ни убежать, ни скрыться, это было бы бесполезно. Все в этом мире, и его прошлое и будущее, все принадлежало ее тревожному настоящему.

Крикнув Татро «Пока!», она бросилась вперед и нырнула в волны. Преображенная, словно сбросила нерешительность, оставила ее на мелководье позади, она бесстрашно устремилась в объятия океана. Разрезав сложенными ладонями поверхность, с плеском вырвавшись наружу и блеснув кольцом, королева поплыла вперед, быстро работая сильными руками.

Вода нежно омывала ее тело, щедро делясь роскошью прохлады. Океан отдавал королеве свою силу, и она ощущала это очень отчетливо. Линия белых барашков далеко впереди отмечала границу столкновения спокойной воды бухты и исконных океанских владений, где играло могучими мышцами западное океанское течение, отделяющее жаркие земли Кампаннлата от прохладного Геспагората и огибающее в своем неудержимом стремлении весь свет. За эту белую полоску бурунов МирдемИнггала заплывала очень редко и только тогда, когда «добрые друзья» соглашались сопровождать ее.

Эти знакомцы, ее добрые друзья, сразу же появились и теперь, не успела она как следует размяться - сладкий дух ее женственности притягивал их, как магнит железо. Показывая ей спины, они закружились рядом с ней со всех сторон. Она принялась нырять с ними, прислушиваясь к мелодичному щебету, заменяющему им язык, понять который она до сих пор была не в силах. Одно не вызывало сомнений - существа пытались предупредить ее о какой-то опасности, возможно уже близкой или неуклонно приближающейся. Опасность угрожала ей из моря, ее родного дома.

Здесь, в этом забытом богами уголке на южной оконечности Борлиена, в Гравабагалинене, в древнем Гравабагалинене, населенном призрачной армией воинов, легших костьми в стародавние времена, она оказалась по воле короля, отправившего ее в изгнание. Тут, на узкой полоске побережья, была ее вотчина, ее родное гнездо. В последние дни ее владения некоторым образом распространились также и в море, что она обнаружила совершенно случайно. Открытие это совпало с первым днем ее месячных, когда она не смогла отказать себе в омовении в аквамариновой прохладе. Ее добрые друзья услышали в воде ее запах и не преминули появиться. С тех пор они каждый день составляли ей чудесную свиту в утешение за все ее потери и страхи.

Перевернувшись на спину и подставив ласковым лучам Беталикса нежнейшие части тела, она некоторое время лежала так, окруженная безустанно плавающими морскими созданиями. Вода гудела в ушах. Маленькие изящные груди королевы увенчали темные соски цвета корицы, губы были широкими и мягкими, а талия узкой. Вода на ее коже сверкала под солнцем. Придворные плавали неподалеку, стараясь не тревожить ее. Кто-то доплыл до самой скалы Линен и забрался на камни, другие уже возвратились к берегу и грелись, бродили по пляжу или сидели на песке; все они сделали центром своего внимания ее и только ее, хотя вежливость и такт заставляли их держаться как можно более ненавязчиво. Придворные негромко перекликались друг с другом, и их голоса состязались с монотонным шумом прибоя.

Далеко за холмами, за рвом, заполненным морской водой, блистали золотые и белые стены Гравабагалиненского дворца, ее дома, куда она, королева, была изгнана и где пребывала в ожидании развода - или смерти. Купальщикам на пляже дворец казался роскошной позолоченной игрушкой.

Неподвижные фагоры словно вросли ногами в песок. Далеко в море треугольным лоскутом застыл неизвестный парус. Тянущиеся с юга облака не продвинулись ни на йоту и казались нарисованными. Все замерло в ожидании.

Одно только находилось в движении - время. «Сумеречный» день клонился к закату. Ни одно здравомыслящее существо в этих широтах не рисковало выходить из тени на свет двух солнц сразу. По мере того как угасал сумеречный день, начинали надвигаться облака, а парус смещался к востоку, держа курс к порту Оттассол.

Труп человека волны выбросили на берег в соответствующее время. Как потом поняла королева, именно об этой беде пытались предупредить ее добрые друзья. Их свист полон отвращения.

Задев край скалы Линен, тело обогнуло ее, как будто все еще обладало способностью сознательно двигаться, подплыло к берегу и, наконец, закачалось на мелководье в маленьком прибрежном прудке. Ко всему безразличное, оно лежало на воде, обратив лицо к морскому дну. Плечи и спину мертвеца исклевали морские птицы.

Заметив в волнах что-то белое, МирдемИнггала подплыла ближе, посмотреть. Одна из фрейлин опередила королеву и, остановившись в нескольких шагах от странной рыбы, теперь с ужасом взирала на нее. От соленой морской воды густые черные волосы мертвеца слиплись и торчали во все стороны. Рука, очевидно сломанная, потерянно прижималась к горлу. Солнце уже начало подсушивать сморщенную кожу.

Разложение зашло довольно далеко, и внутренние газы сильно расперли тело. Крошечные креветки, обычно мельтешащие около берега, почуяв поживу, вовсю пировали, добираясь до лакомства сквозь разорванную на колене штанину. Брезгливо вытянув ножку, фрейлина толкнула труп и заставила его перевернуться на спину. Испустив облако вони, тело безвольно опрокинулось навзничь.

Масса мелких извивающихся рыб-прилипал, деловито пожирающих глаза и слизистые части рта, свисала бахромой с мертвого лица. Любители падали были настолько увлечены своим занятием, что даже свет и тепло Беталикса не заставили их остановиться.

Заслышав за спиной торопливый приближающийся топоток маленьких ножек, королева поспешно обернулась. Перехватив Татро, первым же делом заставила девочку отвернуться, потом, придерживая ей головку, поцеловала, улыбнулась и, сказав что-то ласковое, повела по пляжу прочь от отвратительного зрелища. Добравшись до шатра, она окликнула мажордома.

– СкафБар! Вели рабам убрать это с пляжа и как можно скорее похоронить. Где-нибудь за старым земляным валом.

Заслышав ее голос, старый слуга торопливо выбрался из тени шатра, отряхивая песок со своего чарфрула.

– Будет исполнено, ваше величество, - отозвался он.

Воспоминания о мертвеце, прибитом волнами к берегу, целый день не давали покоя и без того измученной неприятностями последнего времени королеве. В конце концов, поломав голову, она придумала лучший, по ее мнению, способ избавиться от тела, чем простое погребение.

– Отвези его к одному человеку в Оттассоле, анатому, имя которого я тебе назову, - приказала она коротышке-мажордому, пригвоздив его к месту чистым и ясным взором. - Этот человек иногда покупает тела усопших для научных целей. Кроме того, ты доставишь для меня письмо, которое не предназначается анатому. Имей в виду, что говорить ему, откуда взялось тело и кто послал тебя, нельзя ни под каким видом, понимаешь?

– Как зовут человека, которому я должен отвезти тело? - спросил королеву СкафБар, воплощенная покорность чужой воле.

– Его зовут КараБансити. Упоминать при нем мое имя я запрещаю. Он хитер и заслужил этим известную репутацию.

Королеве, старательно скрывающей свое беспокойство от слуги, конечно же, было невдомек, что не за горами то время, когда в руках хитреца КараБансити окажется ее честь.

Под скрипучим остовом деревянного дворца скрывались подвалы, вырытые наподобие гнезда медоносного шмеля. Часть подвальных помещений заполняли уложенные ровными рядами ледяные блоки, выпиленные из ледника в далеком Геспагорате. Дождавшись захода обоих солнц, мажордом СкафБар спустился мимо ледяных штабелей на самое дно подвала, предусмотрительно держа лампу высоко над головой. Вслед за ним, уцепившись на всякий случай за полу его чарфрула, спускался мальчик-раб. Отлично научившись оберегать себя и сделавшись за годы скучной работы мастером мимикрии, СкафБар превратился в узкогрудого, сутулого, пузатенького человечка, чья незначительность была сразу же видна и понятна всем и каждому, отчего никому не приходило в голову возлагать на него тяжкие и обременительные обязанности. К сожалению, его защитное притворство не сработало. Королева поручила ему сложную задачу.

Добравшись до пола подвала, он надел лежавший там кожаный фартук и кожаные перчатки. Сбросив циновку, прикрывавшую один из штабелей льда, и перепоручив лампу мальчику-рабу, он вооружился тяжелым топором для колки льда. В два удара отделил один из ледяных брусков от его соседей.

Подхватив брусок обеими руками и прижав его к груди, мажордом вернулся к лестнице и, не переставая тихо бранить своего юного спутника, обвиняя его во всех смертных грехах, поднялся наверх и проследил, чтобы двери подвала снова тщательно заперли на ключ. Из темноты коридора навстречу им выскочили две устрашающих размеров охотничьи собаки, стерегущие дом. СкафБара и мальчика собаки знали и потому не стали поднимать шум.

Кряхтя под тяжестью льда, мажордом толкнул боковую дверь и вышел во двор. Навострив чуткое ухо, он с удовлетворением выслушал, как мальчик-раб закрыл и запер за ним дверь изнутри, как и было велено. Только после этого, удостоверившись, что все в порядке, он двинулся через дворцовый двор, держа путь к конюшням за деревянным сводчатым проходом.

Путь ему освещали звезды да еще редкие фиолетовые вспышки далеких зарниц. О том, что конюшни уже близко, он узнал, учуяв вонь навоза хоксни.

В темном провале дверей, за которым глухо бились крупами о деревянные стойла хоксни, его дожидался дрожащий конюший. В Гравабагалинене не было никого, кто бы чувствовал себя после заката спокойно - легенды об армиях мертвецов, с темнотой поднимающихся из могил и разбредающихся по городу в поисках людей своей октавы, передавались из уст в уста. Когда глаза мажордома еще больше привыкли к темноте, он различил внутри конюшни нескольких качающих головами хоксни.

– Ты запряг хоксни, как я велел, парень?

– Да.

По приказу мажордома конюший еще с вечера снарядил пару хоксни, установив им на спины дощатый помост с вместительной плетеной корзиной, какие использовали, чтобы перевозить продукты, для сохранения свежести которых требовался лед. Крякнув напоследок, СкафБар свалил льдину в корзину, дно которой было предусмотрительно выстелено стружкой.

– Пошли, поможешь принести покойника. И не вздумай воротить нос! И чтоб мертвяка на меня не ронял, понял, парень? Держи как следует.

Выловленное из моря тело лежало в углу конюшни в луже морской воды. Примерившись, они подняли мертвеца с пола, подтащили к упряжке, разом подняли вверх и устроили в корзине на глыбе льда. Вздохнув с облегчением, опустили крышку корзины и приладили задвижки.

– Холодный, как змея, - заметил конюший, вытирая руки о чарфрул.

– Мертвец он и есть мертвец - кто же любит с ними возиться? - отозвался СкафБар, снимая фартук и перчатки. - Нам еще повезло, что в Оттассоле подвернулся этот астролог.

Взяв правого хоксни под уздцы, он вывел упряжку из конюшни и скоро вышел за пределы дворца, миновав по дороге будку стражников, чьи усатые лица высунулись из бойниц и тревожно проводили его взглядами. Солдат, которых король поставил охранять королеву-изгнанницу, выбирали из самых старых и малонадежных. СкафБар тоже нервничал, он испытывал неуверенность в себе и какой-то щемящий страх, отчего не переставая озирался по сторонам. Любой звук, даже далекий шум морского прибоя, заставлял его вздрагивать. Когда стены дворца окончательно остались позади, он остановился, глубоко вздохнул и оглянулся.

Темная масса дворца выделялась на фоне усыпанного блестящими камушками небосвода неровной ломаной линией, похожей на обтрепанный край ткани. Во всей погруженной в непроглядную темь огромной постройке свет горел только в одном месте - в комнате, на балконе которой можно было различить неподвижную женскую фигуру, повернутую спиной к морю. СкафБар кивнул своим мыслям, дернул повод хоксни и зашагал по змеящейся вдоль берега дороге, которая довольно скоро должна была повернуть на восток, туда, где раскинулся город Оттассол.

Королева МирдемИнггала вызвала к себе мажордома еще засветло. Женщина религиозная, она, как и большинство людей, тем не менее была подвержена суеверным страхам, и то, что появление мертвеца у берега совпало с ее купанием, сильно смутило и напугало ее. Во всем этом она была склонна видеть знак приближения неминуемой смерти.

Поцеловав на ночь принцессу ТатроманАдалу и пожелав ей спокойных снов, королева удалилась к себе, чтобы предаться молитве. И хотя в тот вечер Акханаба Всемогущий не принес ей успокоения, тем не менее она сумела придумать простой и доступный план, как использовать мертвое тело во имя добра.

Основным источником ее страхов был король - она боялась того, что он способен сделать с ней и ее дочерью. Защититься от его ярости она никак не могла и, будучи женщиной умной, отлично понимала, что популярность, которую она снискала себе в народе, будет представлять угрозу ее жизни, покуда она, королева, жива. Единственной ее надеждой был некий молодой генерал, смелый и решительный, которому она послала несколько писем, оставшихся без ответа. Генерал был далеко, на его плечах лежала Западная война, и в том, что он до сих пор не ответил ни строчкой, в общем-то не было ничего удивительного - письма могли просто не дойти до него.

Королева решила отправить новое письмо, на этот раз положившись на СкафБара. Посланник Священной Панновальской Империи, а с ним и ее муж, уже находились в пути и весьма скоро должны были прибыть в Оттассол, а оттуда, проделав еще сто миль, добраться до ее дворца, чтобы получить ее подпись на грамоте, удостоверяющей развод, чего королева ожидала с внутренним трепетом.

В своем письме, которое должно было попасть в собственные руки Эламу Эсомберу, она просила защиты от мужа. В это неспокойное время солдаты короля имели право остановить и задержать для досмотра любого гонца, появившегося на дорогах их повелителя, но сутулый человечек, бредущий рядом с парой навьюченных хоксни, мало кому мог показаться подозрительным, и потому ее замысел мог увенчаться успехом. Вряд ли кто-то стал бы обыскивать труп, рядом с которым лежало письмо.

По сути письмо адресовалось не Эламу Эсомберу, а самому Святейшему Це'Сарру. Це'Сарр имел свои причины недолюбливать короля Борлиена и потому вполне мог взять известную кроткой набожностью королеву под свою защиту.

Она стояла на балконе босиком и смотрела в ночь. Внезапно затея с письмом показалась ей смешной по сравнению с катастрофой, огненным адом, грозящим в скором времени миру. Повернув голову, она взглянула на север. Там, яркая в ночи, горела комета ЯрапРомбри - для кого-то символ конца света, для кого-то - спасения. Где-то во тьме крикнула ночная птица. Заслышав этот крик, королева еще некоторое время прислушивалась к тишине - так человек, уронивший в воду нож, еще долго следит за тем, как он безвозвратно тонет в чистой прозрачной голубизне.

Убедившись, что мажордом отправился в путь, она ушла с балкона, забралась на ложе и, задернув шелковые занавеси балдахина, улеглась. Сон упорно не шел к ней, и веки ее смежились очень нескоро.

Во мраке ночи пыль береговой дороги, а точнее сказать, просто вьючной тропы, выделялась белесой сумрачной полосой. Ковыляя рядом с упряжкой, СкафБар с тревогой поглядывал по сторонам, и, когда внезапно выскочившая из темноты фигура криком приказала ему остановиться, он замер ни жив ни мертв.

Человек был вооружен и, судя по форменному панцирю, состоял на службе в гвардии. Это был один из людей короля ЯндолАнганола, поставленных им, чтобы досматривать всех, кто мог попытаться пробраться к королеве или уйти из Гравабагалинена. Молча остановившись перед упряжкой, стражник подозрительно втянул ноздрями воздух. СкафБар объяснил, что по приказу королевы везет в Оттассол мертвеца, продавать анатому.

– Неужели королева совсем обеднела? - бросил СкафБару стражник и, не дожидаясь ответа, взмахом руки разрешил отправляться.

Старательно вслушиваясь в тишину, прерываемую только мерным стуком копыт хоксни да поскрипыванием корзины, СкафБар неторопливо зашагал дальше. О побережье ходила дурная слава, - здесь пошаливали дорожные грабители, а можно было повстречать и кого-нибудь похуже. Западная война, развязанная Борлиеном против Рандонана и Кейце, тянулась и тянулась без конца, из-за чего местность вдали от городов кишела бандами наемников, пробирающихся от одних хозяев к другим, дезертирами да солдатами короля, которые зачастую были ничем не лучше ни первых, ни вторых.

Прошагав еще два часа, СкафБар повернул хоксни к придорожному дереву, широко и призывно раскинувшему ветви над тропой. Теряясь где-то во тьме, извилистая тропа уходила вперед, чтобы там вскорости влиться в южную торную дорогу, тянущуюся на запад от Оттассола до самого Рандонана.

Весь путь от Гравабагалинена до Оттассола, занимающий двадцать пять часов, совсем необязательно было проделывать вышагивая сбоку от навьюченных хоксни. Существовали и лучшие способы.

Привязав хоксни к дереву, СкафБар забрался на невысокий толстый сук и принялся ждать. Довольно скоро он начал задремывать.

Разбуженный скрипом приближающейся повозки, он спрыгнул на землю и, пробравшись к торной дороге, остановился в тени. Блеск зарниц помог ему разглядеть возницу. СкафБар свистнул, услышал ответный свист, и чужая повозка лениво свернула к обочине.

Возница, по имени ФлоерКроу, был старым приятелем СкафБара, с которым родился и вырос в одной деревне. В течение лета малого года ФлоерКроу каждую неделю доставлял товары здешних фермеров на рынок и, конечно, был не против оказать земляку услугу и довезти его до Оттассола, тем более что СкафБар без возражений ставил своих хоксни на смену тяжеловозу в повозке. После того как упряжка хоксни была надежно привязана цугом за повозкой Флоера, а сам СкафБар забрался на козлы рядом с ним, можно было трогаться. ФлоерКроу щелкнул кнутом, и повозка со скрипом покатила вперед, увлекаемая гнедой, ровно-коричневой хоксни, покорным и добрым животным.

Ночь была тепла и нежна, но, несмотря на это, ФлоерКроу был как следует снаряжен в дорогу. На голове у него красовалась фетровая шляпа с полями, а на плечи был накинут теплый плотный плащ. На боку, по правую руку, в железных ножнах удобно устроился меч. В повозке везли четырех черных поросят, хурму, гвинг-гвинг и несколько корзин с овощами. Обреченные на заклание поросята беспомощно болтались в сетках, привязанных к бортам повозки. Покалякав о том о сем с возницей, который в ответ на все односложно бурчал, СкафБар устроился поудобней, откинулся на спинку козел, надвинул шапку на глаза и скоро уснул.

Проснулся он от того, что повозка запрыгала по высушенным солнцем колеям. Сияние рассвета, обещающее скорое появление Фреира, гасило звезды одну за другой. Дыхание утреннего бриза несло с собой запахи человеческого жилья.

Темнота над землей еще не рассеялась окончательно, а крестьяне уже держали путь к своим полям. Молчаливые фигуры, движущиеся по обочинам дороги, походили на тени, земледельческие орудия, которые они несли на плечах, изредка издавали глухой деревянный стук. Мерный шаг крестьян и их понуренные головы выдавали бесконечную усталость, во власти которой они находились уже давно, не успевая отдохнуть после возвращения домой накануне вечером.

Мужчины и женщины, старые и молодые, крестьяне шли вдоль дороги - кто выше, кто ниже, кто по обочине, кто по параллельным тропинкам, также тянущимся на разной высоте. По мере того как четче проступали детали окружающего ландшафта, становилось возможным различить то с одной, то с другой стороны всхолмия и возвышенности, овраги и расселины, стены домов и какие-то развалины, все окрашенные в цвета однообразной коричневой гаммы, такой же, как спина хоксни, тянущей повозку ФлоерКроу. Крестьяне возделывали бескрайние лёссовые равнины, раскинувшиеся в южной части тропического Кампанналата почти до границы с Олдорандо на севере и на востоке до реки Такисса, возле которой и стоял Оттассол. Многие поколения крестьян бесчисленные годы усердно перекапывали жирный плодородный чернозем. Упорно воздвигаемые одним поколением дамбы и насыпи с не меньшим упорством разрушало следующее поколение захватчиков и восстанавливало третье, и так без конца. Благодатный лёсс приносил урожай даже во времена страшных засух, вроде нынешней, - истинное спасение для тех, чей удел выращивать еду на грязи.

– Хопа, - сказал ФлоерКроу, когда колеса повозки застучали по колдобинам деревенской улицы.

Высокие земляные насыпи укрывали поля зреющих овощей и злаков от мародеров. Ворота на полях, сорванные и разбитые ветром во время прошлогоднего сезона муссонов, до сих пор не починили. До света было еще далеко, однако ни в одном окошке не было огня. Куры и гуси бродили и щипали что-то у подножия земляной стены, пестрящей заплатами из-за частых ремонтов и расписанной отвращающими несчастья религиозными символами.

Одно радовало глаз путников - мигающий огонек скромной жаровни, дымящейся рядом с воротами. Пожилому торговцу, управляющемуся с жаровней, не было необходимости надсадно оповещать покупателей о своем товаре; чудный запах его стряпни говорил сам за себя. Торговец пек на жаровне лепешки. Крестьяне, купив у него лепешку, жевали ее на ходу, не желая терять ни минуты дневного времени.

Толкнув СкафБара кнутовищем под ребра, ФлоерКроу указал на торговца лепешками. СкафБар понял намек без слов. Едва шевелясь спросонок, он сполз с козел и отправился покупать себе и другу завтрак. В руки покупателей лепешки попадали с пылу с жару, прямо со здоровенных сковород. С аппетитом умяв свою порцию, ФлоерКроу перебрался в повозку и захрапел. Поменяв хоксни, СкафБар взял вожжи в руки, и повозка снова покатила своей дорогой.

Постепенно стал клониться к закату и этот день. Под вечер движение на дороге оживилось, да и окружающая местность изменилась - можно сказать, что поначалу ее вообще не стало. Ближе к городу дорога опустилась значительно ниже уровня земли, и высящиеся по обеим сторонам коричневые стены, ограждающие поля от набегов, полностью заслонили собой мир. Но вскоре дорога взобралась на дамбу, и широкий простор цивилизации снова стал доступен взору.

Ровные, как столы, равнины простирались во все стороны и, куда ни глянь, были усеяны согнутыми фигурками. Во всем преобладали прямые линии. Поля и террасы были прямоугольными. Кормовые травы росли широкими ровными полосами. Реки были укрощены и загнаны в каналы; даже паруса лодок на каналах - и те имели прямоугольную форму.

Война не война, жара не жара - а в последние годы солнца палили нещадно, - крестьяне продолжали работать пока светло. Овощи, фрукты и вероник, который можно было продать с особой выгодой, требовали постоянного ухода и внимания. Сколько бы солнц ни взбиралось на небо, одно ли, два, спины крестьян не разгибались.

В сравнении с тусклым красным диском Беталикса свет Фреира был безжалостно ярким. Ни у кого не возникало сомнений в том, которое из светил истинный повелитель небес. Приезжающие из Олдорандо путники приносили ужасные вести о лесных пожарах, мгновенно распространявшихся в те дни, когда Фреир особенно свирепствовал. В то, что уже недолго ждать тех времен, когда Фреир окончательно поглотит мир, верили, должно быть, все, но, несмотря на это, грядки продолжали пропалывать, а вода лилась аккуратными струйками под корни нежных ростков.

Повозка уже приближалась к Оттассолу. Деревни исчезли из виду. На месте остались только поля, уходящие к горизонту, где нередко возникали зыбкие миражи.

Дорога снова нырнула в широкий желоб - его земляные стены вздымались на тридцать футов, не менее. Деревня называлась Мордек. Спустившись с козел, мужчины привязали к столбикам хоксни, которые немедленно принялись бить копытом и возмущались до тех пор, пока им не принесли в ведрах воды напиться. Животные провели в дороге целые сутки и сильно устали.

По обеим сторонам дороги в насыпях зияли широкие дыры, начинающиеся за ними проходы полого уходили куда-то в глубь земли. Пятна солнечного света, аккуратно нарезанного прямоугольниками, освещали их на большом протяжении. В одном из тоннелей, где-то далеко и намного ниже уровня земли, на площадке в пятне света мелькнула человеческая фигурка.

Там, внизу, на краю подземного дворика, примостилась таверна «Спелый флагон», целиком скрытая в земле. Благодатно-прохладная внутренность таверны освещалась теми скудными порциями солнца, которые пробивались во дворик сверху. Напротив таверны в лёссе были вырыты и другие жилища-норы. Охряные фасады этих подземных домов украшали яркие цветы в горшках.

Деревня, ветвясь под землей запутанными проходами, иногда переходила в освещенные дворики, откуда к поверхности земли, туда, где трудилось большинство обитателей Мордека, вели деревянные лестницы. Крыши домов одновременно были полями.

После того как они перекусили в таверне и хлебнули вина, ФлоерКроу сказал:

– Этот твой мертвец воняет.

– Это давнишний мертвец. Черти долго носили его по морю. Королева нашла тело на берегу - его прибило туда волнами. Думаю, пристукнули в Оттассоле, а потом бросили в море с набережной, чтоб концы в воду. К Гравабагалинену его принесло течение.

Расплатившись, они вернулись к повозке.

– Для королевы королев это дурной знак, точно тебе говорю, - заметил ФлоерКроу.

Плетенка со спин хоксни давно была снята и укреплена в повозке рядом с корзинами с овощами. Сочащаяся между прутьев плетенки талая вода успела накапать на землю мрамористую лужицу в разводах пыли. Вокруг повозки роились мухи.

Снова усевшись на козлы, приятели стегнули хоксни и покатили вперед, торопясь засветло покрыть те несколько миль, что еще оставались до Оттассола.

– Да, уж если король ЯндолАнганол решил с кем-то покончить, то он так и сделает, помяни мое слово…

СкафБар был потрясен:

– Не может быть - он любит королеву без памяти. Да ее все любят. У нее столько друзей!

Ощупав письмо во внутреннем кармане, он кивнул в подтверждение своих слов. Вот именно, влиятельных друзей.

– Вместо королевы он собирается взять за себя одиннадцатилетнюю мокрощелку.

– Ей одиннадцать лет и десять теннеров, - машинально поправил приятеля СкафБар.

– Один хрен. Вот уж ловкач.

– Да уж, тот еще ловкач, - согласно кивнул СкафБар. - Одиннадцать с половиной лет, подумать только!

Он почмокал губами и многозначительно присвистнул.

Переглянувшись, друзья понимающе осклабились.

Скрипя, повозка подбиралась к Оттассолу, а за нею следом крались сумерки.

Оттассол был великим городом-невидимкой. В холода его постройки укрывала равнина; теперь же городские дома держали равнину на себе. Оттассол представлял собой подземный лабиринт, населенный людьми и фагорами. На поверхности от города не осталось ничего, разве что квадратные дыры для доступа воздуха и освещения, перемежающиеся с полями и линиями дорог. Каждая дыра означала раскинувшуюся внизу под нею площадь, окруженную фасадами домов, в остальном лишенную каких-либо внешних очертаний.

Оттассол был одновременно и самой землей и ее противоположностью, земляными пустотами, альфой и омегой среды обитания землеройных червей-геометров.

В этом городе проживало 695 000 человек. Разобраться в его структуре, если бы возникла такая необходимость, с трудом могли бы даже его старожилы. Благодаря обилию плодородной почвы, благодатному климату и удобству географического положения порт Оттассол разросся очень быстро, обогнав даже столицу Борлиена, Матрассил. Многоэтажные подземные обиталища тянулись на многие мили, и только река Такисса сдерживала их незримое расползание.

Подземные улицы были достаточно широки для того, чтобы там могли свободно разъехаться две повозки. Расставшись с ФлоерКроу у рынка на окраине и перегрузив плетенку с мертвецом обратно на своих хоксни, СкафБар зашагал по одной из подземных улиц. Доносящийся из его плетенки мерзкий запах заставлял прохожих морщить нос и провожать мажордома и его хоксни удивленными взглядами, на что тот и бровью не вел. От ледяного бруска на дне корзины почти ничего не осталось.

– Мне нужен анатом и астролог, - спрашивал он встречных. - Его зовут Бардол КараБансити. Не знаете, как к нему пройти?

– Он живет на Больничной площади, - наконец был получен ответ.

C папертей многочисленных церквей к СкафБару тянули руки нищие, множеству которых можно было только дивиться - здесь были солдаты-инвалиды всяческих войн, калеки всех видов, мужчины и женщины с ужасными заболеваниями кожи. Проходя мимо, СкафБар не удостаивал попрошаек даже взглядом. В клетках, висящих на каждом углу и на всех площадях, пели пекубы. Песня каждой птицы отличалась от всех остальных, благодаря чему слепые могли без труда ориентироваться на улицах города.

С трудом пробираясь сквозь городскую толчею, СкафБар наконец добрался до Больничной площади, спустился к ней по нескольким широким ступенькам и, еще раз спросив дом КараБансити, остановился перед дверью с выгравированным на ней именем анатома. Увидев на двери ручку колокольчика, он вежливо позвонил.

Дверь открылась, и появившийся за ней фагор в грубой одежде из мешковины взглянул на пришельца с молчаливым вопросом в недобрых глазах под кустами бровей.

– Я хочу видеть анатома.

По-прежнему молча, фагор открыл дверь шире.

Привязав хоксни к особому столбику, СкафБар вошел в дом и оказался в комнате со сводчатым потолком. В ней за широким прилавком стоял второй фагор.

Впустивший СкафБара фагор прошел по коридору, широкими плечами почти задевая стены. Отодвинув занавесь, он заглянул в гостиную с удобным диваном у противоположной стены. Заметив появление фагора, сидящие на диване анатом и его жена прекратили свое занятие, которому предавались с большим оживлением. Откинувшись на спинку дивана, КараБансити выслушал доклад слуги-агумана и вздохнул.

– О боги. Сейчас иду.

Поднявшись с дивана и опершись плечом о стену, он приподнял чарфрул и подтянул штаны, потом опустил чарфрул и медленно и рассеянно поправил его полы.

Жена запустила в него с дивана подушкой.

– Ты пентюх, Бардол. Раз начал дело, изволь закончить. Прикажи этому болвану убраться с глаз долой.

Тряся тяжелыми щеками, анатом покачал головой.

– К сожалению, дорогая, таков неодолимый порядок мира. Я скоро вернусь, а ты пока согрей мне местечко. Клиенты приходят и уходят независимо от моего желания, с этим ничего нельзя поделать.

Ступив в коридор, анатом на мгновение остановился в его тени. Ему хотелось, оставаясь невидимым, заранее рассмотреть посетителя. Бардол КараБансити был крепким упитанным мужчиной, невысоким и грузным, с большой головой, отчасти смахивающей на голову фагора, и отличался многозначительной манерой выражаться. Свой чарфрул он подпоясывал крепким кожаным ремнем, на котором обычно висел кинжал в ножнах. Глядя на этого медведя, можно было легко принять его за мясника, в то время как он слыл человеком ученым, просвещенным во многих областях, и умелым лекарем.

СкафБар со своей сутулой спиной и торчащим пузом не произвел на анатома особого впечатления, и потому, приняв суровый вид, тот спокойно вышел к посетителю из сумрака коридора.

– Я к вам по делу, господин. У меня есть мертвое тело на продажу, человеческое тело, господин.

Ни слова ни говоря, КараБансити сделал знак фагорам. Повинуясь безмолвному приказу, агуманы вышли за дверь, и вскоре мертвец СкафБара уже лежал на прилавке. К одежде покойного прилипла стружка и быстро тающая ледяная каша.

Анатом и астролог критически осмотрел товар.

– Гниловат. Где ты откопал его, приятель?

– Выловил из реки, господин. Когда рыбачил.

Тело раздулось от нутряных газов настолько, что одежда уже начинала лопаться. КараБансити перевернул мертвеца на спину и вытащил из кармана его куртки дохлую рыбешку. Изогнув бровь, он бросил рыбу к ногам СкафБара.

– Это скаппер, рыба-ящерица, если ты не знаешь. Хотя на самом деле это никакая не рыба, а морская личинка червя Вутры, но тебе, предпочитающему правде жизни ложь, сие, конечно, неинтересно. Сейчас важно другое, а именно то, что личинка эта водится исключительно в море. В море, а не в пресной воде, ясно? Теперь скажи, зачем ты мне врешь? Может быть, ты убил этого бедолагу? Я немного знаком с френологией, и рожа у тебя совершенно бандитская.

– Очень хорошо, господин, если вам угодно, я нашел его в море. Мне тяжело об этом говорить, но несчастная королева, которой я служу, не хотела, чтобы это стало достоянием гласности.

КараБансити внимательно изучил лицо мажордома.

– Ты хочешь сказать, неуч, что ты - слуга МирдемИнггалы, королевы королев? Обидно, эта дама заслуживает лучших лакеев и лучшей участи.

Анатом взглянул на дешевый лубочный портрет королевы в углу комнаты.

– Изволите ли видеть, я покорный слуга королевы и служу ей верой и правдой. Позвольте узнать, какую цену вы могли бы дать за это тело?

– Учитывая путь, который тебе пришлось проделать, - десять рун, не более. Сейчас такие времена, что при необходимости я могу добывать материал хоть каждый день. И посвежее твоего.

– Мне велено было просить пятьдесят рун, господин. Пятьдесят.

СкафБар проявил суетливость и потер руки.

– Странно, что ты со своим несвежим другом появился в Оттассоле именно сейчас, когда сюда вот-вот должны прибыть король и посланник Святейшего Це'Сарра. Уж не сам ли король послал тебя?

СкафБар развел руками и пожал плечами.

– Я и мои хоксни только что прибыли из Гравабагалинена, а короля, как известно, там нет. Заплатите мне хотя бы двадцать пять рун, господин, чтобы я мог немедленно отправиться в обратный путь к королеве.

– А ты умеешь торговаться, низкопоклонник. Не удивительно, что мир катится в тартарары.

– Ну что ж, в таком случае, господин, я могу удовольствоваться и двадцатью рунами. Двадцать - очень скромная цена.

Обернувшись к одному из фагоров, невозмутимо гоняющему туда-сюда белесые выделения в щелевидных ноздрях, анатом сказал:

– Заплати ему, и пускай убирается.

– Школько я должен ему жаплатить?

– Десять рун.

СкафБар испустил придушенный крик.

– Черт с тобой, пятнадцать. За это ты, друг мой, передашь своей госпоже мои лучшие пожелания. Наилучшие пожелания от Бардола КараБансити.

Запустив лапу в прорезь своего мешка, фагор вытащил кожаный кошель. Через мгновение СкафБару были предложены три золотые монеты. Мажордом сгреб деньги с ороговелой трехпалой лапы и покинул дом анатома, имея угрюмый вид крайне оскорбленного человека.

Как только дверь за СкафБаром затворилась, анатом мгновенно преобразился: засуетившись и прищелкнув пальцами, живо велел одному из агуманов взвалить тело на плечи - тот повиновался с видимой неохотой - и отнести его по мрачному проходу, из глубин которого сквозняк доносил странные запахи. Глубоко разросшись в недрах лёсса, дом КараБансити, с азартом предающегося изучению как движения звезд, так и работы кишечника, который более всего напоминало устройство его жилища, содержал в себе целый набор помещений, и каждое было посвящено той или иной науке, причем не только анатомии и астрологии.

На этот раз конечной целью фагора была мастерская анатома. Сквозь квадратики окошек, устроенных в крепостной толщины стенах, внутрь пробивался скудный свет. При каждом шаге агумана из-под его не по-человечески расставленных ног прыскали лучики тусклого отраженного света. Казалось, на ходу он давит рассыпанные по полу алмазы, которые на самом деле были стеклянным мусором, оставшимся с тех времен, когда хозяин-астролог трудился над изготовлением линз.

Мастерскую заполняли научные принадлежности. На одной из стен были красиво нарисованы десять зодиакальных домов. На другой висели три распятых остова в различной степени препарирования - гигантская рыба, хоксни и фагор. Туша хоксни была раскрыта наподобие книги, а плоть удалена, с тем чтобы открылись ребра и спиной хребет. Анатом работал над сравнительным описанием внутреннего устройства трех существ, и разрозненные листки с его записями и рисунками цветной тушью были в беспорядке рассыпаны на письменном столе.

Сняв с плеч гравабагалиненского мертвеца, фагор повесил его на стене в анатомической раме, подцепив двумя крюками ахиллесовы сухожилия. Мертвые раздутые ладони безвольно свесившихся рук легли на пол подобно паре панцирных крабов. По знаку КараБансити агуман удалился. Присутствие фагоров во время работы раздражало анатома, но в остальном он терпел их - они обходились дешевле людей-слуг или рабов.

После краткого поверхностного осмотра добычи анатом извлек из ножен кинжал и, не обращая внимания на запах разложения, срезал с мертвеца одежду.

Покойный был молодым человеком лет двенадцати - двенадцати с половиной, самое большее двенадцати лет и девяти теннеров от роду. Его одежда была простой и грубой, ее покрой - иноземным, и, судя по стрижке, он скорее всего был моряком.

– Ты не борлиенец, друг мой, - сказал КараБансити трупу. - Такую одежду носят в Геспагорате - или, может быть, в Димариаме.

Еще через несколько мгновений анатом обнаружил на мертвеце нательный кожаный пояс, почти скрытый складкой распухшего живота. Быстрые пальцы анатома ловко расстегнули пряжку пояса, и живот трупа немного опал, стала видна рана, очевидно, и явившаяся причиной смерти. Натянув перчатку, КараБансити осторожно пропальпировал рану, исследуя ее изнутри. Не успел палец до половины войти в мертвую плоть, как путь ему преградило что-то твердое. После недолгих манипуляций анатом извлек из раны на свет изогнутый серый рог агумана, проколовший селезенку и засевший глубоко в теле. Повертев рог в руках, анатом с любопытством осмотрел его. Обоюдоострые рога фагоров представляли собой грозное оружие. Судя по отметинам, этот когда-то был насажен на рукоятку, потерявшуюся, скорее всего, во время пребывания в море.

Оторвав взор от рога, анатом взглянул на мертвое тело с новым интересом. Определенно, тут крылась какая-то тайна, а тайны всегда привлекали его.

Отложив рог, он взял в руки пояс. Изделие отличалось превосходным качеством, но узнать, из каких краев оно прибыло, не представлялось возможным: такие пояса можно было без труда приобрести где угодно - например в Осоилима, обычно наводненном пилигримами, с охотой покупающими подобный товар. Перевернув пояс, КараБансити обнаружил на нем застегнутый на пуговицу клапан; откинув его и просунув внутрь пальцы, он извлек на свет непонятный предмет.

Озадаченно нахмурившись, анатом положил странный предмет на свою шершавую от постоянных трудов ладонь и прошел к лампе. Ничего подобного до сих пор ему видеть не доводилось. Металл, из которого по большей части был изготовлен предмет, также оказался ему незнаком. Суеверный страх сжал ледяными когтями прагматичный разум КараБансити.

Когда он, накачав из колонки воды, смывал с находки кровь и песок, в мастерскую вошла его жена, Биндла.

– Ну и чем, скажи на милость, ты занялся на этот раз? Сколько прикажешь тебя ждать? Ты же сам просил согреть для тебя местечко.

– Да, дорогая, конечно, но у меня появилось срочное дело.

КараБансити поднял к супруге напряженное лицо. Биндла была уже немолода, их разделяло всего два года - недавно ей минуло двадцать девять, - и ее медные волосы уже начинали блекнуть; но то, что она понимала свою зрелую красоту и умела ее преподнести, очень возбуждало его. Поморщившись от витающего в комнате тяжкого духа мертвечины, она картинно помахала у носа рукой.

– Какая вонь - как у тебя хватает терпения во всем этом ковыряться? Я-то думала, ты опять засел за религиозные трактаты, свою обычную отговорку.

КараБансити неопределенно хмыкнул.

– Вонь мне больше по душе.

– КараБансити, тебе нужно учиться мыслить здраво - религия будет всегда, а вонь - вот она была, и нету.

– Вот и нет, золотко, вот и нет. Как раз наоборот - это религия все время меняется. А вонь - вонь будет сопровождать нас на пути в вечность и останется после.

– Ты странно выглядишь - что-то случилось?

– Вот, взгляни сама.

Биндла подошла ближе и положила ему на плечо руку.

– Святые небеса, - благоговейно вздохнул анатом.

Увидев предмет в руке мужа, Биндла ахнула.

Искусно сплетенная из нитей неизвестного металла полоска, более всего похожая на браслет, была с двух сторон присоединена к круглому утолщению величиной с большую золотую монету. На лицевой части утолщения за щитком из прозрачного материала (но не стекла) горели три группы цифр.

Они вместе прочитали цифры, по которым скользил толстый палец анатома:

…

06: 16: 55 12: 37: 73 19: 20: 14

Последние цифры в каждой группе, словно бы изгибаясь, менялись прямо на глазах. Оторвавшись от завораживающего зрелища, КараБансити переглянулись в немом изумлении и снова уставились на цифры.

– Никогда раньше не видела ничего подобного, - испуганным шепотом выдохнула Биндла. - Что это, какой-то талисман?

Как загипнотизированные, они не могли отвести от поразительного предмета глаз. Черные цифры на желтом фоне продолжали мигать. КараБансити опять вслух прочитал их.

…

06: 20: 25 13: 00: 00 19: 23: 44

Приложив предмет к уху, он прислушался, пытаясь уловить в металлическом корпусе звук хоть какой-то внутренней работы. Внезапно за его спиной ожили большие стенные ходики и, надсадно заскрипев внутренностями, пробили тринадцать раз. Эти часы, довольно сложный и точный для своего времени механизм, КараБансити сделал сам несколько лет назад. Кроме обычного времени суток и даты, иначе говоря, каждой из 100 секунд минуты, сорока минут часа, двадцати пяти часов дня, восьми дней недели, шести недель теннера и десяти теннеров года по 480 дней, часы показывали в виде условных картинок движение по небосклону Беталикса и Фреира, а также отмечали смену времен года.

Помимо перечисленного, на циферблате часов КараБансити имелся годичный круг, разграфленный на 1825 малых лет Великого Года; особая стрелка указывала на 381, каким и значился текущий год по календарю Борлиена-Олдорандо.

Вслед за мужем Биндла тоже взяла браслет послушать и тоже ничего не услышала.

– Неужели и эта штуковина - часы?

– Очень может быть. Средний ряд цифр показывает тринадцать часов, время Борлиена.

Одного взгляда на мужа Биндле было достаточно, чтобы понять, в какой глубокой растерянности тот пребывает. Стиснув руку в кулак, КараБансити, как мальчишка, покусывал костяшки пальцев, а это был верный знак.

В верхней части центрального утолщения браслета имелся ряд крохотных бугорков. Протянув руку, Биндла нажала на один из них.

Три ряда цифр под прозрачным щитком мигнули и погасли, потом зажглись снова, но уже другие:

…

6877 828 3269

(1177)

– Средняя цифра может означать год по древнему календарю. Но как, черт возьми, эта штука работает?

Он нажал на тот же бугорок, что и жена, и прежний ряд цифр вернулся. Положив браслет на скамью, анатом задумчиво посмотрел на него, но Биндла не позволила ему размышлять долго - подхватив браслет, она быстро надела его себе на руку, очевидно, желая узнать, как тот будет смотреться. Не успела она и глазом моргнуть, как браслет сам собой затянулся, установив ширину по размеру ее пухлой ручки. Биндла взвизгнула от неожиданности.

Поморщившись, КараБансити прошел к полке с коротким рядком потрепанных справочных книг. Выбрав и полистав старинный томик in folio под названием «Заветы Райни Лайана», он поставил его на место и взамен вытащил из середины ряда «Календарные таблицы предсказателей и астрологов». Просмотрев несколько страниц, он принялся водить пальцем по какой-то таблице.

Как уже было сказано, текущий год по календарю Борлиена-Олдорандо считался 381-м, хотя подобное исчисление не было общепринятым. Иные народности, например другие, пользовались собственным летоисчислением, также приведенным в сравнительной таблице, найденной КараБансити; судя по исчислению других, текущий год считался именно 828-м. Подобное летоисчисление, известное как «Календарь Дэнниса», сегодня было напрочь забыто и если и всплывало, то только в связи с оккультными обрядами и колдовством. Дэннисом звали легендарного короля, предположительно правившего в древности Кампаннлатом.

– Цифры в середине, без сомнений, означают местное время… - анатом снова принялся грызть костяшки пальцев. - Устройство непромокаемо, поскольку сохранило работоспособность после продолжительного пребывания в морской воде. Ремесленник какой страны мог изготовить подобную драгоценность? Может быть, момент его создания восходит ко временам короля Дэнниса…

Он взял жену за запястье, и они снова долго следили за миганием цифр. Происхождение предмета, попавшего в их руки, было более чем загадочным и скорее всего представляло собой тайну. С ценой браслета тоже все было ясно - она наверняка была сказочно велика.

Кем бы ни был умелец, чье мастерство позволяло создавать подобные поделки, он безусловно проживал далеко за пределами беспокойного Борлиена, доведенного усилиями короля ЯндолАнганола до последней крайности. В портовом Оттассоле жизнь все еще была сносной, поскольку город мог жить торговлей с другими государствами. В остальной же части Борлиена, где правили бал засуха, голод и беззаконие, существование было на грани отчаяния. Войны и междоусобицы обескровили страну. Борлиену нужен был новый правитель и другой парламент-скритина, вместо теперешнего, погрязшего в коррупции, - которые, немедленно заключив перемирие с соседями, взялись бы решать проблемы благосостояния своего народа, опираясь исключительно на внутренние резервы страны.

Однако короля ЯндолАнганола невозможно было ненавидеть (что касается КараБансити, то, постоянно размышляя о судьбах родины, он так и не сумел внушить себе это чувство) поскольку ради чего, как не ради блага страны, Орел отвергал свою красавицу жену, королеву королев, и брал в супруги несмышленое дитя, полумади, скрепляя таким образом кровными узами союз Борлиена и его извечного врага, Олдорандо? Король ЯндолАнганол был жесток и неукротим, но небеспричинно - подобно самому захудалому крестьянину, он так же был гоним ветром неумолимых обстоятельств.

Усиливающееся день ото дня пекло тоже подливало масла в огонь. От поколения к поколению жара нарастала, и недалек был тот день, когда все до одного деревья на свете вспыхнут, как праздничные свечи.

– Опять стоит мечтает! - прикрикнула Биндла. - Не видишь - эти кандалы раздавят мне руку - сейчас же сними их!

Глава 2

Прибытие во дворец

Перемены, которых так боялась королева, приближались с неумолимой быстротой. Король ЯндолАнганол направлялся в Гравабагалинен с твердым намерением получить от нее развод.

Начав свое путешествие из столицы Борлиена Матрассила, он должен был спуститься по реке Такисса до Оттассола, откуда ему предстоял совсем уже короткий путь морем вдоль побережья до узкой бухты Гравабагалинен. По прибытии король ЯндолАнганол при свидетелях представит жене грамоту Святейшего Це'Сарра о разводе, после чего они расстанутся, скорее всего навсегда.

Таков был план самого короля, и он претворял его в жизнь, сметая на своем пути все преграды. Проследовав в собственном экипаже по кривым улочкам Матрассила, под бравурные звуки труб, в сопровождении двигающегося ровными порядками двора, король прибыл на пристань. В экипаже он находился не один: с ним был рунт Юлий, молодой ручной фагор, его обычный спутник. Рано лишившийся рогов Юлий в ожидании путешествия по столь нелюбимой им воде был беспокоен, не мог усидеть на месте и постоянно крутился на мягком кожаном сиденье рядом с хозяином. Сквозь его белый взрослый мех еще проглядывал коричневый детский подшерсток.

Завидев прибывший королевский экипаж, капитан корабля вышел вперед и бодро отсалютовал выбирающемуся на брусчатку королю.

– Отчаливай сразу же, нет времени ждать, - коротко бросил ЯндолАнганол капитану.

Пять теннеров назад от этой же пристани отплыла в изгнание королева. В отдалении на берегу реки теснились группки горожан, не желающих упустить случай поглазеть на короля, известного такой скандальной репутацией. Мэр города в своем торжественном выступлении церемонно пожелал монарху доброго пути. Со стороны зевак послышались жалкие приветственные выкрики, не идущие ни в какое сравнение с ревом собравшихся провожать в путь королеву МирдемИнггалу.

Король поднялся на борт. Гребцы дружно навалились на весла и принялись за дело. Свежий ветер наполнил распущенные паруса.

Как только полоска воды между бортом судна и причалом расширилась, король ЯндолАнганол быстро обернулся и пристально посмотрел на мэра, явившегося вместе со своими советниками, на лицах которых не было и следа воодушевления, на набережную пожелать отбывающему монарху доброго пути. Заметив, что король смотрит на него, мэр отвесил поклон, всем своим видом выражая покорность и преданность, но король знал, что он с трудом скрывает ярость. Монарх крайне неудачно выбрал момент для того, чтобы оставить свою столицу. Пользуясь тем, что главные силы Борлиена были связаны беспрерывными военными действиями на границе с Рандонаном, коварные дикари Мордриата готовили кровавые вылазки на северо-западе, отчего опасность, грозящая столице, становилась более чем реальной.

Когда корабль отдалился от берега настолько, что стало невозможно точно определить, злится мэр или улыбается, король обратил взор к югу. Реакция мэра была вполне оправданна, он не мог это не признать. Приходящие с возвышенностей Мордриата донесения свидетельствовали о том, что безжалостный военачальник Унндрейд Молот накопил большие силы и вновь поднимает голову. Ввиду постоянно поступающих тревожных сведений было принято решение для повышения морального духа назначить командующим Борлиенской Северной армией сына короля, РобайдайАнганола, однако в день, когда король официально объявил о начале подготовки к разводу, РобайдайАнганол бесследно исчез. Сбежал.

– Вот и верь сыновьям… - горько сказал ЯндолАнганол порывам ветра. По сути дела, в том, что ему пришлось сесть на корабль и без промедления отправиться в путь, виноват был не кто иной, как его сын.

Обратив лик к югу, король некоторое время высматривал на берегу приветствующих его подданных. Вокруг на палубе лежали перепутанные тени, отбрасываемые такелажем. Как только в небе во всем своем великолепии появится Фреир, путаница теней удвоится. Не дожидаясь появления из-за горизонта макушки ослепительно-голубого диска, король удалился в свои покои.

Шелковый королевский шатер был раскинут на корме. Почти все свое трехдневное плавание король провел здесь, иногда в одиночестве, иногда в обществе придворных. В нескольких футах под рубкой его походных покоев, на нижней палубе, сидели на веслах полуголые рабы, в основном пленные рандонанцы, готовые в любой момент, едва стихнет ветер, по команде прийти на помощь слабеющим парусам. Время от времени с нижней палубы поднимался острый запах пота и изнуренных тел и вместе с запахами дерева, дегтя и пеньки достигал королевских ноздрей.

– Мы сделаем остановку в Осоилима, - объявил король.

В Осоилима, раскинувшемся на берегу реки знаменитом месте паломничества, он посетит святые места и подвергнет себя бичеванию. Король был глубоко религиозен и, предвидя грядущие испытания, желал получить благословение Акханабы Всемогущего.

Король ЯндолАнганол, видный мужчина, с угрюмым, грозным лицом, в двадцать пять с небольшим лет был еще молод, но морщины, избороздившие лик повелителя, придавали ему выражение мудрости, которой он, по утверждениям злых вражеских языков, не обладал.

Подобно своим излюбленным ястребам, он всегда высоко и горделиво держал голову, как и подобало истинному правителю. Его величавая осанка, словно бы олицетворяющая собой несгибаемость нации, всегда привлекала внимание. Сходство ЯндолАнганола с орлом подчеркивали острый крючковатый нос, широкий разлет черных бровей и аккуратно подстриженные борода и усы, почти полностью скрывающие чувственный рот. В темных глазах короля всегда бушевал неукротимый огонь; взор этих глаз, бьющий из-под густых бровей подобно острейшему дротику и не упускающий ничего, заслужил ему в народе прозвище Борлиенского Орла.

Удостоившиеся чести узнать короля ближе и понять его характер нередко с уверенностью заявляли, что знаменитый Орел по большей части времени сидит в клетке, ключ от которой по сю пору надежно хранится у королевы королев. Король ЯндолАнганол был одержим кхмиром, иначе говоря, приступами неукротимой похоти, что, конечно же, в жарких странах никому не было в диковину.

Привычка часто, также по-орлиному, внезапно поворачивать голову, оставаясь при этом неподвижным, выдавала в нем натуру, постоянно мучительно просчитывающую в уме вероятность дальнейших неверных шагов.

Под высокой скалой Осоилима состоялась скромная и краткая церемония с участием короля. Накинув на плечи тунику, сквозь которую тут же проступила кровь, король вернулся на корабль, чтобы немедленно отчалить и продолжить путешествие.

Желая избавить себя от корабельных запахов, король устроился спать прямо на палубе, приказав постелить себе перину из лебяжьего пуха. Фагор Юлий спал в ногах у хозяина, охраняя его сон.

В кильватере королевского корабля шло второе судно, бывшая баржа-скотовоз, на которой вслед за королем двигалась его гвардия, лучшая и доверенная часть, Первый полк Фагорской гвардии. Когда на третий день королевский корабль вошел в бухту Оттассола, баржа держалась рядом, прикрывая его с борта.

В душном туманном мареве Оттассола флаги на мачтах были приветственно приспущены. Собравшиеся на пристани толпы пришли в волнение. Среди флагов и прочих знаков проявления патриотизма проглядывали и транспаранты Непреклонных: «Когда геенна огненная близка и океаны горят, выбор прост - или жизнь с Акхой, или вечный огненный ад Фреира». Пользуясь состоянием всеобщей тревоги и умело подстраиваясь под текущие настроения, церковь торопливо вербовала в свои ряды грешников.

Промаршировав между складами и развернувшись на набережной, оркестр заиграл вариации на темы королевских гимнов. Аплодисменты, раздавшиеся в момент появления ЯндолАнганола на трапе, были весьма сдержанными.

Поздравить короля с прибытием явились члены городской скритины и почтенные горожане. Манеру короля вести дела скорейшим и кратчайшим способом хорошо знали все, а потому и приветственные речи были краткими и быстрыми.

Кратким и скорым было и его ответное слово.

– Я рад видеть Оттассол, главный порт державы, богатеющим и процветающим. К сожалению, не смогу задержаться здесь надолго. Серьезные дела, о сути которых вы, без сомнения, осведомлены, требуют моего присутствия в других местах. Я твердо намерен освободиться от супружеских уз с теперешней королевой МирдемИнггалой, для чего мной получена грамота, разрешение на бракоразводный процесс, выписанное лично Великим Це'Сарром Киландром IX, Главой Священной Панновальской Империи и Верховным Папой Церкви Акханаба, чьими покорными слугами мы все являемся.

Представив при назначенных святейшим Це'Сарром свидетелях грамоту королеве и отправив потом эту грамоту с подписью королевы обратно Святейшему, я, по получении им сей грамоты, смогу считать себя свободным от обязательств и взять в жены совершеннолетнего отпрыска королевского дома Олдорандо, Симоду Тал.

Таким образом, путем установления матримониальной связи я укреплю союз нашей страны и Олдорандо, союз стародавних друзей и равноправных членов Священной Империи.

Объединившись, мы повергнем общих врагов и поднимем флаг нашего могущества до высоты славных подвигами времен отцов и дедов.

Ответом были жалкие хлопки и выкрики. Большая часть толпы с увлечением следила за высадкой фагорской гвардии.

Готовясь явиться народу Оттассола, король решил отказаться от кидранта и обычных одежд в полувоенном стиле. Вместо этого он выбрал черную с желтым тунику без рукавов, выгодно открывающую его мускулистые руки, штаны желтого шелка, облегающие ноги, и сапоги с отворотами из матовой кожи. Единственным оружием был короткий меч в ножнах на поясе. Темные волосы короля оплетал золотой обруч - священный круг Акханаба, чьей милостью он правил своим королевством. Завершив ответное слово, он спокойно рассматривал приветствующих его избранников народа.

Избранники нерешительно переминались с ноги на ногу. Возможно, они ожидали от него каких-то более конкретных заявлений. Порт Оттассол был влюблен в королеву МирдемИнггалу не меньше столичного Матрассила. Быстро оглянувшись на свою свиту, ЯндолАнганол сошел на берег.

Пристани по сути дела не было, ее заменяла насыпь из вездесущего лёсса. Специально к прибытию короля часть берега застелили желтыми ткаными дорожками. Даже не ступив на дорожку, король напрямик прошел к ожидающему его экипажу и уселся в него. Слуга закрыл за ним дверцу, кучер стегнул хоксни, и экипаж, миновав арку главных городских ворот, углубился в лабиринт улиц Оттассола. Фагорская гвардия неотступно следовала за своим главнокомандующим.

Король, ненавидевший в жизни очень многое, среди прочего питал ненависть и к своему дворцу в Оттассоле. Его мрачное расположение духа не улучшилось даже после того, как на пороге дворца его встретил королевский викарий, женоподобный холодноватый АбстрогАзенат собственной персоной.

– Да благословит вас Великий Акханаба, государь. Мы рады лицезреть ваше величество в столь трудное время, когда из Рандонана от Второй армии без перерыва прибывают тяжелые вести.

– О делах военных я привык говорить с военными, - коротко бросил в ответ король и прошествовал в приемную залу.

Несмотря на то, что во дворце всегда, даже в самую страшную жару, царила прохлада, его подземное расположение угнетало короля. Дворец напоминал ему о двух годах, проведенных им в качестве мальчика-служки в Панновале.

Его отец, ВарпалАнганол, в свое время значительно расширил оттассольский дворец. Надеясь, что сыну понравится результат, он спросил его мнение о новом дворце.

– Холодно, громоздко и непродуманно, - таким был ответ принца ЯндолАнганола.

Королю ВарпалАнганолу, всегда далекому от премудростей военного искусства, было невдомек, что подземное сооружение с точки зрения обороны имеет значительно больше слабых мест, чем расположенное на поверхности.

ЯндолАнганолу был хорошо памятен тот день, когда оттассольский дворец подвергся нападению заговорщиков, хотя в ту далекую пору королю едва минуло три года. В тот день он фехтовал деревянным мечом в одном из подземных дворцовых залов, воображая себя кем-то из знаменитых сказочных героев. Внезапно на его глазах гладкая лёссовая стена зала начала рушиться. Посыпалась земля, и в образовавшуюся дыру в зал один за другим ворвалась дюжина вооруженных людей. Каким-то образом бунтовщикам незаметно удалось прорыть подземный ход. До сих пор, вспоминая, что прежде чем наброситься с игрушечным мечом на неприятеля, он закричал от страха, король ЯндолАнганол испытывал стыд и досаду.

По счастливому стечению обстоятельств в соседнем зале происходила смена караула, и моментально явившиеся на шум королевские стражники вступили в бой с бунтовщиками. После короткой и яростной схватки нападающие были перебиты. Сооруженный ими подземный ход через несколько лет был искусно включен в ансамбль дворца. Нападение это произошло во время одного из бунтов, в конце концов подавленного ВарпалАнганолом, хотя и без должной энергии и суровости.

Сейчас старик-король был заточен в крепости Матрассила, а коридоры дворца в Оттассоле охраняли стражники: люди и двурогие. Широко шагая по извилистым дворцовым переходам, король впивался цепким орлиным взором в неподвижные молчаливые фигуры: ни один из стражников, завидев короля, не смел даже моргнуть - в припадке ярости король мог убить на месте того, кто покажется ему нерадивым.

Новость о том, что король сильно не в духе, мгновенно облетела дворец. Чтобы развлечь короля, было решено устроить увеселения. Монарх же первым делом потребовал отчета о положении на западном фронте.

– Ударный отряд Второй армии, продвигавшийся через Чвартскую возвышенность с намерением напасть на рандонанский город-порт Пурич, попал в засаду и был атакован превосходящими силами противника. Схватка длилась до наступления ночи, под покровом которой остатки ударного отряда отступили, чтобы предупредить основные силы. Одного из раненых послали передать донесение о происшедшем по семафору Южной Оттассольской дороги.

– Что слышно от генерала ТолрамКетинета?

– Он по-прежнему сражается, государь, - ответил гонец.

Молча выслушав дурные вести, ЯндолАнганол спустился в королевскую часовню для молитвы и бичевания. В таких случаях кнутом обычно орудовал искушенный АбстрогАзенат, благодаря умению которого и без того суровая процедура превращалась в утонченное истязание.

Положение борлиенских армий, находящихся почти в трех тысячах миль от дворца, мало волновало двор, более озабоченный тем, чтобы разлитие королевской желчи не испортило вечерних увеселений. Таким образом, добровольное истязание ЯндолАнганола было на руку всем.

Вниз к королевской часовне вела винтовая лестница. Вырытое в глинах, залегающих под поверхностным плодородным слоем лёсса, место преклонения, угнетающее и тесное, было устроено в панновальском духе. Стены, выложенные камнем до половины человеческого роста, выше были покрыты ровными строками изречений из священных писаний. Собирающиеся на стенах часовни капли воды стекали вниз миниатюрными водопадами. За мутноватыми стеклами горели масляные светильники, их неясный свет ложился в напитанном влагой воздухе перемежающимися тенью полосами. Под аккомпанемент тихой мрачной музыки королевский викарий достал свою десятихвостую плеть из-за алтаря с Колесом Акханабы, состоящим из двух кругов, внутреннего и внешнего, соединенных парой извилистых спиц. Висящий позади алтаря вытканный золотом и пурпуром гобелен изображал череду достославных противоречий Великого Акханабы: «два-в-одном», зверь и бог, дитя и чудовище, преходящий и вечный, душевность и жестокость. Встав перед алтарем, король всмотрелся в звериный лик бога. Его преклонение перед Всемогущим было совершенно искренним. Всю жизнь, с юных лет служения в панновальском монастыре, религия вела и направляла его. Равным образом и свое правление страной он осуществлял через религию. Религия - вот что держало в повиновении его двор и его народ.

Не что иное, как та же общая вера в Акханабу, объединяла Борлиен, Панновал и Олдорандо в неспокойный союз. Без Акханабы мир представлял бы собой хаос, где вершили свое дело темные силы врагов цивилизации.

АбстрогАзенат жестом приказал королю-грешнику преклонить колени и прочитал над ним короткую молитву.

– Вот мы перед Тобой, о Акханаба, чтобы просить у тебя прощения и пролить кровь искупления. Среди нас грешных Ты, о Великий Целитель, один можешь посылать боль, и Ты, Всемогущий, вправе отнимать силу. Ты ведешь нас волей своей по узкой дороге меж Льдом и Пламенем, с тем чтобы мы смогли познать тщету своего бытия тут, на Гелликонии, и узреть уже пройденное Тобой во имя наше, вечные муки Жара Огненного и Мороза Жгучего. Прими же эти страдания, о Великий Господи, как мы пытаемся принять Твои.

Кнут со свистом опустился на королевские плечи. Тонкий женоподобный АбстрогАзенат был крепок руками и прилежен в том, что касалось проведения воли Акханабы.

За молитвой и покаянием последовало церемониальное омовение; после купания король счел возможным снизойти до утех мирских.

На смену кнуту пришло кружение юбок в безудержном танце. Толстые и довольные жизнью веселые музыканты играли плясовые. Король позволил себе улыбку, опустив ее на лицо как забрало, вспомнив, что некогда, еще совсем недавно, эти залы были осияны присутствием королевы МирдемИнггалы.

Стены дворцовой залы были украшены цветами со сладким и душистым ароматом. На столах высились груды фруктов и теснились кувшины с черным вином. Крестьяне могли умирать от голода, но дворец должен был ломиться от яств.

Король снизошел до кубка черного вина, своеручно разбавленного им фруктовым соком и охлажденного горстью колотого лордриардрийского льда. Пригубив вино, он без всякого выражения уставился на разворачивающееся перед ним действо, очевидно, не замечая его. Осторожные придворные предусмотрительно старались держаться поодаль. К королю были посланы ласковые и умелые наложницы, но он тут же отослал их прочь.

Перед отъездом из Матрассила король выгнал своего главного советника. Новый главный советник, взятый пока только на пробу, теперь крутился где-то сбоку и позади трона. Еще не пришедший в себя после такого неожиданного назначения и от этого одновременно заискивающий и взволнованный, новый главный советник искал повод завести разговор о подробностях предстоящего вскоре плавания в Гравабагалинен. Наконец, не выдержав, он предпринял попытку начать разговор, но тоже был отослан.

Задерживаться в Оттассоле надолго король не собирался. Дождавшись посланника Це'Сарра, он намеревался немедленно отправиться вместе с ним в Гравабагалинен. По завершении церемонии подписания грамоты королевой король планировал скорым маршем добраться до Олдорандо; там, вступив в законный брак с принцессой Симодой Тал, он наконец завершит мучительную рокировку. Заручившись поддержкой Олдорандо и Панновала, он разделается с врагами и установит наконец в границах своей страны желанный мир. После этого сам он предастся государственным делам, постоянно пребывая в отъезде, а принцесса Симода Тал будет спокойно жить во дворце в Матрассиле, поскольку веских причин для частых встреч с этой практически еще девочкой король для себя пока не видел. Таков был его план, и он твердо намеревался довести его до конца. Постоянно перебирая детали своего плана, король пытался найти слабые места.

Король поискал глазами посланника Це'Сарра, элегантного Элама Эсомбера. Первый раз они встретились во время двухлетнего пребывания юного ЯндолАнганола в панновальском монастыре, там же подружились и оставались друзьями по сей день. Элам Эсомбер, теперь важный сановник, должен был стать свидетелем подписания королевой бракоразводной грамоты, чего требовали законы, установленные церковью. Подписанную грамоту надлежало доставить Киландру IХ, и только тогда брак мог считаться законно расторгнутым. Король был рад, что такое тонкое дело поручили Эсомберу, его доброму другу, который, конечно же, во всем будет на его стороне.

Однако среди толпящихся в зале придворных посланника Эсомбера не оказалось - он прибыл во дворец, но еще оставался в своих покоях. Обстоятельства, задержавшие его там, приняли обличье маленького сутулого плешивого человечка в перепачканной дорожной одежде, туго обтянувшей выпирающий живот, человечка, который смел утверждать, что у него есть к посланнику неотложное дело.

– Насколько я понимаю, ты не от моего портного?

Сутулый человечек витиевато и многословно подтвердил, что явился вовсе не от портного, и в конце разглагольствований достал из внутреннего кармана куртки письмо. С выражением глубочайшего почтения человечек протянул его посланнику. Неторопливым изящным движением Элам Эсомбер распечатал поданное ему письмо.

– Нижайше прошу простить, господин посланник, но, насколько мне известно, вы должны передать это письмо далее, оно предназначено только для глаз его святейшества Це'Сарра, лично. Еще раз прошу прощения.

– С твоего позволения, я полномочный представитель Це'Сарра в Борлиене, - ровным голосом ответил посланник.

Пробежав глазами письмо, он кивнул и достал серебряную монету для гонца.

С поклоном приняв деньги, последний ретировался, бормоча что-то себе под нос. Выбравшись из подземного дворца, СкафБар отвязал своих хоксни и пустился в обратный путь в Гравабагалинен, торопясь доложить королеве об успешно выполненном поручении.

После ухода гонца посланник некоторое время в задумчивости стоял на месте, улыбаясь своим мыслям и почесывая кончик носа. Элам Эсомбер, мужчина двадцати четырех с половиной лет, худощавый и представительный, был облачен в длинный, до пят, кидрант, полы которого при ходьбе волочились за ним. Размышляя, он задумчиво покачивал письмо, удерживая его за уголок, и рассматривал живописный миниатюрный портрет королевы МирдемИнггалы, ее подарок. Письмо позволяло взглянуть на обстоятельства в несколько новом свете, из чего он, посланник, мог извлечь немалую выгоду, как общеполитическую, так и личную. Гравабагалиненская миссия с самого начала представлялась ему любопытным приключением, и он не собирался скучать ни в пути, ни по приезде на место. Рассуждая наедине с собой, Эсомбер решил, что не станет напускать на себя излишнюю религиозность и благосклонно примет от жизни все то приятное, что ей угодно будет преподнести ему в Гравабагалинене.

Едва корабль ЯндолАнганола надежно пришвартовался к причалу, как на площади перед королевским дворцом собралась толпа горожан в надежде попытаться донести о своих бедах лично монарху. Согласно закону все прошения на королевское имя следовало подавать через скритину, но древняя традиция бросаться в ноги государю и вымаливать у него милости все еще держалась в народе, тем более что сам король всегда предпочитал дело праздности. Устав от ожидания и обомлевших трясущихся придворных, то и дело в страхе замирающих под его взглядом подобно бездыханным статуям, король согласился устроить в соседнем приемном зальце небольшую аудиенцию для простых просителей. Ручной рунт устроился на маленьком стульчике рядом с хозяином, чтобы тот, опуская руку, мог время от времени поглаживать его по лобастой голове.

Выслушав и приняв решение по делам двух горожан, король приказал впустить третьего, коим оказался уже знакомый нам Бардол КараБансити, анатом и астролог, по торжественному случаю облачившийся поверх обычного чарфрула в вышитый короткий плащ. Увидев приближающегося уверенной походкой солидного горожанина, король поднял бровь, а вытерпев его вычурный поклон, нахмурился.

– Имя этого человека - КараБансити, государь, - наклонившись, доложил королю главный советник, стоящий навытяжку по левую руку от трона. - Он известный астролог и анатом, и некоторые из его трудов по описанию повадок звезд и устройства внутренностей есть в дворцовой библиотеке.

Кивнув, король проговорил:

– Да, я помню тебя. Ты друг моего бывшего главного советника, СарториИрвраша.

КараБансити мигнул налитыми кровью глазами.

– Смею надеяться, ваше величество, что СарториИрвраш по сию пору пребывает в добром здравии, несмотря на то, что теперь к его титулу главного советника прибавилась приставка «бывший».

– Он сбежал в Сиборнал, так что не знаю, в каком здравии он там сейчас пребывает. Ну, что ты хочешь от меня?

– Для начала, ваше величество, я хотел бы попросить стул, поскольку мои ноги невыносимо болят от долгого стояния.

Некоторое время монарх и анатом молча изучали друг друга. Наконец король указал пажу на стул, велев поставить тот перед троном.

Неторопливо разместившись на принесенном стуле, КараБансити заговорил:

– Поводом для моего прихода к вам, ваше величество, явилась странная находка - по моему мнению, бесценная, - которую я, наслышанный о том, что вы, ваше величество, слывете человеком сведущим в науках и наукам потворствующим, решил представить вам.

– В науках я несведущ, а в остальном достаточно глуп, чтобы к лести относиться с презрением. Как король Борлиена, большую часть своего внимания я уделяю вопросам политики - дабы поддерживать благосостояние страны.

– Разумный человек старается черпать знания из всех доступных источников, поскольку в знании сила. Я знаю, что быстрее смогу сломать человеку руку, если пойму, каким образом устроен его локтевой сустав.

Король рассмеялся. Смех - глухой и хриплый - срывался с его уст нечасто. Он с улыбкой наклонился к анатому.

– Что такое твоя ученость против неумолимого зноя Фреира? Последнее время мне кажется, что даже Всемогущий Акханаба пасует перед его яростью.

КараБансити скромно потупил взор.

– Мне мало что известно о возможностях Всемогущего, ваше величество, поскольку он не удостаивает меня ни своим вниманием, ни беседой. На прошлой неделе какие-то мудрецы из простонародья нацарапали на двери моего дома бранное слово «атеист», с тех пор под этой табличкой я и проживаю.

– Тогда тебе стоит подумать о спасении души.

Король сказал это без вызова, понизив голос, точно дал дружеский совет.

– Ты астролог, человек, знающий толк в небесных явлениях - что ты можешь сказать о несносной жаре, измучившей наши края? Говорят, род людской наказан за свои прегрешения - а как по-твоему? Сгорим ли мы все заживо в пламени Фреира? Что ты знаешь о комете, раз за разом появляющейся в северной части неба? Простолюдины считают ее знамением неминуемого конца света.

– Ваше величество, эта комета, носящая название ЯрапРомбри, знак не разрушения, а надежды. Я сейчас же мог бы привести почерпнутые мной из астрономических наблюдений доказательства этому утверждению, если бы не боялся утомить ваше величество перечислением сухих научных фактов. Название комете было дано в честь древнего мудреца - картографа и астронома - ЯрапРомбри Киивасиенского. Он первым вычертил карту земного шара, поставив в центр ее Оттаасаал, как в ту пору назывался наш город, и описал поведение кометы. Это случилось 1825 лет назад - один Великий Год назад. Возвращение кометы, по моему мнению, лишь доказывает, что, как и она, мы попросту вращаемся вокруг Фреира, и поскольку до сих пор жизнь Гелликонии счастливо продолжалась, то и теперь нам не грозит по большому счету ничего, кроме небольшой парной бани!

Король задумался над услышанным.

– Примерно то же самое говорил в ответ на мой вопрос и СарториИрвраш. Ваши с ним слова рождены долгим изучением наук, тогда как я хочу получить ответ, исходящий от религиозного сердца.

КараБансити покусал костяшки пальцев.

– А что говорит по поводу Фреира Священная Панновальская Империя, осмелюсь спросить? Толкуя все небесные явления исключительно как очередной гнев Акхи и трепеща перед ним, Церковь видит в появлении кометы лишь удобный повод для устрашения народов. У Церкви прохождение кометы почему-то связывается с необходимостью объявления нового священного похода против фагоров, которых наконец следует выкорчевать из наших рядов, за что, едва только избиение этих бездушных созданий успешно закончится, нам сулят немедленное повсеместное улучшение климата. И это при том, что в годы всеобщего оледенения Церковь винила во всем опять же безбожных фагоров, накликавших стужу на наши головы. Во всех этих заявлениях недостает одного - логики, впрочем, как и во всем, что сопряжено с религией.

– Осторожней, анатом. В Борлиене Церковь - это я.

– В таком случае прошу прощения, ваше величество. Если мои слова хоть в чем-то показались вам оскорбительными, немедленно отошлите меня, как недавно отослали СарториИрвраша.

– Твой друг, которого ты не устаешь вспоминать, горой стоял за повсеместное истребление фагоров.

– Государь, я придерживаюсь того же мнения, хотя и использую двурогих в своем доме как слуг. Если дозволите сказать еще слово правды, то сознаюсь - ваше расположение к фагорам тревожит меня. Однако, отдавая свой голос за тех, кто желает истребить агуманов, я поступаю так не по религиозным мотивам, а просто потому, что считаю фагоров извечными врагами человечества.

Борлиенский Орел хлопнул ладонью по подлокотнику трона. Главный советник вздрогнул.

– Все - больше я не желаю слышать твоих лукавых речей! Я прикажу выкинуть тебя из дворца, дерзкий богохульник!

КараБансити с достоинством поклонился.

– Прекрасно, государь! Власть оглушает людей, и они перестают слышать голос разума. Не я, а вы сами, ваше величество, назвали себя несведущим. К сожалению, вряд ли эта ситуация когда-то исправится - тот, кто пугается одного лишь внешнего вида предмета, ни за что не сможет проникнуть в его суть. Что ж, ваше величество, видно, такова уж ваша судьба.

Король поднялся. Советник попятился и прижался спиной к стене. КараБансити тоже встал и теперь стоял молча, побелев как мел. Он перешел все дозволенные границы, в этом не было сомнений.

Однако палец ЯндолАнганола остановился на дрожащем советнике.

– Видишь эту трусливую душонку, анатом? У меня больше нет сил иметь дело с такими людьми. Мой советник немощен, так стань на его место и умудри меня учеными речами, хотя я ничуть не сомневаюсь в том, что они окажутся столь же невозможно витиеватыми и раздражающими, как речи моего бывшего главного советника, твоего друга.

После того как я возьму в жены дочь короля Олдорандо Сайрена Станда, узы, связывающие мое королевство со Священной Панновальской Империей, значительно укрепятся, что, без сомнения, будет Борлиену только во благо. Однако как только это случится, со стороны святейшего Це'Сарра на меня тут же будет оказано давление. Он потребует немедля извести в Борлиене всех фагоров, как когда-то это было сделано в Панновале. Скажу прямо: в Борлиене мало солдат, и так просто бросаться фагорами мы не можем. Скажи, анатом, сумеешь ли ты, ученый человек, помочь мне составить такой ответный вердикт, чтобы убедить Це'Сарра?

– Хм. - КараБансити закусил губу. - В Панновале и Олдорандо всегда ненавидели фагоров, в то время как в Борлиене к ним относились терпимо. Но наша страна никогда не лежала на пути миграций двурогих, по большей части проходящих через Олдорандо. Чтобы раздуть старую войну, святым отцам потребуется найти новый предлог…

Думаю, я сумею вооружить вас научными доводами в споре с Церковью, государь. Прошу простить меня, но Панновал всегда отличало невежество.

– Тогда говори немедля, а я и мой умный рунт послушаем.

– То, что я скажу, государь, вы без сомнения поймете. В том, поймет ли это ваш рунт, я глубоко сомневаюсь. Уверен, вам известен древний манускрипт под названием «Заветы РайниЛайана», который весьма высоко ценят историки. В этой древней книге мы встречаем жизнеописание одной святой дамы, госпожи ВрайДен, жены премудрого РайниЛайана. Госпожа ВрайДен прославилась как женщина, сумевшая разгадать некоторые тайны устройства небесной обители, где, по ее мнению, и я согласен с ней, обитают силы исключительно добра и истины, а никак не зла. Госпожа ВрайДен погибла во время великого пожара, поглотившего Олдорандо в году 26-м. Случилось это три тысячи пятьдесят пять лет тому - иначе говоря, около пятнадцати поколений назад, поскольку мы живем теперь дольше, чем жили тогда. По моему убеждению, госпожа ВрайДен жила на самом деле, а не родилась в головах сказителей Ледяных Веков, в чем Святая Церковь всеми силами пытается нас убедить.

– К чему ты клонишь, анатом? - спросил король.

Прислушиваясь к речам КараБансити, монарх мерил шагами приемную залу, и его ручной фагор Юлий, семеня, поспешал за ним. Слова анатома и астролога напомнили ему о королеве, которая часто читала принцессе Татро рассказы о старых временах из книги РайниЛайана.

– То, к чему я клоню, содержит в себе неоспоримый ответ на ваш вопрос, ваше величество. Госпожа ВрайДен, о которой я веду речь, была известна как атеистка, что позволяло ей видеть мир таким, как он есть, без нагоняющего туманности привлечения божественной роли. До тех пор, пока ВрайДен не взялась рассеять этот миф, повсеместно считалось, что Беталикс и Фреир суть два живых стража, охраняющих наш мир от могущественных недругов, грозящих людям с небес. При помощи геометрических построений эта замечательная женщина сумела предсказать циклы движения и затмений светил, сделав из этого вывод о близком окончании холодных лет.

Познание обязательно рождает новое познание, причем сказать с уверенностью, куда приведет нас на таком пути следующий шаг, очень трудно. Круг - эмблема Церкви - олицетворяет это извечное движение.

Для меня оно предпочтительней слепого блуждания ощупью во тьме.

Но я нашел способ увидеть сквозь эту тьму свет. С помощью нашего общего знакомого, СарториИрвраша, я изготовил из стекла линзы, в большой степени подобные человеческому глазу.

В нескольких словах анатом и астролог описал королю устройство телескопа, при помощи которого они с СарториИрврашем наблюдали фазы Ипокрена и других планет на небесном куполе. Однако до сей поры они держали эти открытия при себе, так как в краю, где направляющая рука Панновала вела народы неотступно, такой предмет, как изучение небесной механики, вряд ли мог пользоваться большой популярностью.

– Мы наблюдали многих небесных странников, и один за другим они раскрывали нам свои тайны. Вскоре, изучив их фазы, мы смогли с убедительной точностью предсказывать их. Как астролог, я с большим интересом занимался такими исследованиям. Проделав большие серии наблюдений, мы с СарториИрврашем подкрепили их расчетами. Установив общее в поведении каждого планетного тела, мы вывели законы небесной геометрии, которые, как нам потом стало понятно, были известны еще при ЯрапРомбри - претерпевшего за свои передовые взгляды мучения от рук Церкви. В частности, в одном из законов, которые мы взяли на себя смелость определить, говорится, что все миры обращаются вокруг солнца Беталикс, которое, в свою очередь, бесконечно описывает замкнутые круги около Фреира. Причем радиус-векторы кругового движения и миров и Беталикса покрывают в одинаковые промежутки времени одинаковые площади пространства, иными словами, скорость их обращения подчиняется строгим закономерностям.

Кроме того, мы установили, что одна из быстрых планет, Кайдау, обращается не вокруг Беталикса, а вокруг самой Гелликонии, и может полноправно именоваться нашим спутником, или луной.

Остановившись, король повернулся к анатому и быстро спросил:

– Возможно ли, что на Кайдау тоже живут люди?

Тон, которым был задан вопрос, настолько отличался от прежних неохотных и скучливых интонаций короля, что КараБансити растерялся.

– По моему мнению, государь, Кайдау не является настоящей планетой в том же смысле, что Гелликония и Ипокрен, - это просто серебряный глаз в небе, не более.

Король хлопнул в ладоши.

– Все, объяснения закончены. С меня хватит. Вижу, ты кончишь точно так же, как СарториИрвраш - я ничего не понял из того, что ты тут наговорил.

– Если бы нам удалось довести эти объяснения до понимания Панновала, это могло бы значительно освежить несколько устаревшие воззрения Священного Города. По моему глубокому убеждению, как только святейший Це'Сарр узнает толк в небесной геометрии, он изменит свои взгляды и на геометрию человеческую, предоставив людям и двурогим возможность в мире и согласии обращаться друг около друга, как это многие века делают Беталикс и Фреир, вместо того чтобы то и дело раздувать пламя священных походов во истребление фагоров, по сути дела только вносящих сумятицу в упорядоченность жизни.

Разглагольствования КараБансити, которым он предавался с видимым удовольствием, прервал нетерпеливый жест короля.

– Продолжим в другой день. Мне трудно воспринять столько ереси сразу, хотя нужно отдать должное остроумию твоих суждений, анатом. Насколько я понял, ты, как и я, предпочитаешь исходить из данности, из обстоятельств. Так зачем же ты пришел - позабавить меня своими хитроумными россказнями?

КараБансити поднял глаза, с достоинством встретив пронзительный взгляд короля. Выдержав паузу в несколько ударов сердца, он ответил:

– Нет, ваше величество, я пришел не за этим. Подобно большинству ваших подданных, я имел намерение извлечь из нашей встречи некую выгоду.

Расстегнув пояс, анатом достал оттуда браслет с тремя группами извивающихся в постоянном изменении цифр, найденный им на трупе, и протянул его королю.

– Приходилось ли вам видеть нечто подобное раньше, ваше величество?

Приняв странный браслет, его величество пораженно повертел его перед глазами.

– Да, - наконец ответил он. - Я уже видел этот браслет раньше, в Матрассиле. Эта удивительная вещь попала ко мне от не менее удивительного человека, утверждавшего, что он прибыл из другого мира. С твоего Кайдау, анатом.

Проговорив это, король поджал губы, как будто сразу пожалел о сказанном, имеющем более чем удивительный смысл.

После этого он некоторое время наблюдал, как извиваются и меняются цифры за стеклышком браслета, а потом сказал:

– В другой раз, когда у меня будет больше времени для бесед, ты расскажешь, каким образом эта вещь оказалась в твоем распоряжении, анатом. Теперь же аудиенция окончена. Меня ждут неотложные дела.

Король стиснул браслет в кулаке.

КараБансити пытался слабо протестовать. Лицо короля мгновенно преобразилось, ярость вспыхнула в каждой его черточке. Подобно хищной птице, он быстро наклонился вперед.

– Тебе, атеисту, не понять, что Борлиен живет и умирает одной только своей религией. Разве не грозят нам со всех сторон варвары и неверные? Без веры империя не может существовать, без веры она ничто. Браслет, который ты дерзаешь требовать от меня назад, олицетворяет угрозу вере, а следовательно, и самой империи. Эти мигающие цифры порождены миром, который может принести нам погибель…

Понизив голос, король прибавил:

– Таково мое убеждение, а убеждение - это то, с чем мы должны жить и умирать.

КараБансити прикусил костяшки кулака и промолчал.

Задумчиво оглядев анатома, король продолжил:

– Я предлагаю тебе пост моего главного советника - подумай, и если решишься принять его, то приходи во дворец завтра. Наш разговор может быть продолжен. Эту еретическую игрушку я оставлю себе. Так что, анатом, - согласен ты стать моим главным советником?

Проследив за тем, как браслет исчезает в складках королевской одежды, КараБансити вздохнул.

– Благодарю вас, ваше величество, за столь лестное предложение. Но прежде чем принять окончательное решение, я должен посоветоваться со своим главным советником, с женой…

Король повернулся и без слов покинул залу. КараБансити согнулся в поклоне.

* * *

В коридоре неподалеку от приемной залы посланник святейшего Це'Сарра готовился предстать пред королевские очи.

Портрет королевы королев, счастливым обладателем которого стал Элам Эсомбер, был написан на овальной костяной броши, вырезанной из бивня морского чудовища. Несравненное лицо МирдемИнггалы, с четким очерком безупречных бровей, в обрамлении продуманного беспорядка густых локонов, бесспорно, было прекрасно. Глаза королевы, цвета темной морской голубизны, были затенены густыми ресницами, а аккуратный, но упрямый подбородок придавал лицу повелительное выражение. Все это посланник Эсомбер уже видел в своей жизни не раз, в Панновале и не только, - красота королевы славилась очень широко даже за пределами ее страны.

Рассматривая портрет королевы королев, посланник святейшего Це'Сарра позволил своим мыслям принять весьма фривольное и даже сладострастное направление. Совсем скоро, может быть всего через день-другой, он сможет лицезреть прообраз этого чудесного портрета, и эта мысль отдавалась тягучим трепетом в его чреслах.

Элам Эсомбер был не один. Перед ним стояли два шпиона святейшего Це'Сарра, принесшие свежие новости. Не отрывая глаз от лица королевы королев, посланник выслушивал последние оттассольские сплетни. Главной темой разговоров на рынках и в тавернах была та опасность, которой королева королев подвергнется, как только ее брак с королем ЯндолАнганолом будет расторгнут. После подписания грамоты король скорее всего приложит усилия к тому, чтобы удалить МирдемИнггалу со сцены совершенно. Окончательно.

С другой стороны, подавляющее большинство простолюдинов и знати отдавало предпочтение королеве перед ЯндолАнганолом. Короля можно было обвинить во многом - он заточил в застенок собственного отца и разорил страну, - и недовольное большинство вполне могло взбунтоваться, убить короля и возвести на престол королеву. Что, по сути дела, не противоречило закону наследования.

Заставив себя наконец оторвать взгляд от прекрасного портрета, Эсомбер ласково взглянул на шпионов.

– Ах вы, черви, - тихо проговорил он. - Еретики. Собиратели грязных сплетен. Короли всегда разоряют свои страны - на то они и короли, это их первейшее исконное занятие. Мало кто из монархов, получив власть, не бросал в темницы своих отцов. Разве быть королевой - не смертельно опасное занятие? А простолюдины? Разве не мечтает любое быдло взбунтоваться и что-то свергнуть, все равно - этого короля или другого, безразлично? То, о чем вы решаетесь судить, - обычные в нашем мире игры владык. В том, о чем вы мне донесли, нет ничего нового. В Олдорандо шпионов за такие донесения просто порют.

Шпики виновато склонили головы.

– Мы хотели также доложить вам, что встречали в Оттассоле агентов Олдорандо.

– Уверен, что, в отличие от вас, они не проводят все время за бутылкой дешевого вина в припортовых кабаках. В следующий раз я ожидают от вас действительно ценных сведений, а не сплетен.

Отвесив поклоны, шпионы удалились, счастливо улыбаясь, как люди, получившие награду, значительно превышающую ту, на которую рассчитывали.

Элам Эсомбер вздохнул, попрактиковал перед зеркалом суровое выражение лица и снова принялся глядеть на портрет королевы.

– Наверняка она глупа или имеет какой-то другой изъян, уравновешивающий такую поразительную красоту, - тихо проговорил он, убирая миниатюру в потайной карман.

Посланник Це'Сарра Киландра IX происходил из благородной, глубоко религиозной семьи Берущих, обладающей обширными связями в подземельях Святого Города. Его отец, суровый член Верховного суда, которого Элам всегда презирал, считал, что успех в карьере пришел к его сыну слишком рано. Поездку в качестве свидетеля развода своего друга, короля ЯндолАнганола, посланник Эсомбер считал больше развлекательной, чем деловой. По благоволению Святейшего ему выпали внеочередные каникулы, а на каникулах не грех и развлечься. Планы развлечений посланника в большой степени были связаны с королевой МирдемИнггалой.

Посланник решил, что настала пора предстать перед королем. Вызвав слугу, он потребовал, чтобы его отвели к королю. Через несколько минут старые друзья заключили друг друга в объятия.

Эсомбер отметил, что с последней их встречи король стал еще более нервным и озабоченным. По пути в пиршественную залу, где веселье все еще шло полным ходом и куда король повел его, посланник несколько раз пристально посмотрел на орлиный монарший профиль с остроконечной бородкой, стараясь делать это незаметно. Рунт Юлий неотступно бежал следом за королем. С отвращением взглянув на фагора, посланник Эсомбер промолчал.

– Итак, Ян, милостью господней мы оба добрались в Оттассол в целости и сохранности. Меч недругов, многочисленных в это неспокойное время, миновал нас на нашем пути.

Дружба короля и посланника была дружбой в той степени, как это было принято в их кругах. Более всего короля привлекало в Эсомбере циничное отношение к жизни и манера всегда держать голову чуть набок, словно от вечного желания задать миру каверзный вопрос.

– Да, Унндрейд Молот пока прекратил свои разбойные вылазки. Думаю, что о моих попытках покончить с Дарвлишем Черепом ты тоже наслышан?

– Уверен, что названные тобой проходимцы так же ужасны, как и их имена. Интересно, если бы они назвались по-другому, не так нескладно, это отразилось бы как-нибудь на их манерах?

– Надеюсь, тебя хорошо устроили?

– Сказать по правде, Ян, я всегда чувствовал себя в твоем подземном дворце неуютно. Что будет, если река Такисса вдруг выйдет из берегов?

– Крестьяне воздвигнут на пути паводка дамбу из своих тел. Как ты смотришь на то, что мы отплывем в Гравабагалинен завтра же? Приближается сезон муссонов, а дело уже и без того очень сильно затянулось. Чем раньше я получу развод, тем лучше.

– Хорошо, можно отплыть и завтра - ты же знаешь, я ничего не имею против морских прогулок, конечно непродолжительных и в близком виду берега.

Им подали вино и колотый лед.

– Что-то беспокоит тебя, брат?

– Причин для беспокойства у меня множество, Элам. Столько, что говорить о чем-то конкретно я сейчас не могу. Сказать по правде, в последнее время причиной для беспокойства стала для меня даже собственная вера.

Король замолчал и глянул через плечо.

– А если что-то угрожает мне, это означает, что весь Борлиен под угрозой. Твой повелитель, святейший император Це'Сарр, понял бы меня. Наша вера - это то, чем мы живем. А моя вера заставляет меня отказаться от МирдемИнггалы.

– Брат, в частной беседе с глазу на глаз мы всегда можем допустить, что вера - предмет все же недостаточно овеществленный. Что касается твоей красавицы королевы…

Слушая посланника, король ощупывал в кармане браслет, принесенный ему КараБансити. Браслет был предметом материальным. И, как подсказывала ему интуиция, вышел из рук врага чрезвычайно хитроумного, способного разом положить конец существованию его королевства, пусть даже не очень благополучному. Подумав так, король крепко сжал металлический предмет.

Свои слова Эсомбер сопровождал изящной жестикуляцией. В отличие от королевских, томные взмахи рук посланника были не случайными, а хорошо отработанными и продуманными.

– Мир развратен и катится под гору, брат, и Фреир тут ни при чем. Что касается меня, то вера никогда не становилась причиной моей бессонницы. Напротив, религия всегда заменяла мне доброе снотворное. Любой народ гнетут свои беды. Например, твоя головная боль - Рандонан и этот кровожадный Молот. Олдорандо сейчас переживает кризис с Кейце. Панновал снова страдает от коварных вылазок сиборнальцев, приплывающих к нашим берегам с юга через Чалц, - по всему видно, что отвратительный климат своей страны они не в силах дольше терпеть. Укрепление блока Панновал-Олдорандо-Борлиен - залог стабильности всего Кампаннлата. Ведь остальные народности, наши соседи, жалкие варвары.

– Узнаю тебя, Элам, - другой бы, понимая мое уныние ввиду предстоящего развода, постарался подбодрить меня, а ты, наоборот, еще больше нагоняешь мрака.

Посланник допил остатки вина из своего кубка.

– Я придерживаюсь мнения, что по большому счету все женщины похожи одна на другую. И не сомневаюсь, что довольно скоро тебе удастся найти успокоение и отраду в объятиях юной Симоды Тал.

Посланник замолчал: от едва сдерживаемой боли лицо короля дрогнуло. Устремив взгляд на кружащихся беспутных танцовщиц, король ответил:

– Сказать по правде, я собирался женить на Симоде Тал своего сына, но эта моя затея не увенчалась успехом - с наследником меня постигло несчастье. МирдемИнггала понимает, что мой шаг продиктован только интересами Борлиена.

– Священные камни, и ты в самом деле так думаешь?

Сунув руку за отворот своей шелковой одежды, посланник выудил оттуда письмо.

– Я думаю, тебе будет небезынтересно прочитать то, что, по счастливой случайности, попало в мои руки.

Узнав размашистый решительный почерк МирдемИнггалы, король вздрогнул и, приняв письмо, углубился в чтение. Руки его дрожали.

Святейшему Императору Це'Сарру Киландру IX, главе Панновальской Империи, в город Панновал, в страну с тем же названием.

К Вашему Святейшеству - в преданности которому нижеподписавшаяся спешит принести заверения - с надеждой на Ваше благоволение к одной из Ваших несчастных дочерей взываю.

Я, королева МирдемИнггала, несу наказание за преступление, которого не совершала. Мой муж, король ЯндолАнганол, и его отец обвинили меня в тайном сговоре с Сиборналом против Борлиена, и моя жизнь теперь подвергается серьезной опасности.

Ваше Святейшество, мой муж, король, выдвинув против меня это ничем не подтвержденное обвинение, с тех пор обращается со мной в высшей степени несправедливо. Отослав меня в уединенную приморскую местность, в провинцию, он запретил мне покидать ее. Здесь мне суждено оставаться, покуда король, чей рассудок, без сомнения, помутился под влиянием очередного приступа кхмира, не избавится от меня, по всей видимости наиужаснейшим способом.

Тринадцать лет я была королю верной женой и родила ему сына и дочь. Малолетняя дочь сейчас также со мной в изгнании. Узнав о содеянной со мной несправедливости, мой сын потерял голову, бежал, и я по сей день не знаю, где он скитается.

С тех пор как мой муж, король, незаконно захватил трон и заточил в темницу своего отца, беды не перестают рушиться на наше королевство, что, конечно же, есть справедливое возмездие за сотворенные монархом беззакония. Перессорившись со всеми, король окружил нашу страну смертельными врагами. Дабы вырваться из круга несчастий, король решил заключить брак по расчету с принцессой дома правителей Олдорандо, Симодой Тал, дочерью короля Сайрена Станда. Как мне стало известно, королю ЯндолАнганолу удалось получить на это Ваше согласие. Взываю к Вам как к высшему судье, наделенному правом вершить правосудие, поскольку знаю точно, что король Борлиена замышляет не только сделать меня жертвой своих политических манипуляций, но и окончательно устранить путем убийства.

По этой причине нижайше молю Ваше Святейшество безотлагательно запретить королю ЯндолАнганолу творить беззаконие и чинить всяческий вред мне и моим детям под угрозой лишения Вашего благословения и отлучения от церкви. Уповаю на то, что вера в моем муже все еще крепка; подобная угроза возымеет на него действие.

Ваша несчастная дочь-в-вере,

КонегАнданори МирдемИнггала.

Это письмо должно быть вручено Вам через Вашего Посланника в Оттассоле, и я молю Господа, чтобы он доставил письмо в Ваши благословенные руки как можно скорее.

– Да, с этим что-то нужно делать, - прошептал король с перекошенным лицом, стискивая в дрожащих пальцах листок.

– Положись на меня, брат, я все улажу, - подал голос посланник Эсомбер, осторожно вынимая письмо из руки короля.

На следующий день король и его свита отплыли вдоль побережья Борлиена на запад. Вместе с королем в плавание отправился и его новый главный советник, Бардол КараБансити.

С некоторого времени король завел привычку оглядываться через плечо; быть может, его снедало подозрение, что сам Акханаба, Великий Бог Священной Панновальской Империи, следит за ним, кто знает? За королем действительно следили, следили давно и пристально - однако люди эти были отделены от него пространством и временем такой протяженности, которую король Борлиена, конечно, не в силах был представить. Число наблюдающих жизненный путь короля измерялось миллиардами. Во времена правления ЯндолАнганола планету Гелликония населяло около 96 миллионов разумных существ, из которых около трети составляли фагоры. Число же далеких наблюдателей было неизмеримо большим. Свидетелями разворачивающихся на Гелликонии событий жители планеты Земля становились со значительной задержкой. Постоянная трансляция с Гелликонии, которую вела Земная станция наблюдения, поначалу задумывалась всего лишь как очередная разновидность развлекательного шоу. Но с течением времени, по мере того как Великая Весна Гелликонии обратилась в Лето, отношение к передачам с далекой планеты изменилось. Наблюдение за чужой жизнью вошло у землян в привычку, стало неотъемлемой частью их быта. То, что видели зрители, меняло их; Прошлому и Настоящему планет не суждено было совпасть или пересечься, но, несмотря на это, духовные токи, связывающие их, оказывались на удивление прочными. Планы развития и углубления этих связей не переставали строиться.

Ощущение собственной зрелости и умудренности, нарастающее осознание безграничных возможностей органического мира переполняли землян, и за это они были в неоплатном долгу у Гелликонии. Обитатели далекой и древней планеты следили за путешествием короля в Оттассол и далее в Гравабагалинен, воспринимая его не как отдельное обособленное событие, каким представлялась, например, принцессе Татро волна морского прибоя, а как одну из неразрывных нитей, вплетенных в паутину вселенской культуры и истории. Наблюдатели никогда не ставили под сомнение свободную волю короля; но каким бы образом - пусть даже самым безжалостным - король ЯндолАнганол не проводил ее в жизнь, бесконечная гладь континуума смыкалась за ним, оставляя на своей поверхности след не более глубокий и четкий, чем королевское судно, бороздящее воды моря Орла.

С состраданием наблюдая за семейной драмой королевы королев, земляне видели здесь не просто отдельный занимательный факт истории, но и жестокий пример мучительных колебаний человеческой души между ошибочно понимаемой романтикой любви и обязанностями служения. Изоляция и долгое одиночество Земли окончились, и в этом было все дело. Начало бракоразводной маеты короля ЯндолАнганола и королевы МирдемИнггалы пришлось на год 381 по местному календарю Борлиена-Олдорандо. Как отмечало таинственное устройство для измерения времени, на Земле в этот момент шел год 6877 от Рождества Христова; но полагать эти даты тождественными было бы ошибкой, поскольку подробности развода могли стать достоянием Земли только по прошествии еще одной тысячи лет.

Наряду с местным существовало и другое, космическое летоисчисление, несущее в себе больше чистого смысла. В астрономическом смысле система Гелликонии приближалась к одной из своих критических точек. Гелликония и ее планеты-сестры находились вблизи периастра, в ближайшей к ярчайшей звезде, известной под названием Фреир, точке орбиты. Полное обращение Гелликонии вокруг Фреира занимало 2592 земных года, и ровно столько длился Великий Год, в течение которого планета из объятий мучительного холода переносилась в топку изнуряющей жары. Весна Гелликонии закончилась. Лето Великого Года, сводящее с ума и лишающее мужества даже самых стойких, было в полном разгаре.

Лету этому предстояло длиться два с лишним земных столетия. В этот период для людей на Гелликонии зимние холода и запустение отходили в разряд легенд, хотя бы и весьма почитаемых и наводящих ужас. В таком виде воспоминания о зиме должны были храниться в памяти человеческой до тех пор, пока снова не обратятся в действительность.

Ближайшее к Гелликонии светило, Беталикс, также продолжало проливать на планету свой жар. Огромный напарник Беталикса по двойной системе, Фреир, сиял на 30 процентов ярче, чем Беталикс, хотя и находился в 200 раз дальше.

Накрепко связанные течением собственной истории, наблюдатели на Земле уделяли событиям на Гелликонии самое пристальное внимание. И нити огромной неразрывной древней сети - нити религии, нити, оплетшие весь Борлиен, - были прекрасно известны и понятны этим наблюдателям с давних пор.

Глава 3

Развод необдуманный и поспешный

Несмотря на протяженную береговую линию своей страны, борлиенцы никогда не считались мореходным народом. И потому никогда не были умелыми корабелами вроде сиборнальцев или других народностей Геспагората. В Гравабагалинен короля и грамоту с высочайшим дозволением на развод нес небольшой бриг со скругленными носом и кормой. Большую часть плавания корабль держался в виду берега, определяя свой курс по галсовой доске: вставленные в нее особые колышки служили ориентирами для вахтенных.

Позади, в кильватере королевского корабля, морские волны разрезала другая неуклюжая посудина, еще более чем флагман напоминающая обводами буксир. На втором корабле, как уже было сказано, плыли двурогие, Первый полк Фагорской гвардии. Едва корабли пустились в плавание, король, оставив своих попутчиков и застыв у поручней борта, впился неподвижным взглядом в береговую полосу, словно желал увидеть королеву непременно первым. Потрясенный видом бесконечного водного простора и обессилевший от качки фагор Юлий рухнул на палубу около шпиля. Впервые за долгое время король не выказал своему любимцу сочувствия.

Скрипя оснасткой, бриг резал простор спокойного моря. Внезапно, пошатнувшись, король рухнул на палубу. Быстро подбежавшие придворные подняли монарха и отнесли в шатер, где осторожно уложили. Лицо короля, которое он упорно прятал в ладонях, было смертельно бледным. Не отнимая рук от лица, он катался по своему ложу, словно обезумев от приступов боли.

Осмотрев монарха, придворный лекарь велел всем покинуть шатер, попросив остаться только КараБансити.

– Вам, господин советник, следует присмотреть за его величеством. На мой взгляд, у него нет ничего серьезного - всего-навсего приступ морской болезни. Как только мы сойдем на берег, король тут же поправится.

– Но, насколько я знаю, явными признаками морской болезни являются тошнота и рвота.

– Гм, у простолюдинов это так и есть. Но здесь мы имеем дело не с обычным человеком. У особ королевской крови многие болезни протекают иначе.

Лекарь с поклоном удалился. По прошествии некоторого времени стоны и бормотание короля стали более разборчивыми.

– Конечно, я задумал ужасное, но должен довести это до конца… Великий Акханаба да поможет мне…

– Ваше величество, осмелюсь предложить вам поговорить о вещах любопытных и важных, которые могут успокоить ваш мятущийся разум. Я говорю о том редкостном предмете, о том странном браслете, который сейчас находится у вас…

Подняв голову, король проговорил тихо, но уверенно:

– Убирайся вон, кретин, или я прикажу бросить тебя за борт рыбам. Для меня нет сейчас ничего важного, ничего на свете.

– Желаю вашему величеству скорейшего выздоровления, - скромно проговорил КараБансити, неуклюже пятясь и не глядя нащупывая за спиной выход.

После двухдневного плавания по морю вдоль побережья на запад маленькая королевская флотилия наконец вошла в уютную бухту Гравабагалинен. Король ЯндолАнганол, столь же внезапно пришедший в себя, как прежде занемогший, сошел по трапу в пенный прибой вместе с посланником Эламом Эсомбером, который придерживал край королевского плаща, - в Гравабагалинене не было пристани.

Вместе с посланником на берег сошло с десяток сановников из высшего экклезиального кабинета, по словам посланника - викариев, составляющих его свиту. У короля свита состояла только из капитанов его флотилии да нескольких латников-телохранителей.

Дворец королевы, ожидающий монарха и его спутников на небольшом удалении от берега, точно вымер. Узкие окна были наглухо закрыты ставнями.

На башенке на флагштоке развевался черный флаг. Обращенное к дворцу лицо короля было так же непроницаемо, как и закрытые дворцовые окна. Никто из королевской свиты не решался подолгу смотреть на монарха, страшась встретиться с его пронзительным орлиным взором. Второй корабль, неловко качаясь на волнах, осторожно причалил к берегу. Невзирая на проявляемое Эсомбером нетерпение, ЯндолАнганол настоял на том, чтобы дождаться, пока люди-матросы не вытащат второй корабль на берег достаточно высоко, чтобы брошенные с борта сходни легли прямо на песок и солдаты-агуманы смогли сойти на берег, не замочив ног.

По окончании высадки Первого фагорского король самолично провел построение и обратился к воинам с кратким, но энергичным словом на их языке, объяснив им задачу. Наконец, покончив с приготовлениями, король дал приказ начать полумильный марш ко дворцу. Рунт Юлий, довольный тем, что снова оказался на суше, бежал впереди хозяина, играл и вертелся, вздымая ногами песчаные вихри.

На подходе ко дворцу короля встретила древняя старуха в черном кидранте и белом фартуке, с палкой в руке и в сопровождении двух безоружных стражников.

Вблизи стало хорошо видно, до чего старыми и обветшалыми были белые с золотом постройки дворца. Повсюду на крышах, на стенах веранд, на террасе и в балюстраде зияли прорехи, которые недосуг было залатать. Нигде, куда ни глянь, не было видно ни одной живой души - ни человека, ни зверя, - лишь на далеком холме паслось небольшое стадо косуль. От берега доносился монотонный шум морского прибоя.

Одежды короля сегодня отличала общая мрачность. Для свидания с МирдемИнггалой он выбрал простую тунику без рисунка и вышивки и темно-синие, почти черные, панталоны. В отличие от короля вышагивающий рядом с ним изящный посланник был одет ярко: в дымчато-голубую пару, хорошо гармонирующую с розовым коротким плащом. Дабы замаскировать корабельные запахи, Эсомбер еще с утра надушился.

Возвещая о прибытии короля, капитан латников протрубил в рог. Дверь дворца осталась закрытой. Воздев руки к небесам, старуха в черном что-то глухо забормотала береговому бризу.

Сорвавшись с места, ЯндолАнганол бросился к двери и несколько раз ударил по дереву рукоятью меча. Внутри здания по комнатам разнеслось гулкое эхо, и в ответ залаяли сторожевые псы. Наконец в скважине заскрипел ключ. Другая старая карга, словно родная сестра первой, отворила дверь, приветствовала короля, мигая от яркого дневного света, и отступила в сторону, дав ему возможность войти.

Внутри царил глубокий сумрак. Собаки, поднявшие было лай, пока дверь оставалась на запоре, едва пришедшие оказались внутри, куда-то скрылись, затаившись в потемках.

– Быть может, Акханаба, со свойственным его пылкому нраву милосердием, наслал сюда чуму? - предположил посланник Эсомбер. - Тем самым избавив здешних обитателей от земных печалей, а нас наказав бесполезным путешествием и тяготами ожидания?

Король громко позвал, желая увидеть хоть кого-нибудь из обитателей дворца.

Наверху высокой лестницы во тьме показался свет.

Задрав головы, мужчины увидели спускающуюся вниз женщину со свечой. Так как из предосторожности, чтобы не оступиться, женщина несла свечу высоко над головой, черты ее лица, погруженного в тень, оставались неразличимыми. Ступени лестницы под ее ногами скрипели все до единой. Лишь когда она приблизилась к вошедшим, ожидающим внизу, свет, падающий сквозь дверной проем снаружи, начал постепенно прояснять ее черты. Но еще прежде, чем на лицо женщины на лестнице упал свет, нечто в ее манере держаться и в осанке выдало, кто она такая. Ступив на скудный свет, королева МирдемИнггала остановилась. Ее, короля ЯндолАнганола и посланца Эсомбера разделяло всего несколько шагов. Повернувшись к государю, а потом к посланцу, королева сделала реверанс.

Ее прекрасное лицо было серым как пепел, кровь отлила от губ, и они стали почти незаметны, глаза на бледном лике зияли темными колодцами. Темные прекрасные волосы королевы были в беспорядке разбросаны по плечам. На МирдемИнггале была простая пепельно-серая мантия до пят, наглухо застегнутая у горла и скрадывающая грудь.

Королева отдала короткий приказ старухе. Та прошаркала к двери и затворила ее, и король с посланцем снова очутились в темноте и тишине, нарушаемой только тихим шорохом, производимым неугомонным рунтом. Но уже через несколько мгновений во мраке стали с разных сторон проступать подсвеченные щели и очертания. Дворец был полностью деревянным, построенным наспех, без надлежащей подгонки панелей. Освещенный солнцем, он выдавал все свои изъяны. Королева жестом пригласила монарха и посланника в соседнюю залу и первая двинулась вперед, пересекая бьющие из щелей лезвийно-тонкие полоски света.

Остановившись в темноте, она дождалась, чтобы король и Элам Эсомбер приблизились к ней. Очертания зала угадывались с трудом, так как главным, а пожалуй и единственным источником света здесь были лучи, сочащиеся по периметру плотно закрытых ставень.

– Дворец пуст, ваше величество, - тихо проговорила королева МирдемИнггала. - Кроме меня и принцессы ТатроманАдалы здесь никого нет. Если хотите, можете убить нас сейчас же - свидетелей не будет, кроме, разве что, Всемогущего.

– Что вы, мадам, у нас и в мыслях не было причинять вам вред, - галантно отозвался Эсомбер и, направившись к одному из окон, растворил ставни. Впустив в комнату пыльный свет, он повернулся и взглянул на стоящих в шаге друг от друга посреди пустой залы супругов.

Тихо улыбнувшись, МирдемИнггала задула свечу.

– Я уже говорил тебе, что наш развод продиктован проблемами государственной безопасности, это политический шаг.

Голос короля был на удивление слабым; казалось, силы покинули его.

– Ты можешь приказать мне подписать эту грамоту и расстаться с тобой. Но заставить понять это душой не сможешь никогда.

Растворив второе окно, посланник выглянул наружу и приказал своей свите и АбстрогАзенату заходить во дворец.

– Уверен, что церемония не покажется вам особенно тягостной, ваше величество, - бархатным баритоном проговорил он затем. Прошествовав на середину комнаты, он церемонно поклонился королеве.

– Я, Эсомбер из рода Эсомберов, ваше величество, посланник и полномочный представитель в Борлиене святейшего Це'Сарра Киландра IX, Верховного Папы Церкви Акханабы и Императора Священного Панновала, и прибыл сюда с тем, чтобы стать свидетелем подписания важного документа, действуя в этой краткой церемонии от лица самого Верховного Папы. Таков мой общественный долг. Долг же мой как лица частного велит мне сообщить вам, ваше величество, что вы прекрасны, как ни одна женщина на свете, и все слова, когда-либо слышанные мной о вашей красоте, меркнут перед оригиналом, перед вами, ваше величество.

Выслушав посланника, королева тихим и слабым голосом проговорила, глядя только на короля:

– И это после того, чем мы были друг для друга…

Не меняя интонации, Эсомбер продолжил:

– По окончании церемонии король ЯндолАнганол будет свободен от всяких матримониальных уз. Силою грамоты, находящейся сейчас здесь, со мной, и писанной самим Верховным Папой, вы, мужчина и женщина, более не должны будете считать друг друга мужем и женой, клятвы, данные вами друг другу, будут расторгнуты и вы, королева МирдемИнггала, лишитесь своего титула.

– Господин посланник, я хочу знать, какие основания представил король для развода. Мне кажется, я имею на это право. Под каким предлогом королю удалось получить у святейшего Це'Сарра право оскорблять меня так тяжко? Я хочу знать.

Пока Элам Эсомбер доставал из кармана какой-то свиток, разворачивал его и готовился читать, король стоял, словно погруженный в транс, уставившись застывшим взглядом в воздух перед собой.

– Ваше величество, по свидетельствам, подкрепленным рассказами многочисленных очевидцев, нам стало известно, что во время пребывания на отдыхе в Гравабагалинен вы позволяли себе, - посланник сделал изящный неопределенный жест, - входить в море обнаженной и вступать в плотскую связь с дельфинами. Этот противоестественный акт, запрещенный Церковью, вы повторяли множество раз, иногда на глазах вашей дочери.

– Злобная клевета от начала до конца, и вы сами знаете это, - ответила королева МирдемИнггала. Ее голос звучал глухо, в нем не было слышно желания вести борьбу и не было огня. Повернувшись к королю ЯндолАнганолу, она спросила:

– Неужели дела Борлиена так плохи, что единственный способ обеспечить его безопасность - поругание моего имени, мое бесчестие? Ты желаешь принизить меня до состояния рабыни - но разве в этом спасение?

– Церемония будет проведена немедленно королевским викарием, ваше величество, - проговорил Эсомбер. - От вас потребуется только присутствие. Понимая ваше состояние, смею заверить, что все пройдет по возможности быстро и необременительно.

Когда в зал вошел АбстрогАзенат, на всех словно пахнуло прохладой - такова была сила его презрения. Подняв руку, он проговорил над присутствующими слова благословения. Два мальчика, вошедшие вслед за королевским викарием, встали по сторонам от двери и принялись наигрывать на флейтах.

– Если этого святейшего фарса действительно не избежать, то я требую, чтобы фагор Юлий был выпровожен за дверь, - ровным голосом заявила королева.

Оторвавшись от своих размышлений, король отрывисто приказал рунту убраться вон. С коротким шипением тот повиновался.

Выступив вперед, АбстрогАзенат поднял грамоту с записью церемонии королевского бракосочетания. Взяв за руки короля и королеву, он приказал им держать края грамоты каждому со своей стороны, что те покорно исполнили, словно загипнотизированные. После этого чистым и высоким голосом викарий зачитал грамоту. Прислушиваясь к словам АбстрогАзената, Эсомбер переводил взгляд от короля к королеве. Оба стояли неподвижно, неотрывно глядя в пол. Крепко взяв обеими руками церемониальный меч, королевский викарий поднял его высоко над головой. Бормоча молитву, АбстрогАзенат опустил сталь.

Соединяющая королевскую чету бумажная полоса оказалась разрубленной на две половины. Королева тут же разжала пальцы, и ее часть венчальной грамоты, кружась как пожухлый лист, упала на доски пола. Забрав после этого у посланника грамоту о разводе, викарий по очереди обошел с ней присутствующих, получив подписи у короля и Эсомбера - свидетеля церемонии. Подписавшись после этого на грамоте сам, викарий передал листок посланнику для дальнейшего препровождения в Священный Панновал. Молча поклонившись королю, викарий в сопровождении своих малолетних флейтистов покинул зал.

– Что ж, все прошло чрезвычайно успешно, - в тишине проговорил Эсомбер. Никто не ответил ему и не двинулся с места.

На улице вдруг застучали по земле тяжелые капли бурного ливня. Солдаты и матросы, толпившиеся у открытых окон, чтобы жадно вобрать глазами все подробности великого события, о котором потом можно будет судить да рядить годами, бросились врассыпную, торопясь укрыться от безумия стихии. Послышались окрики офицеров, призывающих к порядку. Низвержение воды стало устрашающим. Сверкнули молнии, и над крышей дворца с ужасающим грохотом разверзлись небеса. Сезон муссонов заявлял о себе в полную мощь своих налитых за многие теннеры дождевой силой мускулов.

– Ну что ж, - снова заговорил Эсомбер, возвращаясь к своему обычному легкому тону, - теперь, когда дело сделано и официальная часть позади, можно подумать о том, как нам здесь поудобнее устроиться. Смею надеяться, что гостеприимная королева - бывшая королева, прошу прощения - возьмет на себя приятные хлопоты и пришлет к нам нескольких прислужниц с прохладительным.

Обернувшись к одному из своих людей, посланник приказал ему тихим, но не терпящим возражений голосом:

– Милейший, отправляйтесь-ка с остальными в подвалы и разыщите дворцовых служанок - думаю, они прячутся именно там. Если же там никого не окажется, тогда узнайте, как обстоит дело с вином.

В раскрытые окна хлестал дождь, ветер хлопал растворенной ставней.

– Эти бури, налетающие словно бы ниоткуда, обычно очень быстротечны, - вдруг подал голос король ЯндолАнганол.

– Замечательно, Ян, лучше не скажешь, так держать: метафоры - это наш путь! - обрадованно воскликнул Эсомбер, хлопнув короля по плечу.

Молча положив свою угасшую свечу на полку, королева вышла из комнаты. Взяв два стула с гобеленовой обивкой, Эсомбер отнес их к окну и поставил там рядом, потом прикрыл ставни так, чтобы дождь не хлестал внутрь и в то же время можно было любоваться буйством природы. Они с королем уселись - государь тут же стиснул голову руками.

– Уверяю тебя, Ян, после женитьбы на юной Симоде Тал ты на многое взглянешь другими глазами. Да и вообще все должно будет пойти на лад. Мы в Панновале в свете предстоящей схватки с Сиборналом придаем очень большое значение нашим северным рубежам. Предстоящая кампания обещает быть крайне тяжелой - если принять во внимание разницу вероисповеданий, издавна служившую яблоком раздора.

Положение Олдорандо отличается от вашего. После того как твой брак станет свершившимся фактом, в Олдорандо ты найдешь доброго друга и союзника. Хотя и у них хватает трудностей. Более того - и это, по моему мнению, весьма вероятно, - после того, как юная Симода станет твоей женой, Кейце тоже поспешит предложить тебе мир. Кейце связывают с Олдорандо кровные узы. Через земли Олдорандо и Кейце с запада на восток пролегают миграционные пути фагоров и других рас недочеловеков, вроде мади.

– Гм, но насколько мне известно, милейшая мать Симоды Тал, королева, сама принадлежит к так называемым недо… скажем лучше, протогностикам. Понятие, «недочеловек», на мой взгляд, несправедливо применяется к тем, к кому применяется. А Кейце… Кейце просто глушь и дичь.

– Если Кейце пойдет на мир с Борлиеном, то, может быть, нам удастся надоумить их напасть на Рандонан. Это развяжет тебе руки, и ты сможешь без хлопот заняться Мордриатом и этими твоими приятелями с забавными именами.

– Что как нельзя лучше устроило бы Панновал, - откликнулся король ЯндолАнганол.

– Это устроит не только Панновал, это устроит всех. И ты и я, мы оба это отлично понимаем.

Под аккомпанемент раскатов грома, в блеске молний в дверях зала появились посланные Эсомбером на поиски вина и служанок люди из его свиты; за ними в зал вошли несколько женщин с кувшинами в руках. За женщинами следовали фагоры-солдаты.

Появление служанок и вина отчасти развеяло атмосферу общей подавленности и сняло напряжение - даже король, поднявшись, стал прохаживаться по комнате, хотя и с таким видом, словно только-только учился ходить. Женщины-служанки, едва стало ясно, что никто не пытается обидеть их, быстро освоились и, заулыбавшись, принялись оказывать мужчинам всяческие знаки гостеприимного внимания, по большей части выражавшиеся в том, чтобы напоить всех как можно сильнее и как можно скорее.

Начальник королевской стражи и капитаны приняли приглашение короля и присоединились к питейным забавам.

К ночи буря не утихла. В зале зажгли лампы. Дворец еще раз обыскали, в результате чего были обнаружены и захвачены новые нежные пленницы, доставленные в зал к пирующим, где наконец заиграла музыка. Солдаты принесли с судов завернутые в запасные паруса припасы.

Король пил хурмяное вино, заедая его приправленным шафраном рисом. С крыши текло.

– Я ухожу - хочу поговорить с МирдемИнггалой и увидеться с дочерью, Татро, - сказал он по прошествии некоторого времени посланнику.

– Нет. Я бы не советовал - это неразумно. Женщины обожают унижать мужчин. Ты король, а она - ничто. Когда мы соберемся уезжать, то заберем твою дочь с собой. Отплывем, когда море успокоится. Я за то, чтобы провести эту ночь здесь - в этом уютном, принадлежащем тебе пристанище.

Помолчав немного и не дождавшись от короля ответа, Эсомбер продолжил:

– Знаешь, Ян, ведь у меня есть для тебя подарок. Сейчас самое время его преподнести, пока мы еще не слишком пьяны и наши глаза не утратили способность четко видеть.

Посланник вытер руки о свой изящный бархатный костюм и достал из кармана хрупкую маленькую шкатулку с расписной крышкой.

– Эта вещица - подарок тебе, я получил ее из собственных рук Бакхаарнет-она, королевы Олдорандо, на руку чьей дочери ты претендуешь. Королева расписывала эту шкатулку собственноручно.

Король ЯндолАнганол открыл шкатулку. Внутри, на шелковой обивке, лежал миниатюрный портрет принцессы Симоды Тал, писанный с натуры в ее одиннадцатый день рождения. Волосы принцессы были подвязаны лентой, а лицо отвернуто от художника словно бы в смущении, хотя, быть может, это должно было означать покорность. Волосы принцессы ниспадали густыми локонами, но ее знаменитые птичьи черты, которые художник даже не попытался скрыть, видны были очень явственно. Тонкий выдающийся нос и характерный разрез глаз мади невозможно было спутать ни с чем.

Отстранив шкатулку и держа ее на расстоянии вытянутой руки, король ЯндолАнганол попытался увидеть в портрете то, что, может быть, попытался бы увидеть любой. В руках принцесса Симода Тал держала искусно изготовленную копию замка Вилворак, части своего приданого.

– А ведь и впрямь хорошенькая, - одобрительно хмыкнул Эсомбер. - Одиннадцать с половиной лет, самый пикантный возраст, - со знанием дела прибавил он. - Что бы ни говорили, но это так, Ян. Завидую тебе. Хотя ходят слухи, будто младшая сестра Симоды, Милуя Тал, еще краше.

– Она умеет читать и писать?

– Эта девочка? Сомневаюсь, что в Олдорандо вообще есть грамотные - они все берут пример со своего короля.

Рассмеявшись, друзья со звоном сдвинули кубки и выпили хурмяного вина за будущие радости жизни. На заходе Беталикса буря наконец утихла. После того как улегся ветер, деревянный дворец еще долгое время скрипел старыми суставами и стонал внутренностями, точно корабль перед тем, как окончательно стать на якорь и успокоиться. Королевские солдаты нашли дорогу в подвалы, к хранящимся там глыбам льда и вину. Вскоре все они, даже фагоры, забылись тяжелым хмельным сном.

О часовых никто и не заикнулся. Дворец находился слишком далеко от любого возможного врага, к тому же мрачная репутация Гравабагалинена могла отпугнуть даже самого храброго недоброжелателя. По мере того как вечер сменяла ночь, шум внутри дворцовых залов утихал. Кого-то выворачивало, кто-то смеялся, кто-то сыпал проклятиями, но все эти звуки один за другим стихали. Король ЯндолАнганол заснул, положив голову на колени юной служаночке. Посидев немного с государем, девица освободилась от августейшего бремени и ушла, оставив короля в углу, на полу, как простого солдата.

Не спала только королева королев - в своих покоях на верхнем этаже дворца она не смыкала глаз. Более всего она боялась за свою малолетнюю дочь; но место для их изгнания выбрали превосходно - бежать отсюда было некуда. Наконец, немного успокоившись, королева отослала фрейлин. Воцарившаяся внизу тишина придала ей уверенности, но бдительности она не теряла и осталась сидеть в маленькой комнатке-прихожей большой королевской спальни, за дверью которой почивала принцесса Татро.

Внезапно в покои постучали. Королева встала и подошла к двери.

– Кто здесь?

– Королевский викарий, нижайше прошу вашего позволения войти.

Помедлив немножко, королева вздохнула. Потом отодвинула засов. В комнату ступил Элам Эсомбер. На его лице светилась нежная улыбка.

– Пусть я не викарий, но все же близок по духу этой должности, тем более что упокоение, которое я в силах вам даровать, вряд ли сравнится с возможностями нашего забавника АбстрогАзената.

– Прошу вас, уходите. Я не желаю говорить с вами. Мне не по себе, и, смею надеяться, причина вам известна. Я сейчас позову стражников.

Королева была бледна. Рука, которой она опиралась о стену, заметно дрожала. Приветливой улыбке, в которую были сложены губы посланника, она не верила ни на грош.

– Все мертвецки пьяны - во дворце нет ни одного трезвого. Даже я, посланник Це'Сарра, образец совершенства, сын достойнейшего отца, даже я - и то, как видите, слегка навеселе.

Решительно захлопнув дверь, Эсомбер схватил королеву за руку и силой усадил рядом с собой на низкую кушетку.

– Вот так-то лучше - где же ваше гостеприимство, госпожа? Это неразумно - отнеситесь ко мне со вниманием, ибо я на вашей стороне. Точнее, могу принять вашу сторону. Я пришел с тем, чтобы предупредить - ваш бывший муж задумал убить вас. Ваше положение куда как тяжело, вам и вашей дочери крайне нужна защита. Вам необходим защитник, которым могу стать я, если вы проявите ко мне чуточку теплоты и внимания.

– Я проявила к вам достаточно внимания. Мне страшно, господин посланник, но все же не настолько, чтобы очертя голову согласиться на то, о чем я могу потом пожалеть.

Эсомбер сжал обе руки королевы, несмотря на отчаянные попытки той высвободиться.

– Вам ни о чем не придется жалеть. Вечно эти сомнения! Вот в чем разница между полами - мужчиной и женщиной; женщин всегда беспокоит, что же потом! Вам природой предназначено давать жизнь, и возможная беременность всегда заставляет вас смотреть в будущее. Но пустите меня сегодня ночью в свое душистое гнездышко, и, клянусь, впоследствии вам не придется об этом сожалеть. Вы обретете будущее, в то время как я скромно удовольствуюсь настоящим.

МирдемИнггала отвесила Эсомберу звонкую пощечину. Посланник слизнул с губы кровь.

– Послушайте, дорогая. Вы написали письмо святейшему Це'Сарру, препоручив доставку письма адресату моим заботам, не так ли, моя дражайшая бывшая королева? В письме, среди прочего, вы заявили, что король Ян твердо вознамерился убить вас. Ваш гонец предал вас - вот откуда я знаю подробности. Он продал это письмо вашему бывшему мужу, которому теперь отлично известно ваше своенравие - он прочитал это письмо до последней строчки.

– СкафБар предал меня? Нет, это невозможно - он всегда был так предан, столько лет служил мне.

Эсомбер снова завладел рукой МирдемИнггалы.

– С недавних пор ваше положение сильно изменилось, вы остались одна, совсем одна, и вам теперь некому доверять. Так-то. Доверять отныне вы сможете только мне, тому, кто уже давно мечтает удостоиться чести называть себя вашим покорным слугой. Ведите себя хорошо, и я возьму вас под свое крылышко.

Королева разрыдалась.

– Ян любит меня, я знаю. Я понимаю его, он тоже страдает.

– Он ненавидит вас, мечтает избавиться и думает только об одном - как можно скорее оказаться в объятиях юной Симоды Тал.

Королева умолкла. Не слыша более возражений со стороны несчастной королевы и решив, что все в порядке, Эсомбер начал раздеваться. Но не успел распустить и половину шнурков, как дверь королевской опочивальни распахнулась, и перед королевой и посланником предстал не кто иной, как КараБансити, новый королевский главный советник. Остановившись, анатом уверенно подбоченился и положил ладонь правой руки на рукоять ножа.

Вскочив на ноги, Эсомбер подтянул штаны и решительно приказал анатому выйти за дверь.

– Нет, господин посланник, я никуда не уйду до тех пор, пока вы не оставите несчастную госпожу в покое. Я разыскивал вас потому, что во всем дворце нет ни стражи, ни трезвых офицеров. Хочу доложить вам, господин посланник, что с севера ко дворцу приближается неизвестный отряд.

– Найдите кого-нибудь еще - это не мое дело.

– Но положение критическое и не терпит отлагательств - речь идет о жизни и смерти - нашей жизни и смерти.

С этими словами КараБансити повернулся и вышел в коридор. Оглянувшись на МирдемИнггалу и прочитав в ее лице только ненависть и страх, Эсомбер выругался и вышел следом за анатомом. Друг за другом они вышли по коридору на балкон над задним двором дворца. Посланник остановился рядом с КараБансити и вместе с ним принялся всматриваться в ночь. Было тепло и душно, воздух казался настолько густым, что звуки моря словно вязли в нем. Горизонт прогибался под тяжестью бескрайних небес.

Впереди, совсем рядом, так близко, что, казалось, можно достать рукой, мигали язычки нескольких факелов, вспыхивали и снова гасли, обрывая бытие. Перебарывая хмель, Эсомбер уставился на движущиеся огоньки, пытаясь угадать, что это значит.

– Люди с факелами идут между деревьями, - раздался у него над ухом голос КараБансити. - Сейчас я вижу, что их не так много, гораздо меньше, чем мне показалось сначала, ведь у страха глаза велики. Там всего двое или трое.

– Но что им здесь нужно?

– Мне тоже хотелось бы это знать, господин посланник. Вот что я сделаю: спущусь сейчас вниз и посмотрю, что там к чему, а вы постоите пока здесь. Вы следите сверху, а я скоро вернусь.

Астролог искоса осторожно оглядел посланника, и едва заметная хитрая усмешка мелькнула на его губах. Потом он ушел.

Облокотившись о балконные перила, Эсомбер взглянул вниз, чуть не свалился в потемки и, торопливо отпрянув, осторожно прислонился спиной к стене. Постояв так немного, он наконец услышал внизу окрик КараБансити и ответ неизвестных ночных пришельцев. Посланник закрыл глаза и принялся прислушиваться к пререкающимся внизу голосам. Он напряг внимание, и постепенно ему начало казаться, что к голосам астролога и пары незнакомцев присоединились другие, причем эти новые голоса звали его, безбожно ругаясь при этом, но слов он разобрать не мог. Мир покачнулся и начал переворачиваться.

Лишь через несколько минут до него дошло, что КараБансити зовет его снизу и уже довольно давно.

– Что вы сказали?

– Плохие новости, господин посланник. Будет лучше, если вы спуститесь вниз.

Оттолкнувшись от стены, Эсомбер сделал несколько шагов вперед и едва не полетел кубарем с лестницы.

– Вот балбес, надо же было так набраться, - сказал он себе.

Выбравшись наконец на улицу, он едва не налетел на КараБансити и какого-то оборванца, с ног до головы покрытого пылью и с факелом в руке. Позади первого оборванца стоял второй, тоже насквозь пропыленный и тоже с факелом. Этот второй незнакомец все время оглядывался в темноту, словно ожидал погони.

– Кто эти люди?

Обернувшись к Эсомберу, первый оборванец спокойно ответил:

– Мы прибыли из Олдорандо, ваша светлость, из дворца его величества короля Сайрена Станда. Мы проделали трудный путь - сейчас всюду очень неспокойно. Я принес послание, предназначенное для ушей короля ЯндолАнганола.

– Король почивает. Что вам нужно от него?

– Я принес дурную весть, господин, и поведать ее я смогу только его величеству - такой у меня приказ.

Чувствуя в груди нарастающее раздражение, Эсомбер назвал свое имя. Взгляд гонца застыл, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, господин посланник, то в вашей власти отвести меня к королю.

– Я отведу, господин посланник, - предложил КараБансити.

Бросив факелы на землю у входа, все вместе они вошли во дворец. КараБансити возглавлял процессию, после недолгих блужданий очутившуюся наконец под сводами зала, где на полу вповалку лежали неподвижные тела. Наклонившись над королем, астролог бесцеремонно тряхнул его за плечо.

Немедленно очнувшись, ЯндолАнганол вскочил на ноги, стискивая рукоять меча. Оборванцы поклонились государю.

– Нижайше просим извинить нас, ваше величество, что осмелились потревожить ваш сон в столь поздний час. Ваши солдаты убили двоих из нашего отряда, и сам я, его предводитель, тоже едва не погиб.

Гонец достал из-за пазухи свернутую в трубку бумагу, подтверждающую его полномочия. Внезапно его начала бить крупная дрожь - всем была известна горькая участь гонцов, приносящих дурные вести.

Король мельком взглянул на бумагу.

– Так что за весть ты принес, гонец?

– Речь о мади, ваше величество…

– О мади? Причем здесь мади?

Переступив с ноги на ногу, гонец схватился за лицо, чтобы нижняя челюсть прекратила дрожать.

– Принцесса Симода Тал, ваше величество… она мертва. Ее убили мади.

В наступившей после этого тишине истерический смех посланника Эсомбера прозвучал особенно четко.

Глава 4

Косгаттское новшество

Преодолев мало-помалу огромную пропасть пространства и времени, горький смех Элама Эсомбера достиг слуха людей Земли. Несмотря на невообразимые дали, разделяющие два мира, Гелликонию и Землю, непроизвольная ответная реакция посланника на тяжкий и неожиданный удар коварной судьбы нашла в сердцах землян немедленный и созвучный отклик.

Связующим мостиком между Землей и Гелликонией была Земная станция наблюдения, искусственный мир под названием Аверн, обращающийся по орбите вокруг Гелликонии точно так же, как сама Гелликония кружилась в бесконечном танце вокруг Беталикса, в свою очередь обращающегося вокруг Фреира. В переносном смысле Аверн являл собой недреманное око, линзу, благодаря которой зрители-земляне становились свидетелями событий на Гелликонии.

Жизнь обитателей Аверна целиком была посвящена изучению развития цивилизации Гелликонии и ничему другому. Сей удел, конечно же, не был их добровольным выбором. Однако тут, под пятой всевластной несправедливости, действовали законы, продиктованные подлинной справедливостью и чувством золотой середины. На Аверне не знали нужды и физических страданий, например голода. Жизненное пространство было крайне ограничено - но с этим нельзя было ничего поделать. Станция-шар имела в диаметре всего один километр - тысячу метров, ни более ни менее, и существование большинства ее уроженцев протекало в пределах этой шарообразной оболочки, где царили бессодержательность и бессмысленность бытия, лишающие жизнь ее исконной дарящей радость искры. Взгляд на просторы планеты, простирающейся внизу, ничего не затрагивал в душах обитателей Аверна.

Билли Сяо Пин был типичнейшим представителем авернского сообщества. Внешне он соответствовал незаметно выработавшемуся с годами в среде его сородичей стандарту; его труд был полностью гуманитарным; его невестой была милая и привлекательная девушка; предписанные физические упражнения он выполнял неукоснительно и с удовольствием; как и у всех, у него был свой собственный мудрый наставник, прививавший ему высшие добродетели смирения и покорности. Лишь внутренне Билли отличался от соплеменников - изнутри его пожирало пламя странного для сына Аверна желания. Всеми фибрами души он стремился к одному - любыми правдами и неправдами попасть на распростершуюся в полутора тысячах километров внизу твердь Гелликонии и увидеть королеву МирдемИнггалу, поговорить с ней, дотронуться до нее и, может быть, только может быть, вкусить прелестей ее любви. Королева являлась к Билли в снах и бывала с ним очень ласкова. Во сне ее объятия всегда были раскрыты для него.

Далеких наблюдателей на Земле волновали проблемы совсем иного рода. На события в Гелликонии они взирали под углом столь своеобразным, что обитателям Аверна он был непонятен. Наблюдая развод короля ЯндолАнганола и сопереживая, они прослеживали во времени истоки гравабагалиненского свидания, вплоть до давнего сражения в местности под названием Косгатт. То, что случилось с королем ЯндолАнганолом в Косгатте, оказало сильнейшее влияние на все его дальнейшие действия и в конце концов привело - как стало ясно постфактум - к неизбежности развода.

Событие, известное как Битва при Косгатте, имело место пять теннеров назад, за 240 дней, или половину малого года, до того дня, как король и МирдемИнггала на берегу моря разорвали узы супружества.

В местечке Косгатт король получил телесную рану, но последовавшие за ней страдания все-таки преимущественно были душевные.

Во время Битвы при Косгатте риску подверглась не только жизнь короля, но и, что самое главное, его репутация. И словно в насмешку, эта обоюдоострая угроза исходила со стороны разного отребья, перекати-поля, бродяг и ничтожества, родовых племен дриатов.

Как не преминули отметить наиболее осведомленные об историческом прошлом Гелликонии земляне, главной причиной поражения армии короля ЯндолАнганола при Косгатте было примененное там нововведение, по тем временам крайне эффективное во всех отношениях, то есть смертоносное и устрашающее. Нововведение это изменило жизни не только короля и королевы Борлиена, но и всего их народа да и многих других народов. Имя этому нововведению было - ружье, фитильный мушкет.

Поражение при Косгатте было тем более унизительно для короля потому, что он всегда отзывался о дриатах с величайшим презрением, впрочем, как и остальные сыны Акханабы в Олдорандо и Борлиене. То, что дриаты - люди, все допускали с большой натяжкой.

Граничная черта между людьми и нелюдьми всегда имела вид чрезвычайно туманный и неясный. По одну сторону этой границы лежал мир иллюзорной свободы, по другую - не менее иллюзорной несвободы, рабства. Другие полагались животными и покорно обитали в своих джунглях. Мади - упрямо не желающих сворачивать с тропы бесконечных переходов - как будто можно было отнести к категории людей, хотя по сути они всегда оставались протогностиками. Дриаты тоже были вполне людьми, хотя более всего напоминали чужаков, занесших было ногу через порог принадлежности к человеческой расе, да так и застывших на века.

Наступление тяжелых времен для всей планеты, засуха и бесплодие земель никак не способствовали развитию дриатов и выдвижению их на передовые рубежи цивилизации. Исконной вотчиной племен дриатов были травянистые плоскогорья Трибриата, начинающиеся к югу от Борлиена, за бурливой Такиссой. Дриаты жили там среди бесчисленных стад лойсей и двулойсей, пасшихся на плоскогорьях в течение лета Великого Года.

Практиковавшиеся среди дриатов обычаи, воспринимаемые всем остальным миром исключительно как проявление чистейшей дикости и отсталости, были продиктованы не чем иным, как суровой необходимостью выживать. Широкое распространение среди дриатов имело ритуальное убийство, посредством которого семейства законным путем избавлялись от бесполезных членов, в один прекрасный день не сумевших пройти установленное испытание. Во времена голода избиение старейших становилась таким же обычным делом, как и оправдание виновных на судилище вождя. Из-за обычаев такого рода дриаты снискали дурную славу среди тех своих соседей, чье существование протекало на нивах более благодатных, хотя по сути своей были людьми мирными - или, лучше сказать, чересчур глупыми, чтобы применить свою воинственность сколько-нибудь действенно и себе во благо.

Внезапное и бурное развитие на юге континента, на землях у границы Никтрихка, семей разнообразных народов - в особенности наиболее воинственных и объединенных по этому признаку в грозную орду Унндрейдом Молотом, - изменило эту суровую идиллию. Под давлением враждебных соседей дриаты вынуждены были свернуть стойбища и, спустившись в предгорья Трибриата, процветающие в дождливой тени массива Нижнего Никтрихка, заняться там поиском пропитания, иначе говоря - грабежом и разбоем.

Великим военным вождем дриатов стал некто Дарвлиш Череп, внесший некоторую упорядоченность в перемещение разрозненных отрядов этого разбитого на племена народа. Обнаружив в один прекрасный день, что бесхитростный ум дриата хорошо подчиняется дисциплине и воинскому приказу, он выстроил племена в три большие колонны и повел в место, спокон веку носящее имя Косгатт. Отсюда Череп планировал, собравшись с силами, напасть на сердце страны короля ЯндолАнганола, на его столицу - Матрассил.

Борлиен в ту пору находился в крайне затруднительном положении, уже ввязавшись в одну крайне непопулярную в народе так называемую Западную войну. Ни один из власть имущих Борлиена, включая и самого Орла, не питал иллюзий по поводу возможности победы в одновременной кампании против Олдорандо и Кейце, поскольку править этими странами, расположенными в гористой местности, даже после официального завоевания было бы все равно невозможно.

Едва угроза со стороны Косгатта стала очевидной, отозванную из Кейце Пятую армию немедленно направили в предгорья. Карательная операция против орд Дарвлиша не удостоилась статуса войны. Вместе с тем эта кампания потребовала не меньше человеческих ресурсов и денежных средств, чем самая настоящая война, и на ее фронтах разворачивались не менее, если не более отчаянные и яростные сражения. Трибриат и дикие пустоши Косгатта находились в гораздо более опасной близости к Матрассилу, чем фронт Западной войны.

С королем ЯндолАнганолом и его родом у Дарвлиша были личные счеты. Отец Дарвлиша был борлиенским бароном. Вместе с ним молодой Дарвлиш сражался с отцом ЯндолАнганола, тогдашним королем ВарпалАнганолом, возжелавшим однажды присвоить земли своего вассала. На глазах у Дарвлиша его отца зарубил молодой ЯндолАнганол.

Гибель барона положила конец сражению. Ни один из его солдат не счел нужным продолжать бой. Воинство батюшки Дарвлиша обратилось в бегство. Дарвлиш с горсткой людей пустился на восток. ВарпалАнганол и молодой принц гнались за сыном своего непокорного вассала, выслеживая его среди сухих лабиринтов шхер Косгатта как дикую ящерицу, и так до тех пор, пока борлиенские солдаты не отказались идти дальше. По причине весьма тривиальной - в предгорьях некого было грабить, и тут не предвиделось добычи.

Прожив в пустошах одиннадцать лет, Дарвлиш получил новый шанс и не замедлил им воспользоваться: «Стервятники восславят мое имя!» - таким стал его новый боевой клич.

За половину года до развода с королевой - когда даже мысль о расторжении брака не посещала его постоянно мятущийся разум - ЯндолАнганол был вынужден собрать войско и, встав во главе его, повести на нового/старого врага. Припасов было мало, денег ни гроша, а солдаты, настроенные непреклонно, требовали платы или добычи, которой в Косгатте, конечно же, неоткуда было взяться. Ввиду этого король решил воспользоваться услугами фагоров. В обмен на службу полкам фагоров были обещаны свобода и земли для поселения. Двурогие пополнили Первый и Второй полки Фагорской гвардии Пятой армии. Фагоры были идеальными солдатами в одном отношении: в бой шли и самцы и самки, вслед за которыми поспешали даже детеныши.

Еще до восшествия ЯндолАнганола на престол его отец завел обычай вознаграждать фагоров за службу землей. Подобные меры были вынужденным последствием его политики, обескровившей и обезлюдившей страну. В результате в Борлиене двурогим жилось гораздо лучше чем, например, в Олдорандо, где они издавна подвергались жестоким гонениям.

Пробираясь сквозь каменные джунгли, Пятая армия продвигалась на восток. С приближением борлиенцев враг разбегался. Редкие стычки бывали во время сумеречного дня - ибо ни та, ни другая армии не были расположены сражаться в темноте либо когда в небе сияли оба солнца. Но свои переходы Пятая армия, возглавляемая неустрашимым маршалом КолобЭктофером, совершала в палящий зной.

Армия шла маршем через почти безлюдный, истерзанный землетрясениями край, где путь то и дело преграждали косо пересекающие дорогу трещины и расселины. Расселины до краев заполняло хитросплетение колючей растительности, но только там и нигде больше можно было найти воду - а кроме того, разумеется, змей, львов и прочие зловещие порождения природы. В остальном пейзаже преобладали отдельно растущие зонтичные, кактусы и колючки. Продвижение давалось с очень большим трудом и шло весьма медленно.

Жизнь в этом краю была невероятно тяжелой. Из представителей животного мира на плоскогорьях главенствующее положение занимали два вида - бесчисленные муравьи и земляные ленивцы, питающиеся исключительно муравьями. Солдаты Пятой армии ловили ленивцев и жарили на кострах, но мясо этих зверей было жестким и горьким на вкус.

Хитроумный Дарвлиш продолжал отступать, заманивая силы короля как можно дальше от базы. Иногда солдаты Борлиена натыкались на только что покинутые лагеря кочевников с еще дымящимися кострами или на фальшивые укрепления, оставленные Дарвлишем для того, чтобы сбить карательную экспедицию с толку. На планомерный осмотр покинутых лагерей и фортов уходил по меньшей мере день, который неприятель мог использовать с выгодой для себя.

Маршал КолобЭктофер в дни своей молодости был большим любителем странствий по диким местам и хорошо знал Трибриат, а также горы над Трибриатом, где, как говорили, кончался воздух.

– Недолго нам осталось идти, скоро они остановятся, - сказал он в один из вечеров разъяренному королю, который почем зря клял неуловимого противника. - Черепу ничего не остается, кроме как сражаться, иначе его войска взбунтуются. Думаю, он очень хорошо понимает это. Мы уже значительно отдалились от Матрассила, и караваны с припасами едва добираются до нас - Череп об этом прекрасно знает и скоро скомандует своим войскам остановиться. Но от этого нам легче не будет. Нужно приготовиться - Череп коварен и хитер, от него можно ожидать чего угодно.

– Например?

КолобЭктофер покачал головой.

– Пускай Череп и хитер, но по большому счету он глуп. Он наверняка попытается применить одну из старых уловок своего отца в расчете на те стратегические выгоды, которых можно от них ожидать. Но мы будем готовы ко всему.

Дарвлиш нанес удар на следующий день.

Путь Пятой армии преградила очередная расселина, на другой стороне которой дозорные заметили длинные боевые цепи дриатов. Расселина, идущая с северо-востока на юго-запад, представляла собой полоску непроходимых джунглей. Один берег расселины отстоял от другого примерно на четыре полета дротика.

Связавшись с флангами своей армии при помощи подаваемых руками сигналов, король приказал готовиться к переправе через расселину, чтобы там достойно встретиться с неприятелем. В авангард был поставлен Первый Фагорский в надежде на то, что невозмутимые, несгибаемые двурогие вселят страх в скудоумных дикарей.

Дриаты, даром что дикари, расположились толково - их сторона расселины находилась в тени. Рассвет наступил совсем недавно: было только двадцать минут седьмого, и восходящий Фреир еще скрывался за облаками. Когда светило наконец вырвалось на чистое небо, стало ясно, что ряды врага и ближняя к ним часть расселины останутся в тени по меньшей мере два следующих часа; в то время как Пятая армия очутилась под палящими лучами Фреира.

Боевые порядки дриатов прикрывала с тыла ломаная граничная полоса скалистых утесов, выше переходящих в горную страну. Левый фланг королевской армии стоял впереди на небольшом всхолмии, углом врезающемся в расселину. Находящаяся между холмом и скалами столовая гора, казалось, была поставлена туда геологическими силами словно специально для того, чтобы укрывать правый фланг орды Черепа. На вершине столовой горы, на небольшом удобном плато, был наскоро сооружен грубый, но надежный форт, верх стены которого виднелся очень отчетливо; укрепление было накатано из глины, на его несимметрично расположенных башенках развевались тусклые вымпелы с неразборчивыми значками.

Борлиенский Орел и его фельдмаршал вместе изучили дислокацию. Позади фельдмаршала стоял доверенный сержант-ординарец, молчун по прозвищу Бык.

– В первую голову необходимо выяснить, скольких людей Череп укрыл в этом форте на горе, - сказал ЯндолАнганол.

– Мне знакома эта уловка - Череп научился ей от отца. Он наверняка надеется, что мы с самого начала бросимся штурмовать это укрепление и на том потеряем много сил и времени. Я уверен, что форт скорее всего пуст, там нет ни единого дриата. Вымпелы, которые нам с такой настойчивостью демонстрируют, на самом деле привязаны к козам и асокинам.

Некоторое время никто не произносил ни слова - все размышляли над сказанным. С вражеской стороны расселины из-под утеса в сумеречный воздух подымались дымки, несущие с собой аромат жареного мяса, от которого сжимались желудки голодных борлиенцев.

Толкнув одного из стоящих рядом офицеров в бок, Бык что-то шепнул ему на ухо.

– Говорите громче, сержант, мы все хотим знать ваше мнение, - резко подал голос Орел. - Так что же у вас на уме?

– Ничего особенного, государь.

Лицо короля дрогнуло от ярости.

– Тогда давайте услышим это ничего.

Сержант взглянул на своего монарха, хитро прищурив глаз.

– Государь, я сказал, что наши люди сильно растеряны. Так уж устроен простой человек, и от этого никуда не деться - я говорю и о себе тоже; желая хоть как-то выбиться из нищеты, он идет в армию в надежде хоть на какую-то поживу и берет все, что попадается под руку. Эти дриаты мало чего стоят. На сучек они тоже не слишком-то смахивают - я имею в виду женщин, государь, - так что надеяться на то, что наши парни пойдут в атаку с большой охотой, не приходится.

Король впился тяжелым взглядом в Быка и смотрел на него так до тех пор, пока сержант не потупил глаза и не попятился.

– Сначала нам нужно разделаться с Черепом, Бык, а потом у нас будет время подумать и о женщинах. Может оказаться, что дикари прячут своих жен и сестер где-нибудь неподалеку в пещерах.

КолобЭктофер откашлялся.

– Позвольте мне сказать кое-что, государь, конечно если у вас уже нет готового плана. По-моему, задача, вставшая здесь перед нами, невыполнима. Дикари в два раза превосходят нас числом, и хотя наши хоксни намного проворнее их лойсей и двулойсей, для ближнего боя эти коровы годятся гораздо лучше.

– Теперь, когда я наконец нашел их, я не могу отступить - об этом не может быть и речи.

– Никто не говорит об отступлении, государь, я просто предлагаю не проливать понапрасну кровь, а подыскать позицию получше и оттуда атаковать. Если бы мы смогли подняться на утесы, что нависают над расселиной, например, то там…

– Или почему бы, государь, не устроить в подходящем месте засаду, что дало бы нам возможность…

Слыша такие речи, ЯндолАнганол задрожал от гнева.

– Вы офицеры или трусливые козы? Под нашими ногами горит земля отчизны, перед нами враг, который топчет эту землю и ругается над ней. Что же еще вам нужно? К закату Фреира мы все станем героями, и наши имена увековечат в легендах Так к чему же медлить?

КолобЭктофер переступил с ноги на ногу.

– Я указал вам, государь, на слабые стороны нашей диспозиции, вот и все. Таков мой долг. Предвкушение женского тела или возможность набить мошну награбленным добром могли бы поднять боевой дух воинов, только и всего.

В запале ЯндолАнганол отозвался:

– Да ведь перед нами дикари, мерзейшее из отребья - как таких можно опасаться? Наши лучники разделаются с ними за час.

– Это другое дело, государь. Если вы сумеете растолковать нашим людям, что на самом деле Дарвлиш - всего лишь грязь под ногами, быть может, это поможет им воспрянуть духом.

– Я поговорю со своими солдатами.

КолобЭктофер и Бык мрачно переглянулись и почли за лучшее промолчать. Сержант отправился командовать армии общее построение.

Основной строй развернули вдоль ломаного края расселины. Левый фланг укрепили Вторым полком Фагорской гвардии. Хоксни в количестве пятидесяти голов после тяжкого перехода через труднопроходимую местность, где их по большей части использовали не как верховых, а как вьючных животных, находились в плачевном состоянии. Перед атакой с хоксни сняли поклажу, и теперь на них восседали всадники, что также должно было произвести впечатление на дикарей Дарвлиша. Снятый груз оставили под охраной, людей и фагоров в небольшой ложбине, почти пещере, позади холма. Проигранное сражение могло сделать эту поклажу добычей дриатов. Пока шло построение, крыло тени, ложащейся на землю от края нависающего утеса и очень напоминающее стрелку гигантских часов, словно специально устроенных здесь, чтобы напоминать каждому человеку о его смертности, медленно укорачивалось.

Силы Черепа, прежде укрытые синей тенью, теперь постепенно оказывались на свету, но от этого не становились видны лучше. Нелюди были в основном одеты в рваные, грязные и оттого посеревшие шкуры и попоны, наброшенные с такой же гордой небрежностью, с какой сами дриаты восседали на своих двулойсях. Кое на ком через грудь были надеты скатки из полосатых одеял, своего рода дополнительная броня. Лишь некоторые могли похвастать обувью, высокими узкими сапогами или тряпичными обмотками, основная же масса была босиком. Почти у всех дикарей на головах красовались мохнатые шапки, сшитые из шкур двулойсей, иногда, с тем чтобы подчеркнуть начальнический ранг или, может быть, просто для устрашения, украшенные острыми рогами коров или ветвистыми оленей. Общей эмблемой дриатских воинов был намалеванный или вышитый на штанах яростно напрягшийся фаллос, долженствующий означать их хищный, неукротимый дух.

Вскоре борлиенцы заметили среди дикарей Черепа. Сделать это было нетрудно, поскольку его кожаные доспехи и меховая шапка были выкрашены в безумно-оранжевый цвет. Чуть ниже ветвистых, разлапистых рогов двулойся скалилось сухое лицо с острой бородкой. Страшная рана, нанесенная Черепу мечом молодого ЯндолАнганола в давнишней схватке, навсегда обезобразила его - сталь срезала часть плоти со щеки и челюсти, и сквозь дыру до сих пор проглядывали крепкие, блестящие зубы. Череп выглядел не менее устрашающе, чем его разношерстное воинство, чьи от природы светящиеся глаза пониже мохнатых шапок и острые, обтянутые кожей скулы придавали им на редкость зловещий вид. Под седлом Дарвлиша рыл копытом землю могучий двулойсь.

Подняв дротик над головой, Череп проорал со своей стороны расселины:

– Стервятники восславят мое имя!

Ответом ему был нестройный хор одобрительных голосов, эхо которого заметалось между каменными стенами утесов.

Вскочив на своего хоксни, ЯндолАнганол поднялся в стременах.

– Ну что, Череп, так и будешь стоять там, пока лицо не сгниет окончательно?

Слова Орла, которые тот специально произнес на смешанно-алонецком, отлично расслышали и поняли в рядах врагов.

По рядам воинов обеих армий пронесся ропот. Ударив своего двулойся пятками, Дарвлиш подъехал вплотную к краю утеса.

– Ты слышишь меня, Яндол, маменькин сынок? - прокричал он в ответ. - Или твои уши, как всегда, забиты пучками шерсти? Ты, выблядок престарелого маразматика, хватит ли у тебя храбрости перебраться сюда и схватиться с настоящими мужчинами? Мои слова заглушает какой-то стук - ах да, мне только что донесли, что это стучат твои зубы. Даю тебе последнюю возможность - уползай скорее прочь, ты, падаль, да забирай с собой свою паршивую армию игрушечных солдатиков!

Эхо этого крика долго не утихало, без конца отражаясь от стен скалистой гряды. Когда же оно наконец смолкло, ЯндолАнганол ответил, решив не уступать предводителю врага в насмешливости.

– Это не твоя ли подруга там блеет, Дарвлиш - козий вожак? Кого это ты называешь настоящими мужчинами - колченогих других, что трусливо жмутся рядом с тобой, только недавно спустившихся с веток? Хотя кто другой согласится связаться с таким мерзким уродом? Кто еще сможет вынести вонь твоего гниения, кроме этих диких мартышек, чьи бабушки жили с фагорами?

Оранжевый головной убор, четко выделяющийся на солнце, чуть дрогнул.

– И это мне говоришь о фагорах ты, ты, выходец из пещер, не знающих света, держащий в любовниках малолетнего двурогого? Хотя, конечно, кому, как не тебе, знать толк в фагорах, ведь ты с ними днюешь и ночуешь, а может, и ешь их на обед - ведь всем известно, что лучших друзей для себя, чем эти поклонники Беталикса, ты не мыслишь. Давай, гони свое зверье в расселину и бейся честно, ты, тараканий король!

Со стороны орд дриатов донеслись раскаты дикого хохота.

– Уж если ты так низко пал, что потерял всякое уважение к тем, кто по сравнению с твоими лойсеподобными сотоварищами стоит на высшей ступени развития, тогда стряхни со своего вонючего подола пауков и мусор и попробуй напасть на нас, ты, трусливый криволицый прислужник дриатов!

Подобные пререкания продолжались еще некоторое время. При всей своей вспыльчивости ЯндолАнганол, чьи силы явно находились в крайне неудобном положении, не имел про запас никакой хитрой задумки, которыми славился изворотливый ум Черепа, и пока не решался атаковать. Воспользовавшись паузой, возникшей во время словесного поединка, КолобЭктофер снарядил и послал небольшой отряд борлиенцев, поручив им устроить диверсию в тылу врага, с тем чтобы поколебать его уверенность.

Жара неумолимо нарастала. Рои безжалостно жалящих насекомых набросились на обе армии. Фаланги фагоров, сходящих с ума от зноя, скоро должны были дрогнуть под всесжигающим взором огненного ока Фреира.

– Могильный камень на грудь лучшему другу двурогих!

– Конец косгаттской подножной грязи!

По команде фельдмаршала борлиенцы медленно двинулись вдоль края расселины, подбадривая себя воинственными криками и размахивая оружием. На другом берегу расселины орда дриатов принялась проделывать то же самое.

– Каким образом мы возьмем укрепление на вершине горы, ваше величество? - спросил КолобЭктофер.

– Я склоняюсь к тому, что вы, маршал, скорее всего были правы. Этот форт, похоже, просто попытка провести нас. Забудем о нем. Вы, маршал, возглавите ударный отряд конницы, за вами пойдет пехота и Первый Фагорский. Я останусь со Вторым Фагорским и обойду с ним столовую гору так, чтобы дриаты потеряли нас из виду. Вы нападете на них первыми, а мы, подкравшись незаметно, атакуем их с фланга, прорвем его и обойдем врага с тыла. Зажмем Черепа в клещи и сбросим в расселину.

– Я исполню ваш приказ в точности, государь.

– Да пребудет с вами Акханаба, маршал.

Пришпорив хоксни, король поскакал к рядам фагорской гвардии.

Двурогие были в самом что ни на есть угнетенном состоянии духа, и прежде чем начать задуманный маневр, королю пришлось обратиться к ним с кратким наказом. Прислушиваясь к громыхающей над расселиной перебранкой короля и его противника, двурогие не только не воспрянули духом, но усомнились в честности обещаний Орла; равнодушные к смерти, в случае поражения они хотели быть уверены, что гибнут не напрасно. Однако тут, в дикой глуши, ничто не подтверждало это.

Король обратился к своим двурогим союзникам на их языке, на хурдху. Эта горловая, невероятно сложная, изобилующая согласными речь коренным образом отличалась от смешанно-алонецкого, принятого для общения между различными народностями Геспагората и ни в коем случае не была его наречием, а представляла собой мостик, переброшенный между расами людей и нечеловеков, происходящий, как утверждали, - впрочем, это же касалось многих других нововведений - из далекого Сиборнала. Гудящий и скрежещущий согласными, в запутанных узлах герундиев хурдху был неблагозвучен для человека, но любим и почитаем двурогими.

В родном языке фагоров имелось только одно время, настоящее-продолженное. Было ясно, что говорящие на таком языке просто не могли обладать абстрактным мышлением; даже простой счет, основанный на троичной системе, давался таким существам с большим трудом. Двурогие-математики посвящали себя нескончаемым подсчетам ушедших лет, хвастливо утверждая, что ими изобретен особый способ вневременного выражения. Вневременное выражение являлось еще одной речевой формой фагоров, эзотерической, оперирующей концепциями вечности.

Естественная смерть была понятием, неизвестным фагорам, их уход носил название умвелт и был неподвластен человеческому разумению. Как правило, большинство фагоров бывали более или менее способны выражать свои мысли на вневременном, хотя мало кто из них владел священной речью так же мастерски, как простым и доступным хурдху, предназначенным для бытовой беседы и решения вопросов обычных и насущных. Люди, душой свыкшиеся с алонецким, уже не могли обходиться без его четких и обязательных правил построения предложений. Фагоры же ценили свой язык еще и за то, что в нем неологизмы были почти так же невозможны, как и абстрактные понятия. Так, на хурдху «человек» буквально означало «сын Фреира»; «цивилизация» ни больше ни меньше, как «много крыш»; «армия» - «копья, движущиеся по приказу», ну и так далее. Даже королю ЯндолАнганолу, сносно изъясняющемуся на хурдху, потребовалось сосредоточиться и собраться с силами, чтобы ясно донести свой приказ до Второго Фагорского.

Но как только самцы и самки наконец поняли, что виднеющееся перед ними по ту сторону поросшего зарослями рва вонючее воинство топчет их исконные пастбища и обращается с их рунтами как с неразумными свиньями, погоняя их палками, дело было сделано - полк немедленно выказал желание идти в бой. Фагоры не знали страха, но нарастающая жара заметно поубавила у них подвижности и внимания. Вместе с родителями, тонко мыча и требуя, чтобы взрослые взяли их на руки и несли, в бой шли рунты.

Как только Второй Фагорский пришел в движение, КолобЭктофер скомандовал выступать и остальным силам. Борлиенцы устремились в атаку. Пыль заклубилась в воздухе. В ответ ряды дриатов перестроились. Силами главных помощников Черепа неровные порядки дикарей были превращены в более-менее сносные колонны, двинувшиеся в сторону наиболее вероятного места столкновения. Армии должны были встретиться на ровной площадке у утесов, между краем расселины и подножием столовой горы.

Набрав поначалу довольно резвый ход, обе стороны постепенно сбавили темп, когда стало ясно, что столкновения не избежать. О том, чтобы ударить друг по другу с налета, речи не было - поле будущей битвы было завалено глыбами вулканического камня, напоминающими о титанических подземных выплесках и перемещениях, породивших некогда эту вспученную местность. До врага еще нужно было добраться, никто и не думал пускаться бегом.

Как только дистанция, разделяющая армии, стала совсем уже незначительной, на смену громким приказам полководцев пришли взаимные оскорбления атакующих. Наконец сошедшиеся почти вплотную армии остановились. Бойцы теперь бесполезно топтались на одном месте, не продвигаясь вперед. Дикари и борлиенцы злобно сверлили друг друга взглядами, но ни те, ни другие не спешили преодолеть разделявшие их несколько футов. Вожди дриатов, скачущие позади рядов своих воинов, во все горло понукали их броситься в атаку, покалывая копьями в спины и осыпая проклятиями, да все без толку. Обезумевший от близости желанной развязки Дарвлиш скакал взад и вперед, выкрикивая невероятно витиеватые ругательства, самым мягким из которых было «трусливые пожиратели падали»; однако дриаты, не привыкшие к слаженным планомерным военным действиям, предпочитая им быстрые бурные набеги и такие же поспешные отступления, теперь терялись в нерешительности.

В воздух со свистом взмыли дротики. Наконец сталь со звоном встретилась со сталью и первый меч вонзился в тело первого воина. Брань сменилась криками боли. В небе над полем битвы закружились все увеличивающиеся стаи птиц. Приободрившись, Дарвлиш вопил не переставая. Ударный отряд ЯндолАнганола появился из-за столовой горы и, поспешая, но не слишком, устремился на правый фланг дриатов, как и было задумано.

Не успел Второй Фагорский проделать и половину пути, как с вершин холмов над головами сражающихся разнеслись торжествующие крики. Оказалось, что там, устроив в тени нависающего утеса засаду, таилась непотребная женская часть племен - маркитантки, шлюхи и просто любительницы странствий. Засада была отлично продумана и устроена с толком: женщины ждали только одного - чтобы неприятельские силы попытались обойти столовую гору. С криками вскочив на ноги, веселые дамы обрушили вниз заранее приготовленные камни, вызвав тем самым лавину, устремившуюся на Второй Фагорский. Обомлевшие от такого поворота событий фагоры застыли на месте как вкопанные и были сметены, точно кегли - шаром, пущенным рукой опытного игрока. Вместе с взрослыми погибло и множество детей.

Верный сержант Бык первым заметил укрывшихся в засаде женщин дриатов. Кого-кого, а женщин он чуял издалека - сучки были предметом его первейшего интереса. Пока перебранка противостоящих армий была еще в самом разгаре, он, возглавляя небольшой отряд отборных воинов, посланный маршалом для диверсии, продвигался вперед под прикрытием зонтичных кактусов. Искусно скрываясь от вражеских глаз, он незаметно провел своих людей вниз по склону, сквозь чащу диких зарослей добрался до дна расселины и выбрался на правый берег, где, с запасом обогнув отряды дриатов, незамеченным забрался на утес.

Восхождение на утес равнялось подвигу. Но ни один борлиенец не дрогнул. Следуя за Быком, воины нашли на вершине утеса тропинку, отмеченную по обочинам свежим калом дриатов. Находка подтвердила подозрения борлиенцев, мрачно улыбнувшихся своей удаче. Они продолжили восхождение и вскоре наткнулись на другую тропу, идти по которой уже не составило особого труда. По этой тропинке пробирались ползком, на четвереньках, чтобы остаться незамеченными для бьющихся внизу. В конце концов их настойчивость была вознаграждена - воины вдруг узрели с гряды в лощине перед собой несколько дюжин женщин дриатов, раскинувшихся на рваных одеялах и вонючих накидках совсем невдалеке. Кучки заготовленных камней не оставляли сомнений по поводу планов этих коварных ведьмоподобных созданий. Оставив копья по ту сторону расселины, скалолазы взяли с собой только короткие мечи. Склон холма был неровен и изрыт, поэтому о стремительном и внезапном нападении не приходилось и думать. Единственной надеждой было одолеть шлюх их же оружием - завалить, закидать и побить камнями.

Причем в тишине, ибо даже один скатившийся к расселине камень мог выдать столь выгодное местоположение маленького отряда отважных борлиенцев. Когда Второй Фагорский, обогнув столовую гору, устремился на врага, а шлюхи, увидев это, мгновенно взялись за осуществление своего коварного плана, воины Быка как раз готовились напасть на них.

– Пора взять то, что нам причитается, мои бычки! - выкрикнул сержант. В воздухе просвистело несколько десятков камней, одновременно пущенных руками борлиенцев. Выдержав обстрел и только спустив свою самодельную лавину вниз, женщины начали разбегаться с пронзительными криками. Внизу, под склоном холма, мгновенно и во множестве гибли под катящимися камнями фагоры.

Видя, что их западня сработала, воодушевленные дриаты набросились на ряды борлиенцев с утроенной силой и яростью - в передних рядах беспрестанно мелькали и звенели короткие мечи, из задних рядов вперед без устали слали тучи дротиков. Сплоченные, единые организмы двух армий рассыпались на несколько дюжин кучек, где отчаянно кипело сражение.

Бык взирал на всю эту резню с гряды покоренного холма. Душа его разрывалась на части - так ему хотелось сейчас быть там, в гуще битвы. Воображение рисовало его мысленному взору могучую фигуру маршала: вот он молнией мелькает среди сражающихся, бросается в схватку то тут, то там, без устали погружая в тела врагов окровавленный меч. Но то, что более всего потрясло Быка и заставило его похолодеть, крылось внутри таинственного форта на вершине столовой горы. Король ошибся. Форт не был пуст, и среди асокинов там прятались воины.

Постепенно разворачиваясь и расплескиваясь все шире, сражение закипело вокруг подножия столовой горы, окружив ее почти сплошным кольцом, неразрывным везде, кроме, быть может, того места, где прошла пущенная с хребта лавина и теперь устрашающей полосой лежали тела двурогих из Второго Фагорского. При всем желании Бык не мог предупредить КолобЭктофера о коварном замысле врага - в шуме кипящей внизу битвы тонул любой звук.

Отдав приказ, Бык повел своих людей вниз по склону холма на северо-запад, держа курс на сражение. Присев на край утеса, он частью съехал вниз на спине и заду, а частью скатился кубарем к тропинке, где невдалеке еще пугливо мелькали силуэты дриатских шлюх. Молодая женщина, почти девочка, с разбитой метко пущенным камнем коленкой, лежала совсем рядом с ним. Заметив, что Бык, еще не оправившись от столь стремительного спуска, медленно поднимается на ноги, она выхватила из лохмотьев кинжал и набросилась на врага. Перехватив руку дриатки, Бык выкручивал ее, пока не хрустнула кость и оружие не выпало из онемевших пальцев в пыль. Пинком отбросив кинжал за край утеса, он повозил девчонку лицом по земле, усыпанной мелкими острыми камнями.

– Ишь, норовистая кобылка - ничего, я займусь тобой позже, - прохрипел он дриатке.

Спасаясь бегством, шлюхи с перепугу побросали все свои дротики. Подобрав один с земли, Бык взвесил его на руке, проверяя баланс и задумчиво разглядывая укрепление на столовой горе. Отсюда, снизу, спины укрывающихся там воинов были почти неразличимы. Неожиданно один из сидящих в засаде воинов-дриатов, оглянувшись, заметил Быка сквозь бойницу. Открыв, что каким-то неведомым образом враг оказался сзади, дриат поднялся во весь рост, а вслед за ним поднялся и второй воин, его товарищ. Быстро оглядев Быка, они наставили на него странное приспособление, к дальнему концу которого приник первый воин, разместив ближний на плече у второго воина. Бык понял, что видит перед собой какое-то странное, невиданное доселе оружие.

Собравшись с силами, Бык мощно метнул дротик в сторону укрепления. Поначалу казалось, что тот долетит до цели, но впечатление было обманчивым - дротик упал в пыль, не долетев до глинобитной стены с полдесятка шагов.

На глазах у Быка, взирающего на происходящее с глубоким презрением, из переднего конца трубки, направленной на него дриатами, вырвалось облако белого дыма. Какой-то крохотный предмет со злобным шмелиным жужжанием стремительно пронесся мимо его уха. Нагнувшись, Бык выбрал другой дротик. Взвесив его на ладони, он занял позицию для метания.

Двое воинов за стеной форта тоже были чем-то заняты - суетливо забивали длинным и тонким прутом что-то в конец трубки, откуда недавно вылетел дым. Заняв прежнюю же странную позицию, они опять нацелили свое удивительное оружие в сторону Быка. Как только он, разбежавшись, метнул в них свой снаряд, трубка опять пыхнула клубом белого дыма. На этот раз Бык услышал отдаленный хлопок. Через мгновение раскаленный палец ткнул его в левое плечо, да так сильно, что от удара его развернуло на пол-оборота и швырнуло на землю. Упав лицом в пыль тропинки, он несколько секунд приходил в себя.

Раненная дриатка, видя такое дело, подхватила один из дротиков и снова кинулась в бой, на этот раз выбрав мишенью беззащитный мягкий живот упавшего борлиенца. Ударив упрямую сучку по ногам, Бык повалил ее, схватил правой рукой за горло, и, сцепившись, они вместе покатились с утеса вниз.

Тем временем в укреплении на столовой горе был отдан приказ открыть огонь. Поднявшись на ноги, стрелки направили на людей КолобЭктофера невиданное оружие и дали залп. Пронзительно вскрикнув от радости, Дарвлиш Череп ударил пятками своего двулойся и поскакал в самую гущу битвы. Теперь уже ни у кого не было сомнения, на чьей стороне окажется победа.

Внутренне содрогаясь при виде того, во что превращается борлиенская армия, КолобЭктофер продолжал яростно сражаться, однако огонь из мушкетов косил его воинов, как серп спелые хлеба. Очень многие пали, даже не успев понять, что с ними случилось и откуда пришла смерть. Принцип действия новинки, позволяющей убивать людей на безопасном для стрелка расстоянии, вызвал у борлиенцев презрение - такое оружие годилось только трусам. Лишь рассмотрев, в чем дело, КолобЭктофер мгновенно понял, где дриаты добыли такое снаряжение, явно порожденное хитрым и злобным разумом, - конечно в Сиборнале. Пятый Фагорский готов был вот-вот обратиться в бегство. Надежда выиграть сражение исчезла, но все же стоило попытаться заткнуть глотку маленькому форту на вершине горы.

Собрав вокруг себя шесть сотен опытных старых воинов, КолобЭктофер не медля ни секунды повел их на приступ, сознавая, что позади быстро тают остатки королевской армии. Выхватив из ножен меч, маршал принялся взбираться по щебенчатому склону горы к глинобитным стенам. Дриаты продумали и это - наверх вела только одна проходимая тропа.

Когда грозный отряд борлиенцев и форт разделяло всего несколько десятков шагов, их приветствовал веселый хлопок взрыва - ствол одного из мушкетов разорвался, убив осколками обоих стрелков. Оставшиеся ружья, числом одиннадцать, попавшие явно в неумелые руки, тоже оказались не готовы к бою - в одних еще не было заряда, другие по тем или иным причинам не сработали. Невежество дриатов спасло жизнь многим борлиенцам. Растерянные дикари позволили вырезать себя, почти не оказав штурмующим организованного сопротивления. О пощаде никто из них не помышлял, и КолобЭктофер не оставил в живых никого. Избиение происходило на глазах других дриатов, окруживших столовую гору.

Королевское воинство или то, что от него осталось, обнаружив, что блистательный военачальник оставил их, занявшись делом в другом месте, почло за лучшее бежать, пока еще есть возможность. Некоторые из командиров КолобЭктофера пытались остановить своих людей, приказывая им идти на соединение с отрядом, возглавляемым самим королем, но им быстро заткнули рот собственные подчиненные, оставив лежать бездыханными. Дружно развернувшись, остатки борлиенцев обратились в бегство, преследуемые дриатами, испускающими леденящие кровь победные клики.

Короткий успех и боевое искусство воинов КолобЭктофера, взявших штурмом столовую гору, не спасло их - дриаты превосходили их числом в десятки раз. Тела павших борлиенцев были разрублены на куски и сброшены в расселину на съедение диким зверям. Обезумевший от радости победы, которую не смогли омрачить даже огромные потери, Дарвлиш с приспешниками, разбившись на небольшие отряды, устроили охоту на спасающихся бегством уцелевших борлиенцев. К ночи на поле битвы все стихло - там возились только стервятники и прочие пожиратели мертвечины. Так печально для борлиенцев закончился первый случай применения огнестрельного оружия.

В доме терпимости на окраине Матрассила проснулся торговец льдом. Шлюха, с которой он делил этой ночью ложе, уже поднялась и, позевывая, бродила по комнате. Приподнявшись на локте, торговец льдом почесал грудь и кашлянул. Вот-вот должен был взойти Фреир.

– Мэтти, пелламонтейн еще остался? - хрипло спросил он шлюху.

– В чайнике еще должно быть, - шепотом ответила женщина.

Шлюха, которую торговец знал уже давно, всегда пила по утрам пелламонтейновый чай.

Сев на краю кровати и спустив ноги на пол, мужчина пригляделся к женщине в сгустившихся в комнате сумерках. Потом быстро натянул через голову рубаху. Теперь, когда желание ушло, он стеснялся своего худющего тела. Вслед за шлюхой он прошел из комнаты в маленькую и тесную кухоньку, служившую одновременно и местом омовения. В очаг на головни были брошены несколько пригоршней угля, и вскоре под закипающим и весело посвистывающим чайником уже бушевал огонь. Свет пламени разогнал сумерки, прежде рассеиваемые только сочащейся в щели ставень серой предрассветной мглой. В потемках торговец смотрел, как Мэтти готовит ему чай, и думал, что это удается ей ничуть не хуже, чем его собственной жене. Да, думал он, глядя на ее поблекшее и прорезанное морщинами лицо, конечно, блудница постарела… сколько ей? Наверно двадцать девять, а может, и все тридцать. Она всего-то на пять лет его младше. Красавицей ее больше не назовешь, но в постели она по-прежнему хороша. А кроме того, он неправ - она уже не шлюха. Шлюха на покое, так точнее. В последний год она принимала только старых друзей и то в виде большого одолжения.

Мэтти оделась в скромное, но дорогое платье - она собиралась в церковь.

– Что ты сказала?

– Я хотела, чтобы ты еще поспал, Криллио.

– Ничего, я привык вставать рано, - сказал он, потом, чувствуя, как сильна в нем привязанность к этой женщине, неохотно добавил: - Мне не хотелось бы уходить, не попрощавшись с тобой и не поблагодарив.

– Тебе пора возвращаться к жене и семье.

Не поднимая на него глаз, она кивнула своим словам, насыпая в чашки щепотки сушеной травы для заварки. Занятая делом, она сосредоточенно поджала губы. Ее движения были очень точны и деловиты - впрочем, такой она была во всем.

Накануне вечером ледоторговый корабль встал под разгрузку у матрассильского причала. Корабль торговца со своим обычным грузом из Лордриардри пересек море Орла, добрался до берегов Оттассола и поднялся по бурливой Такиссе до самого Матрассила. На этот раз, кроме льда, торговец доставил в столицу еще и своего сына, которого собирался приучать к делу и познакомить с деловыми партнерами. Кроме того, торговец хотел представить своего сына и в доме Мэтти, с которой сам водил знакомство едва ли не с тех пор, как первый раз привез в Матрассил лед для королевского дворца. В свои уже не столь юные годы парень еще ничего толком не знал о жизни и торговле.

Старая подруга Мэтти приберегала для Дива девушку - сироту Западной войны, стройную и миловидную, с прекрасными чувственными губами и роскошными густыми волосами. Увидев девушку впервые, трудно было представить, что ее опыт в обращении с мужчинами, да и в жизни вообще, во много раз превосходил все, что знал об окружающем мире Див. Девушка, которую Мэтти вчера привела показать им, с виду была такой же юной и неискушенной, как Див. Торговец осмотрел девушку со всем тщанием, проверив при помощи медной монеты даже ее влагалище на предмет дурной болезни. Монета не позеленела, и он остался вполне доволен увиденным. Его сын без сомнения был глуп и недалек, но капитан все равно хотел для него только лучшего, по возможности самого лучшего.

– Мэтти, мне казалось, что у тебя есть дочка в невесты Диву.

Свое Мэтти всегда старалась держать при себе.

– А чем плоха эта девушка?

При этом взгляд веселой дамы словно бы говорил торговцу: «Занимайся своим делом, а мне позволь заниматься моим». Но уже через мгновение, может быть подумав о том, что торговец, всегда очень щедрый, теперь мог запросто хлопнуть дверью и больше не вернуться, Мэтти добавила:

– Моя дочь, Абази, своенравная и самостоятельная девушка, у нее большие планы. Недавно она сказала, что хочет перебраться жить в Оттассол. Я заметила, что в Оттассоле она не найдет ничего, чего не было бы здесь, на что она ответила: «хочу увидеть море». Не море ты увидишь там, а бесчисленных моряков, вот что я ей сказала.

– И где же Абази теперь?

– Она живет одна, потому что любит со всем справляться сама. Снимает комнату, у нее есть обстановка, немного хорошей одежды. Копит деньги на поездку на юг. Она молодая и хорошенькая и уже завела себе богатого друга.

Заметив тщательно скрываемую ревность в глазах Мэтти, торговец льдом молча кивнул. При всем своем любопытстве он решил не спрашивать, кто этот богатый друг дочери Мэтти.

Шлюха окинула неуклюжего Дива проницательным взглядом с головы до пят, потом оглянулась на девушку. Молодежь чувствовала себя очень неуютно и явно не могла дождаться, когда старшие оставят их в покое. Потом, подвинувшись вплотную к торговцу - желание поделиться сжигающей язык новостью пересилило все, даже страх, - Мэтти едва слышно шепнула имя на ухо торговцу.

Торговец картинно вздохнул.

– Вот как!

Хотя особого потрясения от услышанного он не испытал - и он и Мэтти слишком много повидали на своем веку, чтобы чему-то удивляться.

– Ты уже идешь, папа? - спросил торговца Див.

Торговец ушел вместе с Мэтти, предоставив сыну возможность разбираться самому. До чего же глупа бывает молодежь, и в какие немощные развалины превращаются старики!

Сейчас Див наверняка еще спит где-то в клетушке этажом ниже, сопя и уткнувшись носом в плечо своей новой знакомой. Вчера, выполняя отцовский долг, торговец был доволен собой, но теперь это приятное чувство ушло, сменившись грустью. Он был голоден, но просить о завтраке Мэтти не хотел - таково было здешнее неписаное правило. Со сна у него затекли ноги - постели шлюх не предназначались для удобного сна.

Вспоминая прошлый вечер, он вдруг сообразил, что все это выглядело чрезвычайно символично, по сути дела, как настоящая церемония. Передавая сына в руки молоденькой шлюхи, он тем самым словно бы объявлял, что с этих пор отказывается от прежней разгульной жизни, начиная жизнь новую, более спокойную, степенную. Быть может, это первый знак надвигающегося бессилия? Из-за женщин он когда-то потерял все, опустился до нищенства; но снова сумел подняться, наладить процветающее дело, хотя его похоть, страстное увлечение женскими прелестями не угасли. И вот теперь этот его главный, центральный интерес начал затухать… а когда угаснет окончательно, где-то внутри останется гулкая пустота.

Он принялся размышлять о своей безбожной родине, Геспагорате. Да, Геспагорат, без сомнения, нуждался в боге, но только не в том идоле, которому истошно поклонялся помешавшийся на религии Кампаннлат. Вздохнув, он спросил себя, почему то, что прячется меж упругих ляжек Мэтти, имеет над ним гораздо большую власть, чем любое божество.

– Идешь в церковь? И не жалко время даром терять?

Мэтти кивнула. С клиентами она старалась не спорить.

Приняв от молчаливой Мэтти чашку с пелламонтейновым чаем и согревая ладони теплой глиной, торговец вернулся в спальню, для чего ему не пришлось даже толкнуть дверь - ее между кухней и спальней не было. Там он остановился и оглянулся. Не дожидаясь, пока чай остынет, Мэтти плеснула в свою чашку холодной воды и в несколько глотков выпила отвар. Сполоснув и убрав чашку, она натянула на руки черные перчатки до локтей и принялась поправлять на морщинистой шее бусы.

Почувствовав его взгляд, она сказала.

– Почему бы тебе еще не поспать? В такой час в доме все спят - слышишь, кругом тихо.

– Мы с тобой всегда хорошо ладили, Мэтти, - заговорил он, еще надеясь услышать от нее нечто, из чего можно было бы понять, что и она неравнодушна к нему. - Знаешь, с тобой я чувствую себя даже лучше, чем с женой и дочерью, - добавил он в отчаянии.

Подобные признания Мэтти слышала почти ежедневно.

– Мне приятно это слышать, Криллио. Надеюсь, в следующий твой приезд я снова… мы снова увидим Дива.

Она говорила быстро и шла к двери, чтобы торговец не успел преградить ей путь. Но тот остался стоять, где стоял - посреди комнаты, с чашкой чая в руке, и до дверей Мэтти добралась беспрепятственно, на ходу поправляя раструб левой перчатки. Мужчины бывают еще большими фантазерами, чем женщины, особенно в таком возрасте, как Криллио. Что бы он ни напридумывал о связывающих их чувстве, через день он наверняка поймет, что все это никогда не заходило дальше нехитрой фантазии. Расставаясь с клиентами поутру, Мэтти тут же выбрасывала их из головы, что вошло у нее в привычку уже давным-давно.

Вернувшись с чашкой к кровати, он уселся и принялся прихлебывать чай. Толкнув ставни, выглянул наружу, то ли чтобы насладиться видом Мэтти, быстро идущей по совершенно пустой улице, то ли испытать от этого муку - он не знал точно. Тесно жавшиеся друг к другу дома были слепы из-за закрытых ставень и по-утреннему бледны. Но что-то в виде городских построек смутно обеспокоило его. Тьма еще не сдала своих позиций наступающему утру. Неожиданно он заметил у соседнего дома одинокого прохожего, мужчину, который брел, точно пьяный, шатаясь и опираясь рукой о стену. Позади странного прохожего ковылял жалобно мычащий маленький фагор, рунт.

Внизу, прямо под окном, из которого выглядывал торговец льдом, из дверей на улицу вышла Мэтти.

Заметив медленно приближающегося незнакомца, она остановилась. Кто-кто, а Мэтти знает о пьяницах все, подумал торговец. Выпивка и доступные женщины идут рука об руку, все равно в каком краю. Вот только этот человек не был пьян. По его ногам на брусчатку мостовой стекала кровь.

– Я сейчас спущусь! - крикнул торговец. Через минуту, все еще без рубашки, он выбежал на пустынную улицу и остановился рядом с Мэтти. Та стояла неподвижно, словно вросла ногами в землю.

– Оставь его в покое - он ранен. В дом я его не пущу, он может накликать беду.

Раненый застонал и, подняв голову, взглянул на торговца льдом. Внезапно чуть не задохнувшись, торговец вытаращил от удивления глаза.

– Мэтти, ради Всемогущего! Это же король собственной персоной… Король ЯндолАнганол!

Бросившись к королю, торговец и шлюха подхватили его под руки и повели к двери дома терпимости.

* * *

Из борлиенцев, участников Сражения при Косгатте, как эту битву стали называть после, в Матрассил вернулись немногие. Поражение, которое потерпел Орел от дриатов, покрыло его и его армию несмываемым позором. Всю неделю после сражения стервятники пировали на славу, вовсю восхваляя Дарвлиша.

После выздоровления - во дворце за королем ухаживала его верная жена, сама королева МирдемИнггала - Орел поклялся в скритине в присутствии депутатов, что орды дриатов, какими бы многочисленными они ни оказались, будут истреблены до последнего человека. Однако баллады, которые скоро принялись распевать бродячие трубадуры, утверждали обратное. Вся страна оплакивала гибель славного КолобЭктофера. В нижних залах королевского дворца поминали добрым словом Быка. Ни тот, ни другой так и не вернулись домой.

Примерно в те же дни король ЯндолАнганол, страдающий от полученной раны и изнывающий от слабости и лихорадки, принял знаменательное решение - Борлиен должен заручиться союзом соседей-членов великой Панновальской Империи, в особенности Олдорандо и самого Панновала. А он, король, должен во что бы то ни стало получить для своей армии ручное стрелковое оружие, которым дикари-разбойники пользовались так успешно, нанеся силам борлиенцев огромный урон.

Обдумав эти два пункта, он вызвал советников и обсудил с ними детали. В разговоре с советниками впервые была заронена мысль о возможности династического брака с дочерью королевского дома соседнего государства, что в результате и привело полгода спустя ЯндолАнганола, принявшегося с потрясающей настойчивостью претворять план развода в жизнь, в Гравабагалинен. С этого же дня он начал отдаляться от прекрасной королевы. Его размолвка с матерью заставила отвернуться от отца и наследника трона, принца. А кроме того, по воле безжалостной судьбы это послужило в итоге причиной гибели несчастной принцессы, вина за смерть которой была возложена на расу протогностиков, иначе - мади.

Глава 5

Путь мади

На континенте Кампанналат мади были обособленной расой. Обычаи мади не имели ничего общего с укладом жизни ни людей, ни двурогих. Более того, каждое племя мади жило так, словно не замечало существования других племен своих сородичей.

В то время, о котором идет речь, одно из таких племен мади совершало неспешный переход на запад через область Хазиз, полупустыню, начинающуюся в нескольких днях пути от Матрассила.

Странствия мади начались в давние времена, о которых уже не помнил никто. Ни сами протогностики, ни представители других рас, видя невозмутимых мади, вышагивающих мимо, не могли сказать, когда и почему началось это странствие. Мади были прирожденными кочевниками. Они рождались в дороге, вырастали, женились и обзаводились потомством в дороге и в дороге же закрывали навечно глаза.

Словом мади, означающим «жизнь», было Ахд - «Путешествие».

Те из людей, кого заинтересовали мади, - надо сказать, таких было совсем немного - твердо полагали, что именно Ахд и заставляет мади по возможности держаться в стороне и от чужаков, и от себе подобных из других племен. По мнению других, виной тому был язык мади. Он напоминал пение, где не слова, а мелодия несла главный смысл. Присутствующая в речи мади невероятная завершенность в то же время соседствовала со странной упрощенностью и несовершенством в некоторых вопросах, и это, с одной стороны, заставляло племена мади упорно держаться своих кочевых троп, а с другой - не позволяло проникнуть в таинства их культуры чужакам и в первую очередь людям.

Но именно таким проникновением собирался заняться сейчас один молодой человек.

Еще ребенком он пытался научиться говорить на хр'мади'х, что теперь позволило ему, уже молодому человеку, встретиться с мади более или менее уверенно. Он руководствовался чистыми помыслами, а мотивы его были вполне серьезными.

Для ожидания он выбрал сень каменного пустынного знака-истукана с высеченными на нем символами Бога. Знак отмечал границу прохождения земляной октавы, или линии здравия, что сейчас, в эпоху развитых наук и прогресса, подавляющее большинство почитало суеверием. Суеверия мало волновали молодого человека.

Появившиеся наконец мади двигались неорганизованной группой или отрядом, и их пение предшествовало им. Проходя мимо молодого человека, мади не удостоили его даже взглядом, хотя многие из взрослых поворачивались к камню, у подножия которого он стоял, а то и прикасались к письменам рукой. Одежда мади, и мужчин и женщин, отличалась невзрачным однообразием - одеянием служили грубые мешки из холста, с прорезями для рук и головы, подпоясанные на талии. На случай дождя или плохой погоды мешки мади имели капюшоны, которыми можно было прикрывать голову, что придавало им гротескный вид. Ноги вечных странников были обуты в грубые деревянные башмаки, словно тех, чей смысл существования составлял Ахд, чрезвычайно мало тревожило состояние ног.

Оглянувшись, молодой человек увидел уходящую в бесконечность полупустыни извилистую нить тропы. У тропы этой не было ни начала, ни конца. Пыль клубилась над путниками, скрывая их за прозрачной кисеей. На ходу мади тихо переговаривались на своем наречии. Время от времени кто-нибудь из идущих выкликал длинную певучую фразу, и ее единая, неразрывная чистая нота струилась вдоль цепочки соплеменников, словно кровь по венам. Насколько смог разобраться в этом пении молодой человек, суть фразы сводилась к обычным дорожным замечаниям. Хотя вместе с тем пение могло заключать в себе и некую самобытную форму повествования, о сути которого он не мог иметь ни малейшего понятия, поскольку у мади не было ни прошлого, ни будущего в обычном, человеческом понимании этих слов.

Он молча дожидался своего часа.

Разглядывая движущиеся мимо лица, в предчувствии знака, он словно выискивал среди племени кого-то любимого и давно потерянного. Лица мади, внешне имеющих все отличительные физические признаки людей, хранили печать какой-то им одним ведомой муки и совершеннейшей простоты и невинности, свойственной только протогностикам, что делало их, стройных и хрупких животных, похожими на дикие бледные цветы, выросшие на скудной почве.

В облике мади было много характерных и свойственных только им общих черт. Большие мягко-карие глаза навыкате прикрывали длинные пушистые ресницы. Длинные, тонкие и острые носы с горбинкой придавали облику своих обладателей что-то отчетливо птичье, что-то от попугаев. Скошенные лбы уравновешивали несколько недоразвитые нижние челюсти. Но в целом, и молодой человек не мог с этим не согласиться, лица мади казались странно красивыми и производили необычное впечатление, пугая и притягивая. Глядя на странников, молодой человек почему-то вспоминал собаку, которая была у него в детстве, очень симпатичную и умную дворнягу, а также бело-коричневые цветы, распускающиеся на кустах бирючины.

Отличить мужчин от женщин было непросто, но для тех, кто знал, на что нужно смотреть, это не составляло особого труда. Был один верный знак - в верхней части черепа у мужчин выступали две шишки, а кроме того, еще две шишки бугрились с обеих сторон на челюсти. Иногда эти шишки прятались под волосами. Но однажды молодой человек видел опиленные пеньки рогов, торчащие из этих шишек.

С нежным вниманием молодой человек глядел на мелькающие мимо лица. Простодушие мади было близко ему, хотя огонь ненависти продолжал сжигать его душу. Молодой человек хотел убить своего отца, короля ЯндолАнганола.

Череда певуче переговаривающихся людей следовала мимо него. И внезапно он получил свой знак!

– О, благодарю тебя! - воскликнул он.

Одна из мади, девушка, шагающая с ближнего к молодому человеку края отряда, оторвала взгляд от тропы и взглянула ему прямо в глаза - то был Взгляд Согласия. Больше не последовало ничего, ни слова, ни жеста - да и сам взгляд погас так же быстро, как и блеснул, но был настолько многозначителен и силен, что не понять его было невозможно. Сделав шаг от каменного истукана, молодой человек двинулся вслед за девушкой, которая больше не обращала на него внимания; одного Взгляда должно было хватить.

Так он стал частью Ахда.

* * *

Вместе со странниками шли их животные, вьючные - лойси, пойманные на пастбищах Великого Лета, полуодомашненные животные: несколько видов арангов, овцы и флебихты - все копытные - а также собаки и асокины, молчаливые и, казалось, захваченные ритмом кочевой жизни не меньше хозяев.

Молодой человек, обычно зовущий себя Роба и никак иначе и с презрением относящийся к своему титулу принца, с кривой улыбкой вспоминал, как часто скучающие придворные дамы, перебарывая зевоту, поговаривали о том, как бы им хотелось однажды стать свободными, как бродяги-мади. Мади, по умственному развитию едва ли превосходящие умного пса, были безропотными рабами однажды избранного образа жизни.

Каждый день на рассвете племя сворачивало лагерь стоянки, с первыми лучами солнца выступая нестройным отрядом в дорогу. В течение дня устраивали несколько привалов, кратких и никак не зависящих от того, сколько солнц сияло на небе - одно или два. Довольно скоро Роба понял, что сознание мади просто не отмечало подобного; все их внимание полностью поглощала тропа.

Иногда, время от времени, на пути племени попадалось какое-нибудь препятствие - река или скалистая гряда. Что бы это ни было, мади преодолевали преграду с полнейшей невозмутимостью. Довольно часто во время переправы тонули дети, взрослые члены племени, как правило старики, гибли, съеденные хищниками, пропадали овцы. Что бы ни случилось, Ахд не прерывался, и так же безостановочно текла гармония напевных бесед.

На закате Беталикса племя начинало постепенно замедлять шаг.

В это же время повторяемыми чаще всего словами становились «шерсть» и «вода» - их твердили, как твердят молитву в правоверной стране. Если бы у мади был Бог, то он наверняка состоял бы из воды и шерсти.

Перед тем как расположиться на ночлег и начать приготовление пищи, племя задавало корм животным и поило их, что входило в обязанности мужчин. Женщины и девушки вынимали из вьюков на спинах лойсей примитивные ткацкие станки и ткали из крашеной шерсти коврики и полотно для одежды.

Если вода была основой жизни мади, то шерсть была их товаром.

– Вода есть Ахд, шерсть есть Ахд.

Песнь по большому счету могла ошибаться, но зерно истины в ней несомненно было.

Мужчины чесали шерсть с животных и красили ее, женщины старше четырех лет ходили с прялками вдоль тропы и сучили из шерсти нитки. Все, что выходило из рук мади, было сделано из шерсти. Шерсть флебихтов, сатар, была самой тонкой и нежной, из нее ткали мантии, которыми не брезговали и королевы.

Шерстяные вещи паковали во вьюки на спины лойсей, либо мужчины и женщины племени носили их прямо на теле, под верхней одеждой из грубого холста. Товары из шерсти шли на продажу в городах, попадающихся вдоль тропы, - Дистаке, Йисче, Олдорандо, Акаке…

После ужина, вкушаемого уже в сумерках, племя отходило ко сну; укладывались спать все вместе, гуртом, поближе друг к другу - мужчины, женщины, дети, животные.

Желание женщины проявляли крайне редко. Когда настала пора для девушки Робы, та повернулась к нему и попросила удовлетворить ее, и в ее трепетных объятиях он нашел отраду. Ее наслаждение выплеснулось мелодичным стоном-песней.

Тропа мади была так же неизменна, как и распорядок их дня. Они отправятся на запад или восток по разным тропам; иногда эти тропы пересекались, иногда расходились на сотни миль. Путь в одну сторону занимал, как правило, один малый год, поэтому вопрос измерения времени у мади решался просто: о том, сколько минуло дней, говорили в смысле пройденного расстояния - поняв это, Роба сделал свой первый шаг в осознании хр'мади'х.

О том, что Путь мади длится многие сотни лет, можно было судить по флоре, разросшейся вдоль тропы. Создания с птичьими чертами, в чьей собственности не было ничего, кроме их животных, тем не менее роняли что-то вдоль своей тропы. Кал и семена растений занимали тут не последнее место. В привычке женщин мади было на ходу срывать стебли попадающихся на пути трав и ветви деревьев и кустарников - афрама, хны, красной черемицы и мантлы. Из всего этого добывалась краска. Семена этих растений вместе с семенами растений, употребляемых в пищу, например ячменя, также падали на землю вдоль тропы. Колючие семена и споры цеплялись за шкуры животных.

На всем своем протяжении Путь начисто губил пастбища. Однако вместе с тем Путь давал земле и возможность цвести.

Даже в полупустыне мади двигались по извилистой полосе кустарника, трав и редких деревьев, виновниками случайного появления которых были они сами. В бесплодных горах на Пути росли цветы, которые в прочих условиях можно было найти только на равнине. Пути восточного и западного направлений - зовущиеся у мади «укт» - пролегали, петляя подобно лентам, через весь экваториальный континент Гелликонии, отмечая след этих почти людей.

По прошествии нескольких теннеров бесцельных и непрерывных переходов Роба позабыл свою принадлежность к роду людскому и ненависть к отцу. Путь вдоль тропы-укт стал его Ахд, его жизнью. Иногда, обманывая себя, он притворялся, что понимает дневное бормотание своих спутников-кочевников.

Он с самого начала предпочитал бродячую жизнь расчетливой жизни двора, но существование с мади далось ему не просто; главной сложностью оказалось приспособиться к пище кочевников. Мади сохранили огнебоязнь, и потому приготовление пищи было у них весьма примитивным; размазывая тесто по раскаленным камням, кочевники пекли пресный хлеб, ла'храп. Ла'храп мади готовили впрок, питались им в пути, употребляя свежим, черствым или плесневелым, все равно. С хлебом в пищу шли молоко и кровь домашних животных. Иногда, во время праздничных пиршеств, мади позволяли себе полакомиться измельченным мясом.

Кровь имела для мади очень важное значение. Робе пришлось вызубрить целый ряд слов и выражений, теснейшим образом связанных с понятием пути, крови, пищи и бога-в-крови. Иногда, ночами, он пробовал как-то классифицировать приобретенные знания, несколько раз в часы затишья пытался даже изложить свои мысли на бумаге; из этого мало что выходило, ибо когда все племя, вкусив скромную вечернюю трапезу, вповалку укладывалось спать, сон неудержимо сковывал и его.

Не было силы, которая могла бы удержать его глаза открытыми. Видения перестали наведываться в его сон, и со временем он проникся уверенностью, что мади, по всей вероятности, сны неведомы. Иногда он начинал задумываться о том, во что могли превратиться мади, если бы их неким образом удалось научить видеть сны. Возможно, тогда они могли бы сделать первый робкий шаг со своих задворок навстречу цивилизованному миру.

Иногда, после того как его подруга, прильнув к нему для краткого экстатического соития, насытившись, откатывалась от него, он задумывался, счастлива ли она. Но спросить у нее об этом он не мог, и даже если бы такой вопрос был задан, то напрасно было бы надеяться на ответ. Был ли счастлив он сам? Он не ждал счастья, ибо, взращенный любящей матерью, королевой королев, рано понял, что жизнь есть цепь непрерывных страданий. Цена любой минуты беспечного счастья - годы мучительных испытаний. Возможно, мади в этом смысле повезло - отказавшись от удела людей, они обманули судьбу и избежали юдоли слез.

Над Такиссой и Матрассилом клубился туман, но поверх молочного марева уже сияло солнце. От тумана воздух казался тяжелым и удушливым, и королева МирдемИнггала решила провести это время в гамаке. Все утро она принимала прошения. Хорошо известная в народе, она тоже знала многих столичных горожан по именам. Утомившись выслушивать бесконечные жалобы, она задремала в сени небольшого мраморного павильона. МирдемИнггале грезился король, который несколько дней назад, едва оправившись от ран, ни словом не предупредив ее, куда-то уехал по делу крайней важности - говорили, что Орел отправился вверх по реке к Олдорандо. Пригласить с собой в путешествие супругу он даже не подумал. Вместо нее королевским спутником, как обычно, стал фагор, рунт-сирота, вместе с королем сумевший выбраться из мясорубки Косгатта.

За стеной павильона первая фрейлина королевы, госпожа Мэй ТолрамКетинет, играла с принцессой Татро. Старшая фрейлина демонстрировала радостно щебечущему ребенку новую сложную заморскую игрушку - металлическую птицу, раскрашенную яркими красками и умеющую махать крыльями. Рядом с госпожой ТолрамКетинет и принцессой на траве и на террасе павильона были в беспорядке разбросаны другие игрушки и книжки с картинками.

Прислушиваясь сквозь дрему к возбужденному щебетанию дочери, королева позволила своей душе устремиться вслед за другой птицей - воображением. Она представила, как металлическая птица Татро, вырвавшись из рук фрейлины, взлетает к верхушке дерева гвинг-гвинг и усаживается там на ветку, увешанную зрелыми сочными плодами. Перед ее внутренним взором безжалостный Фреир превратился в безвредный гвинг-гвинг. Смертоносное приближение светила представилось ей приближением поры сладостного осеннего созревания. Брезжущее под королевскими веками волшебство превратило и ее саму в гвинг-гвинг с нежнейшей кожицей, причем путем неведомого разделения она могла взирать на свои превращения со стороны.

Плод, частью которого она была, сорвался с ветви и, с сонной замедленностью приблизившись к земле, коснулся ее. Его чудесно-симметричные, скрывающие сладостную мякоть полушария были покрыты нежнейшими волосками. Прокатившись по мягкому бархату мха (нежнейший ворс на мягчайшей сочной зелени), гвинг-гвинг замер у живой изгороди. На аромат лакомства из леса появился дикий зверь - боа.

Зверь только с виду был похож на боа, на самом деле у королевы королев ни на миг не возникло сомнения в том, кто он такой - конечно, то был ее муж, король, ее повелитель.

С хрустом и треском проломившись сквозь изгородь, боа принялся пожирать сладкие и сочные плоды, топтать их и разбрасывать - густой сок стекал по его бурой шкуре. Чувствуя, как из-под лопающейся кожицы плодов в воздух выплывают ее сладострастные мысли, она принялась умолять Акханабу избавить ее от насилия или позволить насладиться им, простив за неуемность. Небо перечерчивали хвостатые кометы, над городом таяли последние клубы тумана, и наконец свет Фреира упал на них, чему главной виной была она, позволившая себе заснуть в такое время.

В ее сне король наконец овладел ею. Его могучая, покрытая густой шерстью спина изогнулась над ней. Этим летом такие ночи были - ночи, когда он звал ее в свои покои. Она приходила босиком, спросонок, недовольная тем, что ее побеспокоили. За ней с лампой, заправленной китовым жиром, освещая своей государыне дорогу, всегда шла Мэй - свет в стеклянном пузыре делал лампу похожей на бутыль волшебного фосфоресцирующего вина. Представая пред очи короля, она, королева королев, знала себе цену. Ее глаза были темными и огромными, соски - острыми и горячими, бедра - живыми от переполняющего их спелого сока гвинг-гвинг, до которого так охоч был клыкастый зверь.

Он и она бросались в объятия друг другу со страстью только что зародившегося чувства. Он мог давать ей ласковые прозвища, как ребенок, зовущий кого-то во сне. Их плоть, их душа поднимались вверх подобно густому пару, возникающему на месте слияния двух горячих течений.

Обязанностью Мэй ТолрамКетинет было во время игрищ короля и королевы стоять возле их ложа, освещая его лампой. Вид обнаженных тел друг друга доставлял им обоим особенно острое наслаждение.

Иногда молодая фрейлина, не смеющая покинуть свой пост, не находила в себе сил больше сдерживаться и клала свободную руку на свое лоно. Тогда король ЯндолАнганол, безжалостный в своем кхмире, бросал Мэй рядом с собой на ложе и тут же брал ее, не делая никакой разницы между королевой и простой смертной.

Днем МирдемИнггала не упоминала о случившемся ни словом. Она догадывалась, что Мэй рассказывала о нравах короля своему брату, генералу Второй армии; она понимала это из того, как молодой генерал смотрел на нее, королеву. Иногда, предаваясь отдыху в гамаке, она позволяла себе, ненадолго, нарисовать в воображении несколько забавных картинок, возможных в том случае, если генерал Ханра ТолрамКетинет вдруг получит дозволение присоединиться к известного рода забавам в королевской опочивальне.

Иногда кхмир проявлял себя с иной стороны. В такие ночи, когда вылетающие в темноте мотыльки начинали свой танец вокруг лампы со светящимся вином, король приходил в ее опочивальню по личному проходу, которым никому, кроме него одного, не позволено было пользоваться. Его поступь невозможно было спутать ни с чьей. Шаги Орла, одновременно быстрые и неуверенные, в точности отражали его характер. Толкнув потайную дверь, он наваливался на королеву. Гвинг-гвинг по-прежнему был здесь, но клыки исчезли. Король был не властен над своим телом, и неодолимый гнев на свою презренную плоть снедал его. При дворе, где он не доверял почти никому, такое предательство было самым страшным.

После того как утихал кхмир плотский, наступал кхмир души и разума. Орел ненавидел себя со всей силой человека, оскорбленного изменой ближайшего друга, и ненависть его не уступала прежней похоти. Королева рыдала и стонала. На следующее утро, стоя на коленях, рабыня с потупленным от смущения взором, поджав губы, отмывала кровь с плиток пола возле кровати МирдемИнггалы.

Никогда, ни одним словом королева королев не обмолвилась о том, что происходило в стенах ее спальни - о нраве короля догадывались, но не она была источником этих догадок. Ни Мэй ТолрамКетинет, никакая другая фрейлина не удостаивались ее откровений. Как и поступь, которую ни с чем невозможно было спутать, припадки самоуничижения короля были его неотъемлемой частью, им самим. Король был нетерпелив и быстр в желаниях и в обращении с придворными. Беспокойная душа, он не находил свободной минуты задуматься о себе, и едва его раны заживали, как он немедленно пускался претворять в жизнь новые планы, которых за время болезни у него накапливалось немало.

Наблюдая, как наливаются соком и размякают незримые больше ни для кого плоды гвинг-гвинг, она сказала себе, что в слабостях Орла заключена его сила. Без своих слабостей он давно уже потерял бы все, и силу в первую очередь. Она хорошо видела это, но не выдавала ни словом, ни взглядом. Вместо этого - визжала, как последняя девка. И на следующую ночь ее зверь с могучей горбатой спиной опять проламывался сквозь живую изгородь, наведываясь в ее сад.

Иногда при свете дня, когда, казалось, гвинг-гвинг зрел только ради своего собственного удовольствия, она нагая бросалась в прохладные объятия бассейна и, медленно погружаясь на дно, переворачивалась лицом вверх, чтобы полюбоваться, как лучи Фреира пронизывают бурлящую пузырьками воздуха воду. В один ужасный день - она знала это из своих снов - Фреир спустится вниз, в глубины бассейна, и испепелит ее, покарав за неуемную греховность желаний. Боже Акханаба, избави меня от этой муки. Я королева королев - и тоже подвластна кхмиру.

Разговаривая со своими придворными, с мудрецами или глупцами - или с послом Сиборнала, чей пронзительный взгляд пугал ее, - король мог протянуть руку, не глядя взять с блюда для фруктов яблоко и вгрызться в него зубами, по-видимому, даже не думая о том, что делает. Яблоки бывали каннабрианскими, их привозили из верховьев реки, из Оттассола. Орел предпочитал яблоки всем остальным фруктам. Он поедал их жадно и быстро, совсем не так, как это делали его придворные, жеманно откусывающие по кусочку и бросающие на пол сочную увесистую серединку. Король Борлиена ел яблоко целиком, хотя и без видимого удовольствия, уничтожая все - и кожу, и сочную мякоть, и сердцевину с маленькими, пузатыми коричневыми семечками. Разделываясь с яблоком, он не прерывал разговора, а после утирал бороду, и ничто более не напоминало о том, что он сейчас съел. Глядя на это, королева МирдемИнггала думала о боа, приходящем за своим лакомством в сад за живой изгородью.

Акханаба покарал ее за распутные мысли. Наказание было унизительно своей утонченностью - раз за разом она укреплялась во мнении, что совсем не знает и не понимает Яна и, что самое главное, не поймет его никогда. Из того же знамения делала вывод, что и Ян никогда не поймет и не узнает ее, отчего становилось еще горше и болела душа. Никогда Орел не сможет понять ее так, как понял, не перемолвившись с ней ни словом, Ханра ТолрамКетинет.

Дремотное наваждение развеяли звуки приближающихся шагов. Открыв глаза, МирдемИнггала обнаружила: потревожить ее сон решился не кто иной, как главный королевский советник. СарториИрвраш был единственным придворным, которому позволялось входить в садик королевы королев, место ее уединений; такого права советник удостоился от королевы после смерти своей жены. Двадцатичетырехлетней королеве СарториИрвраш в свои тридцать семь казался стариком. Он вряд ли мог завести роман с какой-нибудь из ее фрейлин.

В это время дня советник обычно возвращался во дворец с недальней прогулки. Однажды король со смехом поведал ей о научных опытах, которые тот производит над несчастными пленниками, содержащимися в клетках. Жена СарториИрвраша погибла во время одного из таких экспериментов.

Советник снял шляпу и поклонился королеве, потом принцессе Татро и Мэй - его лысина блеснула на солнце. Юная принцесса души не чаяла в советнике. Королева же не считала нужным мешать забавам своего ребенка.

Еще раз поклонившись лежащей королеве, СарториИрвраш подошел к принцессе и фрейлине. В разговоре с Татро он держался с ней как со взрослой, чем, по-видимому, и объяснялась любовь к нему девочки. В Матрассиле у него было очень мало друзей - его требования к людям были очень высоки.

Этот невзрачный пожилой человек среднего роста, предпочитающий старую привычную одежду, уже давно обладал в Борлиене очень большой властью. Пока король оправлялся от ран, полученных в сражении при Косгатте, советник правил страной от его имени, верша государственные дела за своим столом, в беспорядке заваленным всякой ученой всячиной. Друзей у него было крайне мало, но уважали его все. По очень простой причине - СарториИрвраш был неподкупен и глух к лести. У него не было любимчиков.

С теми же, кто по тем или иным причинам мог назвать себя его фаворитом, он был суров вдвойне. Даже смерть жены не заставила его нарушить распорядок дня. Он не охотился и не пил вино. Он редко смеялся. Тщательно избегая во всем ошибок, он был болезненно осторожен.

Привычки поддерживать близкие отношения с теми, кого удостаивал своим покровительством, он не имел. Его братья умерли, сестры жили слишком далеко. Постороннему наблюдателю СарториИрвраш мог показаться совершенным существом, созданием без пороков и слабостей, идеальным и преданнейшим слугой короля.

При дворе, насквозь пропитанном религией, у него было только одно уязвимое место. Утонченный интеллектуал, он, само собой, был атеистом.

Но и возможные оскорбления, мишенью которых могло стать его неверие, он умело предупреждал. Всех и каждого он пытался обратить в сторонники своего образа мысли. Выбирая просвет в делах государственных, он садился работать над книгой, на страницах которой записывал все слова правды, какие удавалось добыть, просеивая породу бесчисленных легенд и мифов. Критическое отношение к сказаниям, тем не менее, не мешало ему время от времени с удовольствием проявлять человеческую сторону своей натуры и развлекать юную принцессу сказочными историями, которые он знал во множестве, или читать ей чудесные книжки.

Недруги СарториИрвраша в скритине недоумевали, каким образом две такие совершенно полярные натуры - он, такой рассудительный и хладнокровный, и король ЯндолАнганол, такой вспыльчивый и горячий, - мирно уживались и если и спорили, то никогда не вцеплялись друг другу в глотку. Дело было в том, что СарториИрвраш мало во что ставил свою персону - любое оскорбление он умел проглотить с легкостью. Стрелы оскорбления просто не способны были уязвить его, настолько он отдалился от людей. Он мог спокойно сносить оскорбления, но лишь до поры. Чаша его терпения переполнялась медленно, и час еще не пробил, хотя ждать оставалось недолго.

– Я уже думала, ты не придешь, Рашвен, - крикнула ему принцесса Татро.

– Печально слышать, что вы, ваше высочество, так дурно обо мне думаете. Я всегда появляюсь тогда, когда нужен, - вы ведь знаете.

Довольно скоро советник и принцесса уже сидели рядышком в тени королевиной беседки с книжкой: Татро не терпелось услышать новую историю. Легенду, которую сегодня выбрал СарториИрвраш, королева МирдемИнггала не слишком любила. По некой причине эта легенда, повествующая о серебряном глазе в небе, всегда заставляла ее волноваться.

– Однажды, много лет назад, жил-был король. Он правил западной страной под названием Понптпандум, лежащей в том краю, где обычно садится солнце. Люди и фагоры Понптпандума боялись своего короля, потому что, по слухам, он был волшебником и обладал колдовской силой.

Жители этой несчастной страны мечтали избавиться от своего правителя и посадить на трон нового короля, справедливого и доброго, который бы не угнетал их и не изводил, как теперешний. Но никто не знал, как это сделать.

Стоило горожанам затеять заговор против короля, тот всякий раз раскрывал его и жестоко подавлял. Решив однажды покончить со всем разом, он создал силой своего волшебства огромный серебряный глаз - король был великим магом и кудесником. Заставив этот глаз подняться в небо, он приказал ему следить за всем, что происходит в несчастном королевстве по ночам. Глаз мог закрываться и раскрываться. Раскрывался глаз десять раз в году, и очень скоро все об этом узнали. Раскрывшись, глаз видел все - ничто не могло укрыться от этого проницательного ока.

Как только глаз замечал где-то готовящийся заговор, немедленно узнавал об этом и король. Раскрыв все до одного заговоры, жестокий король казнил всех заговорщиков, и людей и фагоров, выставив отрубленные головы на всеобщее обозрение перед дворцовыми воротами.

Жена короля, королева, видя такую жестокость, сильно печалилась, но тоже ничего не могла поделать. Однажды король во всеуслышанье поклялся: что бы ни случилось, он никогда и пальцем не коснется своей возлюбленной королевы. Узнав об этом, королева принялась умолять своего мужа проявить к казнимым сострадание, и, выслушав жену, король не ударил ее, хотя в гневе бил и даже убивал всех без пощады, даже своих придворных советников.

В дальнем крыле дворца была потайная подземная комната, двери которой день и ночь стерегли семь ослепленных фагоров. У этих фагоров не было рогов, поскольку все фагоры Понптпандума прилюдно спиливали свои рога на ежегодной ярмарке, чтобы показать свою добрую волю и в знак своего желания стать хоть немного похожими на людей. Когда король приходил к потайной комнате, фагоры беспрекословно его туда впускали. Больше в тайную комнату не мог войти никто.

В тайной комнате жила старая фагорша, гиллота. Во всем королевстве только у нее одной не были отпилены рога. Не король, а гиллота обладала волшебной силой, которую король выдавал за свою. Наведываясь к гиллоте каждый вечер, король слезно умолял ее отправить в путешествие по небу серебряный глаз. И каждый вечер скрепя сердце гиллота уступала просьбе короля.

Так, при помощи гиллоты, король мог следить за всем, что творилось в его стране. Подолгу беседуя со старой фагоршей, король расспрашивал ее об устройстве мира и Вселенной, и на любой вопрос гиллота давала быстрый и точный ответ.

В один из вечеров, когда холод пробрался во дворец и все придворные ежились, гиллота вдруг спросила короля, и горек был ее голос: «К чему тебе, государь, все эти знания, о которых ты с такой настойчивостью расспрашиваешь меня?» «В знании сила, а сила - это то, без чего я не могу твердой рукой править государством, - объяснил король. - Знание делает людей свободными».

Услышав такой ответ, гиллота задумалась. Она, могущественная волшебница, была пленницей короля. Поразмыслив немного, она произнесла ужасным голосом: «Тогда пришло время освободиться и мне».

Голос гиллоты был настолько страшен, что король упал в обморок.

Отворив дверь своей темницы, гиллота вышла из нее и отправилась по лестнице наверх. В то же самое время королева, желая узнать, зачем ее муж каждый вечер спускается в подземелье, и сгорая по этому поводу от любопытства, наконец решилась разобраться, в чем дело. Только-только она сделала несколько шагов по лестнице вниз, как навстречу ей из темноты появилась гиллота.

Королева вскрикнула от ужаса. Чтобы заставить королеву замолчать и помешать ей поднять переполох, гиллота с силой ударила ее по голове и… убила. Заслышав далекий крик своей возлюбленной жены, король очнулся и бросился по лестнице наверх. Увидев бездыханное тело королевы, он выхватил из ножен меч и зарубил фарогшу.

Как только гиллота-волшебница умерла, серебряный глаз в небе стал подниматься все выше и выше, делаясь все меньше и меньше, пока не исчез совсем. Люди с радостью узнали, что наконец-то освободились от тирана и серебряный глаз больше никогда не будет надзирать за ними.

Несколько мгновений Татро молчала.

– Как жалко бедную гиллоту, - сказала она наконец. - Прочитай мне эту сказку еще раз, Рашвен, пожалуйста.

Приподнявшись на локте, королева недовольно проговорила:

– Почему вы всегда выбираете такие грустные сказки, советник? Разве в книге нет ничего повеселее? Этот серебряный глаз - сплошной вымысел и ересь.

– Мне показалось, что принцессе нравится эта сказка, потому я ее и выбрал, ваше величество, - отозвался СарториИрвраш, как обычно в присутствии королевы принимаясь разглаживать усы и улыбаясь.

– Зная ваше отношение к расе анципиталов, я не понимаю, отчего вы все время так упиваетесь мыслью о том, что когда-то человечество обращалось за знанием к двурогим?

– Осмелюсь возразить вам, сударыня, - в этой сказке мне нравится совсем иное, а именно сама идея того, что король вообще может обращаться к кому-то за знанием.

От удовольствия МирдемИнггала хлопнула в ладоши - так понравился ей ответ.

– Остается надеяться, что не все в этой сказке вымысел…

Следуя Ахду, мади ступили на территорию государства Олдорандо, и через несколько дней на пути их встал город - тезка своей страны.

Специально для стоянок путников перед Южными воротами отвели место, под названием Порт. Племя разбило там лагерь на несколько дней, что случалось в их странствиях крайне редко. В первый же вечер в ознаменование этого события был устроен скромный праздник. Был зарезан и изжарен со специями аранг, после трапезы у костра мади танцевали свой сложный танец, зиганк.

Вода и шерсть. В Олдорандо шерстяная одежда и коврики, накопленные за время Пути, обменяли у купцов на предметы первой необходимости. Редкие купцы, всего один или два, пользовались доверием мади. Мади нужна была кое-какая утварь и упряжь для животных - племя не умело работать с металлом.

Как правило, почти каждый раз по прибытии в город несколько членов племени оставались там дожидаться следующего появления своих сородичей. Единственной причиной, способной заставить отказаться от Ахда, могли быть немощь и болезнь.

Так некоторое время назад хромая девочка мади оставила Ахд и поселилась в Олдорандо. Немного позже, поправившись, она получила работу - стала мести полы во дворце короля Сайрена Станда. Девочку звали Бакхаарнет-она. Бакхаарнет-она была чистокровной мади, с совершенным лицом своего племени - полуцветок, полуптица - и в работе не знала усталости, делала все, что ей приказывали, чем сильно отличалась от ленивых олдорандцев. За работой она пела, и стайки маленьких птиц бесстрашно слетались к ней послушать ее песню.

Выйдя однажды на дворцовый балкон, король Сайрен Станд увидел Бакхаарнет-она. В дни своей молодости король не считал необходимым окружать себя советниками и церковниками-наперсниками. Увидев прекрасную мади, он приказал привести ее к себе. В отличие от большинства соплеменников, взгляд девушки Бакхаарнет-она был разумным и умел фокусироваться на предметах, как это обычно происходит у людей. Кроме того, воспитанная мади, она была покорна мужчине во всем, что как нельзя лучше устраивало короля Станда.

Он решил учить девушку алонецкому и приличным манерам, для чего во дворец взяли лучшего учителя. Однако наука давалась Бакхаарнет-она с огромным трудом - за месяц она едва сумела выучить с десяток слов. Так продолжалось до тех пор, пока король не догадался обратиться к своей подопечной с песней. Она мгновенно повторила пропетую им фразу. После этого учеба пошла гораздо быстрее. Бакхаарнет-она отлично выучилась алонецкому, но говорить на нем как все люди не могла, только пела.

Увлечение короля степной дикаркой шокировало многих. Самого Сайрена Станда досада придворных только забавляла. Довольно скоро он узнал от юной мади, что ее отцом был мужчина-человек, беглый раб, в молодости присоединившийся к Пути, чтобы в одиночку не пропасть в пустыне с голоду.

Презрев советы придворных, король Олдорандо женился на Бакхаарнет-она, официально обратив ее перед тем в государственную веру. Через положенное время молодая королева родила ему сына о двух головах, вскорости умершего. После этого несчастья королева-мади рожала еще дважды, и оба раза на свет появлялись девочки, хорошенькие, здоровые и вполне нормальные. Первой родилась Симода Тал, второй - подвижная как ртуть Милуя Тал.

Эту историю принц РобайдайАнганол слышал еще мальчиком. Теперь, одетый как мади и называющий себя Роба, он, миновав городские ворота, добрался от Порта до королевского дворца. Черкнув несколько слов Бакхаарнет-она, он попросил слугу передать записку королеве.

Стоя на солнцепеке, он терпеливо дожидался ответа, рассматривая оплетшие ограду королевского дворца ветви зандала, чьи цветы распускались только по ночам. Город Олдорандо показался борлиенскому принцу очень странным - проходя по улицам, он нигде не заметил ни одного фагора.

Встретиться с королевой-мади он хотел для того, чтобы расспросить ее о бывших соплеменниках и постараться узнать о них как можно больше, прежде чем продолжить свой Путь вместе с племенем. Со временем он намеревался стать первым из людей, поющим на языке мади не хуже самих мади. Перед тем как сбежать из отцовского дворца, он много разговаривал с главным советником, СарториИрврашем, развившим в нем любовь к учению, - что явилось еще одной причиной размолвки с отцом, королем Орлом.

Со своей подругой Роба расстался у городских ворот. На прощание он молча поцеловал ее запыленную обветренную щеку. Он знал, что, даже если решит снова присоединиться к пути мади, им вряд ли доведется встретиться опять - к этому времени Взгляд Согласия будет дарован кому-то другому, а если даже и снова ему, то как он сможет отличить ее от ее соплеменниц-мади? Проведя с мади немало времени, он теперь твердо знал, что священным даром осознания и проявления своей индивидуальности в этом мире обладают только люди и в меньшей степени фагоры.

Слуга вернулся лишь по прошествии часа - глядя на этого вышагивающего человечка, весьма самоуверенного и, очевидно, высокого о себе мнения, Роба думал о том, насколько тот не похож на размеренно шагающих по жизни мади, чья скромность и незаметность позволяла им существовать спокойно и в безопасности, как если бы сам Акха благоволил их покорности. Не рискуя выйти под безжалостный свет раскаленного Фреира, дворцовый служитель выбрал длинный путь в обход дворцового дворика, укрываясь в тени крытой аркады.

– Что ж, королева изъявила желание принять тебя, незнакомец, - она милостиво дарует тебе пять минут своего внимания. Не забудь поклониться, когда увидишь ее, дикарь.

Проскользнув в дворцовые ворота, Роба равнодушно двинулся по самому пеклу через двор скользящим шагом мади, позволяющим держать спину прямо. Внезапно из дверей дворца вышли двое мужчин и двинулись навстречу, едва скользнув по нему надменным взглядом. Внутренне сжавшись, Роба немедленно узнал одного из них - спутать его было невозможно ни с кем: это был его отец, король ЯндолАнганол.

Скинув с головы капюшон из мешковины, Роба низко поклонился королю Орлу, постаравшись сделать это уважительно, но без подобострастия. Выпрямившись, он двинулся дальше все тем же легким шагом вечных скитальцев. Быстро переговариваясь о чем-то друг с другом, отец и его спутник прошли мимо Робы, который, не оборачиваясь, вошел в ту же дверь, из которой они вышли, чтобы встретиться с королевой Бакхаарнет-она.

Хромая королева встретила его на серебряных качелях. Пальцы ее босых коричневых ступней были унизаны кольцами. Молчаливый лакей в зеленом одеянии размеренно махал над королевой опахалом. Зал, в котором королева приняла Робу, был полон зелени, цветов и декоративных деревьев в замаскированных кадках. Всюду порхали и пели пекубы, множество которых скрывалось в листве.

Как только королева Бакхаарнет-она узнала, кто Роба на самом деле, а это произошло почти сразу, она немедленно изъявила желание поговорить с посетителем о его отце, короле ЯндолАнганоле, и принялась петь дифирамбы в адрес короля Борлиена. Оставив на потом надежды узнать тайны быта и истории мади из уст дочери племени странников, Робе пришлось слушать то, о чем он слышать не желал.

Довольно скоро он потерял терпение, и досада затмила его разум.

– Я пришел к вам, потому что хочу научиться петь на птичьем языке племени ваших предков, ваше величество, - внезапно объявил он королеве. - Таково мое желание, но вы заставляете меня петь о проклятии моего рождения. Вы превозносите этого человека, но, чтобы узнать его так, как знаю я, нужно родиться его сыном. В его сердце нет места понятиям человеческим, он грезит о небывалой славе, мостя дорогу к ней трупами своих подданных. Религия и власть - больше его ничего не интересует. Религия и власть - а о Татро и Робе он забыл, едва они появились на свет.

– Король обязан править своей страной - таков его удел. Это известно всем и каждому, - пропела в ответ Робе королева-мади. - В головах королей всегда роятся замыслы, недоступные пониманию простых подданных. Там, где живет король, другим людям жизни нет.

– Жажда величия и власти - это камень, - с жаром отозвался Роба. - Этот камень придавил моего отца. Меня, своего сына, он хотел заточить в монастыре на два года. Два года в застенке я должен был учиться любить власть и величие. В монастыре в Матрассиле я должен был принять обет молчания, чтобы быть представленным каменному идолу Панновала - Акханабе…

К чему мне терпеть все это, ваше величество? Кто я - калека-горбун или ползучая тварь, чтобы покорно влачить свои дни под гнетом камня? Так вот, у моего отца сердце превратилось в камень, говорю я вам, и я бежал от него, бежал как ветер, не чуя под собой ног, дабы присоединиться к Ахду вашего племени, добрая королева.

Бакхаарнет-она ответила ему песней:

– Мое племя, о котором вы говорите, это ничтожество, пыль земли. У нас нет разума, только укт, благодаря чему мы избавлены от чувства вины. Как вы, люди, называете это? Бессовестные. Да, мы бессовестны - мы можем только идти, идти и идти, оставляя за спиной жизнь… из тысяч мади повезло лишь мне, несчастной хромой.

Мой дражайший муж, король Сайрен, учил меня любить и ценить религию, которой не знают несчастные невежды мади. Странно - существовать в течение многих веков и не знать, что появился на свет только благодаря доброй воле Всемогущего! Вот почему религиозные чувства твоего отца понятны мне и вызывают у меня уважение. Каждый день, с тех пор как он здесь, он подвергает себя бичеванию.

Пение королевы утихло, и Роба с горечью спросил:

– Что же мой отец делает здесь? Неужели ищет меня, беглую часть своего королевства?

– О нет, нет.

Последовала трель мелодичного смеха.

– Ваш отец здесь для переговоров с королем Сайреном Стандом и церковными дигнитариями из далекого Панновала. Я уже виделась с ними - мы приятно беседовали.

Роба шагнул к королеве-мади и встал так близко, что лакей с опахалом заволновался - теперь ему приходилось орудовать своим инструментом с удвоенной осторожностью, чтобы не задеть борлиенского принца.

– И о чем же мой отец разговаривал с вами и вашим мужем, позвольте спросить? Вы, конечно же, знаете, что вот уже десять лет между нашими странами существует вражда, войны на наших границах не утихают? О чем они могут договариваться? Что мой отец ищет здесь? Быть может то, что у него уже есть?

– Кто может знать дела королей? - насмешливо пропела в ответ Бакхаарнет-она.

Одна из ярких птичек случайно задела крылом лицо Робы, и он со злостью сбил крылатое создание рукой на пол.

– Вы, ваше величество, вы должны это знать. Что они задумали?

– Твой отец носит в себе рану - я увидела это в его лице, - пропела в ответ королева. - Он страстно желает сделать свой народ самым могущественным на свете, что позволило бы ему смести врагов и обратить их во прах. Ради этого он готов принести в жертву даже свою королеву, вашу мать, принц.

– Он собирается пожертвовать моей матерью - каким образом?

– Он приносит ее в жертву истории. У женщины нет другой судьбы, кроме судьбы ее мужа, она всегда живет в его тени. Мы, женщины, лишь слабые создания в руках мужчин…

Его путь потерял четкие очертания. У него появилось внезапное предчувствие близящегося ужасного зла. Побуждения, которыми он руководствовался еще недавно, теперь казались ему ничтожными. Он решил попробовать вернуться к мади и среди них забыть о людском коварстве. Но Ахд уже не устраивал его - Путь требовал полного покоя или по меньшей мере отсутствия разума. После нескольких дней странствия с племенем он оставил укт и отправился скитаться без цели, топтал ногами степь, жил в лесу на деревьях и ночевал в львиных логовах - все это принесло ему слабое, но все же успокоение. Он быстро забыл песни мади и разговаривал сам с собой исключительно на языке людей. Жил, питаясь плодами фруктовых деревьев, грибами и той живностью, что шныряла под ногами.

Среди мелких и нерасторопных зверьков, которых он употреблял в пищу, попадались и крохи-панцирники, горбуны от природы. Маленькая сморщенная мордочка крохотного создания выглядывала наружу из-под несоразмерного хитинового панциря, поддерживаемого двумя десятками нежных белесых ножек. Крохотные горбуны дюжинами водились под гнилыми пнями, обычно сбиваясь в большой комок-семью.

Робе панцирники нравились. Часами, лежа на животе и подперев голову рукой, он наблюдал за их жизнью и играл с ними, осторожно переворачивая на спинки пальцем. Он поражался бесстрашию лилипутов, вернее, завидовал отсутствию у них страха; чувство зависти вызывала у него и их леность и покойная нерасторопность. Зачем такие существуют на свете? К чему их создал Всемогущий? Каким образом им удается выживать - ведь целый день они почти ничего не делают?

Но именно эти маленькие создания, скрывающиеся под хитиновым панцирем, уцелели на земле с давних веков. Они вынесли все - и страшную жару, и холод, в которые поочередно скатывалась Гелликония - об этом ему рассказывал СарториИрвраш, - и во все времена крохотные горбуны ничего для этого не делали, просто прятались, держась поближе к почве, которая давала им жизнь.

С улыбкой Роба любовался панцирниками, он любил их даже тогда, когда, лежа на спинке, они слабо шевелили ножками, неуклюже пытаясь перевернуться обратно.

Но постепенно на смену его любопытству и умилению пришло беспокойство. Чем панцирники сумели так прогневать Всемогущего, если тот низвел их до такого жалкого состояния?

Лежа перед гнилым пнем и рассматривая панцирников, он думал, и мысли, точные и верные, с начала до конца ясно очерченные и звенящие в сознании так мощно, словно кто-то чужой произносил их, в основном сводились к следующему: возможно, он ошибается, и его отец, которого он ненавидел за то, как тот так поступает с матерью, и считал неправым, на самом деле прав; возможно, Всемогущий действительно существует и направляет своей волей дела людей. И если паче чаяния это действительно так, то все, что он по своему глубокому заблуждению доселе считал хитроумным коварством, в действительности - бесспорная необходимость и единственно возможное.

Вдруг поняв это, он, трепеща, вскочил на ноги, позабыв о бессильных созданиях, корчившихся на земле.

Мысли с ревом закружились в его голове, проносясь там подобно шаровым молниям, и он понял, что ясный и четкий голос, к которому он давно уже прислушивается, принадлежит Всемогущему и никому иному: своим доброжелательным советом тот пытается наставить его, заблудшего, на путь истины. Боль ушла; он стал обычным ничтожеством, существом без имени и судьбы, настоящим мади.

Застигнутый на тропе своего укта осознанием собственной роли в мире, РобайдайАнганол каждую ночь задумчиво следил за тем, как в небесах над ним медленно и величественно кружится звездное колесо. Засыпая, он замечал восходящую над северным горизонтом комету ЯрапРомбри. Быструю звезду Кайдау он тоже видел, и не раз.

Острые глаза Робайдая способны были различать даже фазы Кайдау, конечно, когда та стояла в зените. В отличие от остальной бриллиантовой пыли, рассыпанной по небосклону, Кайдау двигался на удивление быстро, за ночь пересекая весь небесный свод с юга на север. По мере того как блуждающая звезда приближалась к северной части горизонта, она расплывалась в световое пятно и ее диск становился неразличимым; ярким мазком бледно-голубого фосфора Кайдау спускалась за горизонт и исчезала из виду.

Обитатели Кайдау, которая на самом деле была Земной станцией наблюдения, называли свой мир «Аверн». Во времена одиноких странствий Робайдая на станции проживало около шести тысяч разумных обитателей, мужчин, женщин, детей и андроидов. Все человеческое население Аверна было поделено на шесть кланов по известным разделам наук. Каждый клан занимался изучением того или иного аспекта жизнедеятельности планеты, вокруг которой обращалась станция наблюдения, уделяя внимание и сестринским планетам Гелликонии. Вся информация, которую им удавалось собрать, передавалась по радиолучу на Землю.

Четыре планеты, обращающиеся вокруг звезды класса G Беталикс, представляли собой величайшее открытие землян с начала эры их межзвездных полетов. Межзвездные экспедиции - «завоевания космоса», как называло это когда-то в давние времена молодое и еще мало знающее о Вселенной человечество - организовывались с великой помпой и широчайшим размахом, охватывали многие тысячи маршрутов и огромные пространства космоса. На поддержание таких исследований, естественно, уходили огромные средства, что очень скоро подорвало экономику Земли. Только когда межзвездные экспедиции наконец доказали свою бесперспективность, от них скрепя сердце отказались.

Тем не менее, своеобразный результат все же был достигнут. Бесплодные тщания изменили человечество духовно. Более глубокое и точное понимание своего места на шкале ценностей Вселенной освободило людей от неуверенности, позволив им трезво соразмерять свои запросы с системой глобального производства, которая с тех пор стала более управляемой и, соответственно, понятной и эффективной. Кроме того, с тех пор как стало совершенно ясно, что из миллионов исследованных планет, находящихся в достижимом удалении от Земли, только она одна обладает даром порождать разумную жизнь, межличностные человеческие отношения поднялись на новый уровень, приобретя характер величайшей ценности, почти святыни.

Пустота и бесплодность Вселенной были настолько абсолютны, что в это с трудом верилось. Органическая жизнь, даже самая примитивная, возникала там весьма редко. Именно эта бесполезная пустота Вселенной и породила в людях отвращение к межзвездным полетам. Но к тому времени, когда, казалось, все надежды были потеряны, дальняя экспедиция внезапно сообщила, что в двойной системе Фреир-Беталикс ею обнаружена разумная органическая жизнь.

«Бог создал Землю за семь дней. Остальное время он пребывал в праздности. И только на старости лет, вдруг опомнившись или просто решив размяться, создал Гелликонию». Эта едкая шутка стала популярной среди землян.

Обнаружение планет системы Фреир-Беталикс естественно имело для землян огромное значение, прежде всего в смысле духовном. Среди планет новой системы Гелликония была жемчужиной, венцом творения.

Нельзя сказать, что Гелликония во всем повторяла Землю - различия между двумя мирами были огромны. Здесь жили совершенно другие люди, хотя они тоже дышали воздухом, так же страдали, радовались и их уход тоже носил название «смерть». В онтологическом смысле развитие планет шло в одинаковом направлении.

Гелликония отстояла от Земли приблизительно на тысячу световых лет. Полет от одной планеты к другой даже на самом быстром звездолете, построенном по последнему слову земной техники, все равно занимал ни много ни мало около полутора тысяч лет. Человеческое бытие было чересчур бренным, чтобы продлиться на такой срок.

Но, как бы ни было, внутреннее принуждение, исходящее из глубин человеческого существа, из так называемой души, и желание взглянуть на себя со стороны заставило людей, несмотря на не подвластную воображению пропасть пространства и времени, попытаться установить связь меж двумя планетами. Преодолев все трудности пространства и времени, Земля построила на орбите Гелликонии свой дозорный пост, станцию наблюдения. Обязанностью населения станции было изучать жизнь Гелликонии и отсылать на Землю собранные сведения.

Так началось долгое одностороннее знакомство двух разумных планет. Подспудное вовлечение в жизнь другого мира способствовало зарождению и развитию среди землян драгоценного чувства, божественного дара сопереживания и сочувствия чужим бедам. Первоначально прикосновение к чужой жизни происходило чрезвычайно просто - каждый вечер земляне включали проекционные устройства, дабы узнать новую порцию подробностей существования своих далеких героев на поверхности иного мира. Люди боялись и не любили фагоров. С интересом следили за жизнью двора в борлиенской столице Матрассиле, оплоте короля ЯндолАнганола. Учились писать и читать по-алонецки; многие земляне уже умели говорить на одном или двух языках Гелликонии. Так, в определенном смысле, далекая Гелликония начала победное завоевание Земли.

Великой межзвездной эре на Земле пришел конец, и единственным ее достижением оказалась причастность к чужой жизни на далекой планете. Достижением единственным, но драгоценным.

Как любая долгожданная и бесценная добыча, Гелликония продолжала приносить дань и после установления, как казалось, полной незримой власти над ней древних мудрецов-землян. Молодой и дикий еще мир, прекрасный и щедрый, мир чудес и безмерной жестокости, Гелликония тем не менее несла гибель любому землянину, решившемуся ступить на ее поверхность. Гибель пускай не молниеносную, но тем не менее неизбежную.

Наличествующие в атмосфере Гелликонии особые вирусы подавляющую часть Великого Года были безвредны для коренного населения, чей организм привык к ним за миллионы лет адаптации. На любого землянина эти микроорганизмы, мельчайшие и всепроникающие, действовали губительно. Так невидимые невооруженным глазом существа надежно охраняли от пришельцев свою планету, ограждая ее, подобно мечу ангела из древней земной легенды, стерегущего вход в райский сад.

Для обитателей Аверна раскинувшаяся внизу планета являла собой нечто, не уступающее по красоте райскому саду, в особенности когда на смену медленно текущим векам зимы Великого Года пришло Лето.

В распоряжении жителей Аверна были собственные парки, озера и реки, сложнейшие электронные симуляции, предназначенные развлекать мужчин и женщин станции наблюдения. Но искусственное, сколь бы совершенным оно ни было, не способно превзойти творения природы. Многие из проживающих на борту станции отчетливо чувствовали, что их существование, лишенное острой приправы реальности, полностью искусственно.

В случае клана Пин ощущение искусственности существования было особенно изводящим и мучительным. Клан Пин занимался взаимосвязью всех остальных сторон исследования и обеспечением непрерывности процессов наблюдения. Деятельность Пин имела, по преимуществу, социологический оттенок.

Основной задачей клана Пин были регистрация и расшифровка жизненного пути определенным образом выделенного семейства или нескольких семейств в течение 2592 земных лет Великого Года Гелликонии. Информация такого рода, невозможная для сбора и обработки на Земле, само собой, была бесценна с научной точки зрения. Тщательное и непрерывное наблюдение за чужой жизнью нередко приводило к тому, что Пин начинали отождествлять себя с тем или иным персонажем на планетной тверди внизу.

Будоражащее ощущение бурлящей совсем неподалеку жизни усугублялось осознанием абсолютной недостижимости родины, Земли. Родиться на станции означало родиться вечным изгнанником. Первый закон, направляющий и определяющий жизнь обитателей Аверна, гласил: «Дороги назад нет».

С Земли изредка прибывали автоматические, пилотируемые компьютерами, корабли. Эти корабли-связные, как их называли, всегда несли на борту аварийные установки, в которых, в принципе, могли путешествовать и люди. Об этом никогда не говорилось ни слова, но обитатели Аверна догадывались, что на Земле те, кто занимался отправкой каждого нового автоматического корабля-связного, не прекращали питать надежду на то, что, возможно, когда-нибудь, в далеком будущем, технологии разовьются настолько, что позволят авернцам возвратиться на родную планету; однако, скорее всего - и наиболее трезвые головы склонялись именно к этому - прилетающие корабли выбирались из числа самых устаревших, которые, ввиду предельной простоты их функций, не трудились модернизировать. Пропасть пространства и времени превращала в насмешку саму надежду на возможность обратного перелета; за полторы тысячи лет в прах превращалось все, даже тело, погруженное в глубочайший криогенный сон.

Посему просторы Гелликонии, лежащей гораздо ближе недостижимой Земли, тревожили и волновали гораздо сильнее, чем родина. Однако на страже неприкосновенности Гелликонии стоял смертоносный вирус.

Существование на Аверне было калькой с утопических романов - как говорится, легким и приятным, но бессодержательным и тусклым. Здесь не было опасностей, которым требовалось бы противостоять, тут не знали ранней безвременной смерти, потрясения случались крайне редко. Здесь не было откровенного засилья религии; религиозные верования не могли глубоко тронуть умы сообщества, обязанностью и смыслом существования которого было наблюдение за перипетиями, взлетами и падениями целого мира под ногами. Метафизические муки и экстаз отдельного эго расценивались как поведенческая некорректность.

Для сменяющих одно другое поколений авернцев их маленький мир оставался тюрьмой, мчащейся по орбите своего укта в никуда. Некоторые представители клана Пин, глядя на безумно блуждающего по диким просторам планеты несчастного Робу, завидовали его свободе.

Очередное прибытие корабля-связного на некоторое время рассеяло уныние наблюдателей. Когда-то давно, в начале существования Аверна, прибытие корабля порой служило поводом для бунта. Обычно корабль привозил целую библиотеку накопленных земных новостей из мира бизнеса, политики, искусства, социального развития, открытий и всего, что только возможно, естественно, совершенно неизвестных авернцам. Такие бунты, как правило, быстро подавлялись, и зачинщиков в наказание за вопиющее поведение по неписаному закону отсылали вниз, на поверхность Гелликонии, на верную смерть.

Бунтовщики довольно скоро гибли, убитые безжалостным вирусом, но за это время кое-что успевали - за приключениями своих бывших собратьев-крамольников, иногда довольно занятными, обитатели Аверна всегда следили с большим интересом. Бунтовщики как бы проживали за них жизнь на планете, начинающейся сразу же за парадным крыльцом.

Со времен первых бунтов остался и обычай ритуального добровольного жертвоприношения, предназначенного служить как бы спускным клапаном, избавлением от безопасности. Обычай этот, имеющий вид игры, своего рода лотереи, словно в насмешку носил название «Отпуск на Гелликонии». На протяжении веков Лета Гелликонии лотерея проводилась раз в десять лет. Победителю дозволялось спуститься на поверхность планеты навстречу гибели, причем место посадки назначали по его собственному выбору. Кто-то предпочитал места уединенные, другие требовали доставить их в город, третьи выбирали горы, четвертые - равнины. Но с первой лотереи ни один из ее победителей не отказался от своего приза и не променял краткий миг настоящей свободы на безбедное, но бесконечно однообразное существование.

Теперешняя лотерея состоялась по прошествии 1177 земных лет после апоастра - середины Великого Года.

Все три предыдущие лотереи выигрывали женщины. Теперь же счастливцем, вытащившим счастливый билет, стал некто Билли Сяо Пин. Выбрать место высадки не составило ему особого труда. Он отправится в Матрассил, столицу Борлиена. Там, прежде чем вирус одолеет его, ему, возможно, удастся увидеть лицо возлюбленной, королевы королев.

Так смерть стала наградой Билли: смерть, которую он сможет вкусить не торопясь, под роскошный многовековой аккомпанемент величественно разворачивающегося Великого Лета Гелликонии.

Глава 6

Дары послов

Из Олдорандо король ЯндолАнганол вернулся к своей королеве довольно скоро. Не прошло и четырех недель. Его хромота постепенно прошла. Однако случившееся в Косгатте, этот позор по-прежнему не давал ему покоя. Однажды короля Орла попросили о встрече послы, прибывшие среди зимы из Панновала.

Жара в столице Борлиена стояла ужасная, раскаленное марево окутывало дворец, венчающий холм над городом. Дворцовые стены зыбко дрожали в восходящем воздухе, словно были сложены не из крепкого камня, а явились порождением миража, и любой человек мог без труда пройти сквозь них. Много лет назад, в годы Великой Зимы, день средизимья, государственный праздник, отмечали очень пышно; но теперь обстоятельства изменились, и было понятно почему. Людям стало все равно - жара плавила мозги, и в голове не оставалось места для мыслей.

Разморенные придворные вяло бродили по дворцовым залам. Сиборнальский посол добавил льда в кубок с вином и принялся думать о прохладных женщинах своей родины. Едва церемония королевского приветствия завершилась, прибывшие панновальские послы, которые принесли с собой кое-какой багаж и официальные подарки, обливаясь п?том, все как один повалились на диваны в зале отдыха.

Едва сдерживая закипающую досаду на короля, главный советник Борлиена СарториИрвраш отправился в свои покои, где закурил излюбленный вероник.

То, что затевалось сейчас, добром наверняка не кончится. Но не он приложил к этому руку, потому что никто не удосужился спросить его совета. Король подчеркнуто пренебрегал его мнением.

Будучи по натуре одиночкой, СарториИрвраш проводил в жизнь дипломатию политического монополизма. По его глубочайшему убеждению, Борлиену не стоило так рваться в объятия могущественного Панновала, заключая ли для этого союз с Олдорандо или каким-либо иным путем, - и без того уже глава Священной Империи имел слишком большое влияние на страну. Три государства, соседи и союзники, были накрепко связаны общей верой, которую, кстати, он, СарториИрвраш, совершенно не разделял.

Несколько веков назад Олдорандо мог с гордостью считать себя старшим братом Борлиена. Если теперь эти времена вернутся, то не по вине советника - не он этого хотел. Он лучше других понимал отсталость Борлиена; укрепление главенства Панновала вряд ли способно было вывести их на передовые рубежи межгосударственных отношений. Король полагал иначе, и церковные советники в один голос поддерживали его.

По требованию главного советника скритиной был принят закон, содержащий очень строгий свод правил, регулирующих прибытие и отправление иноземцев в и из Матрассила. Возможно, в своем уединении он сделался добычей ксенофобии; но он запретил бродягам-мади появляться за пределами городских ворот и приказал карать смертью иноземцев, уличенных в связи с горожанками Матрассила. Закон о фагорах советник не смог провести, поскольку против него поднял голос сам король.

СарториИрвраш вздохнул. От жизни он хотел бы одного - возможности спокойно продолжать свои исследования. Власть держала его крепкой рукой, и это вызывало у него не просто раздражение, но презрительное нежелание иметь с кем-либо дело; в отместку он вел себя как мелкий тиран, готовясь к тем временам, когда ставки окажутся слишком высоки и ему понадобится выдержка и практическое умение. Испытывая неловкость от той власти, которая находилась в его руках теперь, он тем не менее тешил себя мечтами о тоталитарном владычестве.

Прояви он в свое время б?льшую настойчивость, о такой опасной ситуации, какая сложилась сейчас, когда почти полсотни иноземных послов могли оказывать и оказывали влияние на короля, фактически управляя страной, не было бы речи. Он твердо знал, что король готовит кардинальные перемены и что драма, долженствующая изменить если не плавный и спокойный, то по крайней мере объяснимый и предсказуемый характер его жизни, уже поднимается по лестнице на порог дворца. Покойная жена называла его бесчувственным. СарториИрвраш знал, что это правда, поскольку его нервные центры были целиком сосредоточены на работе.

Он особым образом сутулил плечи; возможно, в надежде, что это придаст ему внушительный вид, чего ему так часто не хватало. Ему было тридцать семь - если точно, тридцать семь лет и пять теннеров, согласно принятой на Кампаннлате системе летоисчисления, - и возраст, конечно, давал себя знать: годы избороздили морщинами его лицо, в особенности углубив складки около носа, что вкупе с усами придавало ему вид ученой мыши.

«Ты предан своему королю и любишь его, а также своих сограждан», - убеждал он себя, быстрым шагом направляясь в уединение своих покоев.

Как и многие другие твердыни подобного предназначения, дворец был средоточием старого и нового. В пещерах, устроенных под скалами Матрассила во времена прошедшей Великой Зимы, когда-то давно были форты. Теперь эти пещеры либо стояли заброшенными, либо расширялись и кипели жизнью, вновь становясь крепостями или домами увеселений в зависимости от того, какие времена переживала столица, спокойные или нет.

Определенные круги в Панновале никак не хотели смириться с тем, что в Борлиене, особенно в его столице Матрассиле, фагоры могли свободно расхаживать по улицам, не навлекая на себя народного гнева, более того, никого не наводя на мысль о подобной возможности. Опираясь на этот из ряда вон выходящий факт, они обратились за объяснениями ко двору короля Орла. Не найдя объяснений и там, определенные круги признали борлиенский двор провинциальным, но на том не успокоились.

Король ЯндолАнганол в пору, когда судьба была к нему более благосклонна и брак с королевой МирдемИнггалой еще имел пряный привкус новизны, призвал в столицу лучших архитекторов, каменщиков и художников всей страны (хотя, по мнению некоторых, бесконечно безвкусных), с тем чтобы придать своей столице надлежащий лоск, заставить ее стряхнуть застарелую пыль провинциальности. Особенно большие средства были истрачены на отделку половины дворца, отведенной для королевы королев.

В целом атмосфера дворца тяготела к военной, однако тут не чувствовалось той скованности и показного этикета, которыми отличались дворы Олдорандо и Панновала. Двор благосклонно смотрел на процветающие под его крылом высокие материи. Так, к примеру, покои СарториИрвраша все давно уже признавали пристанищем науки и искусства.

Советник неохотно поднялся из кресла и покинул свои покои - нужно было продолжить разговор с королем. Вероник навеял его смятенному рассудку мысли чуть более приятные, чем тяжкие государственные думы. Не далее как вечера советнику удалось разрешить проблему, изводившую его уже по меньшей мере год, - проблему, уходящую корнями в далекое прошлое. Правда и ложь в прошлом всегда бывали более подвластны ему и различимы, чем в новые времена.

Навстречу ему появилась королева, как обычно в пламенно-красной мантии, в сопровождении брата и малолетней принцессы Татро, которая моментально подлетела к советнику и с визгом намертво вцепилась в его ногу. СарториИрвраш поклонился. Углубленный в свои мысли, он, однако, заметил волнение на лице королевы королев - по всей видимости она, как и он, была озадачена и обеспокоена визитом панновальских послов.

– Сегодня вам предстоит разговор с панновальцами, - сказала королева вместо приветствия.

– Пока моя история еще не написана, мне, к сожалению, изредка приходится встречаться с разнообразными напыщенными типами.

Опомнившись и обуздав раздражение, советник быстро рассмеялся.

– Прошу прощения, ваше величество, я хотел сказать, что всегда полагал принца Тайнца Индредда Панновальского лучшим другом Борлиена, хотя и не лишенным некоторых…

Королева медленно улыбнулась в своей обычной манере: она словно бы не желала уступать шутке, не хотела, чтобы ее смешили, - улыбка обычно зарождалась в глазах, потом смеяться начинал нос, после чего к общему веселью присоединялись и губы.

– Я согласна с вами. У Борлиена нет сейчас верных друзей, да и раньше никогда не было.

– По-моему, Рашвен, вашей истории не суждено закончиться, - подал голос ЯфералОборал, брат королевы, один из немногих, наряду с юной принцессой, пользующийся привилегией обращаться к советнику, используя его прозвище. - Под видом научных занятий вы, наверно, просто дремлете после обеда.

Советник вздохнул - брат королевы, к несчастью, не отличался остротой ума своей сестры. И сурово ответил:

– Вам, молодой человек, я скажу вот что - пора перестать портить каблуками паркет дворцовых залов и заняться делом: почему бы вам для разминки не оснастить корабль и не отправиться в кругосветное плавание - у вас все задатки великого путешественника. Это могло бы расширить ваш кругозор, во всех отношениях!

– Я хотела предложить это Робайдаю, - печально отозвалась королева королев. - Где мальчик скитается теперь?

СарториИрвраш не собирался петь дуэтом с королевой дифирамбы ее сыну.

– Только вчера я сделал одно очень любопытное открытие, - сказал он вдруг. - И теперь тороплюсь поведать о нем королю - не желаете послушать? Уверен, вам не будет скучно. Немного знания всегда полезно, тем более что я выдаю его всегда разумными скромными дозами, от которых не потянет выйти на свежий воздух прямо через дворцовое окно - на этот счет можете не беспокоиться.

Ответом был серебристый смех королевы. Она взяла советника за руку.

– Пойдемте. Я понимаю, вам здесь несладко, но мы с Яфом далеко не так безмозглы, как те придворные павлины, с которыми вам приходится обычно иметь дело. Так что же это за открытие, о котором вы хотите поведать королю? Неужели прогноз обещает похолодание?

Не обращая внимание на насмешливый тон королевы, СарториИрвраш, нахмурившись, спросил:

– Скажите мне, ваше величество, какого цвета шкура у хоксни?

– Я знаю! - закричала принцесса. - Хоксни гнедые. Все знают - хоксни гнедые.

Сдержавшись, СарториИрвраш подхватил девочку на руки и поднял перед собой.

– Если ты знаешь все на свете, тогда скажи, какого цвета была шкура хоксни вчера?

– Тоже гнедой.

– А позавчера?

– Рашвен, какой же ты глупый - тоже гнедой.

– Милая моя принцесса, вы мудрейший ребенок и совершенно правы. Но коль скоро дела обстоят именно так, как вы только что сказали, тогда почему в старинных летописях отмечено, что некогда, в незапамятные времена, хоксни были полосатой масти?

Советник знал ответ.

– Тот же вопрос я задал своему другу Бардолу КараБансити, будучи у него в гостях в Оттассоле. КараБансити, известный анатом, не стал откладывать дело в долгий ящик, забил хоксни, содрал шкуру и тщательно изучил ее. И знаете, что он при этом обнаружил? Он обнаружил, что хоксни вовсе не гнедая, как мы всегда считали. Шкура хоксни полосатая: одни коричневые полоски чередуются на фоне других, еще более коричневых.

Татро рассмеялась.

– Ты как всегда мучаешь нас, Рашвен. Одно коричневое плюс другое коричневое дает в сумме тоже коричневое, разве не так?

– И да, и нет. Структура волоса на шкуре хоксни свидетельствует о том, что ее масть нельзя назвать просто гнедой, или коричневой, как хотите. Шерсть на шкуре состоит из чередующихся коричневых полос разной яркости. Причем из этого можно сделать один очень интересный вывод. Знаете какой?

Вывод этот, или, как я назвал его, ответ на загадку - пришел ко мне в голову вчера, и говорю я вам о нем не потому, что хочу похвастать своей смекалкой. Как утверждают летописи, когда-то давно хоксни были четкой полосатой масти. Вопрос - когда же так было? Ответ - в течение нескольких веков весны Великого Года, когда на пастбищах росло вдоволь травы. Как только хоксни получили вдоволь корма, встала необходимость скорейшего размножения. Яркая полосатая масть, позволяющая заметить ее обладателя издалека, - это окрас, свойственный пику брачного периода хоксни. Сегодня, когда минули века весны и в свои права вступили века лета, хоксни повсюду размножились во вполне достаточном количестве. Отпала необходимость производить себе подобных в геометрической прогрессии, поэтому брачный окрас снова пропал, скрылся. Полоски потускнели, вернулись к своему нормальному цвету - коричневому, - чтобы оставаться такими до тех пор, пока по наступлении следующей весны Великого Года в них снова не появится нужда.

Королева королев подняла бровь.

– Если только мы не изжаримся в адском огне Фреира и следующая Весна действительно наступит.

СарториИрвраш весело хлопнул в ладоши.

– Вот тут-то и кроется ответ на ваше замечание, ваше величество - следующая Весна наступит непременно, поскольку за это говорит изменчивость масти хоксни. Отталкиваясь от этого, можно утверждать, что Фреир никогда не поглотит нас, с такой же уверенностью, как если бы об этом нам поведал сам Акханаба. За Великим Летом приходит Зима, а за Зимой снова Весна, и этот круговорот вечен, раз уж даже бездумные хоксни посчитали нужным приспособиться к нему.

– Но мы не хоксни, - проговорил ЯфералОборал, с сомнением пожимая плечами.

– Ваше величество, - заговорил советник, обращаясь только к королеве и вкладывая в свои слова всю силу убеждения, на какую только был способен, - кроме вышесказанного, из моего открытия следует и другой вывод, не менее важный, - легендам иногда можно доверять гораздо больше, чем нам кажется. Вы знаете, что в отношениях между мной и вашим мужем, королем, не все сейчас складывается благополучно, взаимопонимания между нами нет. Умоляю вас - ходатайствуйте перед ним за меня. Уговорите его снарядить корабль. Я надеюсь упросить короля на пару лет освободить меня от теперешних обязанностей, дабы я мог пуститься в плавание вокруг света, собирая по пути манускрипты и записывая передающиеся из уст в уста легенды. Я мечтаю сделать Борлиен центром ученого мира, чем он и был когда-то, во времена ЯрапРомбри Киивасиенского. Теперь, когда моя жена упокоилась навеки, ничто не удерживает меня здесь, кроме вашего прекрасного присутствия, конечно.

На челе королевы королев промелькнула тень.

– Сейчас король переживает очередной кризис, может быть, самый сильный - я чувствую это. Его телесные раны излечены, но раны душевные еще болят. Я выслушала вас, Рашвен, но прошу подождать с вашим открытием до тех пор, пока не завершится встреча с послами из Панновала, которая, и в этом нет сомнений, очень важна для короля. Что-то назревает, и я с опасением ожидаю перемен.

Королева улыбнулась мудрому советнику, расчетливо согрев его улыбкой. СарториИрвраш был раздосадован, но с его беспокойством она справлялась без труда, поскольку знала источник его смятения. Советника нельзя было назвать человеком кристальной чистоты - напротив, некоторые из его опытов с живыми пленниками королева считала совершенно безнравственной прихотью и потаканием собственным затаенным обидам; в особенности это касалось тех экспериментов, во время одного из которых погибла жена СарториИрвраша. Но есть ли на свете люди кристальной чистоты? Если нет, то к чему выдвигать такие требования к миру? Отношения СарториИрвраша с королем складывались нелегко, и часто, как сейчас, например, ей приходилось прикладывать немало усилий, чтобы оградить советника от гнева ЯндолАнганола.

Решив еще раз попытаться открыть СарториИрврашу глаза на некоторые вещи, которых тот упорно не замечал, она добавила со всей возможной мягкостью:

– После злополучного сражения в Косгатте его величество стал очень раздражителен - в разговорах с ним мне приходится проявлять осторожность.

Татро потянула советника за усы.

– Тебе нельзя отправляться в море, Рашвен, ты же старенький.

Советник осторожно поставил девочку на пол и козырнул:

– Мой дорогой капитан, жизнь такая непредсказуемая штука, что, пока ей не придет конец, отправляться в путешествие можно когда угодно.

Как обычно, утром королева с братом не спеша прогулялись до западного дворцового крыла, откуда открывался превосходный вид на город. Тумана, в зимние месяцы обычно рассеивавшегося только после рассвета, сегодня не было вовсе. Город лежал внизу, раскинувшись словно на ладони, видимый ясно и отчетливо.

В изогнувшейся широким полукругом излучине Такиссы на мрачном утесе возвышалась старая крепость. Чуть севернее, в месте своего слияния с полноводной рекой, поблескивал Валворал. Татро могла часами следить за лодками и шаландами на реке и людьми в них, отправляющимися вниз по течению мимо подножия дворцового холма. С не меньшим интересом она разглядывала маленькие фигурки горожан, движущихся по улицам Матрассила.

Указав ручонкой на грузовую пристань, юная принцесса возбужденно воскликнула:

– Смотри, мама, лед привезли!

К пристани действительно причаливал шлюп со сложной оснасткой на корме и носу. Из открытых грузовых люков ледовоза в теплый воздух поднимался густой пар. Вскоре, когда прибывший корабль был накрепко причален к кнехтам, из недр его трюма лебедкой принялись добывать сверкающие несколько мгновений на солнце блоки отличного лордриардрийского льда, с превеликой осторожностью переносить их через борт и грузить в выстроившиеся вереницей подводы. Как обычно, торговец льдом прибыл строго по расписанию, не заставив дворец и его гостей дожидаться себя ни часу.

Постепенно груженные льдом подводы одна за другой потянулись к дворцу, петляя по забирающейся вверх на холм дороге, в меру извилистой. Подводы, напрягая все силы, тянули запряженные четверкой быки. Дворец, стоящий на утесе и похожий на взметнувшийся на волне корабль, храня гордое молчание, ожидал приношения.

Не дожидаясь, пока первые подводы въедут во двор, королева, у которой в это утро тревожно щемило в груди, изъявила желание уйти с балкона, для чего ей пришлось выдержать короткую схватку с принцессой, твердо вознамерившейся дождаться окончания захватывающего действа. Согласившись подождать еще минутку, МирдемИнггала застыла у решетки балкона, глядя вдаль, в сторону, противоположную реке и кораблю-ледовозу, витая мыслями где-то совершенно в другом месте.

Сегодня на рассвете к ней приходил король ЯндолАнганол. Они лежали вместе, и она чувствовала его волнение. Панновал нависал над ними незримым предупреждением о греховности любого вольнодумства. Пришедшие вечером из Рандонана неутешительные новости от Второй армии только подбавили масла в огонь, сжигающий не находящего себе места Орла. Новости из Рандонана всегда бывали плохими - к этому все уже давно привыкли.

– Ты сможешь послушать переговоры с послами из моей тайной галереи - если хочешь, конечно. Сдается мне, что разговоры обещают быть весьма скучными и затянутся надолго. Помолись за меня, Кун.

– Я всегда молюсь за тебя. Всемогущий да пребудет с тобой.

Король тихо покачал головой.

– Ну почему жизнь так сложна? Почему вера так сложна?

Пальцы короля погладили длинный шрам на бедре.

– Пока мы будем вместе, с нами ничего не случится, Ян.

Король поцеловал жену.

– Но я должен быть с армией. Без меня победы не видать. Как генерал-командующий, ТолрамКетинет бесполезен.

Между мной и генералом ничего нет, подумала она, тем не менее, он полагает…

Король ушел. Как только он ушел, она почувствовала себя очень не в духе. С недавнего времени между ними появилась какая-то прохладца. Ее прежнее положение сделалось шатким. Не понимая, что делает, она схватила руку стоящего рядом на балконе брата и крепко сжала.

Принцесса Татро опять что-то кричала ей, указывая на подводы, тянущиеся вверх ко дворцу по извилистой дороге: в возницах она узнавала знакомых слуг.

Около двадцати лет назад к крепостной стене, окружающей дворец, по склону холма пробили тайную тропу. Пользуясь этой потайной, недоступной взорам дозорных тропой, к стенам дворца поднялся мощный, хорошо вооруженный отряд, вознамерившийся взять твердыню приступом. При помощи пороховых мин были проломлены стены. На подступах к дворцу завязалась кровавая схватка.

Все население дворца было уничтожено. Женщины и мужчины, фагоры и крестьяне были зарублены там, где их застал меч. Убили всех, кроме барона, хозяина дворца.

Барон сумел спастись - переодевшись, он вывел свою семью, жену и детей, и нескольких слуг, без кого не мог обойтись, через пролом в стене в безопасное место. Он обманул вражеских солдат, спокойно приказав им пропустить себя, и тем самым открыл путь к свободе и вывел на волю своих мнимых пленников. Дочь барона тоже избежала смерти.

Барон, имя которому было РантанОборал, приходился королеве королев отцом. Его смелый и рискованный поступок приобрел известность. Несмотря на это, прежнюю власть он с тех пор потерял и больше уже не смог вернуть ее.

Человек же, стоявший во главе солдат, захвативших крепость, человек, чье воинство, по слухам, сумело взять все до единой крепости, которые осаждало, - был воинственным дедом теперешнего борлиенского короля, Орла, ЯндолАнганола. Дед Орла, не знавший страхов и сомнений, в те далекие времена был занят объединением под своим началом восточного Борлиена, дабы обеспечить безопасность своих границ. РантанОборал стал последним воителем, павшим под его ударом.

И теперь, когда непобедимость армии правителя Борлиена стала достоянием прошлого, МирдемИнггала, выйдя замуж за короля ЯндолАнганола и обеспечив тем самым определенную стабильность будущего своей семье, жила в старой цитадели своего отца. Часть замка до сих пор лежала в руинах. Большие восстановительные работы были начаты и во многом завершены во времена правления отца короля ЯндолАнганола. С приходом невероятной жары все великие планы дальнейшего восстановления, начав претворяться в жизнь, неизменно мало-помалу забывались или откладывались. Основу дворца составляли вытянутые в высоту каменные строения. МирдемИнггале нравился этот экстравагантный вид разрухи и полуруин, даже несмотря на то, что прошлое не переставало взирать на нее тяжелым каменным взором со стороны отцовского замка.

Крепко взяв Татро за затылок, она увела ее с балкона, на этот раз держа путь к дальнему, с небольшой колоннадой, крылу дворца. Там находились ее личные покои. На бесформенном фундаменте из красного песчаника был воздвигнут небольшой вычурный беломраморный павильон. Тут, за стеной, скрывались ее собственный сад и бассейн, где она так любила плавать. Посередине бассейна имелся маленький искусственный островок с изящной стройной часовней, посвященной Акханабе. Здесь в ранние годы замужества король и королева часто предавались любви.

Попрощавшись с братом и поднявшись по ступенькам, королева двинулась по узкому переходу-мостику, ведущему к ее покоям. С середины мостика, обдуваемого ласковым ветерком, открывался отличный вид на сад, в котором отец короля ЯндолАнганола когда-то устраивал собачьи бега и держал в роскошных клетках коллекцию диковинных птиц. Некоторые птицы жили в своих клетках до сих пор - беглый принц Роба, когда еще жил во дворце, кормил их каждое утро. Теперь за птицами присматривала Мэй ТолрамКетинет.

Прислушавшись к своим чувствам, МирдемИнггала ощутила гнетущий страх. Зрелище томящихся в неволе птиц казалось ей невыносимым. Оставив Татро играть с прислужницей в зале, она прошла к незаметной двери в дальнем конце зала и отомкнула ее своим ключом, спрятанным в складках одежд. Открыв дверь, она вошла и тут же увидела перед собой дворцового стражника, немедленно отдавшего ей честь. Легкие шаги королевы звенели на плитках пола. Добравшись до ниши, устроенной перед занавешенным шторой окном, она уселась там на диван. За занавесью окно было забрано узорной решеткой, сквозь которую, действуя осторожно, королева могла видеть все, сама оставаясь незамеченной.

Большое помещение, в верхней части которого, почти под потолком, она находилась, было Залом совета. Сквозь занавешенные тонкими кружевными драпировками окна в зал лился солнечный свет. Ни один из дигнитариев еще не прибыл. Сейчас здесь находился только король и его верный фагор-рунт, с которым со времен сражения при Косгатте государь не расставался.

Стоя, Юлий едва доставал сидящему королю до груди. Рыжая шерсть двурогого королевского любимца почти вся уже сменилась на белую, хотя яркий детский подшерсток кое-где еще проглядывал. На потеху королю фагор по его команде срывался с места и выделывал разные штуки, в том числе открывал свою премерзкую пасть. От удовольствия король смеялся и щелкал пальцами.

– Хороший мальчик, хороший, - приговаривал его величество.

– Да-с, мальчик хороший, - эхом отзывался Юлий.

Весело рассмеявшись, король встал с обтянутого гобеленом дивана, обнял фагора и приподнял его.

В ужасе от увиденного королева отшатнулась от окна. Невероятный страх сковал ее. Но от резкого движения под ней предательски скрипнул стул. МирдемИнггала закрыла глаза. Если король услышал, то он теперь знает, что она здесь.

Орел не окликнул ее.

Мой дикий боа, мой любимый дикий боа, мысленно позвала она его. Что с тобой творится? Мать королевы королев обладала магической силой - нечастыми, но верными видениями будущего. Дочь своей матери, МирдемИнггала сейчас была уверена, что Опасность, Неведомая и от того еще более Ужасная, грозит стране и им всем, нависая над их головами как разящий меч.

Когда, набравшись духу, она решилась снова выглянуть в зал, приезжие дигнитарии, переговариваясь, уже входили друг за другом в Зал совета, разбредались и устраивались поудобнее. Повсюду на полу были приготовлены ковры и подушки. Рабыни, чья одежда едва прикрывала наготу, заботливо разливали по кубкам разноцветное вино.

Поначалу расхаживавший среди дигнитариев с горделивой, «королевской», осанкой, ЯндолАнганол наконец тоже присел - на свой гобеленовый диван. В зале появился главный советник СарториИрвраш - коротко поклонившись присутствующим гостям, он прошествовал к королю, занял позицию позади его дивана и сразу же закурил вероник. Рунт Юлий, запыхавшись и зевая во всю пасть, растянулся на подушках у ног хозяина.

– Ты чужой среди нас, - вслух проговорила королева, неотрывно глядя в зал. - В наших жизнях ты чужой.

Близ короля ЯндолАнганола расположились группкой местные власть имущие, среди прочих - мэр Матрассила (одновременно и глава скритины), личный викарий ЯндолАнганола, королевский оружейник и двое или трое военачальников. Один из военных, человек, был, судя по нашивкам, капитаном фагоров, хотя из уважения к иностранным гостям двурогих, кроме домашнего зверька короля Орла, в зал не допустили.

Среди гостей наибольшее подозрение вызывали сиборнальцы. Посол Сиборнала в Борлиене, Ио Пашаратид, явился из Ускути. Он и его жена, оба высокие, тощие и бледные, сидели в изрядном отдалении друг от друга. По слухам посол и его жена пребывали в вечной ссоре, другие же с уверенностью утверждали, что так просто принято у сиборнальцев. Но факт оставался фактом - прожив во дворце более девяти теннеров (через три недели должен был стукнуть год с того дня, как унылая физиономия Ио Пашаратида впервые появилась здесь), эта пара не обменялась на людях ни добрым словом, ни хотя бы взглядом.

– Если кого и нужно бояться, так это тебя, Пашаратид, проклятый шпион, - прошептала королева королев.

Из Панновала прибыл наследный принц. Выбор Священной Империи был как нельзя более верным. Самая мощная и властная держава среди семнадцати государств Кампаннлата, Панновал хотел только одного - положить конец стычкам с сиборнальцами, досаждающими с северных границ. Религия Панновала занимала на континенте главенствующее положение. В данный момент Панновал всячески заигрывал с Борлиеном, самым исправным и верным плательщиком церковных податей в деньгах и зерне; видя свои отношения с доминантом как взаимопонимание между патриархом и совсем зеленым юнцом, Священная Империя все же сочла возможным прислать на совет своего принца, пусть даже его нерешительность и туповатость, а также и язвительность, были известны всем.

При всей своей незначительной роли в государственной машине принц Тайнц Индредд был в то же время особой весьма приметной, искупая своим объемом и весом недостаток уважения окружающих. Королевской семье Олдорандо он приходился дальним родственником. Никто из высокопоставленных особ ни во что не ставил Тайнца Индредда, и монахи Панновала, предвидя это, прислали вместе с принцем другое, не менее известное, хотя и в иных сферах, лицо - главного советника и видного церковного деятеля Гуаддла Улбобега, к которому король Орел питал глубокое уважение и привязанность еще со времен своих монастырских мытарств в Панновале в молодые годы.

– Этому есть что сказать, - пробормотала королева, удобнее устраиваясь в своем тайном наблюдательном пункте.

Король ЯндолАнганол начал приветственное слово, взяв скромный и почтительный к рангу собравшихся тон. Говорил он не поднимаясь с места. Речь лилась легко и быстро, столь же быстрым был и его проницательный взгляд. От приветствий король перешел к краткому изложению текущего состояния дел Борлиена.

– Сегодня можно с уверенностью сказать, что по большому счету в границах моего государства наконец-то установился мир. Разрозненные шайки разбойников и бродяг все же изредка донимают моих земледельцев, но это уже мелочи. До недавнего времени армии Борлиена были прикованы к фронтам Западной войны. Честно признаюсь, войны обескровили мою отчизну. На восточных окраинах Борлиена тоже не все было спокойно - коварный Дарвлиш Череп и безжалостный Унндрейд Молот немало досадили нам.

Король с вызовом оглядел своих гостей. Он стыдился того, что свою недавнюю рану получил от такого ничтожества, как Дарвлиш.

– Фреир неудержимо подкрадывается все ближе, и наши поля губит засуха. Борлиен уже не в состоянии сражаться на всех фронтах сразу, по крайней мере мне не хотелось бы, чтобы от нас этого ждали. Наша страна, богатая землями, не слишком богата ресурсами.

– Ну что ты, кузен, полно скромничать, - подал голос Тайнц Индредд. - Ни для кого не секрет, что равнины, раскинувшиеся на юге Борлиена - богатейшая житница на континенте.

– Сама по себе плодородная почва не означает богатый урожай, который с нее еще нужно собрать, - отрезал ЯндолАнганол. - На наших границах постоянно неспокойно, и крестьяне, вместо того чтобы сеять и жать хлеб на полях, сражаются и гибнут - на земле давно уже работают только женщины и дети.

– Тогда тебе и в самом деле нужна помощь, кузен, - весело заметил Тайнц Индредд, явно в расчете на аплодисменты.

Ио Пашаратид подал голос:

– Если у крестьянина хромая лошадь, станет ли дикий кайдав помогать ему?

И на эти слова никто подчеркнуто не обратил внимания. Многие из дигнитариев возражали против того, чтобы на совете присутствовал сиборналец.

По-видимому, решив расставить все точки над «i», Тайнц Индредд снова заговорил:

– Кузен, ты по обыкновению вспоминаешь о нас именно в ту пору, когда твой народ попадает в беду. Времена покоя и изобилия, которыми наслаждались наши отцы, прошли - у всех горят поля, у всех урожаи фруктов сохнут на корню. Я позволю себе говорить прямо и сразу сообщу, что намерен раз и навсегда покончить с недоговоренностями и обидами, стоящими между нами. И если меж нами не будет единодушия, то каким бы огромным ни было наше желание уладить все по-хорошему, грош ему цена.

В Зале совета наступила тишина.

Тайнц Индредд остерегся продолжать.

Вскочив в гневе на ноги, король ЯндолАнганол впился глазами в заплывшее жиром смуглое лицо панновальского принца.

Сорвавшись с места следом за хозяином, малыш-рунт шутовски приготовился исполнять его приказания.

– Мой визит к королю Сайрену Станду в Олдорандо был продиктован необходимостью искать с ним союза против врагов нашей веры. В то время как вы, я вижу, слетелись ко мне, словно стервятники, учуявшие легкую добычу! Вы пытаетесь указывать мне в моем собственном дворце. Что же происходит - вы напрашиваетесь на ссору? Объяснитесь, я требую ответа!

Тайнц Индредд и его советник, Гуаддл Улбобег, ответили не сразу, а сначала посовещались. После кратких переговоров слово взял давнишний добрый друг короля Орла, учитель Улбобег. Поднявшись с места, пожилой человек поклонился и указал на Юлия.

– Все сказанное принцем Тайнцем идет от чистого сердца, ваше величество, - в наших словах нет лукавства. У нас есть веские основания для беспокойства, по большому счету связанные вот с этим существом, которое по вашей воле находится сейчас среди нас. Вражда между людьми и фагорами уходит корнями в стародавние времена, и примирение меж столь различными расами невозможно. Священная Панновальская Империя не раз и не два объявляла богоугодным делом крестовые походы против нечестивого двурогого племени, дабы полностью стереть его с лица земли. В то время как вы, ваше величество, продолжаете предоставлять фагорам убежище в пределах вашего королевства.

В словах Гуаддла Улбобега не было вызова или обвинения, он говорил почти виновато, уставив глаза в пол, словно хотел лишить свои слова силы. Принц посчитал необходимым подкрепить речь своего советника криком:

– Как ты можешь, кузен, просить нас о помощи, когда привечаешь полчища этой нечисти на своей земле? Фаги однажды уже владели всем Кампаннлатом и захватят власть на нем снова - неужели ты хочешь стать им в этом пособником?

Уперев руки в бока, король Орел остановился прямо против своих панновальских гостей.

– Я не позволю никому из чужеземцев вмешиваться во внутренние дела моей страны. Я спросил совета у моей скритины - и скритина поддержала меня. Да, я даю анципиталам прибежище в Борлиене. И твердо заявляю, что с ними можно ладить. Двурогие возделывают неплодородные земли, на которые мои крестьяне не желают даже смотреть. Они не отказываются от работы, которой гнушаются даже рабы. Они сражаются и не требуют за это мзды. Моя казна пуста - вам, панновальским скрягам, этого не понять, но я, король Борлиена, сейчас могу позволить себе армию, состоящую только из фагоров.

В награду за свою службу они просят лишь пустоши на задворках моей страны. Более того, они бесстрашны и никогда не бегут перед лицом опасности! Вы скажете, что для этого им не хватает ума. На что я отвечу: пусть так - в таком случае сегодняшним крестьянам я предпочитаю фагоров. Пока я зовусь королем Борлиена, фагоры останутся под моей защитой.

– Не хотите ли вы сказать, ваше величество, что фагоры останутся под вашей защитой, пока королева МирдемИнггала будет оставаться королевой Борлиена?

Вопрос задал один из викариев Тайнца Индредда, худой человек без возраста, чьи кости выпирали под черным шерстяным чарфрулом. И снова в зале наступило молчаливое замешательство. Почувствовав, что его слова возымели действие, викарий неторопливо продолжил:

– Не правда ли, что именно отец королевы, вашей супруги, широко известной своим чутким отношением ко всякому живому существу, прославленный воин РантанОборал - кстати, лет двадцать назад владевший замком, в котором мы сейчас имеем счастье заседать, и разбитый в свое время наголову вашим царственным дедом, - положил начало сношениям с двурогими, которые вы теперь так целеустремленно укрепляете и развиваете?

Поднявшись с места, Гуаддл Улбобег поклонился Тайнцу Индредду:

– Сударь, я категорически возражаю против той формы, которую принял наш диспут. Мы собрались здесь не для того, чтобы поносить королеву МирдемИнггалу, а для того, чтобы предложить помощь ее мужу, королю Борлиена.

Король Орел опустился на диван, словно внезапно почувствовав слабость в ногах. Викарий умело высмотрел его уязвимое место и мастерски нанес одной фразой двойной удар, упомянув и о том, что восшествие на престол Орла - событие совсем еще недавнего времени, и о том, что в жены его угораздило взять дочь простого барона.

С сочувствием взглянув на своего монарха, СарториИрвраш решил, что пора взять слово и скрестить мечи с панновальскими наглецами.

– Как королевский советник, хочу отметить, что удивлен, хотя способность удивляться во мне притупилась от многолетних столкновений с вещами разнообразными и поразительными - удивлен тем, что стал свидетелем такого, мягко говоря, предубежденного отношения. Скажу более - враждебности, да простят мне мою прямоту некоторые присутствующие здесь подданные великой Священной Панновальской Империи. Сам я, прошу простить за бранное слово, атеист, и посему могу взирать на специфику закостенелых церковных представлений с позиции современной беспристрастной отстраненности. Где, спрошу я вас, то благолепие, которое вы, панновальцы, так усердно проповедуете? Неужели вы считаете, что помогаете его величеству, пороча честное имя его королевы? Может быть, я несколько резок и мой взгляд на жизнь отличается возникающей с годами непримиримостью, но заявляю вам с полной ответственностью, глубокоуважаемый принц Тайнц Индредд, что ненавижу фагоров не меньше вашего. Однако они присутствуют в нашей жизни, и с ними приходится считаться как с неизбежностью, нежеланной и болезненной, но привычной, весьма напоминающей ваши, скажем, недружественные отношения с северным Сиборналом. Смогли бы вы в одночасье устранить всех сиборнальцев, как советуете нам вычеркнуть из бытия фагоров? Неужели только в убийстве заключена окончательная истина? Неужели именно это проповедует вам Акханаба?

Уж если зашел такой откровенный разговор, так позвольте довести до вашего сведения следующее: среди борлиенцев бытует мнение, что если бы Панновал не донимали с севера сиборнальские колонисты и его силы были бы свободны, то он, Священный, не преминул бы ударить в южном направлении, иными словами, отправился бы завоевывать нас, борлиенцев, к чему, собственно, вы и пытаетесь сейчас приступить, всячески пуская в ход идеологическое оружие и выступая с позиции имеющего право повелевать. В таком случае, нам остается только слать ноту благодарности Сиборналу.

Советник умолк и наклонился, чтобы перекинуться несколькими словами с королем. Воспользовавшись этим, посол Сиборнала поднялся и заговорил в своей обычной язвительной манере:

– Поскольку мой мудрый и трудолюбивый народ весьма редко слышит в свой адрес со стороны Империи что-либо, кроме злобных нападок, я с удовольствием занесу эти слова советника СарториИрвраша в протокол и отмечу их в следующем послании на родину. Выражаю свою благодарность королевскому советнику.

Тщательно проигнорировав это едкое замечание, принц Тайнц Индредд произнес, повернувшись в сторону ЯндолАнганола:

– У вас нарушено ощущение правильного восприятия реальности, и, возможно, причина тому именно годы, о которых вы говорили, советник. Панновал - нерушимый бастион между вашей страной и стремящимся пробиться на юг, в глубь континента, Сиборналом. Как знаток истории, кем вы не устаете представляться, вы должны знать, что вот уже много веков Сиборнал, которому, конечно же, давно опостылели собственные мрачные северные земли, не оставляет намерений захватить благодатные угодья нашего материка и установить там свое владычество.

Оставив вопрос о том, насколько соответствовали истине последние заявления принца, следует сказать, что по приходу панновальцы не менее, чем присутствием среди них в Зале совета фагора, были оскорблены видом сиборнальского гражданина. Даже для тугодума Тайнца Индредда не было секретом, что подлинный бастион между Сиборналом и Борлиеном - скорее географический, чем государственно-союзнический: на пути любого нашествия с юга непреодолимой преградой вставал острый хребет Кзинт и адово место - полоска выжженной солнцем земли, пустыня Хазиз.

СарториИрвраш и король ЯндолАнганол закончили совещаться. Советник заговорил снова.

– Наши достопочтенные гости соизволили поднять вопрос о том беспокойстве, которое им причиняет воинственный Сиборнал. Прежде чем мы продолжим пререкания и взаимные оскорбления, я хочу, чтобы мы разобрались в сути вопроса. Совсем недавно мой король, ЯндолАнганол, был тяжко ранен, отстаивая неприкосновенность своей отчизны, причем опасности подверглась даже его жизнь. В то время как он, оправляясь от слабости, возносил Акханабе благодарности за свое спасение, я благодарил тех травников и хирургов, которые занимались его раной. Я говорю здесь об этом, чтобы плавно подвести речь к тому, чем нанесли королю его рану.

Советник сделал знак королевскому оружейнику, низкорослому крепышу с буйной бородой, с ног до головы затянутому в кожу, и тот немедленно вразвалочку вышел в центр зала и продемонстрировал всем некий предмет, зажатый между указательным и большим пальцами его затянутой в перчатку руки. Это был маленький свинцовый шарик. Официальным тоном оружейник доложил:

– Сей снаряд извлечен из ноги его величества ножом хирурга. Рана, причиненная этим крошечным шариком, была весьма значительной и причиняла королю сильную боль. Снаряд был выпущен из ручного оружия дальнего боя, именуемого «ружье».

– Благодарю вас, - проговорил СарториИрвраш, жестом позволяя оружейнику вернуться на место. - Сиборнал идет вперед огромными шагами, вот как мы это поняли. Оружие, способное убивать на большом расстоянии и с большой точностью, ясное тому подтверждение. Эти так называемые ружья, без сомнения, производятся Сиборналом массовым порядком, в больших количествах, хотя производство это начато нашими северными соседями относительно недавно, что нам тоже понятно. Более того, нам стало известно об изобретении оружия гораздо большей поражающей способности под названием «ружье с замковым спуском». Перед лицом такого опаснейшего нововведения я посоветовал бы великой Империи проявить единодушие, сплоченность и солидарность. Хочу авторитетно заявить, что подобные новинки представляются мне гораздо более опасной вещью, чем все Унндрейды Молоты вместе взятые.

Небезынтересно и то, что, как нам стало известно, в руки дикарей ружья попали не непосредственно от самих сиборнальцев, а от посредников в Матрассиле.

Тут головы всех присутствующих разом повернулись к послу Сиборнала. Случилось так, что в этот самый миг Ио Пашаратид решил промочить горло и отпивал из кубка вино, охлажденное кубиками льда. Отняв бокал от губ, он опустил его, но на поднос перед собой так и не поставил, замерев с выражением чрезвычайной тревоги на лице.

Жена сиборнальского посла, Динью Пашаратид, возлежала рядом с ним на шелковых подушках. После слов советника она встала - высокая и худощавая, с кожей бледноватого, даже сероватого оттенка, с суровым и непреклонным лицом.

– Вероятно, до присутствующих здесь доходили слухи, что на моей родине ваш материк называют «страной дикарей». Только что услышанное мною, эта ужасная, ни с чем не сообразная ложь, наглядное тому подтверждение. Кто позволил советнику Ирврашу чернить достоинство моего мужа подобными намеками? Чем объяснить то, что моему мужу, честному и принципиальному человеку, никогда не доверяют и его слово всегда ставится под сомнение?

Чтобы скрыть улыбку, помимо воли возникшую на губах, СарториИрвраш разгладил усы.

– Простите, госпожа Динью, но почему вы решили, что отмеченный мной инцидент как-то связан именно с вашим мужем? Мне кажется, я ни словом о нем не обмолвился. Все тоже так считают - сами удостоверьтесь.

ЯндолАнганол снова поднялся.

– Двое наших лазутчиков, переодевшись дриатами, отправились на Нижний Рынок и свободно купили там ружье. Предлагаю сейчас же провести наглядную демонстрацию возможностей этого нового оружия, дабы все присутствующие поняли, что с этих пор они вступают в новую эру военного искусства и обратно дороги нет. Возможно, после этого вы измените свои взгляды и поймете, почему мне приходится нанимать армию фагоров и вообще проводить особую политику.

Сверля взглядом панновальского принца, король Орел продолжил:

– Если только, конечно, ваша чистоплотность позволит вам вытерпеть непродолжительное присутствие анципиталов в этом зале…

Король звонко хлопнул в ладоши. Затянутый в кожу капитан-оружейник из его свиты твердым шагом вышел в коридор и громко выкрикнул команду. Печатая шаг, в зал вошли два фагора со спиленными рогами, до тех пор ожидавшие за дверью. Когда двурогие проходили мимо окна, их белый мех блестел на солнце. Один из фагоров нес перед собой ружье - мушкет с фитильным замком. Остановившись в одном из концов зала, фагор с ружьем опустился на одно колено и начал приготовлять оружие к стрельбе - перед ним мгновенно очистился коридор во всю длину зала.

Мушкет представлял собой шестифутовый металлический ствол, через равные промежутки прикрепленный витками серебряной проволоки к прикладу из полированного дерева. В передней части дула, примерно под мушкой, имелась прочная стойка-треножник с когтистыми лапами, обеспечивающими надежное сцепление с полом. Сняв с пояса специальный рог, фагор насыпал из него в дуло мушкета меру пороха, после чего при помощи шомпола забил в ствол свинцовый шарик и запечатал пыжом. Насыпав пороха на полку мушкета и запалив фитиль, фагор прижал приклад к плечу и изготовился к стрельбе. Стоявший над ним все это время капитан фагоров следил за правильностью заряжания ружья.

Тем временем второй фагор, добравшись до дальнего конца зала, остановился, повернулся к своему товарищу лицом и замер, поводя ушами. Послы и дигнитарии, возлежащие на подушках неподалеку от второго фагора, немедленно поднялись и очистили вокруг него изрядную площадку.

Фагор с мушкетом тщательно навел свое поддерживаемое треножником оружие на стоящего напротив соплеменника и нажал на спуск. Резко зашипел горящий порох, последовал громкий хлопок, от которого у всех заложило уши. Из ствола мушкета вырвалось пламя и длинный клуб белого дыма.

Фагор-мишень покачнулся. На груди у него, там, где помещались жизненно важные органы, неспешно начало расплываться широкое пятно желтой сукровицы. Прошептав что-то, анципитал пошатнулся, ухватился лапой за рану в груди и со стуком замертво упал на пол.

От непроглядного удушливого дыма, заполнившего зал, со всех сторон поднялся кашель - дипломаты зажимали ладонями рты и протирали глаза. Многих охватила паника. Подхватив полы чарфрулов, люди толкаясь принялись ломиться в коридор, на воздух. ЯндолАнганол и СарториИрвраш наблюдали за происходящим молча, не двигаясь с места.

Увидав из своего тайного наблюдательного пункта демонстрацию нового страшного оружия, королева убежала в свои покои и заперлась там.

Она ненавидела расчетливость властей предержащих. Она точно знала, что выпады панновальской делегации, возглавляемой принцем Тайнцем Индреддом, вовсе не были направлены против Сиборнала, поскольку с тем вопрос был ясен - Сиборнал давно и прочно считался вечным врагом Панновала; взаимоотношения этих двух государств при всей их озлобленности и непреклонности были хорошо понятны любому. Истинной же мишенью острых речей панновальцев был король ЯндолАнганол, которого они всеми силами стремились накрепко привязать к себе. Из чего следовало, что она - также имеющая над королем определенную власть - представляла для них, монахов, угрозу как соперница.

Обедала королева МирдемИнггала со своими фрейлинами. По правилу, принятому при дворе, король ЯндолАнганол вкушал свой обед вместе с гостями. Гуаддл Улбобег заслужил мрачный взгляд со стороны главы своей делегации за то, что, остановившись около короля, тихо проговорил:

– Устроенная вами демонстрация устрашает, но не слишком впечатляет, ваше величество. Наши полки, ведущие боевые действия против сиборнальцев на северном побережье, уже давно знакомы с действием этих мушкетов. Тем не менее, в одном вы, по всей видимости, были правы, хотя это и не прозвучало так явственно, - нам непременно необходимо научиться производить такие ружья самим. Будьте уверены, ваше величество, - принц предложит вам выгоднейшую сделку.

Отобедав и едва ли почувствовав вкус съеденных блюд, королева вернулась в свои покои, где уселась у любимого окна на круглый диванчик, стоящий у стены в полукруглой нише окна. Ее мысли были заняты ненавистным принцем Тайнцем Индреддом, больше всего напоминающим мерзкую жабу. Принц приходился родственником королю Олдорандо Сайрену Станду, не менее отвратному типу, женатому на женщине-мади. Козни, которые строили эти мерзавцы королевских кровей, были так гнусны, что принцу действительно можно было предпочесть даже фагоров!

Из окна ей был хорошо виден выложенный изразцовыми плитками бассейн-купальня, в котором она так часто освежалась. У дальней стороны бассейна возвышалась стена, скрывающая прелести купающейся королевы от жадных посторонних глаз; у ее подножия, почти на уровне воды, имелось небольшое отверстие, забранное решеткой. Там, в глубинах камня, в подземной тюрьме, томился король ВарпалАнганол, угодивший в заточение незадолго до королевской свадьбы. В бассейне - она хорошо видела это из своего окна - медленно кружили золотистые карпы. Как и свергнутый король ВарпалАнганол, карпы были здесь пленниками.

В дверь ее покоев постучали. Слуга доложил, что королеву хочет видеть ее брат.

ЯфералОборал ждал ее, облокотившись на перила балкона. И брат и сестра знали, что если бы не жена-королева, у короля ЯндолАнганола не дрогнула бы рука убить последнего мужчину из рода Оборалов.

Брата королевы нельзя было назвать красавцем; всю красоту природа с избытком предоставила в распоряжение МирдемИнггалы. Лицо ее брата, худое, похожее на череп, всегда казалось раздраженным и злым. Яф так и не научился держать себя с достоинством, чем так славился король ЯндолАнганол; стоило взглянуть на молодого Оборала, как сразу становилось ясно, что этот человек давно оставил всякие надежды на успех в жизни или карьеру. Брат королевы служил Орлу безропотно и верно и был всецело предан своей сестре, чью жизнь ставил гораздо выше собственной, видя в ней все упования своей семьи. Брат был посредственностью, но за это она его и любила.

– Ты не был в Зале совета?

– Туда таких, как я, не приглашают.

– То, что случилось там, ужасно.

– Я уже кое-что слышал. Ио Пашаратид места себе не находит - его снова допекли. Хотя его непросто пронять - он холоден, словно кусок лордриардрийского льда. Представь себе - от солдат я слышал, что в городе у него есть женщина! Он лихой парень, этот сиборналец - так запросто играет со смертью!

МирдемИнггала блеснула в улыбке зубами.

– Мне не нравится, как он смотрит на меня. По-моему, если у него женщина, это не так уж плохо!

Брат и сестра рассмеялись. Некоторое время они весело болтали о том о сем, о всяких пустяках. Их отец, древний старик, уже слишком немощный, чтобы представлять какую-либо опасность для существующего правителя, жил вдали от столичного шума в небольшом поместье, где часто жаловался на жару. О старом бароне больше не вспоминали как о враге. Барон любил рыбачить: только река сулила прохладу.

По дворцу разнесся звон колокола. Взглянув вниз, королева и ее брат увидели, как из ворот быстро вышел ЯндолАнганол, над которым неотступно следующие стражники несли широкий зонт из пурпурного шелка. Как обычно, рядом с королем крутился его любимец, рунт. Задрав голову, король махнул рукой королеве.

– Почему бы тебе не спуститься, Кун? Наши гости засыпают от пустых разговоров на жаре. Ты развлечешь их лучше меня. Они жаждут тебя увидеть.

Попрощавшись с братом, королева послушно спустилась к мужу, ожидавшему ее под роскошным зонтом. Приняв официальный вид, король взял супругу под руку. Только раз позволив себе взглянуть на мужа, МирдемИнггала решила, что он бледен и выглядит усталым, хотя от солнца, пронизывающего красный шелк зонта, на его щеки ложился лихорадочный румянец.

– Я слышала, ты собираешься заключить договор с Панновалом и Олдорандо, чтобы снять часть военных тягот с плеч страны? - спросила она почтительно.

– Лишь Вседержитель знает, к чему мы все движемся, - ответил он неожиданно резко. - Если не хочешь, чтобы дьяволы, воспользовавшись твоей слабостью, захватили твой дом, заключи с ними временный союз. В этих монахах столько же лукавства, сколько и показной святости.

Король вздохнул.

– Жду не дождусь того времени, когда мы вместе сможем отправиться на охоту и, забыв обо всем, наслаждаться жизнью, как в старые времена, - сказала она, пожимая ему руку. Она не станет упрекать его за то, что дворец опять полон гостей.

– Сегодня утром СарториИрвраш говорил непозволительные вещи - он ведет себя неумно, при каждом удобном случае кичится своим атеизмом. Я все более и более склоняюсь к мысли о том, что пришло время от него избавиться. Тайнц не устает повторять, что мой главный советник безбожник - я не могу дать ему в руки такой козырь.

– Принц Тайнц попрекает тебя не только Ирврашем, он укоряет тебя и мной. Значит, и от меня ты тоже избавишься только потому, что я ему не нравлюсь?

Пока МирдемИнггала говорила, ее глаза блеснули яростным огнем, хотя она вовсе не хотела этого и тщательно старалась, чтобы в голосе прозвучала лишь легкая укоризна. Король отозвался глухо:

– И ты, и скритина, и всякий и каждый знают: моя казна пуста. В таком положении приходится идти против велений сердца - ничего не поделаешь, таков порядок вещей.

МирдемИнггала вырвала руку из руки короля.

Гости вместе со своими наложницами и слугами собрались в зеленом дворцовом саду среди колоннады. Для увеселения гостей водили диких зверей; несколько ловких жонглеров, акробатов и фокусник не уставали демонстрировать все новые и новые трюки. Король Орел прошелся вместе с королевой среди эмиссаров, заговаривая то с тем, то с другим. В тысячный раз в своей жизни королева отметила, как озаряются внутренним светом лица мужчин, которых она удостаивает своим вниманием. «Нет, я все еще что-то значу для Яна, - подумала она, - моя цена высока, он не расстанется со мной так просто».

Пожилой трибриатец привел на цепи двух гориллоподобных других. На голове у дрессировщика, очевидно вождя племени, красовался сложный убор-брафиста. Звери привлекли внимание нескольких гостей. На земле, вдали от привычных деревьев, эти создания казались странно неуклюжими. Как вполголоса пошутил один из придворных - другие напоминали пару подвыпивших гуляк, возвращающихся с хмельной пирушки.

Повинуясь командам трибриатца, они принялись выполнять несложные трюки, которым были обучены; происходило это как раз напротив жабоподобного принца Тайнца Индредда, стоящего под желтым балдахином и лениво курящего вероник. Рядом с принцем покатывалась со смеху совсем молоденькая нескладная девушка, почти девочка, не старше десяти лет и шести теннеров от роду.

– До чего же они смешные, правда, дядя? - то и дело повторяла она принцу. - Если бы не мех, они были бы в точности как люди.

Услышав слова девушки, трибриатец, дотронувшись пальцем до своей брафисты, спросил принца:

– Не желает ли ваше величество, чтобы я продемонстрировал ему схватку пары других?

Принц с усмешкой достал из кармана и показал дрессировщику серебряную монету.

– Получишь это, если заставишь их любить друг друга.

Стоящие неподалеку от принца гости засмеялись. Девушка весело замахала руками.

– Какой же ты иногда бываешь грубый, дядя. Неужели они и в правду станут делать это при всех?

Со скорбной миной трибриатец ответил:

– К сожалению, в отличие от людей эти звери не знают кхмира. Любовью они занимаются раз в десять теннеров, и тогда их не нужно заставлять, они с удовольствием делают это сами. Теперь же гораздо легче заставить их драться.

Продолжая смеяться и качая головой, принц убрал монету в карман. К нему подошла МирдемИнггала, и он мгновенно забыл о лесных жителях. Юная спутница принца, внезапно заскучав, тоже повернулась и куда-то ушла. Девочка была одета как взрослая, даже щеки были нарумянены.

Улучив момент и предоставив королю и принцу возможность развлекать друг друга беседой, королева направилась к племяннице Тайнца Индредда, задумчиво высматривающей что-то в фонтане. Подойдя к девушке, королева остановилась рядом с ней.

– Гадаете, есть там рыбы или нет?

– Да, и я их уже видела. Дома у нас тоже есть такие фонтаны, только рыбы там побольше - вот такие.

Племянница принца показала, какие рыбы водятся в фонтанах в их стране, сделав это так, как обычно делают дети, - разведя в стороны руки.

– Понятно. Я разговаривала с вашим отцом, принцем.

Оторвавшись от созерцания воды, девушка в первый раз взглянула на свою собеседницу, и в ее взгляде мелькнуло презрение. Поразительное лицо юной иноземки заворожило МирдемИнггалу, настолько оно было необычным - с огромными глазами, опушенными необычайно длинными ресницами, с носом, похожим на клюв длиннохвостого попугая. Всемогущий, да ведь девочка наполовину мади! Небеса, какая прелесть! Какая миленькая! Нужно быть с ней поласковей.

Девочка ответила:

– Зиганкис! Это Тайнц-то мой отец? Нет, вы ошибаетесь. С чего вы взяли? Он мой дядя, да и то не родной, дальний родственник отца. Нет, мне такой отец не нужен - слишком он толстый.

Вероятно, опомнившись и почувствовав, что взяла слишком резкий тон, девочка продолжила уже мягче:

– По правде сказать, я первый раз путешествую за пределами Олдорандо без отца. Мои служанки приехали со мной, но мне все равно скучно. А вам не скучно здесь? Вы что, тут живете?

Прищурившись, девочка посмотрела на королеву. Глаза с ее удивительного лица смотрели одновременно и мило и глуповато.

– Знаете, что я вам скажу? Для женщины в возрасте вы очень хорошо выглядите, еще очень привлекательно.

Изо всех сил стараясь не рассмеяться, королева ответила:

– Тут, за стеной, есть отличный бассейн с прохладной водой - не желаете освежиться? Там никого нет, будем только вы и я. Ваш дядя вас отпустит?

Девочка на секунду задумалась.

– Вообще-то я могу делать все, что захочу, и не спрашивать у него, но купаться… думаю, что благородной даме купаться не пристало. В конце концов, я ведь принцесса. Об этом нельзя забывать, особенно в гостях.

– В самом деле? Что ж, я хорошо понимаю вас. Могу я спросить, как вас зовут?

– Зиганкис, мне говорили, что вы здесь, в Борлиене, ужасные провинциалы и отсталые люди, но не настолько же. Я принцесса Симода Тал, мой отец - король Олдорандо. Надеюсь, хоть об Олдорандо вы слышали?

Королева рассмеялась. Почувствовав жалость к девочке, она проговорила:

– Ну если уж вы добирались до нас из самого Олдорандо, я думаю, что хорошее купание вы заслужили.

– Спасибо, я искупаюсь, когда захочу, - ответила барышня.

Охота лезть в воду припала благородной девице на следующий день рано утром. Появившись в покоях королевы, Симода Тал разбудила хозяйку. Такая непосредственность больше удивила, чем разгневала МирдемИнггалу. Королева королев разбудила Татро, и в сопровождении только своих фрейлин и фагоров-стражников они втроем спустились к бассейну. Олдорандка приказала фагорам убираться, заявив при этом, что вид этих чудовищ ей омерзителен.

Лучи Фреира еще не рассеяли утреннюю прохладу, но вода была мало сказать тепловатой. В правление короля-отца ЯндолАнганола ночью для охлаждения бассейна с гор специально доставляли подводы снега и льда, но теперь, приняв во внимание расход человеческих сил и разбойничество мордриатских племен, от подобной роскоши пришлось отказаться.

Несмотря на то, что нигде близ бассейна не было окон, кроме ее собственного, королева неизменно купалась в тонкой рубашке, полностью закрывающей ее белое тело. Но Симоде Тал не была свойственна такая скромность. Мигом сбросив одежду, она продемонстрировала спутницам молодое, крепенькое белое тело, покрытое редкими темными волосками, стоящими дыбом, точь-в-точь редкий сосняк на снежном склоне.

– Вы такая милая, я так люблю вас! - немного побултыхавшись в воде, воскликнула она, обращаясь к МирдемИнггале, и заключила королеву в искренние объятия. Искренне ответить на такую восторженность королева королев не сумела - ей чудилась в такой порывистости некая неуместность. Принцесса Татро вскрикнула.

Олдорандская принцесса принялась плавать, нырять и кувыркаться в воде вблизи королевы, раз за разом раздвигая ноги и демонстрируя себя, словно желала показать, что она уже совсем-совсем, где надо и наиболее важно, взрослая.

В надлежащее время почивающий на своем диванчике СарториИрвраш был разбужен офицером дворцовой стражи. Воин доложил, что сиборнальский посол, Ио Пашаратид, покинул дворец за час до восхода Фреира, в спешке, один, верхом на хоксни.

– А что его жена, Динью?

– По-прежнему в своих покоях, господин. По моим сведениям, она крайне расстроена отъездом мужа.

– Расстроена? Это почему же? Она очень разумная и образованная женщина. Не могу сказать, что я от нее в восторге, но ума у нее не отнимешь… А теперь вот, на тебе, грустит о муже-беглеце… А ведь дураков и без того хватает… Офицер, помогите-ка мне встать, будьте добры.

Накинув на плечи халат, советник вызвал рабыню, свою служанку и экономку, прислуживающую ему с тех пор, как не стало его жены. Советник не мог не признать, что Сиборнал - удивительная страна, перед которой можно только снять шляпу. По его приблизительным оценкам, в данный момент Великого Года на материке Кампаннлат проживало около пятнадцати миллионов человек, обитателей семнадцати различных государств; никогда, ни в какие времена, эти семнадцать государств не могли уживаться мирно, худо-бедно достигнуть взаимосогласия. Война воспринималась как нечто свойственное данной местности. Империи возникали и уходили в небытие каждый день. Люди и думать забыли о мире.

А в Сиборнале, холодном Сиборнале, все обстояло совершенно иначе. В семи государствах, на которые был поделен Сиборнал, проживало приблизительно двадцать пять миллионов человек. Между этими семью державами был подписан нерушимый договор о всемерном союзничестве. Кампаннлат был во много раз богаче северных государств, однако постоянные перебранки и нелады между его странами приводили к плачевным итогам - единственным достижением стало повсеместное господство религии, процветающей на ниве всеобщего отчаяния. Вот почему СарториИрвраш ненавидел свою работу придворного советника. Ему приходилось работать на людей, большую часть которых он презирал.

Путем подкупа и взяток советнику СарториИрврашу удалось узнать, что принц Тайнц Индредд привез во дворец полный сундук оружия - того самого оружия, о котором шла речь на вчерашней встрече в Зале совета. Ни для кого не было секретом, что предназначение этого оружия - заставить Борлиен пойти на необходимые панновальскому блоку уступки, но какими должны быть эти уступки, никто не знал.

Новость о том, что во дворец прибыла партия ружей, достигла и ушей сиборнальского посла, но это не имело никакого значения. Хотя, с другой стороны, это могло объяснить его поспешный отъезд. Пашаратид направился на север, в сторону Хазиза, туда, откуда можно было легко попасть в северные прибрежные поселения сиборнальцев. Посла нельзя было отпускать просто так; следовало попытаться задержать его.

Пригубив пелламонтейновый чай, принесенный рабыней, СарториИрвраш повернулся к застывшему в ожидании офицеру гвардии.

– Вчера вечером мной было сделано поразительное открытие, касающееся хоксни и способное перевернуть весь мир - открытие просто замечательное! Но кому оно нужно, позвольте спросить?

Советник покачал лысой головой.

– Знание не значит ничего, загадка же привлекает к себе любого. Вот почему мне приходится, проснувшись в столь ранний час, на рассвете, беспокоить себя мыслями о том, каким образом изловить очередного дурака, мчащегося на север… Великие небеса, к чему, спрашивается, такие хлопоты! Итак - кто у нас во дворце самый лучший наездник? Кому можно доверять, если такой вообще существует? Конечно, я и сам его знаю - это брат королевы, ЯфералОборал. Будьте так любезны, приведите мне его. Снаряженным в дорогу.

Появившемуся вскоре ЯфералОборалу советник Ирвраш объяснил:

– Я хочу, чтобы вы поймали этого безумца Пашаратида и доставили его обратно во дворец. Скачите во весь опор, и я уверен, что вы настигнете его. Скажите ему… не знаю, придумайте что-нибудь сами. Нет, дайте-ка подумать. Вот что - скажите ему, что король передумал заключать союз с Олдорандо и Панновалом. Он им больше не доверяет. Вместо того он хочет искать союзника на севере, в Сиборнале. Сиборнал сильная морская держава. Скажите, что мы готовы предоставить им свободную стоянку в Оттассоле.

– Но что кораблям сиборнальцев делать в такой дали от дома? - удивился ЯфералОборал.

– Не ваше дело - это касается только Пашаратида, пусть он решает сам. Ваша задача любыми средствами убедить его вернуться в Матрассил.

– Но зачем он вам тут нужен?

СарториИрвраш сцепил руки.

– Без сомнения, он в чем-то замешан. А иначе зачем ему было бежать так поспешно? Я хочу знать, что именно он натворил. В рукаве у сиборнальца всегда есть какой-нибудь козырь. Теперь, прошу вас, отправляйтесь. Довольно вопросов.

Взяв курс на север, ЯфералОборал пересек город, где на улицах попадались лишь редкие прохожие, бредущие куда-то спозаранку, и выбрался на поля за городскими окраинами. Он погонял хоксни по-умному, чередуя рысь с шагом.

Довольно скоро он добрался до реки Мар, до того места, где она сливалась с Такиссой. Мост здесь охранял маленький форт. Брат королевы королев спешился и поменял своего хоксни на свежего.

Еще через час безостановочной скачки, когда жара начала становиться невыносимой, он остановился у ручья и вволю напился. На мокрой прибрежной глине он заметил свежие отпечатки копыт хоксни, которая, как он надеялся, принадлежала Пашаратиду.

Вскочив в седло, он снова устремился на север. Постепенно на смену возделанным полям вокруг пришли пустоши. Население было весьма скудным. В лицо всаднику дул жаркий ветер, иссушающий горло и опаляющий кожу.

На равнине повсюду виднелись гигантские валуны. Несколько веков назад в этой местности обитали пустынники, возводившие свои кельи на вершинах отдельно стоящих валунов. В домиках на одном или двух камнях до сих пор жили отшельники, но большую часть святых обитателей выгнала из их жилищ невозможная жара. У подножия валунов обрабатывали свои десятины фагоры; около косматых созданий кружились разноцветные яркие бабочки.

За одним из валунов притаился Ио Пашаратид - он, давно уже заметивший погоню, теперь ждал, в отчаянии соображая, что делать. Он почти загнал своего хоксни. Ио Пашаратид почти не надеялся уйти от погони и удивился до крайности, когда обнаружил, что его преследует один-единственный всадник. Воистину глупости Кампаннлата не было предела.

Зарядив мушкет, он изготовил его к стрельбе и стал ловить удобный момент, чтобы запалить заряд. Его преследователь приближался ровной рысью, тщательно объезжая валуны, и не проявлял особой осторожности.

Запалив фитиль, Ио Пашаратид вдавил приклад в плечо, прищурил глаз и навел мушкет. Огнестрельное оружие вызывало у него острую антипатию - по его мнению, оно было варварской принадлежностью.

Ожидать, что каждый выстрел пройдет успешно и тем более угодит в цель, мог только глупец. Но этот выстрел Пашаратиду удался как нельзя лучше. Порох с громом взорвался, и пуля вылетела из дула в направлении своей цели. ЯфералОборал, получивший заряд свинца в грудь, был выбит из седла и сброшен на землю. Ему хватило сил только на то, чтобы отползти в тень ближайшего валуна и там испустить дух.

Изловив хоксни королевиного брата, сиборнальский посол продолжил свой путь на север.

Поговаривали, что двор короля ЯндолАнганола беден - среди борлиенских придворных никто не мог состязаться в роскоши и богатстве с придворными дружественных Олдорандо и города Панновала. Эти всеми почитаемые оплоты цивилизации были средоточием немыслимого богатства; ученые тут находили всяческую защиту и покровительство и сама церковь - несмотря на то, что в Панновале ересь строго преследовалась, - поощряла в определенных границах ученость и искусства. В некоторой степени это объяснялось тем, что управляемый по династическому принципу Панновал, эта колыбель веры, мог благодаря такой дальновидности надеяться на определенную стабильность воззрений.

Почти еженедельно корабли, прибывающие в гавань Матрассила, выгружали на берег пряности, лекарственные снадобья, звериную кость, ляпис-лазурь, ароматное дерево и редкостных птиц. Однако лишь малая часть этих сокровищ попадала во дворец здешнего правителя. Король ЯндолАнганол, Борлиенский Орел, в глазах всего мира, да и в собственных, был начинающим правителем, новичком. Направо и налево он хвастал просвещенностью, царившей в Борлиене в эпоху правления его деда, который, если уж говорить начистоту, был не более чем удачливым полководцем - одним из многих, в свое время сражавшихся за спорные борлиенские земли, у кого хватило смекалки сплотить фагоров в боевые дружины, поставить над ними командиров-людей и таким образом одолеть врагов.

Но не всех своих недругов дед ЯндолАнганола сумел одолеть. Многие из них, сильные враги, уцелели и процветали. Одной из самых блестящих «реформ», проведенных в жизнь во время своего регентства отцом ЯндолАнганола, было создание парламента, скритины; скритина состояла из представителей народа и могла давать советы королю и всячески изъявлять свою волю. Скритина была создана по олдорандскому образцу. Проявив смекалку, ВарпалАнганол допустил в скритину по преимуществу две категории людей: главарей уцелевших недовольных и ремесленников, например кузнецов, издавна имевших в стране силу. В первую категорию входили побежденные, но не сдавшиеся воинственные бароны и представители их семейств, которым членство в скритине позволяло легче пережить обиду, в то время как сам король мог скинуть со счетов возможность восстания этих своих вассалов. Большая часть груза, прибывающего на причал в Матрассиле, шла на оплату бездействия этой затихшей на время своры.

После того как молодой ЯндолАнганол сверг и заточил в темницу своего отца, первым делом он хотел упразднить и распустить скритину. Чему скритина яростно воспротивилась - избранники не хотели остаться не у дел. Парламент продолжал регулярные заседания, по-прежнему ставил палки в колеса королю и вовсю обогащался за счет рьяного использования служебного положения. Председатель скритины, БудадРембитим, кроме прочего, был мэром Матрассила.

Скритина созвала внеочередное экстренное собрание. Без сомнения, в ближайшее время следовало ожидать от парламента новых требований возобновить попытки поставить на колени Рандонан и расправиться с воинственными племенами разбойников вроде мордриатских, забирающихся все дальше и дальше в глубь страны - последняя вылазка была предпринята в провинции, расположенной в трех днях быстрой скачки от границы. Королю пришлось держать ответ перед парламентом, представив на обсуждение план действий на ближайшее время.

Выступление короля перед скритиной состоялось в день заседания во дворцовом Зале совета, в полдень, когда гости Орла предавались полуденному отдыху. Приказав своему рунту остаться за дверью, король при мрачном молчании парламентского зала опустился на трон.

Пережив неприятности сегодняшнего утра, он уже столкнулся с новыми затруднениями. Взгляд короля бродил по обшитым деревянными панелями стенам зала скритины, словно он решил непременно выявить источник этих затруднений.

Заседание началось с выступления представителей виднейших семейств. Для своих заявлений они выбрали темы малооригинальные - разговор шел, во-первых, о визите иноземцев, а также о старых, избитых и наболевших вопросах. Вопросы старые касались опустевшей казны. Вопросы новые вращались около военных действий, речь о которых зашла в связи с последним малоприятным сообщением с фронта Западной войны: приграничный город Киивасиен был осажден. Части рандонанской армии форсировали реку Касол и взяли город в непроницаемое ни для конного, ни для пешего кольцо.

Вслед за сообщением об осаде города посыпались нарекания в адрес генерала Ханры ТолрамКетинета, которого называли то слишком молодым и неопытным, то слишком безответственным для того, чтобы командовать целой армией. Каждая жалоба и выпад против генерала по сути дела были выпадом в сторону короля. ЯндолАнганол слушал выступления бесстрастно, выстукивая пальцами по подлокотнику кресла марш. Он снова вспоминал несчастные дни своего далекого детства, наступившие после смерти матери. Отец бил его и пренебрегал им. Молодой Орел, часто прятавшийся от слуг отца в дворцовых подвалах, в конце концов поклялся там себе, что, когда вырастет, никому не позволит стоять на пути его счастья.

После того как он, жестоко раненный при Косгатте, с трудом добрался до столицы, а потом долго лежал в лихорадке, прошлое, которое он отчаянно хотел бы забыть, снова и снова возвращалось к нему. Вновь он был бессилен что-либо предпринять. Именно в те тяжелые дни он впервые заметил улыбку молодого капитана ТолрамКетинета, обращенную к королеве МирдемИнггале, улыбающейся мужественному военачальнику в ответ.

Как только король смог снова подняться с кровати, он немедленно произвел ТолрамКетинета в генералы и отослал на фронт Западной войны. В скритине было много недовольных, преимущественно из тех, кто полагал - и не без оснований, - что его собственный сын гораздо больше ТолрамКетинета заслуживал повышения в чине. Каждое новое известие о неудачах в упрямых западных джунглях только укрепляло уверенность недовольных, и их озлобленность на короля возрастала. Король отчетливо понимал, что ему в самое ближайшее время необходима как воздух победа того или иного свойства… И это среди прочих причин заставило его искать помощи у Панновала.

На следующее утро, перед началом новой официальной встречи с послами, король Орел отправился в покои принца Тайнца Индредда, чтобы переговорить с ним лично. Он снова оставил рунта за дверью, где тот, уже начавший привыкать к подобному ожиданию, расположился с удобством, свернувшись на полу клубком, как собака. Панновальского принца он не любил не меньше, чем тот его.

Принц Тайнц Индредд вкушал первый, легкий, завтрак - овсянку с кусочками тропических фруктов. Выслушивая короля ЯндолАнганола, принц согласно кивал, не переставая отправлять в рот ложку за ложкой.

То, что он наконец сказал, на первый взгляд никак не было связано с тем, о чем говорил с ним король Орел:

– Кузен, я слышал, что твой сын сбежал из дворца.

– Робайдай любит иногда побродить по пустыне в одиночестве. Он равнодушен к жаре и не гнушается самой простой пищей, тем, что удается добыть охотой. Он часто так пропадает, иногда его не бывает неделями.

– На мой взгляд, будущему королю не пристало подобное времяпрепровождение. Король должен учиться, набираться знаний и опыта. Тебе бы следовало отослать РобайдайАнганола в монастырь, где в свое время побывали и ты, и я. А вместо того, как я слышал, он скитается по степям с протогностиками.

– Я не пастух своему сыну. И чужие советы мне тоже не нужны.

– Согласись, кузен, что учение в монастыре пошло тебе на пользу. Ты узнал, что в мире даже для королей существует то, что приходится делать, даже если оно тебе не нравятся. Наше будущее не сулит нам ничего особенно заманчивого. Панновал с огромным трудом выжил, преодолев Великую Зиму. Как оказалось, наступившее лето мало уступает зиме по количеству неприятностей… Мои придворные астрономы и астрологи не могут разыскать в будущем ни одного светлого лучика доброй надежды. Конечно, ты можешь ответить, что таков их хлеб…

Принц замолчал и, со вкусом закурив вероник, красуясь, выдохнул огромный клуб душистого дыма, разогнав его небрежным, но явно хорошо отработанным взмахом руки.

– Насколько ты помнишь, дорогой кузен, церковные книги Панновала еще в стародавние времена предупреждали об опасности, грозящей с неба. Акханаба был рожден из камня. Ты не забыл об этом?

Принц Тайнц поднялся с дивана и, прогулявшись к окошку, выглянул наружу, навалившись животом на подоконник. Обтянутое шелковым халатом объемистое пузо принца выпятилось в сторону короля Орла.

Молча взирая на филейную часть отпрыска Панновальского дома, король терпеливо ждал продолжения монолога.

– По словам астрологов, Гелликония и ее материнское светило, Беталикс, проходят в опасной близости от Фреира каждый большой год. В течение одного следующего поколения - следующих восьмидесяти трех лет, если быть точным, - нас будет отделять от Фреира кратчайшее расстояние. По прошествии этого времени, если небесная механика не подкачает, мы начнем медленно, но верно удаляться от огнедышащего светила. Для следующих за нашим поколений настанет время великих испытаний стойкости. Жара будет спадать постепенно, начиная с северных континентов, стран Сиборнала и Геспагората. Нам, обитателям тропиков, жизнь еще долго не покажется сносной.

– Борлиен выдержит. С юга нас омывает море - там прохладно. Оттассол тоже продержится - он такой же подземный город, как и твой Панновал.

Мгновенно повернув к королю Орлу жабью физиономию, принц Тайнц впился в его лицо маленькими глазками-буравчиками.

– Так вот - мой план, дорогой кузен… Я знаю, ты не слишком-то жалуешь меня, своего родича, но мне бы хотелось, чтобы ты услышал это из моих уст, а не в пересказе твоего горячо любимого друга, моего святейшего советника Гуаддла Улбобега. В ближайшем будущем, как ты сказал, Борлиен не ожидают крупные потрясения. Панновал, укрытый в горах, также будет в относительной безопасности. Больше других, по моему мнению, пострадает Олдорандо. В ваших и наших интересах, чтобы Олдорандо сохранил свой суверенитет, а не пал под ударами кочевников. Как по-твоему, кузен, возможно ли, чтобы двор Олдорандо, имея в виду, конечно, только короля Сайрена Станда и его ближних, переждал самые трудные времена, укрывшись в Оттассоле?

Вопрос был настолько неожиданным, что король ЯндолАнганол запнулся, не в силах найти слов для ответа.

– Но в ту пору, может быть, уже нужно будет спрашивать не меня, а моего наследника…

Панновальский принц решил переменить тему разговора, а вместе с ней и тон.

– Кузен, что ты там стоишь - утренний воздух воистину прекрасен, подойди к окну и подыши вместе со мной. Взгляни-ка вот на это чудо там, внизу - это бежит милейшая девочка, Симода Тал, моя подопечная одиннадцати лет и шести теннеров от роду, дочь королевского дома Олдорандо, линия которого восходит к самому славному лорду Дену, правителю Старого Эмбруддока еще в годы Великих Холодов.

Через двор внизу под окнами быстро шла Симода, возвращавшаяся после купания в бассейне королевы МирдемИнггалы к себе в комнаты и не замечавшая, что за ней наблюдают. На ходу вытирая волосы, она наконец обернула голову полотенцем, соорудив подобие лихого тюрбана.

– Зачем ты привез ее сюда, Тайнц?

– Показать тебе, дорогой кузен. Милая девочка, верно?

– Нельзя не согласиться; и что с того?

– Она молода, почти девочка, с этим нельзя спорить, но горячая штучка - это безошибочно видно по некоторым признакам.

Король ЯндолАнганол почувствовал, что ловушка готова вот-вот захлопнуться. Отвернувшись от окна, он принялся мерить шагами комнату. Принц Тайнц тоже отвернулся и, удобно устроившись в кресле, окутался дымом.

– Дорогой кузен, в Панновале наше самое горячее желание - увидеть наконец членов Священной Империи живущими в мире и согласии, чего невозможно достигнуть, пока между их странами остается рознь и вражда. Грядут тяжелые времена, от которых нужно суметь защититься. Уже сейчас ситуация во многом требует принятия кардинальных решений. Милостью Акханабы нам в Панновале дарован дар предвидения. Исходя из некоторых объективных предпосылок, в которых мы совершенно уверены, мы хотим, чтобы эта юная девушка, Симода Тал, стала твоей женой.

Кровь отлила от лица короля ЯндолАнганола. Старательно сдерживаясь, он спросил:

– Надеюсь, ты не забыл, что я уже женат? И помнишь, кто моя жена?

– От неприятностей нельзя просто взять и отвернуться, кузен. Теперешняя твоя жена, королева, - дочь простого бандита с большой дороги. Она ниже тебя по рождению и не пара тебе. Твой выбор принизил и твою страну, и тебя самого, ибо и первой и второму нужна хорошая партия, ровня. Обручившись с Симодой Тал, ты получишь в союзники силу, на которую сможешь рассчитывать.

– Об этом не может быть и речи. А кроме того, как быть с происхождением этой девочки - ведь ее мать наполовину мади?

Тайнц Индредд пожал плечами.

– Чем мади хуже фагоров, с которыми ты водишь дружбу? Послушай, кузен, я хочу убить одним выстрелом двух зайцев и устроить все к общему удовольствию. Ни о каком коварстве и задних мыслях речи нет, только о дружбе и обоюдной выгоде. Лет этак через восемьдесят пять Олдорандо целиком превратится в большое пекло, средняя температура на территории этого государства составит около ста градусов - по самым мягким оценкам. Олдорандцы вынуждены будут двинуться на юг. Едва ваш брак с дочерью дома Олдорандо станет свершившимся фактом, они немедленно окажутся в твоей власти. Это будут обычные бедные родственники, униженно просящиеся на ночлег у парадных дверей твоего дома. Борлиен и Олдорандо станут одним - если не при тебе, то по крайней мере при твоем сыне. Такой шанс просто грех упустить. Почему бы нам не отведать этих прекрасных фруктов? Скваанейи просто превосходны.

– Нет, это невозможно.

– Ничего невозможного нет. Святейший Це'Сарр готов расторгнуть твой брак своей грамотой.

Король ЯндолАнганол замахнулся, словно собираясь ударить принца. Но, удержав руку на уровне глаз, сказал:

– Та, на которой я женат, была со мной во все прошлые годы и останется со мной. Если вдруг я решу, что династический брак мне действительно крайне необходим, я женю на Симоде моего Робайдая. Они прекрасно подойдут друг другу.

Подавшись вперед, принц Индредд наставил на короля Орла палец:

– Не пойдет. Даже думать забудь. Твой парень ненормальный. Его бабка - дикарка Шаннана.

Глаза Орла сверкнули.

– Никто не смеет говорить о моем сыне, что он ненормальный. Диковат, но не более того.

– Тогда тебе нужно отдать его в монастырь, туда, где уже побывали и ты и я. Спроси свою веру, она ясно подскажет тебе, что твой сын неприемлем в качестве наследника престола. Посему, если ты еще хочешь рассчитывать на успех, тебе не избежать теперь жертвы. Любая потеря с твоей стороны будет восполнена соответствующей помощью с нашей. Как только мы получим твое согласие, в твое распоряжение немедленно поступит целый арсенал новейшего оружия со всеми необходимыми инструкциями. За первым арсеналом, если потребуется, последует другой. Мы научим твоих воинов сражаться против Дарвлиша Черепа и племен рандонанцев. На твоей стороне будут все мыслимые преимущества.

– И что за это получит Панновал? - с горечью спросил ЯндолАнганол.

– Мы получим самое дорогое на свете - стабильность, дорогой кузен, стабильность, вот что. На весь последующий нестабильный период. По мере того как Фреир подкрадывается все ближе к Гелликонии, Сиборнал неуклонно набирается сил.

Принц впился белыми зубами в розовую мякоть скваанейи.

Не сводя глаз с принца, ЯндолАнганол застыл, словно врос ногами в пол.

– Но я люблю женщину, на которой женат. Я не собираюсь бросать МирдемИнггалу.

Принц рассмеялся.

– Любовь! Зиганкис, как сказала бы сейчас Симода Тал! Король не может себе позволить мыслить в таких категориях. Превыше всего ты всегда должен ставить свою страну. Ради Борлиена, женись на Симоде Тал, объедини, успокой…

– А если я откажусь?

Обдумывая ответ, а может просто выдерживая паузу, принц Тайнц Индредд медленно выбрал в блюде с фруктами очередную скваанейю.

– Тогда, скорее всего, тебя просто сбросят со счетов, только и всего - разве это так сложно понять?

Коротко взмахнув рукой, ЯндолАнганол выбил из пухлой ладони принца лакомство. Нежный плод отлетел к стене и от удара лопнул, разбрызгав сок.

– Я религиозный человек и придерживаюсь своих убеждений. Я не могу избавиться от своей королевы, потому что это идет вразрез с этими убеждениями. И я уверен, что в панновальской Церкви найдутся такие, кто поддержит меня.

– Надеюсь, речь не о бедняге Улбобеге?

Сдерживая дрожь в руке, принц наклонился и выбрал другой плод.

– Для начала я посоветовал бы тебе под каким-нибудь предлогом отослать королеву подальше из столицы. Удали ее от двора. Пускай отправится на побережье. И тогда без помех внимательно подумай обо всех тех преимуществах, которые сможешь получить, если пойдешь нам навстречу. В конце недели я должен буду вернуться в Панновал - надеюсь, с благой вестью о том, что король Борлиена дал согласие на династический брак, который благословит сам Це'Сарр.

Начавшись нелегко, день короля ЯндолАнганола так же нелегко продолжился. Во время утренней встречи с послами Тайнц Индредд молчаливо сидел на своем жабьем троне, пока Гуаддл Улбобег развивал планы нового брака. На этот раз все обстоятельства, по сути имеющие тот же смысл, были облечены в весьма дипломатичную форму. После совершения одной стороной тех-то и тех-то действий ею будут получены те-то и те-то выгоды. Святейший Це'Сарр Киландр IX, Верховный Папа Церкви Акханабы, готов одобрить своей подписью обе грамоты с разрешением как на развод, так и на брак.

Никто из мудрых послов не заводил разговор о том, что может или не может случиться в следующие восемьдесят пять лет. Большая часть дипломатических усилий была направлена на то, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию на ближайшие пять-десять лет.

На обеде, которым руководил сам придворный мажордом, присутствовала королева МирдемИнггала. Она сидела рядом с королем, а тот ничего не ел и только ерошил шерсть своего фагора. Кроме послов, за столом восседала и верхушка борлиенской скритины.

Трапеза состояла из нескольких перемен блюд - были поданы жареный лебедь, рыба, свинина и журавль.

После пиршества слово взял принц Тайнц Индредд. Словно бы желая отблагодарить короля-хозяина за чудесную трапезу, панновальский принц приказал своим телохранителям продемонстрировать умение владеть мушкетами. Во внутренний двор на цепях были приведены три пустынных льва, отпущены и метко пристрелены.

Дым еще не рассеялся, когда оружие было предложено в дар королю ЯндолАнганолу. Подарок преподнесли Орлу почти с пренебрежением, словно только недавно прозвучавшие предложения Панновала уже были приняты как само собой разумеющееся и вопрос этот больше не стоял.

Хитрость принца Тайнца была шита белыми нитками. Под впечатлением от демонстрации огневой мощи скритина наверняка должна была обратиться к королю с требованием приобрести у Панновала большую партию мушкетов, чтобы при их помощи переломить ход войн на различных фронтах. Панновал несомненно уступит просьбе младшего брата - но за соответствующую плату.

Не успели стрельбы подойти к концу, как во дворцовый двор двое неизвестных купцов ввели под уздцы очень старого кайдава. Через его спину был переброшен кожаный мешок, куда было зашито нечто очертаниями напоминающее человеческое тело. Мешок сгрузили на землю и разрезали ножом. Взорам присутствующих предстало бездыханное тело ЯфералОборала, изуродованное, с огромной зияющей раной в груди. Вид мертвеца преследовал короля ЯндолАнганола до самого вечера, когда он, обессиленный, наконец шатаясь вошел в покои своего главного советника. Беталикс быстро опускался к горизонту, пронизывая закатными лучами гряды облаков, озаренных еще и меркнущим сиянием Фреира. Теплый свет, льющийся с запада, высвечивал все самые дальние закоулки комнаты.

Поднявшись из-за заваленного бумагами стола, советник СарториИрвраш поклонился королю. Советник корпел над своей «Азбукой Истории и Природы». Повсюду на столе лежали древние манускрипты и заплесневелые книги, по которым он изучал легенды и которые служили источниками в его изысканиях. Глаза короля скользнули по книгам без всякого интереса.

– Принц Тайнц Индредд просит ответа, - глухо проговорил король. - Что мне сказать ему?

– Могу я говорить откровенно, ваше величество?

– Говори.

Опершись на подлокотники, король сел в кресло и откинулся на спинку. Фагор-рунт остался стоять в тени, чтобы лишний раз не попадаться на глаза советнику.

СарториИрвраш наклонил голову так, чтобы монарху была видна только его лысая макушка.

– Ваше величество, ваша первейшая обязанность - поддержание благосостояния страны. Так гласит старый Закон Королей. План, предложенный нам Панновалом и сводящийся к укреплению наших связей с Олдорандо путем заключения династического брака, вполне может достигнуть своей цели. Таким образом, укрепив свой трон, вы сможете бестревожно владычествовать еще многие десятки лет. Более того, вы приобретаете этим на будущее нового союзника в лице Олдорандо.

От нового союзника можно ожидать не только военной, но и продовольственной помощи. На более умеренном севере Олдорандо, близ Панновальского моря, лежат плодороднейшие нивы. Наш теперешний урожай наверняка окажется весьма скудным, и в будущем, с усилением жары, мы вряд ли сможем ожидать, что положение выправится. Тем временем наш придворный оружейник успеет спокойно изучить панновальские мушкеты и попробует научиться изготавливать их копии.

Вам не стоит сомневаться - вы с Симодой Тал будете отличной парой, несмотря на ее малолетство, хорошей парой во всех отношениях, кроме одного. Вы женаты, и ваша жена - королева королев, МирдемИнггала. Она образец во всем - и как королева, и как верующая, а кроме того, вы любите ее. Если вы принесете в жертву свою любовь, вам не избежать душевных мук.

– Может быть, я смогу полюбить Симоду Тал.

– Все возможно, ваше величество.

Повернувшись, СарториИрвраш посмотрел в маленькое окошко своей комнаты на закат двух солнц.

– Вот только при всей сладости в этой любви навсегда останется горький привкус ненависти. Другой такой женщины, как королева королев, нет на всем свете, сколько ни ищите; а если есть, уж наверняка ее зовут не Симода Тал.

– Любовь не так важна, - отозвался король ЯндолАнганол, поднимаясь из кресла и принимаясь мерить шагами комнату советника. - Благополучие страны, вопрос, уцелеет ли она как суверенное государство, - вот что имеет значение. Так говорил мне принц Тайнц. Может быть, он прав - не знаю. А вы, что посоветуете вы? Каков ваш ответ - «да» или «нет»?

Советник дернул себя за усы.

– Положение фагоров в Борлиене, вот что еще меня беспокоит. Говорил ли об этом сегодня утром принц?

– О фагорах я от него ничего не слышал.

– Ничего, он еще обязательно скажет свое слово. Скажут люди, чьи слова он повторяет. Как только вы заключите сделку, об этом обязательно заговорят.

– Так что же вы мне посоветуете, советник? Что мне ответить Панновалу: «да» или «нет»?

Остановив взгляд на грудах бумаг, разбросанных по столу, советник медленно опустился на стул. Его пальцы машинально подхватили листок шуршащего как старый древесный лист пергамента и принялись его теребить.

– Вы решили подвергнуть меня испытанию в тяжкой области, там, где веление сердца входит в противоречие с реалиями жизни. Не в моих правилах давать ответ, состоящий только из «да» или «нет»… Возможно, здесь лучший совет даст вам вера. Вам следовало бы обратиться к своему викарию.

ЯндолАнганол ударил кулаком по столу.

– Никакой вопрос нельзя решать без веры, однако сейчас я хочу знать мнение именно моего советника. Ваше почтение перед теперешней королевой внушает мне уважение к вам, Рашвен. Но тем не менее я продолжаю настаивать и требую от вас, отринув все колебания, дать однозначный и ясный ответ - ваше решение. Должен ли я отвергнуть МирдемИнггалу и согласиться на династический брак ради благополучия и безопасности страны? Отвечайте.

Советник не сомневался, что каким бы ни был теперь его ответ, он не несет ответственности за окончательное решение короля. Вместе с тем он не хотел становиться козлом отпущения на все последующие времена; хорошо знакомый с переменчивым характером короля, он страшился его ярости. В союзе Олдорандо и Борлиена он видел много плюсов; перемирие между двумя традиционно враждующими соседями несло с собой множество преимуществ; такой союз - если его верно направить и правильно им распорядиться - можно было превратить в щит не только против северного хищника, Сиборнала, но и против самого Панновала.

С другой стороны, к королеве он испытывал не меньшую привязанность, чем к королю, и предан ей был не меньше. Эгоцентрик, он любил МирдемИнггалу как дочь, в особенности с тех пор, как при страшных обстоятельствах погибла его жена. Прекрасный образ королевы согревал холодное сердце старого ученого. Он с чистой совестью мог воздеть перст и сурово проговорить: «Вы должны оставаться верным той женщине, которую любите, ваше величество, ибо лучшего союзника и друга вам не найти за целую жизнь…» - но (возможно потому, что маячащее перед ним в сумерках лицо короля было искажено гневом) сказать это у него не хватило духу. С ним было его детище, труд всей жизни, его книга, за которую тоже нужно было бороться и чью судьбу необходимо было отстаивать.

Кроме того, заданный вопрос по большому счету был слишком труден для любого, кроме самого короля.

– Ваше величество, я боюсь, что у вас снова пойдет носом кровь, так сильно вы переволновались - вам бы лучше выпить вина. Прошу, вот бокал.

– Всемогущего ради, вы всегда были для меня образцом рассудительности и надеждой на мудрый совет - почему же вы теперь уходите от ответа? Мне нужна ваша помощь! Вы бросаете меня в самую трудную минуту!

Сутулые плечи советника еще больше сгорбились под потрепанным чарфрулом.

– Ввиду невероятной сложности проблемы моя первая обязанность как вашего личного советника сформулировать эту проблему для вас со всей возможной ясностью. Вы, и никто другой, должны теперь решать, что делать, потому что, во-первых, никто не в силах вам этого подсказать, а во-вторых, потому что вам придется потом жить с этим решением. Скажу только вот что: на стоящую перед вами дилемму можно смотреть двояко.

ЯндолАнганол, повернувшийся уже было, чтобы идти к двери, остановился и через всю комнату прямо взглянул на внезапно постаревшего СарториИрвраша.

– Почему я всегда должен так страдать? Почему королевский удел всегда отличается от удела простых людей? Если на мою долю выпадает принимать такие решения и потом претворять их в жизнь, тогда почему я не ангел или дьявол?

– Никому не дано этого знать, только вам, сударь.

– Тебе на все наплевать, верно, - на все, включая меня и королевство, ты знаешь только одно, свою ежедневную возню с покрытыми прахом останками прошлого.

Советник зажал дрожащие руки между колен.

– Может быть, мне и не все равно, ваше величество, но что я могу поделать? Я всегда говорил вам и повторяю сейчас, что трудности, с которыми нам приходится сталкиваться, в основе своей происходят от повсеместного ухудшения климата. Как только это стало мне ясно, я принялся за изучение манускриптов и наткнулся на летописные жития некоего короля по имени АозроОнден, правившего четыре столетия назад другим Олдорандо, отличным от того, с которым мы имеем дело сейчас. Как утверждают летописи, король АозроОнден взошел на трон, умертвив своего брата, с которым до некоторых пор делил правление.

– Я знаю эту легенду, и что с того? Я ведь не собираюсь никого убивать.

– Эта легенда, на мой взгляд написанная весьма мило, отличный образчик мышления в древние, примитивные времена. Возможно, вовсе не следует воспринимать эту историю буквально. Взглянув на нее как на аллегорию, можно увидеть груз ответственности за убийство или тяготы смены времен года, будь то ледяная жестокая зима, изгоняющая лето, или удушливая жара, сменяющая холода, - и тут и там в итоге страдаем мы, люди. Нам на роду написано страдать за грехи предков. Безнаказанно нельзя сделать ни шагу; боль будет всегда. Вот таков мой ответ.

Король застонал.

– Ты, жалкий книжный червь, не от вины я страдаю, а от любви!

Выскочив из комнаты, король с силой хлопнул дверью. Он не собирался раскрывать перед советником душу - ведь он, Орел, на самом деле сходил с ума от саднящего чувства вины. Он несомненно любил королеву; вместе с тем сидящий где-то в глубине его существа червячок извращения заставлял короля стремиться к свободе, и, понимая это, он испытывал муку.

Она была королевой королев. Весь Борлиен был влюблен в нее. Еще один невыносимый поворот пронзающего душу винта - он знал, что жена заслуживает всенародной любви. Возможно, она была слишком уверена в нем, никогда не допускала и мысли о том, что он может разлюбить… Возможно, она получила слишком большую власть над ним…

И эта крепость - ее тело, спелое, как налитая пшеница, мягкие моря волос, сладостная влага чресл, туманная головокружительность взгляда, такая спокойная уверенность улыбки… Но каково это - вонзиться по рукоять в только начинающую поспевать плоть претенциозной задаваки принцессы-полумади? Конечно же, это будет нечто совершенно иное, неизведанное…

Его мысли мучительно шарахались из стороны в сторону, корчились, метались вместе с ним по опустевшим залам и запутанным переходам дворца. Дворцовая обстановка подбиралась случайно, наудачу. Чертоги соорудили на месте бывших крепостных башен, флигеля прислуги - сымпровизированы из руин. Великое и роскошное, вызывающее жалость и полунищее могло стоять бок о бок. Те сильные мира сего, что жили здесь, высоко над городом, изнывали от тех же неудобств, что и ничтожнейшие из горожан.

Одним из таких неудобств можно было бы назвать замысловато преломленную линию границ неба, сейчас четко выделяющуюся на фоне затемняющих облаков над головой. Теплая мгла равнинного воздуха клубилась над городом - так кошка равнодушно сворачивается клубком над убитой мышью. Выцветшие паруса, деревянные флюгеры и маленькие ветряки кузниц торчали над крышами домов словно бесполезные символы попыток тех, кто пытался принести хоть немного свежести и прохлады страдальцам в подземных казематах. Шагая по лабиринту своей обители, король прислушивался к ритмическим скрипам деревянных флажков умоляющего об отдыхе семафора, переговаривающегося в сумерках со своим далеким товарищем. Только раз ЯндолАнганол поднял голову, будто привлеченный заунывным пением неуклонно приближающегося рока.

Вокруг уже никого не было, только стража. Стражники, по большей части двурогие, стояли за каждым поворотом. С оружием наперевес или на караул, неуклюже марширующие и сменяющие друг друга воины королевской гвардии были сейчас единственными хозяевами дворца и хранителями его тайн.

Шагая сквозь сгущающиеся сумерки, король салютовал стражникам, почти не замечая их. На целом свете остался только один человек, от кого он еще мог надеяться получить совет. Возможно, совет, порожденный подлыми намерениями - но так или иначе он его услышит. Создание, о котором шла речь, само по себе было одной из тайн дворца. Король шел к отцу.

По мере того как Орел все ближе подходил к той глубинной, внутренней части дворца, где томился в заточении его отец, в коридорах росло число стражей, замирающих навытяжку при появлении государя с такой удивительной стремительностью, словно от его царственной особы исходил какой-то особый флюид, в мгновение ока замораживающий тела людей. В резных каменных выемках кишели и пищали летучие мыши, из-под ног короля порой разбегались куры; но в остальном дворец хранил странное безмолвие, как будто, как и хозяин, был погружен в нелегкие размышления о сложном выборе.

По каменной лестнице король спустился к площадке с крепкой деревянной дверью в дальнем конце. У находящегося здесь стражника-фагора не были отпилены рога, что должно было подчеркивать его принадлежность к высшему военному рангу.

– Я хочу войти.

Без единого слова фагор достал ключ и, отперев дверь, приоткрыл ее перед монархом. Толкнув дверь, король Орел начал спускаться дальше, осторожно нащупывая в темноте ступеньки и придерживаясь рукой за железные перила. Мрак, и без того почти непроглядный, сгущался еще больше, по мере того как ступени уходили спиралью вниз. У подножия лестницы имелась еще одна площадка со второй запертой дверью и новым стражником. По мановению королевской руки отперли и эту дверь.

За этой последней дверью крылся застенок его отца, темный и сырой, состоящий из трех каменных комнат-мешков.

Погруженный в свои мысли, король вздрогнул, когда холод и влага внезапно пробрали его до костей. В глубине его души шевельнулось раскаяние.

Отца, короля ВарпалАнганола, он нашел в третьей комнате - завернувшись в одеяло, тот сидел на деревянном табурете и неотрывно смотрел на полено за решеткой камина, тлеющее и не желающее разгораться. Сквозь маленькое окошко, прорезанное высоко под потолком и забранное решеткой, в комнату проникали остатки света угасающего дня. Старик на табурете поднял голову, моргнул и чмокнул губами, как будто увлажнял горло, чтобы заговорить, но так ничего и не сказал.

– Отец, это я. Тебе так и не принесли лампу?

– Я пытаюсь высчитать, какой сейчас год.

– Сейчас 381-й, зима.

С тех пор как он в последний раз видел отца, прошло уже несколько недель. Свергнутый король стремительно старел и скоро должен был присоединиться к сонму теней, скитающихся по каменным переходам дворца. Воспоминания о нем станут легендами.

ВарпалАнганол встал и повернулся к сыну, цепляясь рукой за каминную полку.

– Не угодно ли присесть, сын мой? К несчастью, здесь только один стул. Мои покои очень скудно обставлены. Садись, а мне не помешает немного постоять.

– Спасибо, отец, не стоит беспокоиться, я не хочу сидеть. Я пришел поговорить.

– Нашелся ли твой сын - как бишь его? Роба? Ты нашел Робу?

– Роба сошел с ума - теперь об этом знают даже иноземцы.

– Помнишь, ведь он и в детстве любил пустыню. Я возил его туда вместе с его матерью. Такое голубое и бескрайнее было небо…

– Отец, я хочу развестись с Кун. Вопрос касается государственной стабильности.

– Что ж, ты сможешь запереть ее здесь, со мной. Мне очень нравится Кун, она такая милая женщина. Конечно, тогда нам понадобится еще один стул…

– Отец, мне нужен совет. Я пришел просить у тебя совета.

Старик медленно опустился на стул. Подойдя к нему в несколько стремительных шагов, Орел присел на корточки, чтобы видеть его лицо, озаренное трепещущими бликами пламени камина.

– Я хочу говорить с тобой о любви, чем бы она, любовь, ни была. Ты выслушаешь меня и дашь совет, да, отец? Говорят, любви покорны все. И находящиеся на самом верху, и несчастные из низов. Я люблю нашего Всемогущего Акханабу и каждый день совершаю ему службу; я его наместник на земле. Превыше всех живых женщин в мире я люблю мою МирдемИнггалу. Ты знаешь, я убью любого, кто взглянет на нее неподобающе.

Король замолчал. Наступила пауза, во время которой его отец собирался с мыслями.

– Ты хороший фехтовальщик, как я слышал, - наконец прошелестел старик.

– «Любовь подобна Смерти», так, кажется, говорят поэты? Я люблю Акханабу и люблю Кун. Но где-то под покровом этой святой любви - в последнее время я чувствую это особенно явственно - кроется напряженный сосуд ненависти. Разве это нормально, отец, скажи? Чем я прогневал Акханабу, что он так запятнал мои чувства? Или это дьявольский соблазн? Неужели все люди порой испытывают это?

Старик промолчал.

– Помнишь, когда я был ребенком, ты часто бил меня? Как ты меня бил! Наказывая, ты запирал меня в пустой комнате. Однажды ты запер меня в этом самом подвале, помнишь? Но я все равно продолжал любить тебя, любить беззаветно, не задавая себе никаких вопросов. Невинной роковой любовью мальчика к своему отцу. Но возможно ли любить кого-то без этой едкой струйки яда ненависти, сочащегося под спудом?

Прислушиваясь к словам сына, старик ерзал на стуле, словно не находя себе места из-за неизлечимой чесотки.

– Все повторяется, - наконец прошептал он. - Ничему нет конца… Не стоит надеяться, что новое поколение заживет по другим законам, будет страдать и радоваться по-другому. Твои муки порождены не ненавистью, а чувством вины. Вот что тебя изводит, Ян, - вина. Это чувство не ново, оно знакомо и мне, да и другим людям на земле. Это унижение, наследственное отчаяние и жалость впитаны нами с молоком матерей, за них Акханаба покарал нас вечными муками жары и холода. Насколько я успел заметить, женщины тут оказываются в лучшем положении, чем мужчины, - они менее чувствительны и страдают меньше. Мужчины правят женщинами, но кто правит мужчинами? Ненависть, о которой ты говоришь, вовсе не так плоха. Мне всегда нравилась ненависть, она развлекала меня и не давала скучать. Холодными ночами с ненавистью не так зябко.

– Послушай, отец, когда я был мальчиком, подростком, я ненавидел почти весь мир и каждого в нем живущего. Я ненавидел тебя за то, что ты не держал свое слово. Но вина - иное дело, чувство вины унизительно. Ненависть не дает падать духом, заставляет забыть вину.

– А любовь?

Старик вздохнул - его дыхание со старческим неприятным душком разложения вырвалось во влажный воздух. Снаружи уже наступила ночь; стало так темно, что сын свергнутого монарха уже не различал черт отцовского лица, только его абрис с темными провалами глаз и рта.

– Я знаю, что такое любовь собаки к хозяину. Когда-то давно у меня была псарня, отличные собачки, может быть, лучшие в наших краях, с бело-коричневыми мордами, с глазами как у мади. Мой самый любимый пес всегда был около меня и спал на моей постели. Этого пса я очень любил. Как же была его кличка? Забыл…

ЯндолАнганол поднялся на ноги.

– И эта любовь - единственная, какую ты познал в жизни? Любовь к какой-то паршивой гончей?

– Может, и так, потому что я не помню, приходилось ли мне любить кого-то еще… Ну да ладно… так в чем проблема: ты собрался развестись с МирдемИнггалой и пришел ко мне искать, чем заглушить голос изводящей тебя совести? Решил, что я сумею сказать тебе нечто такое, что убедит тебя в твоей правоте? Ждешь волшебного слова?

– Я этого не говорил.

– Тогда зачем ты здесь? Прости, но я уже забыл. Какой сейчас год, скажи пожалуйста? Мне, старику, это простительно, но, похоже, ты тоже об этом забыл. Ты вполне можешь объявить, что королева МирдемИнггала и ее брат, ЯфералОборал, замыслив убийство сиборнальского посла, не сумели претворить свой план в жизнь и брат королевы погиб. Заговор. Во все времена это было наилучшей причиной для чего угодно. Избавившись от королевы, ты угодишь и Сиборналу, и Панновалу, и Олдорандо.

Король ЯндолАнганол стиснул руками голову.

– Отец, откуда ты узнал о смерти ЯфералОборала? Ведь его тело доставили во дворец всего час назад.

– Видишь ли, сынок, то, что я по своей немощи и ревматизму малоподвижен, еще ничего не значит - новости приходят ко мне сами. Теперь у меня гораздо больше времени… Есть и другие возможности…

– О чем ты говоришь?

– Однажды ночью королева может исчезнуть. Очень просто, под покровом темноты. Исчезнуть навсегда, чтобы никогда больше не появиться вновь. Теперь, когда ее брата не стало, нет никого, кто стал бы поднимать по этому поводу шум. Ее старик-отец еще жив?

– Нет. Не знаю. По крайней мере, я его не убивал. То, о чем ты говоришь, отец, не приемлемо ни под каким видом. У меня это не укладывается в голове.

– Ничего, ты справишься, стоит только начать.

Старик начал задыхаться, то ли от астмы, то ли от смеха. Вскоре приступ прошел.

– Но согласись, мой план с заговором хорош, да?

Король подошел к окошку и остановился под ним, задрав голову. По каменному потолку темницы бродили призрачные волны света. Снаружи, за стеной тюрьмы отца короля Орла, находилась купальня королевы королев. Тревоги и печали накапливались в нем, поднимаясь, как вода в половодье. Его старик, такой немощный и слабый, по-прежнему был коварен, хитер и вероломен.

– Хорош ли? Я схожу с ума от угрызений совести - и, используя обстоятельства, удобный случай, выхожу сухим из воды, так, что ли? Теперь мне ясно, в кого я пошел.

Король грохнул кулаком в дверь, требуя, чтобы его выпустили.

После подвального мрака вечерний мир показался ему неожиданно прозрачным и наполненным светом. Толкнув боковую дверь, король Орел вышел к бассейну-купальне и спустился по ступенькам к воде. Когда-то здесь была причалена к берегу лодка; он помнил, как маленьким мальчиком играл тут; теперь эта лодка сгнила, развалилась и затонула.

Небо в заплатах серых облаков было цвета лежалого сыра. На противоположной стороне купальни, подобно скале, черным силуэтом высились покои королевы; их изящные очертания вырисовывались зубчатой линией на фоне темнеющего неба. В одном из окон горел тусклый свет. Может быть, там, за окном, его жена готовилась ко сну. Он еще мог прийти к ней и вымолить прощение. Еще мог забыться в ее красоте.

Но вместо того он, сам не понимая, что на него нашло, бросился в тихую воду бассейна.

Руки он держал перед собой, словно человек, падающий с крыши высокого здания. Воздух медленными пузырями выходил из его одежды. Он погружался, и вода вокруг него стремительно темнела.

– Не подниматься бы никогда, - сказал он себе.

В глубине вода была темной и холодной. Ужас пришел к нему, и он приветствовал его как старого друга, пытаясь ухватить руками тину на дне. Из его носа вырвались пузырьки воздуха.

Но воля к жизни, направляемая Всемогущим, не позволили королю найти прибежище в лабиринтах смерти. Тщась удержаться на дне, он все же начал подниматься к поверхности. Когда он, отдуваясь, наконец вырвался на воздух, свет в окошке королевы уже погас.

Глава 7

Королева в гостях у живых и мертвых

Рассвет следующего дня обещал жару и духоту. Королева королев отдала себя в заботливые руки фрейлин, и те осторожно выкупали ее. После омовения она немного поиграла с Татро, потом, вызвав СарториИрвраша, велела ему ожидать ее в семейном склепе.

Спустившись в склеп, она попрощалась с братом. Вскоре он будет предан земле, в должном месте своей октавы. Сейчас его тело лежало, завернутое в желтую ткань, на огромном блоке лордриардрийского льда. Королева с горечью смотрела на ясные черты безвременно усопшего брата, которые не смогла исказить даже смерть. Поплакав, она помолилась обо всем обыденном и прозаическом, необычайном и экзотическом, обо всем, что сбылось и не сбылось в жизни ее ЯфералОборала. Так ее и застал советник.

На нем был обычный запятнанный чернилами и потрепанный чарфрул. Чернила были и на пальцах советника. Когда он низко поклонился королеве королев, она увидела, что чернилами испачкана даже его лысина.

– Рашвен, я пришла сюда попрощаться, но не только - я хочу поприветствовать душу моего брата, наверняка уже добравшуюся до Нижнего мира. Я собираюсь погрузиться в п?ук. Проследи, чтобы никто меня не тревожил.

На лице советника отразилось волнение.

– Ваше величество, позвольте напомнить вашему опечаленному разуму о двух вещах. Во-первых, умиротворение умерших предков - или п?ук, если вам более по душе это древнее название - наша церковь не одобряет. Во-вторых, вам едва ли удастся связаться с умершим родственником прежде, чем его предадут земле в соответствующей его роду октаве.

– И в-третьих, вы не верите, что п?ук вообще возможен, считаете его сказкой, так?

Королева слабо улыбнулась пожилому человеку, не желая продолжать старый спор, в котором они так и не сумели достигнуть согласия.

СарториИрвраш покачал головой.

– Нет нужды напоминать мне мои собственные слова. Времена меняются, и изменились мои представления. Признаться, я и сам с недавних пор научился прибегать к п?уку, умиротворению умерших, дабы утешить себя кратким свиданием с душой своей усопшей супруги.

Советник закусил губу. Правильно истолковав выражение лица королевы, он сказал:

– Она простила меня.

Королева дотронулась до руки советника.

– Я рада.

Но в нем уже снова проснулся ученый и он сказал:

– Тем не менее, ваше величество, у меня нет оснований считать общение с усопшими физически объективным, слишком уж много здесь субъективного, напоминающего самогипноз. Под землей не может быть ни теней, ни духов, с которыми, как считается, общаются живые.

– Но мы-то с вами знаем, что это правда. И вы, и я, и миллионы крестьян по всей стране разговаривают со своими предками и родственниками в любое время, когда хотят. В чем же дело? Почему вы сомневаетесь?

– Исторические летописи, которых я читал множество, как правило, отмечают, что духи суть создания проклятые и безутешные, несущие наказание за свою неудавшуюся жизнь, способные навлечь несчастья и на живущих. С течением времени взгляды людей на умерших менялись; теперь вместо печали и горя все находят в общении с умершими покой и утешение. Вот откуда я сделал вывод, что все связанное с общением с потусторонними мирами есть не более чем воплощение того, что мы сами желаем увидеть, иначе говоря - самогипноз. Тем более, что последние исследования звездной механики опровергли древнее представление о нашем мире как о земной чаше, покоящейся на первородном камне, к которому нисходят все духи.

Королева упрямо топнула ногой.

– Может быть, вызвать викария? Неужели у вас не хватает такта избавить меня от пространных ученых лекций на исторические темы в час, когда я пребываю в горести и печали?

Вспылив, она немедленно раскаялась в своей невыдержанности, и когда они стали молча подниматься по ступенькам, взяла советника под руку.

– Что бы это ни было, оно несет утешение, - проговорила она. - Наивно думать, что мы познали весь мир - я думаю, где-то за пределами реальности есть бесконечно много такого, о чем мы и понятия не имеем. Может быть, там и обитают духи.

– Моя дражайшая королева, несмотря на свою ненависть к религии, я наделен чувством меры и способен распознать святость, едва оказавшись в непосредственной близости к ней.

Почувствовав, что королева сжала его руку, он собрался с духом и продолжил:

– Святая Церковь никогда не признает общение с умершими частью своего ритуала, надеюсь, вы не станете это отрицать? Церковь не желает иметь дела с духами и тенями, она не знает, из чего они состоят и откуда берутся. Церковь немедленно запретила бы общение с тем миром, если бы не боялась лишиться миллионов своих приверженцев - крестьян. Поэтому Церковь предпочитает просто закрывать глаза на происходящее.

Потупясь, королева посмотрела на свои нежные руки. Она была уже близка, уже почти готова к разговору с тенями.

– Не ожидала от Церкви такой проницательности, - пробормотала она.

В ответ СарториИрвраш промолчал - он не уступал в проницательности церковникам.

По коридорам дворца они не спеша добрались до покоев королевы. МирдемИнггала направилась к своему ложу, прилегла и расслабилась, успокаивая дыхание, утихомиривая частое биение взволнованного сердца. Тихо устроившись в изножье постели, СарториИрвраш осенил королеву святым кругом и начал бдение. На его глазах королева начала медленно переноситься в сумеречную область сознания, погружаясь в п?ук.

Закрыв глаза, он запретил себе открывать их, чтобы не видеть беззащитной красоты МирдемИнггалы, и сидел, напряженно прислушиваясь к ее редкому дыханию.

У души нет глаз, но она способна видеть все, что творится в мире внизу.

Прежде чем начать свое продолжительное нисхождение, душа королевы устремила свои чувства к тому, что было в непосредственной близости под ней, воспарившей. Под ней лежал, раскинувшись, простор во много раз больший, чем ночные небеса, во много раз более богатый, насыщенный, впечатляющий. На самом деле это было вовсе не пространство, а нечто диаметрально ему, бессознательной непрерывной глади, противоположное - непознаваемая овеществленная субстанция, в общем понимании лишенная каких-либо описательных признаков.

Так суша полагает мореходные корабли символами свободы, в то время как скрытые в тесноте корабельных трюмов моряки думают о том, что ждет их впереди; так реальность забвения одновременно сочетает в себе свойства бесконечной протяженности и несущественной малости, пространства и непространства.

Живому сознанию эта реальность казалась бесконечной. В своем устремлении вниз упокоение и забвение приостанавливались только там, где начиналось сосредоточение человекоподобных рас, где в зелени и неизвестности, в своей непознаваемой утробе, располагалась сущность источника Прародителя или Прародительницы, скорее по-матерински бездумно доброй и скорбящей, чем по-мужски расчетливой - принимающей в свое лоно все души умерших, опускающиеся к ней с течением времени. При всей своей возвышенности сущность Прародительницы могла быть и просто-напросто духом разложения ископаемых останков, замурованных в скальных породах под ногами обитателей Гелликонии. Как бы ни было, «оно» не отказывало никому, и это было главным.

Над телом Прародительницы клубились бесконечные тысячи тысяч свободно плавающих духов и теней, походящих на небесные звезды, но упорядоченных в особой последовательности, олицетворяющей уходящее корнями в древность представление о земных октавах.

Ищущая душа королевы метнулась вниз, подобно падающему перу устремляясь навстречу духам. В самом раннем слое духи напоминали не звезды, а мумифицированных цыплят, с пустыми животами и глазницами, с неуклюже болтающимися ногами. Оставленные за плечами годы изъели их тленную плоть, сделали ее прозрачной. Еще присутствующие в них внутренности неспешно плавали, напоминая крупных светящихся рыб в прозрачной чаше. Рты таких духов-останков, бывали открыты по-рыбьи, причем казалось, что из этих навечно распахнутых зевов вот-вот вырвется и устремится к поверхности пузырь воздуха, к поверхности, которой самим останкам не суждено было достигнуть уже никогда. В этих самых верхних слоях обитали останки тех, кто ушел из жизни относительно недавно; в их фантомных гортанях еще сохранился прах, во время беседы вырывающийся клубочками морозного дыхания, последнего апострофа еще не полностью иссякшего сока жизни.

У души, отважившейся прибыть сюда, вид усопших нередко порождал страх. Королеве покойные несли умиротворение. Глядя на них, разверзших обсидиановые рты, она проникалась уверенностью, что нечто, существовавшее до поры, не уходит навечно в небытие, а длит свое существование по крайней мере до тех пор, пока пламя не поглотит всю планету. А потом… кто знает, что будет потом…

Для пришлой души здесь не было ничего, что послужило бы ей компасом. И тем не менее, направление существовало. Путеводным знаком был Вседержитель. Все здесь залегало пластами в соответствии с четким планом, как галька на морском берегу сама собой распределяется в соответствии со своими размерами. Распределенные в глуби земли в строгом порядке останки уходили в необозримые дали, за пределы Борлиена и Олдорандо, к далекому Сиборналу и даже к самым окраинам Геспагората, к полулегендарному Пеговину за морем Климента и к самим полюсам.

Корабль души, несомый призрачным ветром, в конце концов доставил ее к останкам ее матери, дикой Шаннаны, жены РантанОборала, правителя Матрассила. Останки матери королевы имели вид древней птичьей клетки, составленной из ребер и бедренных костей, которые излучали во тьме притягательное золотистое сияние, такое же, какое мы ощущаем, неожиданно наткнувшись на потрепанную книгу сказок, любимую с детства. Останки говорили с ней.

Останки-духи и тени были символами мучения и страдания. Знаменуя темную сторону жизни, они старались помнить только хорошее, происшедшее с ними за время существования в мире живых. С погребенными оставалось только добро; злоба, подлость и шлак оставались на приволье действия, участвовать до срока в коловращении бытия.

– Дорогая матушка, я пришла к тебе по велению сердца, узнать, по-прежнему ли ничто не нарушает твой покой.

Традиционное приветствие, принятое между ними.

– Моя дорогая дочь, здесь нет ничего, что могло бы потревожить меня. Тут по-прежнему царят покой и безмятежность, наше безоблачное бытие еще никогда не смущало ничего, что можно было бы счесть беспорядком. Свидания с тобой даруют окончательный мир моей покойной душе. Моя драгоценная и возлюбленная, как же мне не радоваться, ощущая рядом с собой столь великолепный росток, происшедший из моего недостойного лона? Твоя бабушка тоже здесь, она рядом и тоже рада узнать, что ты выбрала время навестить нас.

– Благодарю тебя, матушка, для меня нет большей радости, чем свидание с тобой.

Все это были слова, простые формулы, при помощи которых состязались с неумолимым током времени.

– О, не говори так, ведь у меня уже нет возможности искупить те небрежение и невнимание к тебе, которыми я зачастую грешила во время моей суетной жизни, когда недостаточно ласкала тебя и холила, ибо ты, сама добродетель и святость, заслуживала того вне всякого сомнения. У меня не хватало на тебя времени всякий раз, когда оказывалось, что очередное неотложное дело ждет меня, новая битва зовет и враг не дремлет. Лишь теперь становится понятно, что всю эту суету нельзя сравнить с подлинной радостью жизни, которая всегда была так близко, ведь ты росла на моих глазах…

– Матушка, ты была самой внимательной и нежной родительницей, это я никогда не была примерной дочерью. Я всегда была такой своевольной и непослушной…

– Своевольной! - воскликнул древний прах. - Нет, ты никогда не позволяла себе ничего, что могло бы обидеть меня. Теперь, пребывая в иной форме существования, я многое вижу иначе, могу отличать суету сует от воистину важного и значительного. Несколько пустячных проступков ничего не значат, мне стыдно за то, что в свое время я накричала за них на тебя. Как всякая живая женщина, я была глупа, мне не хватало ума смотреть глубоко - теперь же я знаю, что ты была моим самым драгоценным сокровищем. Жизнь не повернешь вспять, приходится жить со своими просчетами и неудачами - но здесь тем из нас, кто не оставил наверху живого побега, приходится горше прочих.

Усопшая еще долго распространялась в том же духе, и королева оставила попытки переубедить ее, а только с тихой улыбкой прислушивалась к ее прочувствованным речам, понимая, что матери, при жизни действительно чрезвычайно занятой собой и своими делами и уделявшей ей внимание лишь изредка, теперь нужно хоть как-то утешиться. Она с приятным удивлением обнаружила, что древние останки, сейчас всего лишь полуистлевшая груда костей, помнят события ее далекого детства, о которых сама она давным-давно позабыла. Плоть смертна, но память остается навсегда, замурованная во времени.

Наконец, когда поток причитаний начал стихать, королева решилась перебить мать.

– Матушка, я спустилась сюда в надежде встретиться с душой моего брата, ЯфералОборала, которая, как я считала, должна была присоединиться к тебе и бабушке.

– Вот как… значит, и мой сын добрался до конца дней своего земного существования? Вот действительно добрая весть, мы все здесь будем рады соединиться с ним, поскольку в искусстве п?ука он никогда не уступал тебе, а ты всегда была очень умной девочкой. Более доброй вести ты не могла мне принести.

– Дорогая матушка, его убили… застрелили из сиборнальского ружья.

– Прекрасно! Замечательно! Чем скорее это случается, тем лучше, потому что теперь я способна видеть истинную суть вещей. Я рада. Так когда же, по-твоему, мы можем рассчитывать увидеться с ним?

– Его бренные останки будут захоронены в ближайшие часы.

– Тогда мы будем ждать и готовиться, чтобы встретить его как подобает. Когда придет твой черед спуститься к нам в подземный мир, не бойся, здесь нет ничего плохого…

– Я готова, матушка, и ничего не боюсь. В любое время я буду рада услышать твой призыв, который ты сможешь передать через своих знакомых духов и теней, пребывающих ближе к поверхности живого мира. Но сейчас я хотела бы попросить тебя кое о чем. Дело в том, что наверху есть один человек, мужчина, который любит меня, хотя до сих пор он еще ни разу не сказал мне о своей любви ни слова; но я чувствую его любовь, потому что он излучает ее, как солнце - свет. Я знаю, что могу доверять ему так, как доверяю лишь немногим. Сейчас его нет со мной - его отослали из Матрассила на далекую войну.

– Здесь, внизу, войны нам неведомы, мое дорогое дитя.

– Этот человек, мой друг, о котором я говорю, тоже часто вводит себя в п?ук. Его отец где-то здесь, в Нижнем мире среди вас. Имя моего друга Ханра ТолрамКетинет. Я хочу просить тебя через отца Ханры передать ему от меня весточку и узнать, где он теперь и что с ним, ибо мне настоятельно необходимо связаться с ним письмом.

Шаннана молчала. По прошествии некоторого безвременья шипящей тишины мать снова заговорила с королевой.

– Мое дорогое дитя, в твоем мире нет способа одному человеку договориться с другим и достигнуть при этом полного понимания, так мало вы знаете друг о друге. Здесь же мы достигаем абсолютной завершенности. Как только плоть утрачивает значение и изменяется, надобность в тайне отпадает.

– Я знаю, матушка, - молвила душа королевы, страшащаяся такой предельной завершенности отношений. Она неоднократно слышала об этом и всякий раз испытывала противоречивые чувства. Одно это понятие многое проясняло в сути бытия почтенных останков. После длительного изменения достигалась некая высшая ступень взаимопонимания, когда любой призыв мог свободно разноситься меж надлежащими пластами останков подобно легкому бризу, не знающему препятствий и шелестящему в тихой желтизне праха, как в сухой палой листве под деревьями.

Душе пришлой приходилось при этом испытывать трудности, ее выдержка проверялась на прочность. Фантомы Верхнего мира со звуком скворчащего в жаровне масла продолжали сочиться к ней. Занавес взлетал, и откуда-то доносилась шелестящая музыка смерти. Душа королевы начала медленно возвращаться, неспособная более удерживаться в подземном мире, поскольку мать перестала помогать ей и ободрять ее.

Наконец, пронизав обсидиановые толщи, ответ на посланную весть вернулся к Шаннане. Друг дочери все еще пребывал среди живых. Духи и тени его рода свидетельствовали о том, что лишь недавно он спускался к ним и разговаривал с ними. Во время этой недавней встречи боевые части, которыми командовал молодой генерал, находились вблизи деревни под названием Ут Фо, расположенной в джунглях Чвартской возвышенности, что в западной части края, носящего имя Рандонан.

– Благодарю тебя, матушка, это все, что я хотела узнать, - воскликнула из последних сил душа королевы, следом безмолвно послав вниз ощутимый всплеск благодарности.

Пыхнув из горла облачком праха, дух матери проговорил на прощание:

– Нам, обитателям безмятежного Нижнего мира, бесконечно жаль вас, ослепленных своей физической оболочкой. Нам, бесплотным, дано драгоценное разумение возможности общаться посредством высших голосов, понимание которых лежит за пределами способностей вашего слабого ума. Приди же к нам скорее и увидь и услышь мир таким, каков он есть. Мы ждем тебя!

Но слабая душа знала, что это обычный призыв старости, и не вняла ему. Живые и мертвые не способны были понять друг друга, ибо находились по разные стороны существования; единственной связующей их нитью был п?ук.

Еще раз прокричав вниз слова благодарности и извинения, королева устремилась к земной тверди, точно поднимающийся из глубин к солнечным бликам морской глади пузырек воздуха. Снизу ей освещала дорогу золотая искра, некогда бывшая дикой Шаннаной, сверху ждал край свежего воздуха и вольного движения.

Окончательно придя в себя, королева МирдемИнггала отпустила советника СарториИрвраша. Расставаясь с историком, она искренне поблагодарила его за оказанную услугу деликатного свойства, ни словом не обмолвившись о том, что узнала во время п?ука и свидания с мертвыми.

Как только СарториИрвраш ушел, королева королев призвала к себе Мэй ТолрамКетинет, сестру того далекого неведомого, о чьей судьбе она справлялась в царстве теней. Королева хотела принять ванну, что было частью ритуала возвращения из п?ука, и Мэй ТолрамКетинет предстояло помочь ей в омовении. На этот раз королева оттирала свое тело с удвоенным тщанием, словно короткое пребывание в объятиях смерти замарало ее.

– Я хочу инкогнито сходить в город. Ты будешь сопровождать меня. Принцесса Татро останется во дворце. Приготовь нам с тобой крестьянское платье.

Оставшись одна, королева МирдемИнггала написала письмо генералу ТолрамКетинету, предупреждая его о готовящихся во дворце тревожных переменах. Подписав письмо, королева сложила его и запечатала личной печатью, потом, спрятав в кожаный мешочек, запечатала тот другой печатью, еще более крепкой, чем первая.

Стараясь не обращать внимания на головокружение и слабость, разливающуюся по телу, королева облачилась в принесенную вскоре Мэй ТолрамКетинет одежду, незаметно спрятав кожаный мешочек с письмом в ее складках.

– Мы выйдем через боковые ворота дворца.

Через боковые ворота можно было уйти из дворца никем не замеченным. У главных же дворцовых ворот целыми днями толпились попрошайки, нищие и прочий назойливый люд. Кроме того, у главных ворот торчали на кольях головы преступников, от которых на жаре шел ужасный смрад.

Миновав вышколенного стража, даже не удостоившего их взглядом, и выйдя из ворот, королева и фрейлина принялись спускаться по дороге-серпантину к городу. По расчетам королевы, в этот час король ЯндолАнганол скорее всего спал. От отца Орел унаследовал привычку подниматься рано на рассвете и, появляясь в короне на дворцовом балконе перед подданными, принимать приветствия и поклоны. Эта традиция имела целью не только поддержание в народе чувства уверенности и безопасности; каждый увидевший короля спозаранок немедленно проникался уверенностью, что тот, как говорится, подобно «распоследнему крестьянину», начинал вершить дела с восходом солнца, стараясь за время своего долгого рабочего дня многое успеть во имя нации. Мало кто знал, что, размявшись на балконе, король возвращался в спальню, где отдыхал еще несколько часов.

Над городом Матрассилом плыли тяжелые облака. Опаляющий ветер, «дыхание пустыни», прилетая с юга, пытался сорвать с женщин одежду, задувал под накинутые на голову шали и иссушал глаза, вынуждая ежесекундно моргать, смачивая их влагой. Добравшись до аллеи у подножия дворцового холма, королева и ее фрейлина вздохнули с облегчением, несмотря на то, что здесь тоже клубилась пыль, вздымаемая их каблуками.

– Заглянем в церковь и получим благословение, - сказала МирдемИнггала.

В конце аллеи начиналась городская улица, на которой стояла одна из весьма многочисленных в Матрассиле церквей - довольно высокое здание с уступами, скругленными в древних борлиенских традициях церковной архитектуры. Большая часть храмового сооружения как правило располагалась под землей, над поверхностью возвышалась только малая часть увенчанной куполом культовой постройки. Таким образом отцы церкви выражали свое желание жить под землею, в этой обители Берущих - святых выходцев из Панновала, много веков назад принесших веру в Борлиен.

В жидкой тени деревьев королева и фрейлина теперь были не одни. Впереди вела за руку внука старая шаркающая ногами крестьянка, внезапно вывернувшая из боковой улочки. При виде женщин крестьянка вежливо им поклонилась, заставив сделать то же самое и мальчика. Их история была печальной и незамысловатой. Зной погубил весь их урожай, и теперь, спасаясь от голода, они держали путь в город, где рассчитывали прокормиться милостыней. Королева подала несчастным серебряную монету.

Внутри церкви царил благословенный полумрак. В этом полумраке, долженствующем напоминать смертным о бренности их существования, прихожане тихо преклоняли колени. Скупой свет сочился откуда-то сверху. Написанное красками на стене позади круглого алтаря изображение Акханабы освещало неверное сияние свечей. Удлиненное тяжелое лицо бога с добрыми, но нечеловеческими глазами было частично скрыто размытыми тенями.

К этому традиционному, уходящему корнями в прошлое элементу веры были добавлены некоторые символы сравнительно недавнего происхождения. Близ двери стояло освещенное единственной свечой изваяние потупившей скорбный взгляд Матери. Руки Прародительницы были раскрыты в приглашении к объятию. Многие женщины, проходя мимо изваяния, преклоняли перед ним колена и целовали его ноги.

Служба уже кончилась, но так как народу в церкви было достаточно, то стоящие в нескольких местах священники, стараясь не заглушать друг друга, тихими гнусавыми голосами нараспев читали молитвы.

– Многие приходят стучать в дверь твою, о Акханаба, но многие разворачиваются и уходят без стука.

– И тем, кто стучится, и тем, кто уходит не постучав - всем им проливается скорбь твоя.

– Ибо сказано будет: «Не плачьте, ибо когда дверь откроется, кто будет за ней, как не сам Всемогущий?»

– «Говорю вам, что, раз отворившись, дверь пребудет открытой и не затворится вовек. Всяк страждущий узрит ее, хотя и не всяк зрячий».

МирдемИнггала вспомнила то, что узнала от духа матери. Умершие способны переговариваться между собой через посредство одного великого голоса. Сказав так, Шаннана ни словом не упомянула Акханабу. Воистину мы со всех сторон окружены тайной, подумала королева, глядя вверх на лик Всемогущего. Многие тайны разгадать не под силу даже Рашвену.

– Приемля с покорностью судьбу такой, какая она есть, не ропща и без гнева, ты найдешь покой и тихое счастье. Смирись, склони голову, и со временем получишь награду столь щедрую, что и представить нельзя.

– В мире все равно в своем величии и значимости.

– Всю жизнь учись познавать себя и ближнего своего, ставя его во многом превыше себя.

К непрерывной молитве постепенно присоединился хор певчих. Королева с любопытством отметила, как мастерски используют сливающиеся воедино голоса возможности акустики просторного каменного помещения; воистину здесь дух и камень становились единым целым в полной гармонии.

Почувствовав, что сердце взволнованно колотится в груди, королева просунула руку под одежды и попыталась умерить биение и успокоиться.

Возвышенная гармония церковного пения, всегда оказывавшая на нее успокоительное и умиротворяющее действие, на сей раз не умерила ее тревоги. Перед лицом ужасных обстоятельств не было возможности искать упокоения в мыслях о величии вечности.

Получив благословение от священника, женщины двинулись к выходу из храма. Покрыв головы шалями, они снова ступили под палящий дневной свет. В лицо им пахнул раскаленный ветер.

Теперь королева направилась к набережной, туда, где норовистая Такисса, разлившись и успокоившись, приобретала сходство с небольшим темным морем. Прибывшая только сейчас из Олдорандо купеческая барка с трудом причаливала к берегу. И хотя в связи с неутихающим ветром, «дыханием пустыни», судов было меньше обычного, в несколько лодок все же грузили товары. Пустые повозки, бочонки, деревянные ящики и доски, вороты и лебедки - все снаряжение, обычное на судоходной реке, виднелось повсюду. Брезент и промасленная парусина звонко щелкали на ветру. Не проронив ни слова, королева уверенно, очевидно преследуя какую-то цель, прошла половину порта и остановилась перед просторным деревянным складом с вывеской «Лордриардрийская ледоторговая компания» над широкой дверью.

Этот склад был штаб-квартирой одного известного ледяного капитана, Криллио Мунтраса из Лордриардри.

Внутри, по сторонам центрального зала, на стенах склада были устроены в несколько этажей ярусы с балюстрадами, с большим числом комнат за закрытыми дверями. Осмотревшись, королева МирдемИнггала выбрала одну из дверей на самом нижнем ярусе и решительно направилась к ней. Фрейлина Мэй ТолрамКетинет последовала за госпожой.

За дверью внутри комнаты двое работников под надзором какого-то толстяка снимали с телеги пустые бочонки и по булыжному полу откатывали их к стене, выстраивая там в ряд.

– Я ищу Криллио Мунтраса, - сказала королева толстяку.

– Хозяин очень занят, - отозвался тот, поглядев на пришедших с большим подозрением. - Сейчас он не может ни с кем разговаривать.

Перед тем как зайти на склад, королева накинула на лицо вуаль, чтобы не быть узнанной.

– Думаю, мне он все же согласится уделить минутку внимания, - сказала она.

Сняв со своего пальца кольцо, она протянула его толстяку.

– Покажите ему это и попросите принять меня.

Что-то бормоча, толстяк отправился выполнять просьбу незнакомки. Судя по осанке и выговору, толстяк был уроженцем Димариама, одной из стран в южной части Геспагората. Постукивая от нетерпения носком туфли по булыжнику, королева приготовилась ждать, но не прошло и минуты, как толстяк вернулся, причем и его осанка, и поведение заметно изменились.

– Нижайше прошу у госпожи позволения проводить ее к капитану Мунтрасу.

Королева МирдемИнггала обернулась к Мэй.

– Подожди здесь.

– Но, ваше величество…

– И постарайся не мешать этим людям - у них тяжелая работа.

Вслед за толстяком, по-видимому, помощником капитана, она прошла в соседнее помещение, где пахло столярным клеем и свежеструганным деревом. Здесь старый плотник и четверка его подмастерьев пилили и строгали доски, сколачивая из них глухие ящики для перевозки льда. Повсюду на полу, на верстаках и лавках валялись кудрявые стружки. Не прекращая работы, плотники проводили любопытными взглядами незнакомку со скрытым под вуалью и шалью лицом.

Откинув висящую на стене попону, провожатый королевы распахнул спрятанную за ней дверь. Поднявшись по начинавшейся за дверью лестнице, они очутились в длинной низкой комнате второго этажа, с просторным окном, откуда открывался вид на реку перед набережной. В глубине комнаты за столами корпели над бумагами несколько сутулых писарей. В противоположном конце комнаты стоял другой стол, гораздо больше писарских, с монументальным, как трон, стулом за ним. Поднявшийся из-за этого стола тучный мужчина, лучезарно улыбаясь, двинулся навстречу королеве. Низко поклонившись, он взмахом руки отпустил помощника и предложил королеве проследовать за ним в кабинет за дверью позади его просторного стола.

Несмотря на то, что кабинет ледяного капитана выходил окнами на хлев и конный двор, обставлен он был отлично, на стенах висели картины хороших мастеров и во всем чувствовалась особая элегантность и изысканность, разительно не похожая на строгую деловую обстановку остального помещения. В женщине, изображенной на одной из картин, королева МирдемИнггала узнала себя.

– Ваше величество, я счастлив и горд принять вас у себя.

Ледяной капитан просиял новой улыбкой и, резко склонив голову на бок, продемонстрировал свой полный восторг и восхищение королевой, как раз освобождавшейся от вуали и покрывающей голову шали. Капитан был одет в простой чарфрул с карманами, оборванными руками бессчетных попрошаек в многочисленных экзотических портах экваториального пояса.

Удобно усадив королеву и предложив ей бокал вина, охлажденного свежайшим лордриардрийским льдом, капитан протянул к гостье руку. Раскрыв ладонь, он показал королеве ее кольцо, после чего возвратил его ей со всеми возможными церемониями и настойчивой просьбой лично надеть драгоценность на не менее драгоценный пальчик.

– Это кольцо - лучшее из всего, что мне доводилось продавать.

– Тогда вы были просто бедным лоточником.

– Много хуже, ваше величество, я был нищим, хотя и с амбициями.

Ледяной капитан стукнул себя кулаком в грудь.

– И вот теперь вы богаты.

– Но к чему мне теперь все мои богатства, ваше величество? За какие деньги мира можно купить счастье? Спасибо хотя бы на том, что богатство позволяет нам душевно страдать в более-менее сносных условиях. Нельзя не признать, что мое положение несколько отличается - в лучшую, само собой, сторону - от положения большинства простого люда.

Смех капитана был открытым и уверенным. Без церемоний закинув за столом ногу на ногу, он поднял свой бокал и предложил тост за здоровье королевы. Королева королев внимательно взглянула на капитана. Затрепетав от благоговейного чувства, ледяной капитан опустил глаза, словно желая защититься. На своем веку он перевидал девиц и женщин не меньше, чем глыб льда; но перед красотой королевы он чувствовал себя бессильным.

МирдемИнггала заговорила. Первым делом она спросила капитана о его семье, осведомилась о здоровье жены и детей. Она помнила, что у капитана есть дочь (умница) и сын (дурак), и знала, что сын капитана, Див, в скором времени должен был принять от отца семейное дело, торговлю льдом, позволив последнему уйти наконец на покой. Передача дел сыну и последующий уход на покой откладывались из рейса в рейс. Свое последнее плавание Мунтрас должен был закончить полтора теннера назад, как раз когда король Орел бился под Косгаттом с дикими дриатами, однако теперешнее его появление свидетельствовало о том, что на деле последний рейс никогда таким не выходит - Диву требовались подробные наставления отца.

Королева знала и то, что, хотя сын ледяного капитана и был несказанно глуп, отец все равно любил его. В то время как собственный отец Мунтраса был с ним поистине жесток и груб и в юности выгнал его из дома, приказав зарабатывать себе на пропитание нищенством и грошовой торговлей, - и все это лишь для того, чтобы заставить своего отпрыска познать все стороны жизни, а самому убедиться, что торговля льдом попадет в надежные руки. Эту семейную побасенку капитан Мунтрас рассказывал королеве уже не раз, но той никогда не надоедало ее слушать.

– У вас была богатая жизнь, - сказала она капитану.

На лице капитана промелькнула растерянность; возможно, в словах МирдемИнггалы он услышал намек на неоправданность или ошибочность своего обхождения с сыном. Чтобы сгладить неприятность, он притопнул и проговорил:

– Я горд тем, что сумел выбиться в люди и разбогатеть именно тогда, когда с большинством моих сограждан происходило обратное. Что было, то было, и я не стыжусь этого.

Содержался ли в словах капитана намек на то, что его гостья тоже относилась к помянутому большинству или нет, королева не поняла да и не захотела ломать над этим голову. Вместо этого она, желая разрядить обстановку, успокоительно, как только она одна отлично умела, спросила:

– В свое время вы рассказывали мне, что начинали свое дело с одним кораблем. Сколько же кораблей у вас сейчас, капитан?

– Да, ваше величество, мой отец действительно оставил мне один-единственный латанный-перелатанный кораблик, старую калошу, и это было все, с чего я начинал. Сегодня я собираюсь передать сыну флот в двадцать пять прекрасных судов. У меня есть быстроходные шлюпы, пакетботы и фрегаты, отлично приспособленные к хождению и по рекам, и по морям, с вместительными трюмами, чтобы везти большой груз для продажи. Только теперь многим становится ясна выгода старинной торговли льдом. Чем жарче делается на нашей грешной земле, тем больший груз отличного лордриардрийского льда готов потребить рынок и тем больше мы, ледяные капитаны, зарабатываем. Чем хуже живется народам, тем большую выгоду я получаю.

– Но ваш лед тает, капитан.

– Конечно, и это стало неистощимым источником народного юмора. Однако лордриардрийский лед, самый чистый, вырубленный из сердца ледников, тает медленней, чем лед, который предлагают на продажу другие торговцы.

Капитан определенно наслаждался беседой с королевой, хотя от его внимания не ускользнуло, что МирдемИнггала чем-то расстроена и над ее обычно безоблачным челом словно собираются тучи.

– Скажу вам еще вот что, ваше величество. Вы правоверная дочь своей страны и вера ваша чиста, поэтому не мне напоминать вам об искуплении. Так вот: мой лед - это мое искупление. Чем меньше становится льда, тем больше в нем нужды, и чем больше в нем нужды, тем выше на него цена. Мои корабли ходят в ваши края от самого Димариама, пересекают море Орла, поднимаются по Такиссе и Валворалу до Матрассила и города Олдорандо, огибают побережье и заглядывают в Киивасиен и в порты несущих смерть ассатасси.

Королева улыбнулась, хотя без особой радости слушала как капитан мешает религию и торговлю.

– Что ж, отрадно слышать, что хоть кто-то процветает в нынешнюю тяжелую пору.

Она отлично помнила те далекие времена, когда, еще девочкой, путешествуя по Олдорандо вместе с матерью, повстречала на базаре димариамца. Он был в рубище, но на его губах играла улыбка; откуда-то из глубин своего нищенского наряда он тогда выудил кольцо, прекрасней которого королева не видела ни до, ни после. Ее мать, Шаннана, дала ей денег, чтобы она купила приглянувшуюся драгоценность. На следующий день королева вернулась на базар специально для того, чтобы купить кольцо, и с тех пор носила его не снимая.

– За кольцо я вас ободрал тогда немилосердно, - с улыбкой заметил Криллио Мунтрас. - Вернувшись домой, я смог купить ледник. Так что, по сути дела, я у вас в долгу.

Капитан рассмеялся, и смех королевы вторил его смеху.

– Итак, сударыня, поскольку вы явно пришли сюда не за тем, чтобы купить у меня лед, поскольку для такой цели обычно присылаете дворцового мажордома, осмелюсь спросить - так за чем же? Чем я могу вам служить?

– Капитан Мунтрас, я оказалась в затруднительном положении, и мне нужна ваша помощь.

Прогнав веселье, капитан мгновенно посерьезнел.

– Вашей королевской милостью я торгую в этой стране льдом, и мне совсем не хочется лишиться вашего расположения. Слушаю вас, ваше величество.

– Я очень ценю вашу готовность служить. И жду от вас только честности и надежности, чем вы, без сомнения, отличаетесь и на что я могу рассчитывать. У меня есть письмо, и я хочу попросить вас доставить его для меня, тайно. Совсем недавно вы упомянули Киивасиен, что на границе с Рандонаном. Могу я быть уверена в том, что вы сможете доставить мое письмо некоему господину, состоящему в командовании Второй армией, и что никто не узнает об этом?

При этих словах лицо капитана помрачнело настолько, что его круглые щеки стали казаться высеченными из камня.

– Там идет война, а на войне всякое может случиться. Ни за что нельзя ручаться, ваше величество. Судя по последним новостям, дела борлиенской армии плохи и Киивасиен вот-вот падет. Но… я готов пойти на это, ваше величество. Отсюда мой корабль идет вверх по реке Касол за Киивасиен, в Орделей. Там я постараюсь найти способ отправить ваше письмо со специальным гонцом. Надеюсь, мне удастся найти смелого человека. Само собой, ему придется заплатить…

– Сколько?

Капитан задумался.

– У меня есть на примете один юнга, который возьмется за это. Когда молод, не боишься смерти.

Капитан назвал королеве цену. Не торгуясь, та с готовностью заплатила и вручила капитану кожаный кошелек с письмом к генералу ТолрамКетинету.

Мунтрас снова поклонился.

– Я рад и горд, что могу оказать вам услугу. Первым делом я отведу свой фрегат в Олдорандо, куда должен доставить груз. Переход вверх по реке займет четыре дня, еще два дня я простою там и за два дня вернусь обратно. На все про все уйдет неделя. После короткой остановки в Матрассиле я пойду дальше на юг, в Оттассол.

– Как долго! Вам обязательно плыть сначала в это Олдорандо?

– Дело есть дело. У купцов своя честь.

– Хорошо, оставляю это на ваше усмотрение, капитан Мунтрас. Надеюсь, вы поняли, что дело, о котором идет речь в этом письме, крайне важно и требует совершенной секретности? Все должно остаться строго между нами. Исполните мою просьбу, и я щедро вас отблагодарю.

– Счастлив помочь, ваше величество.

Распив с капитаном еще по бокалу охлажденного вина, королева распрощалась с ним и, приободрившись, почти весело двинулась обратно во дворец в сопровождении фрейлины, сестры генерала, письмо к которому наконец начало свой путь. Какое бы решение ни принял король, теперь у нее появилась надежда.

Ветер гулял по всему дворцу, хлопал дверями и взметал занавеси. Король ЯндолАнганол, без кровинки в лице, вел разговор со своими духовниками. После нескольких минут пространных рассуждений один из духовников сказал:

– Ваше величество, дело, о котором вы печетесь, свято по своей сути, и я верю, что в сердце вы уже сделали выбор. Ради нашей веры вы сумеете скрепить новый союз, и мы, святые отцы, благословляем вас на это.

В ответном слове короля звенела сталью яростная одержимость:

– Если я пойду на союз, о котором вы говорите, это будет означать, что я во власти лукавого и впущу его в святую обитель.

– Не стоит так сгущать краски, мой повелитель. Ваша королева и ее брат плели сети заговора против Сиборнала, и теперь, после того как ЯфералОборал погиб, королеву следует наказать.

Духовники уже уверовали в ложь, которой дал ход сам король; быть может, уверовали лишь отчасти, но все же вслух не ставили слова короля под сомнение. Идея пустить такой слушок принадлежала старику отцу короля, и, раз сорвавшись с ловких уст, клевета стала всеобщим достоянием, а затем и истинным свидетельством против королевы.

Полномочные послы в своих покоях ожидали ответа короля, не переставая сетовать на неудобства маленького и жалкого матрассильского дворца, на здешнюю нищету и плохое гостеприимство. Королевские советники без устали вели споры, ревностно отстаивая друг перед другом только им самим понятные эфемерные преимущества; сходились же советники только в одном, в чем никто из них не сомневался. Вкратце это сводилось к следующему: как только король Орел разведется со своей королевой и женится на Симоде Тал, вопрос о недопустимо выросшем за последние годы поголовье фагоров в Борлиене снова будет поднят.

По утверждению старых летописей в незапамятные времена огромные скопища фагоров захватили Олдорандо, сожгли и сровняли с землей его города. С тех пор ненависть к двурогим передавалась в Олдорандо из поколения в поколение. Год от года популяция фагоров неуклонно уменьшалась. Панновальский блок считал обязательным, чтобы Борлиен так же неукоснительно следовал общепринятой политике. Как только Симода Тал станет женой короля Борлиена и министры ее двора получат влияние при Матрассильском дворе, требование гонений на анципиталов будет выдвинуто самым решительным и недвусмысленным образом.

Едва мягкосердечная МирдемИнггала сойдет со сцены и некому станет сдерживать короля Орла, нового крестового похода против двурогих не миновать.

Но что же король, каким будет его решение?

В четырнадцать часов с несколькими минутами король стоял нагишом в одном из верхних покоев дворца. На стене, с мрачной торжественностью отсчитывая секунды, раскачивался огромный оловянный маятник. Напротив, на другой стене, висело большое серебряное зеркало. По углам вместе с гардеробными молча ожидали знака от короля прислужницы, готовые сию минуту начать одевать монарха и готовить его к встрече с иноземными послами.

Между маятником и зеркалом либо стоял, либо ходил быстрыми шагами от стены к стене король ЯндолАнганол. Мучаясь в нерешительности, он раз за разом проводил пальцами по еще свежему шраму на бедре, потирал бледный плоский живот или заглядывал себе за спину, чтобы увидеть там вспухшие кровавые полосы, спускающиеся до худых ягодиц. Видя в зеркале отражение малорослого, исхлестанного бичом существа, он рычал от бессильной ярости.

Он легко мог отправить дипломатов паковать тюки и баулы, не дождавшись ответа, несолоно хлебавши; обуревающая его черная ярость и кхмир затмевали разум, и он колебался на грани такого решения. После этого он мог бы стиснуть в объятиях самое дорогое, что было у него на свете, - королеву - и усеять ее рот горячими поцелуями, перемежая их с клятвами не расставаться никогда, с обетами вечной любви и верности. Он мог также разыграть и полную противоположность, став в глазах одной негодяем, а в глазах многих святым, готовым бросить все к ногам своей страны.

Те немногие, кто следил сейчас за ним со стороны, издалека, а именно семейство Пин с Аверна, многие часы проводившее за изучением глубинных психологических связей и духовных противоречий королевского рода, считали себя вправе с уверенностью заявить, что решение, сию минуту сводящее с ума короля, на самом деле принято им очень давно. Хранящаяся в банках памяти Пин информация восходила к той далекой поре, когда, около шестнадцати поколений назад, большую часть Кампаннлата укрывали непроходимые снега, а в далекой глухой деревне, зовущейся Олдорандо, правил некто АозроОнден, далекий предок Анганолов. Нанизанной на эту неразрывную нить висела бусина-история размолвки между сыном и отцом, скрывающаяся в тени многих поколений, но до сей поры не забытая.

Семя разлуки с самым дорогим лежало в короле ЯндолАнганоле, зароненное в его разум много веков назад, погрязшее так глубоко, что сам он и понятия о нем не имел. Плодородной почвой для этого семени было презрение к самому себе, имеющее еще более древнее происхождение. Презрение к себе заставило короля отвернуться от ближайших друзей и связаться с фагорами; чувство это было взращено и отточено несчастьями и отверженностью детства и юности короля. Эти подспудные движущие силы были глубоко захоронены, но тем не менее голоса их доносились до поверхности сознания короля и звучали хоть и слабо, но весьма отчетливо.

Круто отвернувшись от зеркала, от смутной фигуры, мелькавшей в серебряной глубине, король жестом велел служанкам приблизиться. Он протянул им руки, и его принялись одевать.

– Корону, - молвил он, когда девы взялись приглаживать его светлые волнистые волосы. Он сумеет наказать ожидающих его дигнитариев, он накажет их, поднявшись над ними на недосягаемую высоту.

Через несколько минут дигнитарии, прервав скучное ожидание, с облегчением бросились к окнам Зала совета, заслышав за ними строевой шаг. За окном они увидели огромное число покрытых длинной белой шерстью голов с острейшими блестящими на солнце рогами, голов, посаженных на широкие плечи, поддерживаемые мощными спинами, услышали грохот копыт и - эхом - скрип кожаного боевого доспеха. Под окнами зала прошел Первый полк Фагорской гвардии при полном параде - такое зрелище было способно внушить беспокойство даже самым стойким из людей. Вид марширующих двурогих, чьи руки и ноги гнулись в локтях и коленях в обе стороны, был совершенно нечеловеческим. Марширующие существа казались выходцами с того света, настолько поразительным и сверхъестественным было чувство, вызываемое видом коленей, с одинаковой легкостью сгибающихся вперед и назад.

Сержант выкрикнул команду. Фагоры остановились, мгновенно, так же не по-человечески, но очень по-фагорски, перейдя от ходьбы к полной неподвижности.

Раскаленный ветер шевелил шерсть на плечах воинов сплоченного отряда. Покинув свое место во главе строя, король четким солдатским шагом вошел во дворец. Почетные гости и полномочные послы с тревогой переглянулись, почему-то думая о возможности своей немедленной насильственной смерти.

Войдя в зал, король остановился и молча обвел взглядом послов. Один за другим присутствующие поднимались с мест. Словно борясь с немотой, король длил паузу. Наконец он заговорил:

– Вы потребовали от меня сделать необычайно трудный и жестокий выбор. И вместе с тем нет причины, по которой я мог бы задержать ответ. Мой первейший долг всегда и во всем - служение моей стране.

Поэтому я не позволил личным переживаниям вмешаться в ход дела. Я принял решение выслать королеву, МирдемИнггалу, из столицы. Сегодня она еще останется здесь, во дворце, но завтра отправится в свой загородный дворец на побережье. И если Святая Панновальская Церковь соблаговолит выдать своему покорному слуге грамоту - разрешение на развод, я разведусь с королевой, моей женой.

И женюсь на Симоде Тал, дочери дома Олдорандо.

Со всех сторон зала нерешительно и медленно зазвучали довольные аплодисменты и одобрительные возгласы. Лицо короля осталось бесстрастным. Послы направились к нему, но прежде чем они успели до него добраться, прежде чем хотя бы один из них смог коснуться его рукой, король повернулся на каблуках и вышел из зала.

Палящий ветер, «дыхание пустыни», захлопнул за ним дверь.

Глава 8

Знакомство с мифологией

Лицо Билли Сяо Пина было круглым, и такими же скругленными были его черты, нос и глаза. Рот походил на бутончик розы. Кожа была гладкой и желтоватой. До сих пор он покидал пределы Аверна только однажды, когда вместе со своими ближайшими родственниками из семейного клана Пин отправился на прогулку к пролетающему рядом Ипокрену.

Билли был скромным, но целеустремленным молодым человеком, хорошо воспитанным, с отличными манерами, что, в общем-то, можно было сказать и обо всех других членах его семьи, и не стоило сомневаться, что он встретит смерть спокойно и не теряя самообладания. Во время описываемых событий Билли исполнилось двадцать земных лет, что по исчислению Гелликонии составляло чуть больше пятнадцати местных.

Лотереей «Отпуск на Гелликонии» управляла исключительно воля случая, но, несмотря на это, среди тысячи членов семейства Пин не было такого человека, который бы не считал, что именно Билли заслуживает победы раньше других.

Как только итоги лотереи стали известны, любящая Билли семья предоставила ему несколько дней отдыха, которые тот решил провести в специально оборудованных для этой цели отсеках Аверна. Вместе с ним отправилась его подружка, Рози Йи Пин, а также добрые друзья. Среди предназначенных для сбора информации коридоров и отсеков земной станции наблюдения имелось кое-что, специально изобретенное для развлечения и отдыха экипажа. Так, часть движущихся коридоров Аверна была отдана имитации того или иного комплекса природных явлений, и в таком коридоре человек мог внезапно оказаться в самом центре искусственного тайфуна или другого явления, иногда приятного и расслабляющего, а иногда весьма зловещего, вселяющего страх и наполняющего кровь адреналином. По своей орбите Аверн несся вот уже 3269 лет; все имеющиеся в распоряжении станции силы, свободные от наблюдения за Гелликонией, были брошены на борьбу с одним главнейшим и мощнейшим недугом ее обитателей: апатией.

В одном из таких отсеков-иллюзионов, окруженный ближайшими друзьями, Билли наслаждался горными видами. Они провели там несколько дней, ночуя в бревенчатой хижине, притулившейся на ровном пятачке прямо над горнолыжной трассой. Подобный дешевый квази-отдых некогда был широко распространен на Земле, и поначалу компьютеры Аверна создавали проекции именно земных экзотических местечек, курортов и смотровых площадок, однако с недавнего времени с общего согласия экипажа все земные виды были заменены видами Гелликонии. Так, Билли и его друзья отправились кататься на лыжах в высокогорье хребта Никтрихк.

Насладившись горным воздухом, они прогулялись по морю Ардент в восточный Кампаннлат. Выйдя из одной из бесчисленных бухточек тысячемильного побережья, они миновали вечные несокрушимые утесы Мордриата, вырастающие из пены и уходящие в небеса почти на шесть тысяч футов, туда, где гранитные плечи круч укутывали белые мантии облаков. Знаменитый водопад Скимитар низвергал свои воды в объятия морской зыби с точки, отстоящей на милю от нулевого уровня.

Однако какими бы захватывающими и впечатляющими ни были подобные зрелища, сознание наблюдателей не могло избавиться от колючей, как крохотная косточка в горле, мысли, что все открывающиеся лавины и водопады, все близкие и далекие пики и красоты на самом деле созданы зеркальной системой проекционных устройств в комнате размерами от силы восемнадцать на двадцать футов.

Вернувшись с каникул, Билли немедленно отправился к своему наставнику и опустился перед ним на корточки в традиционной позе почтения.

– Итогом любого долгого разговора всегда становится молчание, - сказал наставник. - Стремясь найти жизнь, ты найдешь смерть. Хотя и то и другое - только иллюзия.

Наставник был против лотереи «Отпуск на Гелликонии» и против того, чтобы победители лотереи покидали станцию, поскольку залогом любой стабильности он логично считал отсутствие всякого движения. Старик был ярым поклонником пагубного иллюзионизма, ставшего на станции превалирующей философией. В дни юности наставник написал поэтический трактат длиной ровно в тысячу слов, озаглавленный: «О временах года Гелликонии, длящихся дольше, чем человеческая жизнь».

Эти тезисы, легшие в основу того иллюзионизма, что стиснул в своих когтях разум Аверна, по сути являлись продуктом самого же иллюзионизма. Билли, всегда признававший за собой неприятие официальной философии, но никогда не умевший выразить свое несогласие на словах, поскольку все знания, переданные Билли учителем, тот заключил в прокрустово ложе своей ортодоксальной идеологии, теперь, в преддверии расставания с родным домом-станцией Аверн, желал высказаться, чтобы выплеснуть смущающее душу раз и навсегда.

– Довольно скоро мне придется встретиться с настоящим миром и познать его радости и беды, также настоящие. Пускай ненадолго, но я получу возможность взбираться на настоящие горы и ходить по улицам настоящих городов. Люди, с которыми мне предстоит встретиться, идут по тропинкам настоящей человеческой судьбы.

– Не стоит так увлекаться понятием «настоящий» - оно чревато предательством. То, что мы чувствуем, есть продукт реакции наших чувств на окружающее, не более. Чувства могут ошибаться, разум же и мудрость видят далеко. Для них нет ничего недоступного.

– Как скоро не будет ничего недоступного и для меня.

Болезненное желание вечно поучать не знает меры. Многозначительно подняв палец, старик продолжил свою речь. Билли кротко слушал.

Обладая изрядным личным опытом и познав опыт, накопленный за многие века человечеством на Земле, наставник знал, что в корне всего лежит сексуальное желание. Хорошо понимая натуру Билли, весьма чувствительного молодого человека, старик справедливо считал, что такому необходима особенно строгая упряжь. Едва эфемерная возможность встретиться с вожделенной королевой МирдемИнггалой замаячила на горизонте, Билли без колебаний отвернулся от Рози - о да, по определенным намекам наставник сумел составить представление о затаенных желаниях своего ученика, хотя тот никогда не говорил о них. Больше всего на свете Билли желал встретиться с королевой королев лицом к лицу.

Желание молодого авернца - его идефикс - было чистым, стерильным. Действительность же, настоящее - пользуясь сомнительной терминологией ученика - существовала не где-то вне досягаемости, а воплощалась в конкретной личности, близкой и доступной в любой момент: с Билли речь не могла идти ни о ком, кроме Рози. Приняв это утверждение за аксиому, из него можно было сделать несколько интересных выводов.

– Наши жизни посвящены Цели, у нас есть роль, которую мы должны сыграть, роль, основанная на Долге перед Землей и людьми, на ней проживающими. Высшее наслаждение нашей жизни должно проистекать только из точнейшего и вернейшего исполнения этого Долга. Оказавшись на Гелликонии вне общества единомышленников, ты немедленно лишишься возможности исполнять Долг.

Билли Сяо Пину вдруг нестерпимо захотелось увидеть выражение лица наставника, произносившего такие возвышенные и полные пафоса слова, и он решился поднять глаза. Сгорбленный старик, которого он увидел перед собой, напоминал вросшее корнями в благодатную почву древнее дерево, ибо каждый его выдох с произносимым словом был направлен вниз, на укрепление связующих с пластиковым полом корней, а каждый вдох возносил голову еще выше к привычно заменяющему небо потолку. Не было ничего, что могло бы потревожить и смутить сердце такого человека, он на все готов был взирать бесстрастно, даже на потерю любимого ученика.

Как и за большинством событий на станции, за сценой встречи ученика и наставника следили несколько телеглаз-камер, и любой из шести тысяч обитателей Аверна при желании мог стать свидетелем этой сцены, стоило ему только коснуться пальцем выключателя своего телеприемника. На Аверне не было тайн. Уединение считалось крамолой и свидетельством диссидентских наклонностей.

Глядя в бездонные мудрые глаза, Билли вдруг понял, что его наставник больше не верит в Землю. Земля! - об этом Билли мог говорить с товарищами до бесконечности, настолько глубока и неисчерпаема была реальная жизнь. Конечно, в отличие от Гелликонии Земля была недоступна. Но для наставника и тысяч ему подобных Земля стала этаким идеалом - проекцией внутреннего мира всех обитающих на борту станции.

Глуховатый голос твердил о давно известном и избитом, а Билли тем временем думал о том, что старик, как видно, давно уже не верит и в подлинность существования Гелликонии. Для человека, с головой ушедшего в софистику вокруг противоречий, порождаемых интеллектуальной жизнью станции, Гелликония была не более чем моделью, гипотетическим понятием.

Приз большой лотереи придумали для того, чтобы противостоять этому всеобщему искажению восприятия. Светлые мечты станции - волшебным, хотя и вполне понятным образом сосредоточенные вокруг центра коловращения, гигантского, окутанного дымкой облаков предмета общего изучения, планеты, с трудом меняющей времена года, - медленно, поколение за поколением, умирали, и так продолжалось до тех пор, пока насильственное заключение не превратилось в добровольное. Билли предстояло уйти и умереть во имя того, чтобы остальные могли жить.

Ему предстояло оказаться там, где, подставляя грудь огненному «дыханию пустыни» и прищурив глаза, по дороге-серпантину ко дворцу прошла королева королев.

Когда наставник замолчал, Билли воспользовался паузой, чтобы вставить слово.

– Тысяча благодарностей за заботу, Учитель.

Низкий поклон, поворот, и вот он за дверью. Глубокий облегченный вздох.

Его отбытие с Аверна - по местным меркам событие знаменательное - было обставлено со всей возможной театральностью и помпой. О том, когда и как он отправляется, знали все и каждый на станции. Билли был подлинным доказательством того, что Гелликония не вымышлена, а действительно существует. По прошествии долгого времени шесть тысяч обитателей станции потеряли способность уноситься воображением за пределы ее герметичной оболочки, несмотря на все технические возможности Аверна, по сути для того и предназначенные. Приз лотереи даже проигравшим казался высшим даром невероятной ценности.

Повернув личико к Билли, Рози Йи Пин в последний раз обвила шею друга.

– Билли, я верю, что там, внизу, с тобой все будет хорошо. Я никогда не забуду тебя, буду всю жизнь следить за тобой, сама постепенно превращаясь в уродливую старуху. Прошу об одном: не забывай об их глупой религии. Жизнь там внизу - сплошное безумие, у всех мозги не на месте, столько у них в голове бродит религиозной чепухи - даже у этой твоей распрекрасной королевы.

Билли поцеловал подружку в губы.

– Живи счастливо. Пускай ничто не омрачит твоего будущего.

Внезапно и весьма неожиданно лицо Рози исказилось от злости.

– Зачем ты разрушил мою жизнь? Теперь, когда тебя тут не станет, разве я смогу жить спокойно?

Билли покачал головой.

– Не знаю, там будет видно. Многое зависит от тебя самой. Все устроится.

Его дожидался автоматический челнок, предназначенный для доставки в чистилище. Поднявшись по трапу, Билли вошел в маленькую ракету, и люк с шипением закрылся за ним. Ужас сковал его душу; превозмогая страх, он уселся в кресло, пристегнулся ремнями и приготовился к тому, что должно было случиться дальше.

По его выбору спуск на планету мог быть осуществлен как с закрытыми, так и с открытыми иллюминаторами. Решительно протянув руку, Билли нажал кнопку. Заслонки растворились, и он увидел за стеклом огромного кита, из чрева которого он вышел и от которого теперь медленно отваливала его скорлупка. Странно нерегулярная звездная россыпь, похожая на кометный хвост, закружилась в небе, и лишь присмотревшись он понял, что звездочки эти не что иное, как непереработанный мусор, выброшенный из Аверна и теперь растянувшийся за станцией по всей орбите.

Несколько минут Земная станция наблюдения, махина весом в восемнадцать миллионов тонн, заслоняла обзор; но скоро Аверн уменьшился, да так быстро, что Билли и думать о нем забыл. В иллюминаторах плыла Гелликония, знакомая, как отражение собственного лица в зеркале, и в то же время новая, более обнаженная, в полосках облаков, клубящихся над перевалами и полуостровом Пеговин, напоминающим огромную палицу, с маху заброшенную великаном в рябую гладь моря. На юге блистала огромная шапка вечных льдов.

Челнок повернулся, и в моментально затененные автоматами стекла иллюминаторов ударили сжигающие лучи солнц двойной системы. Билли смело взглянул на светила.

Беталикс, ближний к Гелликонии - их разделяло всего лишь 1,26 астрономической единицы - почти целиком прятался за планетарным диском.

Фреир, видимый сейчас как невероятной яркости шар, сияющий сквозь матовое стекло, отстоял от планеты на 240 астрономических единиц. Точка перигелия Гелликонии, иначе говоря ее наименьшего удаления от своего второго светила, располагалась на расстоянии 236 единиц от него; решающий момент сближения должен был наступить всего через 118 земных лет. Затем Беталикс и обращающиеся вокруг него планеты начнут уноситься по своей большой орбите прочь, чтобы вновь приблизиться к своему яростно пылающему господину по прошествии 2592 земных лет.

Все эти астрономические факты Билли Сяо Пин усвоил вместе с алфавитом и основами арифметики, трех лет от роду, причем любой из них он мог проиллюстрировать точно нарисованной схемой. Всего через тысячу ударов собственного сердца он должен был опуститься на поверхность планеты, где диаграмма подобного рода могла вызвать переворот в ходе истории, государственный кризис и даже войну между странами-соседями.

Его круглое лицо застыло, отражая усиленную работу мысли. Гелликония, неторопливо разворачивающаяся перед ним и виденная столько раз во время беспрерывных наблюдений, по сию пору во многом оставалась для Билли тайной.

Билли знал, что прохождение перигелия планета переживет - на экваторе температура поднимется до 150 градусов, но ничего ужасного не случится; знал он и то, что Гелликония обладала невероятной системой гомеостаза, не менее мощной, чем у Земли, максимально, насколько это возможно, устойчиво-равновесной. Суеверного страха простых крестьян он не разделял, поскольку знал, что вероятность того, что Фреир пожрет их мир, весьма мала, практически равна нулю - хотя источник таких страхов был ему хорошо понятен.

Чего Билли не знал, так этого того, какие из народов и в каком числе сумеют пережить испытание жарой. В наиболее опасном положении находились, конечно, экваториальные государства, такие как Борлиен и Олдорандо.

Впервые Аверн появился на орбите Гелликонии на рассвете весны предыдущего Великого Года. Наблюдатели станции стали свидетелями медленного завоевания холодами поверхности планеты в течение Великой Зимы, на их глазах вымирали миллионы и целые нации приходили в упадок. Вскоре, когда сейчас еще далекая Великая Зима снова забрезжит в перспективе, все повторится в точности. Но пока тайна этого круговорота будет раскрыта, Земной станции наблюдения и шести ее семействам предстояло ждать еще четырнадцать земных столетий.

Этому вселяющему благоговейный трепет миру Билли вручал свою душу.

Дрожь, зародившись в животе Билли, медленно распространилась по телу. Он готовился ступить в объятия нового мира, готовился к новому рождению.

Два раза облетев вокруг Гелликонии и погасив скорость, челнок опустился на плато восточнее Матрассила.

Отстегнув ремни, Билли поднялся из кресла и остановился, прислушиваясь. Через минуту он вспомнил, что должен иногда вдыхать и выдыхать воздух. Вместе с ним на планету прибыл андроид, его «альтер эго», предназначенный защищать хозяина. Авернцы отдавали себе отчет в том, что слабы. Сын многих поколений, родившихся и состарившихся в тепличных условиях, Билли без сомнения нуждался в защите. Андроид, снабженный оружием защиты, был запрограммирован на агрессивное поведение. Внешне он был похож на человека и, естественно, чертами напоминал самого Билли, напоминал во всем, кроме мимики; выражение лица андроида менялось слабо и медленно, что производило на сторонних наблюдателей впечатление недружелюбности и мрачности. Самому Билли андроид не нравился. Обернувшись, он взглянул на человекообразный механизм, который в ожидании застыл в углублении стены, повторяющем очертания его тела.

– Оставайся на месте, - приказал андроиду Билли. - Возвращайся обратно вместе с челноком.

– Вам нужна защита, и я должен защищать вас, - ответил андроид.

– Как-нибудь управлюсь сам. Теперь это моя жизнь.

Билли нажал на кнопку часового механизма, назначив отлет челнока часом позже. Активировав дверь, он сошел по трапу и ступил на поверхность планеты.

Он стоял на мягкой траве и вдыхал ее запахи, его уши ловили тысячи странных незнакомых звуков. Нефильтрованный воздух проникал в легкие. Голова у Билли закружилась, и ноги ослабли.

Он поднял голову и взглянул вверх. В вышине от одного края горизонта до другого распростерся купол небес великолепнейшего насыщенно-голубого цвета, чистый, без единого облачного пятнышка. За свою недолгую жизнь Билли привык к виду бесконечного космоса; но, как ни странно, теперь небесная чаша казалась ему чем-то значительно большим, чем видимая с борта Аверна Вселенная. Его душа мгновенно была навеки отдана этой красоте. Небеса покрывали собой живой мир и, конечно, уже тем самым были несказанно прекрасны.

На западе в золотом сиянии заходил Беталикс, и в складках местности уже собирались тени сумеречного дня. Фреир, диск которого едва ли дотягивал до трети поперечника Беталикса, прекрасно и яростно пылал почти в зените. Гелликония плыла сквозь космос, закутанная в голубое покрывало, наличие которого было первейшим свидетельством возможности существования жизни на поверхности планеты. Гость Гелликонии, чужеродная форма, опустил голову и прикрыл рукой глаза.

Неподалеку зеленела рощица из пяти деревьев, увешанных спелыми мясистыми плодами. Решившись сойти с места, Билли неуклюже двинулся к деревьям, ступая так, словно только что открыл гравитацию. Оказавшись под кроной одного из деревьев, он ухватился руками за ствол, обнял его и почувствовал, как в ладони впились шипы. Превозмогая боль в руках, он улыбался и терпел, наслаждаясь палитрой незнакомых и прекрасных ощущений, не в силах двинуться с места. Когда челнок поднялся в воздух и устремился ввысь, чтобы вернуться к родному причалу, Билли разрыдался.

Он был в настоящем мире, он был вознагражден за все старания. Реалии несомненной действительности заполонили все его чувства.

Приникая к дереву, валяясь на земле, укрываясь внутри полуистлевшего поваленного ствола, он узнавал эту огромную планету, учился жить на ней. Многое - например отдаленные объекты: облака, линия холмов на горизонте - вселяло в него безотчетный страх своей причастностью к непривычно большим расстояниям и размерам и - о да, конечно - к всамделишности этого мира. Не менее тревожащим было присутствие небольших, полностью исключенных из существования на борту Аверна живых существ с собственными повадками. Мучительно сдерживая ужас, он проследил за тем, как крохотное крылатое создание опустилось и прикрепилось к его левой руке, после чего, пользуясь его живой плотью как широкой лестницей, поднялось по ней в широкий зев рукава. Наиболее пугающим и тревожным было осознание того, что все эти живые существа вне его власти, что он не может управлять ими; не было привычного выключателя, нажатием которого он мог бы усмирить их.

Возникла и проблема двух солнц, о которых раньше он не удосужился подумать. На Аверне свет и тьма были по преимуществу вопросом сиюминутного настроения; здесь же, в реальном мире, о выборе не было и речи. За сумеречным днем и тенями пришла тьма, и Билли впервые в жизни был вынужден исполнить своеобразный древний ритуал, посвященный опасливым приготовлениям к ночи. С давних времен люди, предвидя наступление темноты, отыскивали убежища или строили их. Так мало-помалу примитивные стойбища превратились в города, в раскидистые метрополии, откуда человечество стартовало в космос; теперь оторванный от космоса Билли вернулся на зарю истории, к своим корням.

Он пережил ночь и дождался рассвета. Удивив самого себя, он ухитрился заснуть, а проснувшись обнаружил, что цел и невредим. Выполнив привычную череду утренних гимнастических упражнений, он почувствовал, что остатки сна растаяли и он готов продолжить исследование нового мира. Уже достаточно освоившись, он понял, что вполне может оставить свое убежище под деревьями и отправиться куда-нибудь, наслаждаясь прелестями утра. Подкрепив силы из своего пайка - поев и выпив воды - Билли сориентировался и бодро зашагал по направлению к Матрассилу.

Довольно быстро продвигаясь по узкой дорожке, почти тропинке, петляющей среди кущ, и с удовольствием прислушиваясь к перекличке птиц, Билли внезапно расслышал позади звук чьих-то шагов. Он обернулся. В нескольких шагах от него мгновенно, как вкопанный, застыл фагор.

Фагоры были частью авернской мифологии. Фотографические портреты и точные модели-копии двурогих имелись на станции повсюду. Однако в отличие от неодушевленных моделей этот фагор, живой, стоял совсем рядом с Билли, что несомненно было его заметным преимуществом. Неотрывно глядя на Билли, чудовище медленно пережевывало жвачку, и слюна стекала с его широких отвислых губ. Вся одежда двурогого состояла из единственного куска грубой холстины, плохо выкрашенной и сильно выцветшей. Концы пучков длинной белой шерсти фагора были окрашены в один цвет с его одеянием, что придавало ему неопрятный и нездоровый вид. Через плечо свисала мертвая змея, свежая и явно недавно добытая. В руке абориген держал устрашающий кривой нож, не музейную копию и не детскую игрушку, а подлинное оружие, которым, вне всякого сомнения, уже убивали. Фагор шагнул к Билли, и тот чуть не задохнулся от едкого зловония, исходящего от существа.

Глянув на анципитала исподлобья, с трудом подбирая слова, Билли заговорил на хурдху:

– Можешь сказать, как пройти к Матрассилу?

Создание продолжало молча жевать. С отвращением присмотревшись, Билли понял, что челюсти двурогого перемалывают нечто вроде ореха, имеющего алую мякоть; струйки слюны алого цвета стекали из углов рта лесного жителя и пачкали шкуру. Несколько мелких капель попали и на Билли Сяо Пина. Быстро подняв руку, он стер слюну двурогого со щеки.

– Матрассил, - наконец проговорил монстр, произнеся название борлиенской столицы несколько невнятно, более похоже на «Матражшыл».

– Да. Мне нужно в Матрассил. Как туда идти?

– Да.

Билли заглянул в темно-вишневые глаза двурогого - они были пусты и не позволяли угадать, что в них кроется: приветливость, насмешка или вражда. С трудом оторвав взгляд от притягивающих к себе как магнит нечеловеческих глаз, он обнаружил, что за спиной фагора уже стоят его сородичи, такие же неподвижные и неслышные, похожие на призрачные порождения мира листвы и глубоких теней.

– Вы понимаете меня?

Фразы, которые произносил Билли, он выучил по специально составленному для таких, как он, счастливчиков разговорнику. Невероятность ситуации и ее полная нереальность загнали его в тупик.

– Могу проводить.

От существа, сложением и мощью напоминающего скалу, трудно было ожидать смышлености да и вообще разумности, но, получив ответ, Билли ни на секунду не усомнился в его осмысленности. Двинувшись вперед, двурогий легонько подтолкнул Билли, предлагая ему идти дальше по тропинке. Билли повиновался. Вслед за ним среди зарослей со всех сторон потянулись соплеменники его двурогого провожатого, их мягкие и быстрые шаги мгновенно слились в монотонный шелест.

Через полчаса они вышли к изрезанному неглубокими расселинами склону холма. Здесь разум вступил в борьбу с джунглями - часть деревьев вырубили и между невысокими пнями пустили пастись суетливых свиней, честно заботящихся о том, чтобы молодые побеги никогда не достигли зрелости. Среди этих жалких попыток цивилизовать окружение виднелись подобия хижин, или, проще говоря, тростниковые крыши, поддерживаемые опорами-столбами.

В тени тростниковых крыш на циновках, а чаще просто на охапках жухлой травы лежали неподвижные обмякшие фигуры, очень напоминающие скот. Один из охотников - а именно на них наткнулся в чаще Билли - поднес к губам рог и трубным звуком оповестил деревню о своем прибытии, при этом некоторые лежащие фигуры зашевелились, поднялись на ноги и направились к добытчикам. Постепенно Билли обнаружил, что его окружили анципиталы обоего пола: креахты, гиллоты и рунты. Они не спеша рассматривали его с невозмутимым вниманием. Некоторые из рунтов бегали на четвереньках.

Присев на корточки, Билли принял позу почтения.

– Мне нужно добраться до Матрассила, - попытался объяснить он.

Абсурдность собственных слов рассмешила его; смех грозил перейти в истерику, и он быстро заставил себя собраться. Удивительно, но звук его смеха заставил всех присутствующих отпрянуть.

– Младшая кзаххн рядом, - сказала ему гиллота и, протянув руку, коснулась его руки и сделала приглашающее движение головой.

Вслед за ней Билли прошел через небольшую каменистую лощину; за ними устремилось почти все племя. Все, мимо чего он проходил, - от нежных с виду зеленых ростков до больших валунов - вблизи оказывалось гораздо грубее, чем представлялось издалека.

Под навесом, устроенным на обрывистом краю лощины, согнув под немыслимыми углами локти и колени, неподвижно возлежал фагор, судя по всему очень старый. Заметив пришедших, двурогий одним мягким и текучим движением поднялся, сел и оказался пожилой гиллотой с отвислыми темными грудями и с темной шерстью, пучками пестреющей среди некогда белой, но теперь побуревшей шкуры. Шею двурогой украшало ожерелье из полированных косточек гвинг-гвинг. В знак своего высокого положения, женщина носила большое кольцо, продетое в ноздрю. По всей очевидности гиллота была именно «младшей кзаххн», о которой шла речь.

Не вставая, гиллота оглядела Билли с ног до головы.

Потом задала ему несколько вопросов.

Билли был младшим представителем великого клана социологов Пин, к тому же не самым добросовестным. В его обязанности входило изучение и исследование всех тончайших нюансов проживания сменяющих друг друга поколений семейства Анганолов. Среди членов клана Пин, старших родственников Билли, были такие, кто хранил в памяти подробности истории всех предков теперешнего короля Борлиена вплоть до прошлой Великой Весны, иначе говоря, летопись почти шестнадцати колен. Билли Сяо Пин сносно говорил по-алонецки, на главном языке Кампаннлата и Геспагората, знал несколько диалектов и наречий этого языка, включая и староалонецкий. Но никогда в жизни он не пытался разобраться и освоить родной язык анципиталов. Оставляло желать лучшего и знание Билли нового переходного языка современных ему фагоров и людей, хурдху, на котором сейчас обращалась к нему младшая кзаххн.

– Не понимаю, - ответил он на хурдху, качая головой, и, увидев, что фагорша поняла его речь, на несколько секунд испытал странное, небывалое ощущение, словно ступил из мира обычного и понятного на страницы удивительной сказочной истории.

– Я понимаю тебя - ты из далекого края, очень далекого, - сказала ему на хурдху гиллота, перед этим бросив соплеменникам несколько фраз на родном, переполненном согласными языке. - Что это за далекое место, из которого ты прибыл?

Неужели фагоры видели, как садился его челнок?

Предварив свою речь неопределенным жестом, Билли пустился в объяснения, заранее заботливо им подготовленные.

– Я иду из далекого города в государстве Морструал. Я там кзаххн.

Морструал был еще большей глубинкой, чем Мордриат, и вставлять его в легенду можно было не опасаясь быть уличенным во лжи.

– Если вы отведете меня к королю ЯндолАнганолу в Матрассил, вас, фагоры, ждет хорошая награда.

– К королю ЯндолАнганолу?

– Вот именно.

Устремив взгляд в пространство, гиллота замерла в задумчивости. Сидящий неподалеку от нее сталлун передал ей большую оплетенную кожаную бутыль, из которой фагорша неуклюже глотнула, расплескав часть питья по шерсти на груди. От напитка гиллоты шел резкий запах сивухи. Ах, да - Билли вспомнил, что это такое: раффел, вредоносный напиток с большим содержанием алкоголя, который гнали для себя фагоры. Он попал в гости к беднейшему племени фагоров. Вот он сидит среди них, этих загадочных разумных зверей, и умело ведет с ними беседу на глазах обитателей родного Аверна, наверняка с превеликим вниманием наблюдающих через могучую оптическую систему за ним, за его необычайными отважными похождениями. Сейчас он в центре внимания у всех, даже у Рози. Даже у своего старого наставника.

Жара и переход по пересеченной местности оказались для Билли тяжким испытанием - он устал. Но сознание того, что он герой дня, не позволяло ему расслабиться, и он продолжал сидеть на плоском камне, расставив ноги, уперев локти в колени и бестрепетно глядя в глаза странного существа напротив. Самые невероятные ситуации становятся обыденностью, когда альтернативы не предвидится.

– Много копьев анципиталов помогало в походах королю ЯндолАнганолу.

Гиллота снова смолкла. Позади нее в склоне скалы зияла пещера. В сумраке пещеры, во тьме тускло светились чьи-то многочисленные вишневые глаза. Как предположил Билли, в пещере обосновались старейшины племени, превратившиеся почти в чистый кератин и сохраняющиеся так. Одновременно и предки, и племенные идолы, полуживые фагоры считали своим долгом направлять потомков, помогая им вынести трудные века близости Фреира и всеобщей жары.

– Сыны Фреира бьются друг с другом в любое время года, не зная отдыха, и при необходимости мы оказываем им помощь, ссужая копья.

Билли понимал, о ком гиллота ведет речь, - «сынами Фреира» фагоры издревле называли людей. Анципиталы не стали изобретать и вводить в свой язык новые термины, они просто приспособили для современных надобностей старые понятия.

– Прикажи двоим из твоего племени отвести меня к королю ЯндолАнганолу.

Фагорша снова замерла; все остальные тоже (как понял, оглянувшись, Билли) одновременно, не сговариваясь, погрузились в оцепенелое молчание. Только свиньи да собаки продолжали бродить, выискивая на земле объедки - занимаясь своим извечным делом.

Помолчав, старая гиллота заговорила, но, к сожалению, изрядная часть ее речи ускользнула от понимания Билли. Примерно посередине монолога фагорши он был вынужден остановить ее и попросить повторить последний кусок с начала. Хурдху оставлял на его языке едкий привкус, как от козьего сыра. Остальные фагоры тоже слушали, поднявшись с мест и обступив их, - Билли задыхался от их густого запаха, хотя и начинал мало-помалу привыкать к нему. Дух двурогих больше не казался ему таким нестерпимым, как поначалу. Многие анципиталы пытались помочь своей предводительнице выразительными жестами, тихими возгласами и междометиями, но только путали Билли, который понимал все меньше и меньше.

В подтверждение рассказа гиллоты фагоры показывали пришельцу свои раны, бока с проплешинами, сломанные руки и ноги, проделывая все это с абсолютным спокойствием и невозмутимостью. Подобное зрелище вызывало у Билли одновременно отвращение и восхищенный интерес. В конце концов из пещеры были вынесены и продемонстрированы ему вымпелы и копья.

Постепенно смысл рассказа начал доходить до него. Большая часть племени, нежданным гостем которого он стал, служила у короля ЯндолАнганола в Пятой армии. Около теннера назад эти фагоры принимали участие в походе короля против воинственных племен дриатов. В битве при Косгатте Пятая армия потерпела тяжкое поражение, по сути была разбита и рассеяна. Дриаты применили против борлиенцев новое оружие, громогласно лающее, точно огромная собака, и изрыгающее при этом большой клуб дыма.

Лишь малое число воинов Пятой армии сумело уцелеть. Несчастные раненые, которых Билли видел перед собой, были из этого меньшинства. Устрашенные зрелищем действия невиданного оружия, они поклялись, что больше никогда не поступят на службу к королю ЯндолАнганолу и не позволят огромным смертоносным псам лаять на них. Они решили жить так, как могли. В их ближайшие планы входило вернуться в прохладные области взгорий Никтрихк.

Рассказ фагоров был долгим, очень долгим. В конце концов Билли осатанел от монотонной сухой речи гиллоты, и тут немало виноваты были досаждающие ему мухи. Решив хоть в чем-то найти утешение, он глотнул фагорского раффела. Раффел оказался самым что ни на есть вредоносным, как и утверждали книги по истории. Когда фагоры наконец добрались до описания битвы при Косгатте и сопровождающие речь гиллоты жесты и телодвижения членов племени стали наиболее энергичными и живописными, Билли почувствовал, что его невыносимо клонит в сон и сил держать глаза открытыми у него больше нет. Он был не в состоянии слушать фагоршу. Речь гиллоты была невероятно живой и насыщенной - для нее, лишенной понятия относительности времени, события месячной давности с равным успехом могли иметь место вчера.

– Так вы отведете меня к королю? Мне нужны всего двое провожатых, - раздраженно повторил свой вопрос Билли.

Над толпой собравшихся мгновенно воцарилась тишина, в которой прозвучало несколько слов на фагорском «родном».

Помолчав, гиллота снова заговорила с Билли на хурдху.

– Каков будет дар из твоих рук, если мы дадим тебе согласие?

Запястье левой руки Билли украшали часы в плоском сером корпусе, с тремя группами цифр, показывающих время Земли, центрального Кампаннлата и Аверна. Такие часы были у всех без исключения на станции наблюдения. Прибор предназначенный для измерения и регистрации времени вряд ли мог представлять ценность для фагоров, поскольку их мало способное отвлеченно мыслить сознание, не приученное оперировать временными категориями, живо регистрировало только происходящее, связанное со случайным и сиюминутным; однако часы-браслет могли быть приняты в качестве украшения.

Билли вытянул в сторону младшей кзаххн левую руку с часами, и та наклонила к ней пятнистую морду в пучках клочковатой шерсти. Один из рогов гиллоты был наполовину обломан, и вместо острия там был прилажен искусно обточенный деревянный колышек.

Поднявшись со своей подстилки и сидя на корточках, гиллота подозвала пару молодых сталлунов.

– Сделайте то, о чем попросит вас это существо, - приказала она.

В сумерках эскорт остановился там, где в отдалении показались первые дома городских окраин. Дальше они не пойдут, сказали Билли фагоры. Сняв с запястья часы, Билли честно протянул их своим провожатым. После краткого размышления анципиталы отказались принять его дар.

Объяснения фагоров Билли понять так и не смог. Принимаясь говорить на хурдху, они то и дело сбивались на родной. Все, что сумел разобрать Билли, сводилось к тому, что фагорам не нравились бегущие под стеклом часов цифры. Возможно, эти волшебные, сами собой меняющиеся символы пугали двурогих. Может быть, их тревожил незнакомый металл. Как бы ни было, подарок они отвергли совершенно спокойно, ничем не выдав своих чувств; им просто ничего не было нужно.

– ЯндолАнганол, - сказали они.

Как видно, имя короля, которого все двурогие несказанно уважали, имело магическое действие на фагоров.

Махнув провожатым рукой на прощание, Билли двинулся вперед, но на полпути обернулся и посмотрел на них, уже почти скрытых сумерками и цветущим ползучим кустарником, оплетающим деревья. Фагоры стояли совершенно неподвижно. Внезапно, глядя на двурогих, Билли почувствовал страх; вместе с тем он переживал чувство, близкое прикосновению к чуду, - побывав в обществе таких существ, он ушел от них, сохранив рассудок.

Очень скоро, углубившись в узкие улицы Матрассила, он обнаружил, что из одного сна попал в другой. Следуя по извилистой улочке, он очутился у подножия величественной скалы, на вершине которой высился дворец короля Орла. Постепенно воскрешая в голове фотографическую карту местности, Билли начал понимать, где находится. Тот дом и этот поворот он неоднократно видел сквозь оптическую систему наблюдения Аверна. Он испытывал такой замечательный подъем чувств, что готов был обнять первого же встречного гелликонца.

Внутри скалы, на которой стоял дворец, было вырублено просторное помещение, где располагалась церковь; суровый церковный закон заставлял ее служителей повторять излюбленный облик жилищ панновальских приверженцев культа и по их примеру искать прибежища от света. Кельи ютились в скальных нишах в три яруса, самые богатые и удобные были сложены из камня, победнее - из дерева. Чувствуя, что медлить означает ускорять смерть, Билли остановился, чтобы дотронуться пальцами до досок нижних обиталищ монахов, почувствовать шероховатость дерева, ощупью проследить змеящиеся трещины. Лишь совсем недавно он проживал в мире, где все было только новым и не существовало понятия «старая вещь» - «старье», едва подходил строго отмеренный для этого срок, уничтожали или пускали на переработку. Но это старое шершавое дерево было превосходным: такого дизайна инженерам станции не добиться никогда!

Мир Гелликонии был переполнен мелочами и незначительными, но чрезвычайно уютными и приятными деталями, о которых он раньше понятия не имел.

Монашеские обители были раскрашены в радостные красный и желтый или красный и пурпурный; в узорах чаще всего встречался священный круг Акханабы. На дверях традиционно повторялось изображение бога, спускающегося в огонь. Длинные темные волосы Акхи были собраны на затылке в большой развевающийся пучок. Брови бога загибались вверх. Белые зубы на его лишь наполовину человеческом улыбающемся лице были оскалены. В каждой руке бог нес по факелу. Одежды туго обвивали его голубое тело, напоминая змей.

Были и другие изображения, на знаменах и вымпелах, угодников и духов: Первосвященного Юлия, короля Дэнниса, Визрама и Вутры, несущихся неведомо куда других - огромных, черных, и волосатых, и маленьких, и зеленых, с драгоценными кольцами на когтистых лапах. Среди всего этого сонма сверхъестественных созданий - толстых, лысых или косматых - шли люди, как правило сгорбленные и жалкие.

Люди были показаны подчеркнуто низкорослыми. Там, откуда я родом, подумал Билли, людей обязательно изображали бы большими и рослыми, с горделивой осанкой. А здесь людей унижают, считают последней ступенью развития, их косят под корень всеми возможными способами на свою потребу боги. Изводят их огнем, льдом, мечом.

Оглядываясь вокруг, Билли вспоминал, чему его учили в школе. В школе он впервые услышал о том, насколько важна на отсталой Гелликонии религия. Иногда целые нации в один день обращались здесь в другую веру - так произошло с Олдорандо, он хорошо помнил рассказ об этом. Иные нации, внезапно лишившись веры, теряли основу, единое целое рассыпалось и исчезало без следа. То, что он видел перед собой сейчас, возможно, и было главным бастионом Борлиена. Взирая на мрачные картины кровавого развития мира, атеист Билли испытывал и отвращение, и острый интерес.

Что касается монахов, то эта братия, казалось, не слишком переживала из-за тревожного положения мира; гибель одного и многих, убийство и истребление были для них лишь частью великого процесса коловращения, фоном для безмятежности собственного существования.

– Цвета! - громко сказал Билли. Цвета разрушения и убийства были подобны цветам рая. Здесь нет Зла, потрясенно сказал он себе. Ведь Зло - это дурное, отвратное. Здесь же кругом пышущее здоровьем крепкое тело, энергия. Зло осталось там, откуда пришел я, за гранью здешней жизни.

Да, этот мир лучится силой и пышет энергией. Да, именно так. Он рассмеялся.

Открыв рот и раскинув руки, он стоял посреди уличной толчеи. Незнакомые запахи и ароматы, изливающиеся на Билли подобно потокам разноцветной краски, не давали ему двинуться с места. Каждый его новый шаг сопровождали потоки новых, неизвестных еще запахов - пряным срезом жизни, которого он был лишен на Аверне. Неподалеку от него, в тени утеса, к колодцу, лепились прилавки многочисленных торговцев. Выбирающиеся из келий монахи стекались сюда, чтобы купить еды.

Билли испытал сладостно-мучительное чувство, представив вдруг, что все это устроено специально для него одного. Смерть могла прийти к нему не в любую минуту, но довольно скоро. Но скорая смерть стоила того, чтобы стоять здесь просто так, наслаждаясь возбуждающими аппетит ароматами и разглядывая монахов, уплетающих истекающие маслом лепешки. В высоте над ними, на фоне неба, вилось на ветру длинное красное полотнище с намалеванным золотом девизом: «Вся мудрость мира существовала всегда». Вдумавшись в смысл этой совершенно антинаучной гипотезы, Билли улыбнулся: уж он-то знал, что мудрость - это нечто иное, ее зарабатывают мучительным трудом в течение многих лет, выжимают из окружающего капля за каплей, и именно потому он здесь.

Стоя посреди столичной сутолоки, Билли понял, как непросто шла Гелликония к своей вере, отчего она так одержима религией теперь и каким образом вера в Акханабу ведет планетарное сообщество вперед по извилистому пути прогресса. Он с молоком матери впитал антипатию к религии, корни неприязни к вере в эфемерное сидели в нем очень глубоко; но теперь, когда вера окружила его со всех сторон, деваться стало некуда - отныне ему придется существовать в мире, где без веры люди не мыслили себе и дня жизни.

Он направился к прилавкам, где его немедленно заметили и окликнули; с ним заговорила торговка, рослая, с широким красным лицом, одетая небрежно и серо. Глядя на него, она помешивала в сильно дымящей жаровне угли. У Билли с собой были деньги - отличная подделка, изготовленная на Аверне. Этими деньгами его снабдили перед отлетом вместе с другим необходимым снаряжением. Протянув торговке несколько монет, он был взамен вознагражден большой аппетитно пахнущей лепешкой. На лепешке были выдавлены щипцами символы веры бога Акхи, один круг внутри другого, соединенные касательными. Впившись зубами в хлеб, он вдруг подумал, что главный символ Акханабы легко может представлять собой символическое изображение орбит пары светил, Беталикса и Фреира, обращающихся один вокруг другого.

– О чем задумался, красавчик? Нечего смотреть, ешь себе, да и все, - со смехом сказала торговка.

Кивнув, Билли двинулся дальше, жуя на ходу, гордый тем, что так легко и уверенно провел первый контакт с собратьями-людьми. В отличие от монахов он ел без жадности, не забывая о взглядах, устремленных на него с Аверна. Приканчивая лепешку, он горделиво выступал по улице. Вскоре та незаметно перешла в дорогу-серпантин, поднимающуюся к матрассильскому королевскому дворцу. Все было чудесно. Настоящая еда - выше всяких похвал. Гелликония - прекрасна.

Дорога приобретала все более знакомые очертания. Занимаясь исследованием истории семейства, вот уже три поколения носящего название королевского, Билли хорошо изучил устройство дворца и его окрестностей. Не один раз он просматривал архивную запись, запечатлевшую осаду сей твердыни армией деда теперешнего короля Борлиена.

Подойдя к стражу у главных ворот, он обратился к тому с просьбой допустить его к королю ЯндолАнганолу, предъявив при этом солдату фальшивую же верительную грамоту, рекомендующую его как полномочного эмиссара из отдаленной провинции Морструала. После краткого допроса в будке охраны его отконвоировали в одну из дворцовых пристроек и попросили ждать. После долгого ожидания он был наконец препровожден в другую половину дворца, где, как он знал, располагались покои советника Ирвраша.

Все привлекало к себе его внимание и казалось оригинальным, отлично исполненным - ковры, вычурная резная мебель с бесполезными завитушками, камины, толстые занавеси на окнах, закопченные потолки - на все он взирал, дрожа от возбуждения, словно в лихорадке. От жирной лепешки его пробирала икота. Мир вокруг был подобен волшебной мозаике, сложенной из потрясающих кусочков, и так во всем, даже в самых ничтожных мелочах, например в каждом волоконце ковра, на котором он стоял, - ковер, как догадывался Билли, был соткан мади. Во всем он искал отзвук прошлой истории планеты, все оценивал по старой привычке сопоставлять и анализировать.

Королева королев, сама МирдемИнггала, бывала в этой комнате, стояла, может быть, на этом самом ковре, на этом самом месте, ступала обутой в сандалию ногой по сказочным зверям и пестрым птицам, покорно и молча принимавшим на себя вес ее изящного тела.

Уставившись на ковер, Билли внезапно ощутил резкий приступ тошноты. Нет, это не может быть смерть, для нее еще слишком рано. Он схватился за живот. Если не смерть, тогда точно лепешка. Он оглянулся и, заметив кресло, сел.

За стенами дворца, частично видимый в его окошках, лежал мир, где все и вся имело по две тени. Совсем недавно Билли ощущал его знойное дыхание. Это был настоящий мир, мир его королевы, не то искусственное прибежище шести тысяч несчастных, откуда вышли он и Рози. Этот мир был прекрасен, но Билли не был готов к встрече с ним. Да, пожалуй, не готов…

Он снова икнул. Очень громко. Теперь он понимал, что имел в виду наставник, когда говорил, что он может быть счастлив и с Рози. С ней он мог воплотить все свои мечты. Но пока королева стояла на его пути, этому не дано было осуществиться. Сейчас, когда настоящая королева была так близко, об этом не стоило думать.

Дверь со скрипом отворилась - даже эта деревянная дверь была чудом. Появившийся стройный секретарь проводил Билли в покои советника. Советник СарториИрвраш собственной персоной должен был появиться здесь с минуты на минуту. А до той поры посетителю надлежало сидеть в приемной и ждать его. К великому облегчению Билли, икота прошла и резь в животе отпустила.

Появившийся в конце концов советник показался ему очень старым и усталым. Плечи советника были опущены, и весь его вид, несмотря на учтивость приветствий и церемонность, говорил, что он пребывает мыслями где-то совсем в другом месте. Выслушав Билли без всякого интереса, он проводил его в комнату, битком набитую книгами и свитками летописей, очевидно, в свой кабинет. На знаменитого советника Билли взирал с подобострастием и восхищением. Ну как же - видная историческая фигура. Когда-то, будучи еще худощавым молодым человеком с орлиным носом, СарториИрвраш стоял за спиной деда и отца ЯндолАнганола, помогал им вершить государственные дела Борлиена.

Гость и хозяин кабинета уселись друг напротив друга. Задумчиво дернув себя за усы, советник что-то пробормотал и вздохнул. Казалось, его присутствие вовсе не смущало Билли, который, стараясь держаться естественно и спокойно, неторопливо отрекомендовался и принялся описывать свое путешествие из Морструала, что у залива Чалси. Советник обхватил себя за плечи, словно желая укачать, как малое дитя.

Когда поток слов Билли наконец иссяк, он замолчал, и в кабинете повисла озадаченная тишина. Может быть, советник не понимает его алонецкого?

Подняв бровь, советник Ирвраш вдруг заговорил.

– Мы сделаем все, что в наших силах, дабы оказать вам всяческое содействие, сударь, хотя - хочу заверить вас - наша страна переживает не лучшие времена.

Мне необходимо обсудить с вами некоторые вопросы, а также встретиться с их величествами. Мне есть что вам предложить. Я имею в виду ценное знание, а взамен хочу услышать ответы на некоторые свои вопросы.

Икота прорвалась наружу, и Билли смущенно зажал рот ладонью.

– Прошу прощения.

– Нет-нет, вы простите меня. Да, я тот, кого некогда называли Носителем Знания, просто случилось так, что сегодня нас постигло ужасное, ужасное несчастье.

Поднявшись, советник вцепился пальцами в свой перепачканный чарфрул, качая головой и глядя на Билли так, словно увидел его впервые.

– Что за несчастье? - с тревогой спросил Билли.

– Королева, мой господин, королева МирдемИнггала…

Советник с жаром стукнул костяшками пальцев по крышке стола.

– Наша королева изгнана из столицы, сударь, она отправилась в изгнание. Сегодня утром отплыл корабль, на котором она держит путь к далеким берегам. К древнему Гравабагалинену.

Закрыв ладонями лицо, советник Ирвраш разрыдался.

Глава 9

Несчастья советника

Был древний край, зовущийся Эмбруддок, в котором среди искони живущих там крестьян ходила поговорка: «Нет ни одного клочка земли, где можно было бы жить сносно, но нет и ни одного клочка земли, где кто-нибудь бы да не жил».

Поговорка была в определенном смысле справедлива. Даже в нынешний, более чем неспокойный век, когда почти никто не сомневался, что земле не избежать гибели в геенне огненной, тысячи путников всех мастей продолжали кочевать по землям Кампаннлата. От целых племен, начиная от мигрантов мади и кочевых народов Мордриата и кончая пилигримами, измеряющими пройденный путь не в милях, а в усыпальницах и часовнях; от банд разбойников, различающих ту или иную местность по количеству перерезанных там глоток и сорванных кошельков, до одиноких странствующих торговцев, проходящих многие лиги для того, чтобы продать песню или камень чуть дороже, чем дома, - все эти люди находили успокоение в беспрерывном скитании.

Даже пожары, поглощающие в сердце континента целые провинции, делая короткие передышки только у реки или на краю пустыни, не могли заставить путников свернуть с пути. Более того, пожары прибавляли новые тысячи к числу странников, пополняя их ряды множеством беженцев, пустившихся на поиски нового крова.

Одна из таких групп беженцев спустилась к Матрассилу по Валворалу как раз вовремя, чтобы увидеть отбывающую в изгнание королеву МирдемИнггалу. Королевские стражники не позволили странникам глазеть на удивительное зрелище разинув рот. Несколько офицеров, спустившись по крутому берегу к утлым челнокам несчастных, немедленно рекрутировали их и отправили на Западную войну.

В этот полдень жители Матрассила на время забыли о войне - или заставили себя выкинуть из головы мысли о ней перед лицом новой душераздирающей драмы. В скудной животрепещущими событиями жизни наступил день яркий и значительный: нищета, приучившая народ к терпению, вынуждала его при первой возможности бежать в мир иллюзий. По этой же причине народы прощали своим королевам и королям их пороки и наделяли их невиданными заслугами, дабы потрясение от острого переживания смогло расцветить серость и пустоту существования.

Плывущий над городом дым саваном окутывал толпу на набережной, глуша все разговоры. Королева появилась в собственном экипаже и медленно проехала мимо; люд расступался, давая повозке дорогу. Вились и хлопали флаги, а еще - вымпелы и знамена с надписями «ПОКАЙСЯ!» или «УЗРИ В НЕБЕ ЗНАМЕНИЕ!» Королева сидела прямо и глядела перед собой, не поворачивая головы ни направо, ни налево.

Карета королевы остановилась на набережной. С запяток спрыгнул лакей и открыл для королевы дверцу. Высунув из двери дрожащую ножку, МирдемИнггала поставила ее на булыжник мостовой. Следом за королевой появилась принцесса Татро, а за ней первая фрейлина.

Остановившись на секунду, королева МирдемИнггала осмотрелась. Ее лицо скрывала вуаль, но ощущение красоты витало вокруг королевы подобно аромату дорогих тонких духов. Барка, ожидающая ее и сопровождающих, чтобы унести их вниз по течению реки к Оттассолу, а оттуда к Гравабагалинену, качалась на волнах. На палубе барки церковник в полном торжественном облачении готовился приветствовать королеву королев на борту. Повернувшись, МирдемИнггала направилась к трапу. Толпа охнула, когда ножка королевы последний раз ступила на землю Матрассила.

Королева королев шла со склоненной головой. Поднявшись на палубу и приняв приветствие кардинала, она откинула с лица вуаль, высоко вскинула голову и подняла руку в прощальном жесте.

При виде несравненного лица от грузовых пристаней, от мостков переходов и близлежащих крыш, со всех сторон донесся медленно нарастающийся гул, гул, постепенно перешедший в приветственные клики. Так искренне, хоть и не слишком стройно, Матрассил прощался со своей отбывающей королевой.

Помедлив лишь минуту, королева снова опустила вуаль, повернулась на каблуках и сошла с палубы вниз, скрывшись из виду.

Когда корабль начал выбирать якорь, молодой придворный, известный галант, выбежал из толпы и, взобравшись на мостки у самого края набережной, прочитал народу знаменитую поэму под названием «Она - о Лето». Музыки не было, приветственные крики тоже стихли.

Никто в молчаливо прощающейся толпе понятия не имел о событиях во дворце, имевших место раньше в тот же день, хотя новости о пугающем поступке короля просочились за стены твердыни на вершине скалы сразу же, как только случившееся стало достоянием уходящего времени.

Паруса были подняты. Корабль изгнанницы медленно отчалил от берега Матрассила и начал свое путешествие вниз по течению реки. Личный викарий королевы молился, стоя на носу шхуны. Никто в толпе зрителей на набережной, на утесах, на коньках крыш не шелохнулся. Деревянный корабль удалялся, превращаясь во все более неясное пятно.

Мало-помалу толпа начала расходиться - люди возвращались по домам, унося с собой знамена и вымпелы.

При королевском дворе не было единства, светское общество разбилось на множество кружков, не согласных между собой и непримиримых. Часть их находила поддержку в народе; иные ограничивали свою деятельность пределами дворцовой крепостной стены. Самыми популярными были, без сомнения, мирдопоклонники. Иронически прозванная клика выступала против всех указов короля и поддерживала королеву королев в любых ее начинаниях.

Внутри больших групп образовывались группы помельче. Раскол доходил до того, что, увлекаемый собственным интересом, каждый и всякий выступал против своего собрата. За и против предстоящего заключения мира и установления союза с Олдорандо изобретали множество доводов, причем по мере оборота дворцовой интриги противоборствующие стороны по очереди использовали доводы своих оппонентов.

Кое-кто - из некогда так или иначе обиженных и теперь желающих отомстить женщин - непременно желал видеть королеву МирдемИнггалу опороченной. Были и такие - возможно, из тех, кто тайно вожделел ее и мечтал ею обладать, - которые всячески стояли за то, чтобы королева осталась в столице при дворце. Среди тех, кто требовал оставить королеву в столице, отыскивались наглецы - из наиболее отчаянных и непреклонных мирдопоклонников, - которые не только требовали вернуть королеву во дворец, но и настаивали на том, чтобы вместо нее в изгнание отправился король. Ибо как бы ни было, но если рассматривать дело с точки зрения законности - о физической привлекательности те старались умалчивать - то у королевы было не меньше прав претендовать на трон Борлиена, чем у короля Орла.

Завистливые враги и королевы и короля были в эти дни особенно деятельны. По слухам, в день отплытия корабля с изгнанницей на борту эти были готовы взяться за оружие.

Поутру в день изгнания король ЯндолАнганол протрубил поход против недовольных.

Решив прибегнуть к хитрости, на встречу с мирдопоклонниками в дворцовую залу король пришел вместе с советником Ирврашем. Всего мирдопоклонников собралось шестьдесят один, и у многих из них, в особенности у тех, кто еще считал своим долгом хранить верность родителям МирдемИнггалы, РантанОборалу и Шаннане Дикой, в бороде уже белела седина. На встречу с монархом они шли, исполненные праведного негодования. Впустив мирдопоклонников в залу, дворцовая стража закрыла и крепко заперла за ними двери. Пока мирдопоклонники сходили с ума от жары и громко выражали свое недовольство, Орел со зловещей улыбочкой на лице отправился на последнюю встречу с возлюбленной королевой.

Узнав, что ее будущее предрешено, МирдемИнггала долго не могла опомниться. Ее лицо залила мертвенная бледность. Глаза лихорадочно блестели. Она не могла проглотить ни кусочка. То и дело ее взгляд останавливался на каких-то мелких незначительных предметах. Когда в дверях ее покоев появился король Орел, МирдемИнггала обсуждала с фрейлиной Мэй ТолрамКетинет судьбу своих детей. Если меч неминуемой угрозы навис над ней, то и будущее детей не застраховано ни от каких неожиданностей. Татро была еще девочкой, почти ребенком. В сложившихся обстоятельствах основной удар ярости ЯндолАнганола мог обрушиться на сына, Робайдая. Но, отправившись на одну из своих диких прогулок, Робайдай исчез. Королеве казалось, что она уже никогда не увидится с сыном, не сможет сказать ему «прощай». К несчастью, недавняя смерть брата лишала ее последней надежды на то, что при дворе останется хоть кто-нибудь, кто сможет оказать влияние на неуживчивого и упрямого молодого человека.

Разговаривая, королева и первая фрейлина шли через тенистый сад. Татро играла с принцессой Симодой Тал - что могло бы быть смешно, когда бы не было так грустно.

В саду королева немного воспрянула духом и принялась давать наставления садовникам. Густые кроны могучих деревьев и склоны искусственных гранитных утесов защищали тропинки от палящего зноя безжалостного ока Фреира. В саду королевы было достаточно тени для опытов по выведению новых изящных культур и разведению распускающихся здесь во всей красе нежнейших диких цветов из глубин джунглей.

Растения, предпочитающие тень, произрастали рядом со светолюбивыми видами. Джодфрай, солнцелюбивое вьющееся растение с прекрасными светлыми цветками оранжево-розовой окраски, превратилось в стелющийся кустарник с мясистыми стеблями, льнущий к земле. Из своих зарослей кустарник время от времени выпускал замечательные гротескно-крупные оранжево-розовые соцветия, чудесным образом привлекающие внимание сумеречных крылатых насекомых. Рядом, отбрасывая благословенную тень, благополучно росли олвил, йаррпель, айдронт и шипастый брош. Любитель близкого соседства с землей виспад выпускал бутоны, собранные в огромные соцветия. Виспад был выведен из дикорастущего вида, кустарника «зедал», цветущего исключительно ночью, но теперь склонного распускаться скорее при свете дня, чем в темноте.

Все эти замечательные растения навезли королеве из разных частей королевства ее почитатели. Королева мало что понимала в астрономии, как ни старался советник СарториИрвраш привить ей любовь к своей науке, и глядела на продвижение Фреира по небесам в основном как на источник перемены настроения своих растений, инстинктивно реагирующих на колебание активности светил, их прохождение зенита и заката - в общем, на все то, о чем советник любил так умно поговорить.

Но с завтрашнего дня ее нога больше не ступит под сень любимого сада. Жизнь начала поворачиваться к королеве изнанкой.

В воротах сада появились король и его советник. Витающее вокруг мужчин напряжение королева ощутила, едва взглянув на них. Король был взвинчен, что сразу сказывалось на его походке, и от МирдемИнггалы это не ускользнуло. Взяв фрейлину за руку, она с тревогой сжала ее.

Остановившись перед королевой, СарториИрвраш церемонно поклонился. После чего, молча взяв первую фрейлину под руку, без лишних слов увел ее, чтобы дать королевской чете возможность объясниться без помех.

Мэй ТолрамКетинет пыталась взволнованно протестовать.

– Король убьет Кун. Он подозревает, что они с моим братом, Ханрой, любовники, но это не так. Клянусь, между ними ничего не было. Королева не сделала ничего дурного. Она чиста перед его величеством.

– Король пришел к своей жене за другим, уверяю вас, он не собирается ее убивать, - отозвался СарториИрвраш. Утешая свою спутницу, он почти не глядел на нее. Не мог. Сжавшись в своем чарфруле и сгорбившись, королевский советник с посеревшим от волнения лицом едва слышно сказал:

– По политическим причинам король хочет развестись с королевой. Все уже решено.

Заметив, что на его рукав уселась разноцветная бабочка, СарториИрвраш раздраженно ее согнал.

– Тогда зачем же он убил Яферала?

– Тут вину нужно возложить скорее не на короля, а на меня - это камень в мой огород. Прекратите бессвязный лепет, государыня! Вам предстоит отправиться в изгнание вместе с Кун и заботиться там о ней. Я тоже не оставлю вас, если, конечно, мое положение никак не изменится, в чем я, правда, сомневаюсь. Гравабагалинен совсем не такое уж плохое место.

Пройдя под аркой, советник и фрейлина ступили в душную тесноту дворца.

Поколебавшись немного, Мэй ТолрамКетинет решилась задать еще один вопрос и едва слышно робко проговорила:

– Но что это нашло на короля?

– Я не могу ответить от его имени - мне известны только намерения его величества, а в его разум я проникнуть не в силах. Разум короля блистателен, как превосходный алмаз. И режет любое другое эго без малейших усилий. Он просто не в силах терпеть рядом с собой столь мягкосердечное существо, как королева, вот и все.

Молча кивнув советнику, молодая женщина оставила его, все еще необычайно взволнованного и растерянного, у подножия лестницы. Откуда-то сверху до советника доносились голоса чужестранных дипломатов. Те с обидным равнодушием дожидались исхода дела, желая узнать его результат, который, каким бы ни оказался, вряд ли мог надолго задержать их отъезд в родные края.

– Все проходит… - прошептал себе советник. На мгновение он ощутил укол невыносимой тоски по безвременно ушедшей жене.

Тем временем в саду королева МирдемИнггала выслушивала громкую, быструю речь короля ЯндолАнганола, махнувшего рукой на выдержку и решившего излить супруге свои чувства. Неожиданно услышав свой приговор, королева отшатнулась, словно от удара мощной волны.

– Кун, я хочу развестись с тобой, потому что на карту поставлена судьба моего королевства. Ты знаешь, какие чувства я испытываю к тебе, но для тебя не секрет и то, что мой долг перед страной - особый долг, который я должен исполнить во что бы то ни стало…

– Нет, я ничего не знаю и знать не хочу. Что это, твой очередной каприз? Тобой движет не долг, а кхмир, вот что!

Король энергично тряхнул головой, словно пытаясь согнать с лица отражение терзающей его боли.

– Я должен исполнить свой долг, даже если это в конце концов приведет меня к гибели. Говорю тебе, я никогда не хотел видеть рядом с собой никого, кроме тебя. Я хочу, чтобы, прежде чем мы расстанемся, ты поняла это.

Лицо королевы окаменело.

– Ты опорочил моего милого брата - и меня. Кто еще мог отдать приказ распространять о нас эту гнусную клевету, как не ты?

– Прошу тебя, пойми, для меня главное - мой долг перед королевством. Мы должны развестись, у меня просто нет другого выхода.

– Кто может заявить согласие на развод, как не ты сам? Кто отдает здесь приказы, если не ты? Если ты перестанешь править страной, воцарится анархия и тогда королевство не нужно будет спасать, оно не будет того стоить.

Выслушав эти гневные слова, король искоса взглянул на королеву. Орел в нем замер.

– Таковы политика и требования, которые я должен непременно выполнить. Я не собираюсь заточать тебя в темницу, просто отошлю в прекрасный дворец в Гравабагалинене, туда, где Фреир не так свирепствует в небесах. Живи там пока спокойно и, прошу, не пытайся устраивать против меня козни, иначе мне придется заставить твоего отца ответить за все. Если положение на фронтах вдруг улучшится, кто знает, может быть, мы опять будем вместе.

Не сводя глаз с супруга, королева обошла его кругом, и гнев в ее глазах не позволил королю оторвать взор от ее пылающего лица.

– Так что же выходит: ты намерен обручиться с этой похотливой девочкой-олдорандкой, а потом, через год, развестись с ней и взять меня обратно? Неужели, по-твоему, спасение Борлиена непременно связано с подобными бесконечными матримониальными процедурами? Говоришь, ты намерен выслать меня из столицы? Так помни: если это случится, я никогда больше не буду твоей.

Вскинув руку, король так и не решился дотронуться до королевы королев.

– Говорю и я тебе: в сердце своем - если ты еще не отказываешь мне в том, что оно у меня есть, - я никогда не решился бы отослать тебя. Можешь ты это понять? Ты живешь только своей верой и принципами. Понимаешь ли ты, что значит быть королем?

Машинально отломив веточку йодронта, королева тут же отбросила ее в сторону.

– Значит, ты хочешь объяснить мне, что значит быть королем? Заточить в гнилую тюрьму своего отца, пренебречь собственным сыном, а потом выгнать его из дома, поносить имя покойного шурина и, наконец, сослать из дома меня и свою дочь - вот что, по-твоему, значит быть королем! Я очень хорошо усвоила от тебя этот урок.

Вот тебе мой ответ, Ян, пускай он не тот, какого ты ждешь. Я не собираюсь умолять тебя оставить меня во дворце, нет. Единственное, что я хочу сказать тебе, это вот что: отправив меня в изгнание, ты хлебнешь горя полной мерой, потому что подобное никак не обойдется без последствий. Так говорю не я, так говорит моя вера. И не жди от меня потом, что я смогу изменить и вернуть на круги своя то, что ни изменить, ни вернуть невозможно.

– Другого я и не ожидал, - отозвался он, тяжело сглотнув.

Поймав руку королевы, он крепко держал ее в своей, не отпуская, не давая ей вырваться. Повернувшись, он повел ее по тропинке, заставляя разлетаться бабочек.

– Я знал, я верил, что ты еще любишь меня, а не просто терпишь за те удобства, которые предоставляет дворец. Я знал, что ты, за своими страданиями никогда не забывающая увидеть страдания других, сможешь подняться выше обычной женщины.

Но, как бы ни было, в этом безжалостном мире твоя красота всегда спасала тебя от страданий. Я всегда оберегал тебя. Согласись, Кун, ведь это я оберегал тебя все эти ужасные годы. Я вернулся из Косгатта только потому, что здесь была ты. Воля дала мне силы вернуться… Разве не стала бы твоя красота твоим проклятием, не служи я тебе щитом? Разве не гонялись бы за тобой распутники, как охотники за дикой ланью в лесу, охотники, о существовании которых ты так и не узнала благодаря мне? Что бы с тобой сталось, если бы не я?

Клянусь, я люблю тебя и буду любить, пускай рядом со мной окажутся тысячи Симод Тал, но ты должна мне сейчас сказать - что тоже будешь любить меня вопреки тому, как я с тобой поступлю.

Вырвавшись наконец, королева остановилась около мшистого валуна, укрыв лицо в тени. И король и она были бледны и разгорячены.

– Ты хотел испугать меня - что ж, ты своего добился. По-моему, все дело в том, что ты не можешь разобраться в себе и потому бежишь от себя и гонишь меня с глаз долой. В душе ты знаешь, что я давно отлично изучила тебя и все твои слабости - лучше кого бы то ни было; лучше меня тебя знает, может быть, только твой отец. Вот этого-то ты и не можешь стерпеть. Ты бесишься от того, что чувствуешь во мне жалость и сострадание к тебе. Да, будь ты проклят, я люблю тебя, если тебе так уж необходимо слышать мое признание, и буду любить, пока Прародительница не призовет меня к себе и не настанет пора мне с ней соединиться. Но ведь не это ты хотел услышать, верно? Не это входило в твои планы?

Король смотрел на нее огромными пылающими глазами.

– Вот оно! Ты действительно ненавидишь меня! Ты все лжешь!

– Боже! - вскрикнула королева и бросилась бежать. - Прочь от меня, прочь! Не прикасайся ко мне! Ты безумен. Я расскажу всем, что ты мне говорил тут, и тебя признают сумасшедшим. Ты требуешь, чтобы я призналась в ненависти к тебе, в ненависти, которой нет. Кроме ненависти, ты ничего не желаешь знать. Так убирайся прочь - я ненавижу тебя, если именно этого ты добиваешься!

ЯндолАнганол не стал гнаться за королевой, он даже не тронулся с места.

– Тогда грянет буря, - тихо прошептал он.

Так с вершины дворцовой горы в чашу Матрассила пополз белым покрывалом дым. Расставшись с МирдемИнггалой, король ЯндолАнганол словно сошел с ума. Велев принести из конюшен сено, он приказал обложить им двери зала, в котором еще томились мирдопоклонники. Вслед за сеном были принесены кувшины с очищенным китовым жиром. Выхватив у стоящего рядом раба горящий факел, король Орел собственноручно швырнул его на облитое жиром сено.

Пламя с ревом взметнулось в небеса.

Днем позже, когда королева отправлялась со столичной пристани в свое плавание, пожар усилился, и ярости его не было предела. Никто под страхом смерти не имел права тушить огонь. Обещанная буря бушевала, не зная границ.

Только с наступлением ночи, когда король, сидя со своим верным рунтом за столом, накачивался вином до беспамятства, слугам было позволено откатить к пожарищу ручные насосы и залить огонь.

Когда же на следующее утро бледный Беталикс вновь поднялся над горизонтом, король и его обычное окружение как всегда появились на дворцовом балконе и с первыми лучами зари предстали перед народом.

Толпа, ожидающая их на этот раз, была гораздо больше, чем прежде. Стоило появиться королю, как над толпой поднялся неясный глухой ропот, похожий на рычание раненого пса. Убоявшись этого многоглавого зверя, король поспешил вернуться в свои покои и бросился в кровать. В постели он оставался целый день, отказываясь есть, пить и говорить с кем бы то ни было.

На следующий день король снова явился на рассвете народу. Призвав в Зал совета иноземных послов и своих министров, он официально распрощался с гостями. Дольше всех он расставался с Тайнцем Индреддом и юной Симодой Тал. После чего, днем, ненадолго посетил скритину.

Лежать в кровати долее он никак не мог - на то были веские причины. Лазутчики короля донесли, что бич Мордриата, Унндрейд Молот, снова движется со своими ордами на юг, собираясь там соединиться с Дарвлишем, первейшим врагом короля Орла и Борлиена.

В своей речи в скритине король коротко поведал депутатам о том, как королева и ее брат, ЯфералОборал, пытались составить заговор против сиборнальского посла с целью убийства последнего и как сиборнальцу пришлось бежать, спасая свою жизнь. По этой причине заговорщица отправлена в изгнание; подобное вмешательство женщины в политические дела нельзя терпеть. Брат королевы был убит в момент покушения.

В теперешнее неспокойное для нации время эта история должна послужить примером для всех. Сам он, король, в настоящее время занят претворением в жизнь плана, имеющего целью укрепить узы дружбы Борлиена с его традиционными союзниками, Олдорандо и Панновалом. Основные пункты этого плана он представит скритине позже и более подробно. Тут король обвел вопросительным и грозным взглядом ряды депутатов, высматривая недовольных.

Поднявшийся с места вслед за королем советник СарториИрвраш в своем слове предложил скритине смотреть на близящиеся перемены в союзном окружении страны как на события огромной важности и исторического значения.

– Сейчас, когда подробности битвы при Косгатте еще свежи в памяти, нельзя сбрасывать со счетов появление нового вида оружия, огнестрельного, весьма эффективного и смертоносного в сравнении со всем, чем мы располагаем. Как оказалось, это оружие есть даже у дриатов, этих варваров, - ружья, вот как они называют это новшество. Воин с ружьем может убить своего противника, едва завидев его. Насколько я знаю, подобное оружие упоминалось в старинных манускриптах, но никогда не знаешь, насколько этим манускриптам можно доверять.

Как бы то ни было, теперь в любой баталии мы скорее всего будем иметь дело с применением ружей. Многие из вас были свидетелями их действия во время известной демонстрации в Зале совета и позже, во дворце, благодаря любезности принца Индредда. Сейчас эти ружья изготовляют только в одном месте - в бескрайних северных землях, в государстве, всем нам известном под названием Сиборнал. Коварные сиборнальцы опять сумели обогнать всех. В их распоряжении - залежи бурого угля и богатых руд, которыми наша страна не располагает. В сложившихся условиях для нас крайне важно сохранять доброжелательные отношения с таким могущественным государством, по причине чего мы со всей строгостью пресекли упомянутую попытку заговора с целью убийства сиборнальского посла.

– Скажите нам правду! - вдруг злобно выкрикнул из дальнего конца зала какой-то барон. - Все знают, что Пашаратид был нечист на руку. Он держал в любовницах борлиенскую девчонку с окраин - разве за это его не стоило покарать смертью? Разве не об этом говорит закон?

– В настоящий момент наши агенты проводят расследование и выясняют подробности дела, - отозвался СарториИрвраш и торопливо прибавил: - В ближайшие дни мы собираемся отправить послов в город Аскитош, столицу государства Аскатош, дабы заложить новый торговый маршрут, в надежде на то, что это сделает наши отношения с Сиборналом более дружественными, чем они были до сих пор.

А пока могу вам с удовольствием сообщить, что наша встреча с высшим дипломатическим составом Олдорандо и Панновала прошла как нельзя лучше. Мы получили в дар от наших гостей-послов партию новых ружей, но это вы уже знаете. Эти ружья будут посланы нашему благородному храбрецу, генералу Ханре ТолрамКетинету, героически сражающемуся с рандонанцами, с пожеланиями скорейшего завершения этой войны.

Реакция на выступления короля и его советника была крайне сдержанной, почти холодной. В скритине находилось множество почитателей и сторонников старого РантанОборала, отца МирдемИнггалы.

Один из них, поднявшись, спросил:

– Как нам следует понимать смерть в огне шестидесяти одного мирдопоклонника - тоже как очередной шаг, предпринятый в угоду заморскому производителю этого нового оружия? Если так, то оружие, о котором вы только что говорили, в самом деле невероятно смертоносно.

Ответ советника был крайне туманным и неуверенным.

– В момент присутствия делегации мирдопоклонников во дворце там, к несчастью, случился пожар, начало которому положил поджог, устроенный самими сторонниками бывшей королевы. В результате этой непродуманной и отчаянной выходки многие мирдопоклонники погибли в огне.

Не успели король и его советник выйти из зала скритины, как под его сводами словно обрушилась снежная лавина - все говорили и кричали одновременно.

– Мне кажется, нужно было рассказать им о вашей готовящейся свадьбе, - заметил на ходу СарториИрвраш. - Начав умиляться прелестям девочки-невесты, они быстро перестали бы злиться. Советую вам как можно скорее сделать развод и вашу предстоящую женитьбу достоянием гласности, ваше величество. Киньте этим дурням новую кость - они мгновенно позабудут о старой.

Сказав это, советник отвернулся, чтобы скрыть отвращение к роли, которую ему приходилось играть.

Напряжение охватило всех в Матрассильском дворце. Исключение составляли, наверное, только фагоры, чья нервная система не знала, что такое ожидание. Но даже фагоры были неспокойны - запах недавних пожарищ еще не выветрился из комнат и переходов дворца и висел повсюду.

Нахмурившись, король удалился в свои покои. Спустившись в подземную часовню, Орел предался там в обществе королевского викария молитве и бичеванию, велев взводу Первого Фагорского занять пост перед дверями своей половины. Рунт Юлий был оставлен под присмотром своих собратьев. Облегчив разум молитвой, король укрепил свой дух бичеванием.

После этого, омытый в купальне прислужницами, Орел снова призвал к себе главного советника. СарториИрвраш появился только после третьего напоминания, весь перепачканный чернилами, в потрепанном домашнем чарфруле и матерчатых шлепанцах. Казалось, старик переживает великое горе - так молча и насупленно он стоял перед королем, без слов оглаживая бородку.

– Вы чем-то расстроены? - спросил советника король ЯндолАнганол, лежа в купальне. Рунт Юлий с открытым ртом уже сидел в нескольких футах от своего хозяина на ее бортике.

– Я стар, ваше величество, и сегодня у меня был трудный день - только и всего. Я пытался отдохнуть и собраться с силами.

– Не отдыхал ты, а опять кропал свои проклятые записки, вот это больше похоже на правду.

– Если хотите знать правду, то я действительно пытался отдохнуть и оплакивал судьбу шестидесяти одного погибшего в огне.

Король с раздражением стукнул кулаком по воде, подняв тучу брызг.

– Вы же атеист, советник. У вас не должно быть совести, вам нечего успокаивать. Вы не предаетесь бичеванию. Так что оставьте слезы по погибшим мне.

СарториИрвраш показал в осторожной улыбке зубы.

– Чем могу служить вашему величеству?

Король ЯндолАнганол поднялся из воды, и служанки обернули его широким полотенцем. Орел ступил из купальни на паркетный пол.

– Ты уже достаточно мне послужил.

Король окинул советника одним из своих темных, сверкающих как черный бриллиант, взглядов.

– Пробил твой час, советник - я изгоняю тебя с привычного пастбища, как старого хоксни, которых ты так любишь. Я собираюсь найти на твое место кого-нибудь другого, того, кто будет разделять мои мысли в большей степени, чем ты.

Прислужницы, убирая глиняные кувшины, в которых принесли воду для королевского омовения, молчаливо и с любопытством прислушивались к разворачивающейся драме.

– В мире полно тех, кто немедленно согласится с любым вашим мнением, едва вы того потребуете, ваше величество. Если вы неосмотрительно собираетесь доверить судьбу страны подобным людям, то я не стану возражать, это ваше решение. Но нельзя ли узнать, чем я заслужил такую немилость? Разве я не поддерживал все ваши начинания?

Досадливо отбросив полотенца, совершенно голый король несколько раз раздраженно прошелся по комнате. Его взгляд метался от предмета к предмету столь же стремительно, сколь стремительной была его походка. Заметив, что хозяин расстроен, Юлий сочувственно заскулил.

– Вот что я скажу тебе, советник. Взгляни, с чем я остался на сегодняшний день. Я разорен. У меня нет королевы. Народ мне не верит. Скритина против меня. И не говори, что я стану любимцем толпы, как только новость о моей новой женитьбе на олдорандской потаскушке станет общим достоянием. Ведь именно ты посоветовал мне сделать это - так вот, с меня довольно твоих советов.

Попятившись, СарториИрвраш прижался спиной к стене, в безопасном отдалении от размашисто расхаживающего короля. Советник в отчаянии заломил руки.

– Если вы позволите мне сказать хоть слово… я верой и правдой служил вам и вашему отцу. Когда необходимо было лгать, я лгал ради вас. Я и сегодня солгал. Я согласился участвовать в этом ужасном убийстве мирдопоклонников, лишь бы услужить вам. Вы можете найти себе множество советников, но где вы найдете такого, у которого, как у меня, не было бы политических амбиций - хотя вы, ваше величество, конечно же, выше любого смертного и в вашей воле казнить меня или миловать.

– Убийство? Ты хочешь сказать, что твой сюзерен преступник, убийца? Но как иначе я мог подавить восстание?

– Служа вам, я всегда обращался к доброй стороне вашей души и никогда не думал о собственном благе. Я понимаю, вы расстроены участью вашей жены, но так уж, видно, должно было случиться. Помните, когда-то давно я говорил вам, что такую женщину, как королева, вам больше не найти никогда…

Подхватив полотенце с пола, король быстро обернул его вокруг своих узких бедер. У его ног уже собиралась лужа.

– Но ты сказал мне, что мой первейший долг - в служении стране. И я принес жертву, поскольку понял твои слова именно так…

– Нет, ваше величество, нет, определенно… - советник суматошно замахал руками.

– Опгедегенно, - повторил за ним Юлий, заучивая новое слово.

– Вам нужен козел отпущения, чтобы сорвать злость, государь. Прошу вас, подумайте, прежде чем выкидывать меня за порог. Это преступление перед страной.

Слова советника разнеслись эхом, отразившись от стен ванной. Служанки заторопились убраться со сцены разворачивающегося грозного действа, и когда король повернулся к ним с протянутой рукой, застыли в карикатурных позах бегства.

Окинув женщин презрительным взглядом, король снова повернулся к советнику.

Лицо Орла покраснело от злобы, краска волнами спускалась по его подбородку на шею и торс.

– Значит, я все-таки преступник? Ты снова это повторил! Я преступник! Ты, старая крыса, ты, отдавший мне этот приказ, теперь позволяешь себе оскорблять меня? Нет, убирайся вон! Сейчас же!

Развернувшись, король шагнул к своей одежде, сложенной на стуле.

Трепеща от мысли о том, что, он, пожалуй, зашел слишком далеко, СарториИрвраш дрожащим голосом пролепетал:

– Простите, ваше величество, но мне кажется, я понимаю ваш замысел. Отстранив меня от дел, вы получите возможность обвинить меня перед скритиной во всем, что произошло, свалив на меня всю мыслимую вину и тем самым очистившись в глазах народа. Может быть, вам удастся ввести их в заблуждение… неплохое решение, сударь, очень неплохое, хотя и предсказуемое, не новое - хотя, вместе с тем, можно согласиться, как изящно…

Смешавшись, советник замолчал. Бледный вечерний свет заполнял комнату. Испод облаков за окном освещали вспышки далеких зарниц. Взявшись за рукоятку лежащего на столе меча, король вытащил его из ножен. Потом с улыбкой взвесил сталь в руке.

Попятившись, СарториИрвраш опрокинул кувшин со святой водой, разлившейся по кафельному полу широким потоком.

ЯндолАнганол начал бой с тенью, выполняя свои обычные упражнения с мечом, делая выпады, уклоняясь от ударов и нанося их, иногда уходя в глубокую защиту, иногда переходя в атаку. Фехтуя, он быстро передвигался по комнате. Прислужницы жались к стенам, тихо охали и переговаривались дрожащими голосами.

– Туше! Ампо! Хоп! Туше!

Меч короля со свистом рассек воздух, и лезвие устремилось к советнику.

Стальное острие замерло в нескольких дюймах от шеи СарториИрвраша. Не опуская меча, король сказал:

– Где мой сын, а, старый хитрец? Где он, где Робайдай? Ты знаешь, что он хочет моей смерти?

– Мне хорошо известна история вашей семьи, ваше величество, - ответил СарториИрвраш, инстинктивно прикрывая горло руками.

– Мне нужно уладить это дело с моим сыном. Может быть, ты прячешь его у себя, в этом своем кроличьем садке?

– Нет, сударь, у меня его нет.

– А я говорю, прячешь, - фагор-стражник донес мне. И знаешь, что он еще мне нашептал? Оказывается, есть еще порох в пороховницах - с бабами ты по-прежнему лихой, ага?

– Сударь, события последнего времени утомили вас, вы перевозбудились. Позвольте дать вам…

– Я ничего больше не приму от тебя, господин советник, а вот ты получишь сталь в кишки. Отвечай же! У тебя в комнатах кто-то есть?

– Да, сударь, извольте - у меня там есть посетитель, юноша из Морструала, и только-то.

– Юноша, говоришь? Можешь оставить его себе…

Казалось, король потерял интерес к посетителям советника. С криком вскинув руку, он метнул меч, точно вонзившийся в деревянную балку под потолком. Подпрыгнув, король ухватился за рукоятку и вырвал оружие, при этом полотенце упало с его бедер.

Наклонившись, советник поднял полотенце, чтобы вернуть монарху, и льстиво проговорил:

– Понимаю, откуда происходят ваша ярость и безумие, и вполне допускаю…

Схватив вместо полотенца чарфрул СарториИрвраша, король рванул его на себя, чуть не свалив советника с ног. Полотенце снова полетело на пол. Советник испустил сдавленный крик. Пытаясь отстраниться, он поскользнулся, упал и потянул за собой короля - они вместе тяжело рухнули на пол прямо в лужу натекшей воды.

Через мгновение король, вскочив ловко, как кот, уже снова был на ногах и, махнув прислужницам, приказал им помочь советнику подняться. С помощью двух служанок советник с трудом встал, кряхтя и держась за спину.

– Теперь уходите, сударь, - приказал король. - Собирайте вещи - поторопитесь, пока мне не пришла охота показать, каких глубин способно достигать мое безумие. И помните - я знаю, кто вы: атеист и мирдопоклонник!

Добравшись до своих покоев, советник приказал служанке-рабыне размять его ушибленную спину и втереть в нее мазь и некоторое время лежал так и отдыхал, постанывая от удовольствия. Его личный страж и телохранитель, Лекс, взирал на происходящее с полнейшим равнодушием.

Получасом позже советник попросил сока скваанейи в бокале, набитом лордриардрийским льдом и, тщательно взвешивая каждое слово, написал королю письмо, время от времени почесывая спину.

Достопочтенный государь,

Я верой и правдой служил дому Анганолов много лет, чем снискал определенную славу и уважение. Я и сейчас готов продолжать службу, несмотря на все выпады в мою сторону, поскольку мне хорошо понятна буря, поднявшаяся в душе Вашего Величества и затмевающая Ваш разум.

Что касается моего атеизма и преданности наукам, на что Вы так часто соизволяете гневно мне указывать, то позволю себе сказать, что я таков, каков есть, а науки и чистый незатуманенный разум позволяют мне видеть мир в истинном свете, без прикрас или уничижения. Я никогда не пытался настроить Вас против вашей веры; единственное, чего я хотел, - указать Вам, в чем и как слепая вера может затруднить Ваше и без того сложное положение.

Я вижу наш мир в его повсеместном единстве. Вам известно о моем открытии полосатой окраски хоксни, опровергнувшем прежнее общее мнение. Открытие мое крайне важно, поскольку соединяет в одну цепь времена нашего Великого Года и дает общее представление об их сути. Я уверен, что не только хоксни, но и многие другие растения и животные имеют свойства адаптации подобного же характера, позволяющие им выживать в тяжких условиях нашего непростого и столь разительно меняющегося климата.

Определив для себя все это, я задал себе вопрос: возможно ли, что и у людей в их вере существует нечто увековеченное на все времена, пронесенное сквозь холода и жару многих сезонов? Возможно, это «нечто» по природе совершенно отлично от окраски хоксни в том смысле, в котором человек отличается от зверя? Именно религия есть связующая сила общества, объединяющая людей в пору невыносимых холодов, или, как теперь, мучительной жары. Этот институт, сплачивающий общество, объединяющий, предотвращающий раскол и разброд, необычайно ценен, поскольку позволяет нациям выживать и сохранять племенное единство.

Но вместе с тем религия не может управлять мыслями и жизнями личности. Принося слишком многое в жертву вере, мы становимся ее рабами, как мади стали рабами своего укта. Сударь, я прошу простить мне эти строки, которые, я почти уверен в этом, Вы не найдете приятными, но взгляните на вещи трезво - разве сами Вы не раб Акханабы…

Написав это, советник остановился. Нет, так не пойдет - как обычно, он зашел слишком далеко. Прочитав подобное, король немедленно отдаст приказ уничтожить его или сделает это сам, что при его теперешней взвинченности более чем вероятно. Осторожно достав из стола чистый листок бумаги, советник переписал письмо, изменяя и смягчая свои слова. Закончив, он вызвал Лекса и приказал двурогому доставить письмо в покои адресата.

После чего упал в кресло и разрыдался.

Пролив слезы, он задремал. Через некоторое время, очнувшись, он увидел над собой Лекса, молча гоняющего в ноздрях белые выделения. Фагоры были молчаливы и терпеливы как ни одно живое существо на свете, и эту черту анципиталов советник ценил больше всего; он ненавидел двурогих в целом, но считал их менее обременительными сравнительно со слугами-людьми.

Судя по настольным часам, было около двадцати пяти часов. Советник зевнул, потянулся и накинул на плечи теплое одеяло. За окном над пустым дворцовым двором продолжали мигать зарницы. Дворец спал - весь, до последнего фагора, за исключением, может быть, короля…

– Лекс, я хочу пройти к моему пленнику и поговорить с ним. Тебе придется проводить меня. Ему сегодня давали еду?

Фагор, у которого не дрогнул ни один мускул, а шевелился только рот, ответил:

– Узник накормлен, он сыт, сударь.

Двурогий страж советника говорил низким голосом, растягивая согласные и заставляя их вибрировать, отчего почтительное обращение прозвучало у него «шшжжударрь». Запас алонецких слов двурогого был весьма скуден, но советник, испытывая отвращение к расе анципиталов, принципиально отказывался учить хурдху, дабы подчеркнуть это.

Среди полок, почти сплошь закрывающих стены, имелся вместительный буфет. Шагнув к буфету, Лекс осторожно повернул его на петлях, открыв спрятанную позади железную дверь. Достав из кармана ключ, двурогий не без труда вставил его в скважину и повернул. Железная дверь отворилась; человек и фагор ступили во мрак тайной темницы.

Когда-то давно это был один из покоев. Во времена правления ВарпалАнганола советник приказал заложить и замаскировать снаружи внешнюю дверь этой комнаты, оставив только один вход, из своего кабинета. В окна будущей темницы были вставлены решетки с толстыми прутьями. Снаружи ничего заметно не было - зарешеченное окно терялось в аляповатой мешанине фасада замка.

Здесь в темноте с жужжанием летали или висели, словно спали в душном теплом воздухе, мухи. Мухи ползали по столу, а также по рукам Билли Сяо Пина.

Билли сидел на стуле. Его ноги и руки были прикованы толстой цепью к специальному кольцу, вмурованному в пол. Одежда пропиталась потом. В камере стояли невыносимая духота и вонь.

Вытащив из кармана мешочек с скантимоном, пелламонтейном и другими ароматными травами, СарториИрвраш поднес его к носу, после чего указал фагору на отхожее ведро в углу камеры.

– Вынеси.

Лекс молча повиновался.

Взяв имеющийся в камере стул, советник поставил его так, чтобы оставаться вне досягаемости любых возможных поползновений заключенного, и сел. Опускался советник на стул чрезвычайно осторожно, держась за ноющую поясницу и тихо чертыхаясь. Усевшись, он, прежде чем начать разговор, закурил длинную сигарету с вероником.

– Итак, БиллишОвпин, ты сидишь здесь уже два дня. Пришла пора продолжить беседу. Я - главный советник Борлиена, и в моей власти применить к тебе пытки, если мне вдруг покажется, что ты пытаешься обмануть меня. Ты, как следует из твоего рассказа, не кто иной, как глава города в заливе Чалси, ни больше ни меньше. Когда я решил запереть тебя здесь, ты вдруг заявил, что на самом деле ты птица гораздо более высокого полета - человек, сошедший в наш мир из другого мира. Так кто же ты на самом деле? Кем назовешь себя сегодня? Я хочу знать правду!

Утерев лицо рукавом, Билли ответил:

– Сударь, я знал о вашей тайной комнате прежде, чем ступил на камень двора этого замка, прежде чем вошел в город Матрассил, и это правда, сударь. Вместе с тем я во многом невежда и прежде всего в том, что касается принятого у вас обращения с иноземцами. Я совершил ошибку - не стоило называться чужим именем, представляться другим человеком - но я поступил так, поскольку сомневался, что вы способны поверить в правду, если выложить ее вам сразу, без подготовки.

– Могу сказать без преувеличения, что сам я, возможно, один из величайших искателей правды и радетелей о ней среди людей нашего несчастного века.

– Сударь, я знаю. И коль скоро это так, освободите меня. Позвольте мне следовать за королевой. Я никому не собираюсь причинить вреда, зачем держать меня в заключении?

– Я держу тебя здесь потому, что надеюсь узнать от тебя кое-что, возможно, полезное и ценное. Поднимись-ка.

Пленник поднялся, и советник внимательно его рассмотрел. Да, парень действительно выглядел необычно. Его сложение было более плотным, чем у коренных жителей Кампаннлата, хотя в то же время его нельзя было назвать уродом вроде тех чурбанообразных толстяков, которых обычно показывают за деньги на ярмарках и чьи предки, по слухам, не переболели костной лихорадкой, которую обязательно перенесли почти все жители Гелликонии.

Оттассольский друг-приятель советника, анатом КараБансити, будь он сейчас здесь, сказал бы, что у пленника отмечается необычно скругленная структура скелета. Кожа молодого человека была гладкой и малозагорелой, нос-пуговка, обожженный солнцем, уже начинал шелушиться. Волосы у парня были тонкими и светлыми.

Кроме того, присмотревшись, можно было заметить в пленнике и некоторые другие отличия, хотя и не столь бросающиеся в глаза, например, его манера держаться не походила на манеру держаться коренных кампаннлатцев. Слушая советника, незнакомец редко смотрел на него, задерживая на нем взгляд более-менее надолго лишь когда говорил сам, хотя причиной тут мог быть и страх. Глаза парня по большей части были устремлены вверх, вместо того чтобы быть обращенными долу. Кроме того, по-алонецки он говорил с незнакомым акцентом, на иноземный манер.

Все это советник отметил для себя, прежде чем продолжить:

– Расскажи мне о мире, с которого, по твоим словам, ты прибыл. Я считаю себя разумным человеком и постараюсь выслушать и понять все, что ты скажешь, каким бы невероятным этот рассказ мне ни показался.

Неудачно затянувшись, советник поперхнулся дымом.

Вернувшись с пустым ведром, Лекс поставил его на прежнее место и замер у стены, устремив взгляд вишневых глаз в точку, находящуюся где-то далеко в бесконечности за пределами темницы.

Билли снова опустился на свой отчаянно скрипевший стул. Положив закованные в кандалы руки на стол перед собой, он заговорил:

– Милостивый сударь, повторяю - я спустился с мира, во много раз меньшего, чем тот, где мы с вами сейчас находимся. Он сравним, может быть, с гранитным утесом, на котором стоит Матрассильский замок. Мой мир называется Аверн, но вашим астрономам он известен под другим именем, Кайдау. Так вот, обращаясь вокруг Гелликонии по круговой орбите высотой пятьсот километров, мой мир облетает ее за 7770 секунд, и его…

– Стоп, стоп. Так на чем же этот твой холм стоит, на воздухе, что ли?

– Нет, там, где летает Аверн, воздуха уже нет. Мой мир состоит из металла, и его можно назвать луной вашей планеты. В алонецком такого слова нет, поскольку у Гелликонии нет естественного спутника. Аверн обращается вокруг Гелликонии по орбите подобно тому, как сама Гелликония облетает раз за разом Беталикс. Так же как Гелликония, мой мир несется сквозь безвоздушное пространство, и так же как движение Гелликонии, его движение не прекращается никогда. Остановившись, Аверн упадет на вашу землю под действием силы тяжести. Вы понимаете, о чем я веду речь, сударь? Вам ведь известны основные принципы механики, управляющей движением небесных тел, Гелликонией, Беталиксом, Фреиром?

– Я понимаю, о чем ты говоришь, чужак, не сомневайся.

Советник прихлопнул муху, опустившуюся на его лысину.

– Да будет тебе известно, что ты разговариваешь с автором знаменитой «Азбуки Истории и Природы», книги, в которой я пытаюсь установить взаимосвязь всех знаний мира. Общая суть мирового знания мало кому ясна, таких людей считанные единицы, и я осмеливаюсь относить себя к их числу. Я знаю, что Беталикс и Фреир кружат около общего центра, в то время как Аганип, Ипокрен и Копэйс вместе с Гелликонией носятся по своим кругам вокруг Беталикса. Скорость обращения планет-сестер нашего мира пропорциональна их статусу и удаленности от родительского бока Беталикса. Кроме того, по бытующему мнению, все миры-сестры в свое время вышли из лона Беталикса, как человек выходит из лона матери и как когда-то сам Беталикс вышел из тела Фреира, матери всего. Без лишней скромности могу заявить: в том, что касается небесного бытия, мои знания очень обширны, будь уверен.

Взглянув в потолок, советник выпустил в мух струю дыма.

Билли откашлялся.

– На самом деле все происходит не совсем так, как вы только что сказали. Беталикс и его планеты представляют собой достаточно древнюю систему, попавшую в сети гравитации мощного светила, называемого вами Фреир, сравнительно недавно, около восьми миллионов лет назад по нашему исчислению времени.

Советнику не сиделось спокойно - он то и дело закладывал ногу на ногу, сцеплял руки и потирал ладони; выражение лица у него было брезгливым.

– Среди постулатов знания существуют запреты, дающие наказ тем, кто ищет в знании источник власти, предупреждение о трудностях и проблемах изучения частностей внешнего мира - а кроме того, предупреждение о возможности ошибки при неправильном определении предмета изучения. Все это, понимая его важность, я сформулировал в самом начале своей книги, в первой ее главе.

Не хочу оспаривать тот факт, что истинное знание у тебя есть, хотя ты и искажаешь его в угоду своим ложным домыслам, так мне кажется. Помни, БиллишОвпин, что открытие правды - дело трудное, всегда идет плечом к плечу с мучением, в твоем случае с пыткой. Я человек терпеливый, но когда ты начинаешь говорить о миллионах лет или лиг пути, даже я начинаю терять терпение. Если ты надеешься огорошить меня цифрами, то это бесполезно. Сухие цифры вещь пустая, их может изобрести любой, взяв из воздуха.

– Сударь, я не обманываю вас. Например, сколько, по-вашему, людей населяют Кампаннлат?

Советник смешался, потом махнул рукой.

– Где-то около пятидесяти миллионов. Да, по последним уточненным данным что-то около того.

– Неправильно, сударь. Шестьдесят пять миллионов человек и тридцать пять миллионов фагоров. Во времена ВрайДен, которую вы так любите цитировать, соотношение люди-фагоры было совершенно иным: восемь миллионов людей и двадцать три миллиона фагоров. Биомасса меняется в соответствии с притоком энергии на поверхность планеты. В Сиборнале сейчас проживает…

СарториИрвраш замахал руками.

– Все, с меня хватит - ты сводишь меня с ума… вернемся лучше к геометрии светил. Насколько я понял, ты осмеливаешься заявлять, что между Фреиром и Беталиксом нет кровного родства?

Опустив взгляд к своим рукам, Билли покосился на пожилого человека, предусмотрительно усевшегося вне пределов его досягаемости.

– Уважаемый советник, если я сейчас скажу вам, что случилось на самом деле, вы поверите мне?

– Трудно сказать - это зависит от того, насколько правдоподобной окажется твоя история.

СарториИрвраш выдохнул облако душистого дыма.

– Прекрасную королеву я сумел увидеть только мельком, - проговорил Билли Сяо Пин. - Зачем мне сидеть здесь и мучиться, пропадать без толку, если вдруг окажется, что правда, которую я открою вам, вас по какой-то причине не устроит?

Билли вспомнил МирдемИнггалу, быстро прошедшую мимо него в облаке легчайшего муслина.

Не дожидаясь от советника ответа, он начал свой рассказ. Его слушали двое: неподвижный фагор у грязной стены, и старик на скрипучем стуле. Мухи пели свою монотонную жужжащую песню. Из внешнего мира не доносилось ни звука.

– По пути ко дворцу я видел флаг с девизом на алонецком: «Вся мудрость мира существовала всегда». По-моему, это далеко не так. Возможно, это истина с религиозной точки зрения, но с точки зрения науки это ложь. Правда складывается из фактов, открываемых болезненно и с трудом, и гипотез, раз за разом проверяемых и перепроверяемых, - там, откуда я прибыл, правда зиждется только на фактах, и новые факты способны зачеркнуть старую истину в любой момент. Как вы сами сказали, истинное знание никогда не дается легко; так вот, по-нашему, существует некая метаструктура знания, которую мы называем наукой.

Мой мир, Аверн, искусственного происхождения. Своим появлением он обязан науке и процессу применения науки на практике, который мы зовем технологией. Вы удивитесь, когда узнаете, что раса, к которой я принадлежу, обитающая на далекой планете под названием «Земля», на самом деле много моложе вас, гелликонцев. Дело в том, что нам, землянам, не приходилось преодолевать столь невозможные препятствия, какие выставляет на вашем пути развития природа, поэтому мы развивались быстрее.

Билли замолчал, пораженный сорвавшимся с собственных уст словом Земля, столь невозможным, по его мнению, в данной обстановке.

– Я расскажу вам всю правду, поскольку лгать мне нет резона, хотя и предупреждаю, что многое из того, что вы услышите, советник, может вам не понравиться, поскольку, возможно, пойдет в разрез с вашими представлениями о картине мира. То, что вы услышите, может стать потрясением, хотя вы и считаетесь одним из передовых представителей своей расы.

Потушив вероник о столешницу, советник стиснул виски руками. Голова раскалывалась от боли. В камере было невыносимо душно. Он не успевал следить за словами молодого и наглого собеседника, его мысли то и дело обращались к королю, в памяти всплывал образ нагого монарха с мечом в руках - и как этот меч с силой впивался в балку над его головой. А заключенный продолжал говорить без остановки.

Там, откуда были родом предки Билли Сяо Пина, космос был изучен и знаком, как садик на заднем дворе. По ходу дела чужак упоминал желтые звезды класса G, возрастом в пять миллиардов лет. Звезды такого рода обладали малой яркостью, и температура на их поверхности достигала каких-нибудь 5600 градусов некоего Кельвина. К таковым, как оказалось, относился и Беталикс. Упомянув об этом, Билли заговорил о единственном обитаемом мире Беталикса, Гелликонии, во многом схожем с его родной далекой Землей, однако более древнем, холодном, сером, с медленно развивающейся жизнью, за огромное количество веков прошедшую путь от простейших организмов до теперешних высших видов людей и животных.

Восемь миллионов лет назад по земному летоисчислению Беталикс и его планетарная система вошли в область повышенной звездной скученности, где имелась двойная звездная система, состоящая, по мнению Билли, из звезд типов А и С. Проходя мимо этой звездной пары, Беталикс оказался притянутым могучим гравитационным полем Звезды А. В итоге последовавшей за этим серии пертурбаций Звезда С двойной системы была потеряна, и ее место занял Беталикс, новый компаньон Звезды А.

Свойства новой звезды разительно отличались от свойств Беталикса. Относительно молодая по космическим меркам (всего десять-одиннадцать миллионов лет) яркая звезда развивалась по-своему, не похоже на обычный путь развития остальных звезд. Превосходящее радиусом Беталикс в семьдесят раз и пылающее в два раза жарче его, светило А, сверхгигант, уже приближалось к своему закату.

Превозмогая отупляющую усталость, советник слушал как можно внимательнее, но улавливал и понимал очень мало. Ощущение близкой опасности вдруг овладело им. Перед глазами плыло, сердце заходилось, то бешено колотясь, так, что, казалось, было слышно во всей комнате, то вдруг сбрасывая обороты почти в два раза. Снова выудив из кармана мешочек с благовониями, он глубоко вдохнул их запах.

– Все, болтовни на сегодня хватит, - вдруг сказал он, оборвав Билли на полуслове. - Я знаю все о таких как ты, о них говорится в древних летописях, таких называют «говорящие необычное и насмехающиеся над мудрецами». Возможно, то, что мы почитаем за окончательную истину, на самом деле полная иллюзия… если так, то нам не избежать страдания, хотя в этом и нет ничего удивительного. Всего два дня назад - меньше пятидесяти часов - королева королев, обвиненная в заговоре, покинула Матрассил, а шестьдесят один мирдопоклонник был убит с крайней жестокостью… Вот что случилось, а ты сидишь здесь и рассказываешь мне сказки о том, как солнца, словно шлюхи, носятся туда-сюда, болтаешь всякую чушь…

Выбивая дробь пальцами одной руки и отгоняя мух другой, Билли думал. Неподалеку от него стоял с закрытыми глазами Лекс, неподвижный, как предмет обстановки.

– Я и сам мирдопоклонник. Во многих преступлениях, расцененных как государственная измена, можно обвинить и меня. Но я привык служить королям… а он слишком привык к тому, что находится в услужении у святош. Жизнь так не любит беспокойства… Можешь ты сказать мне, что за тревоги ожидают нас завтра?

– Для ученого вы слишком много внимания уделяете окружающей реальности, - заметил Билли. - В этом отношении вы напоминаете моего наставника, оставшегося на Аверне. Он не верил в подлинность существования Гелликонии. А вы не верите в существование Вселенной. Ваш умвелт не выходит за границы этого дворца.

– Что значит умвелт?

– Вера, направляемая вашей проницательностью по отношению к миру.

– Вижу, тебе нравится корчить из себя мудреца. Что ж, если ты так умен, тогда скажи, верно ли то, что на самом деле хоксни полосатые, а не гладкие, как считается повсеместно, и полоски их проявляются только при наступлении весны Великого Года?

– Конечно, верно. Животные и растения, каждое по-своему пытаясь выжить, разными способами приспосабливаются к коренным переменам климата, которые несет с собой смена времен Великого Года. На вашей планете с некоторых пор существуют двойная биология и ботаника, одна половина которых следит за старым светилом, как прежде, другая - за новым.

– Ты снова все сводишь к двум солнцам, светящим нам с небес. Лично я считаю, и мое мнение подкреплено почти тридцатисемилетним жизненным опытом, что два наших небесных странника предназначены служить нам вечным напоминанием о двойственности всей природы, о душе и теле, жизни и смерти и кое о чем другом, что непосредственно направляет жизнь людей, - о жаре и холоде, свете и тьме, добре и зле.

– Советник, вы сказали, что такие люди, как я, уже упоминались в летописях. Может быть, это были мои собратья, другие пришельцы с Аверна, которые, как и я, хотели донести до вас истину, но к которым, как и ко мне, никто не прислушался?

– И, которые как и ты, пытались навязать нам свои безумные геометрические воззрения? Если так, то их, конечно же, казнили!

СарториИрвраш поднялся и, опершись руками о стол, нахмурился.

Звеня цепью, Билли тоже поднялся, хотя и с б?льшим трудом, чем пожилой советник.

– Истина освободит вас от кабалы невежества и заблуждений, советник. Как ни называй то, о чем я говорил, «безумной геометрией» или как-то иначе, эти законы правят Вселенной. Да что я - вы и сами это знаете, просто не хотите признаться. Напрасно вы без должного уважения относитесь к своему разуму. Почему вы не хотите пойти дальше, разорвать оковы своего умвелта? Жизнь на вашей планете обязана своим появлением именно тем «безумствам», над которыми вы насмехаетесь.

Звезда класса А, ваш Фреир, на самом деле представляет собой гигантский водородный реактор, выбрасывающий в пространство огромные количества лучевой энергии, тепла и света. Когда Беталикс и его планеты восемь миллионов лет назад вышли на свои орбиты около этого гиганта, они немедленно и постоянно стали подвергаться бомбардировке рентгеновским и ультрафиолетовым излучением. Влияние этого излучения на вялую биосферу Гелликонии оказалось огромным. Начались стремительные генетические изменения. Пошли мутации, поразительные и ранее невозможные. Некоторые из новых жизненных форм приспособились и уцелели. Один из видов животных развился настолько, что сумел противопоставить себя другому виду, более древнему и ранее занимавшему главенствующее положение…

– Все, нет больше моих сил! - вскрикнул СарториИрвраш, взмахом руки приказывая пленнику замолчать. - Одни виды превращаются в другие - что за вздор ты несешь? Видано ли такое? По-твоему, собака может превратиться в аранга, а хоксни со временем примет вид кайдава? Всем известно, что каждому зверю от природы предназначено его место, среди прочих - и человеку. Так повелел Всемогущий.

– И это говорите вы - атеист! Вы же не верите во Всемогущего.

Смутившись, советник затряс головой.

– Лично я предпочитаю, чтобы мной правил Всемогущий, а не эти твои законы безумной геометрии… Думал я показать тебя королю ЯндолАнганолу, да сдается мне, что он не вынесет и минуты твоих речей и велит посадить тебя на кол.

Спохватившись, СарториИрвраш вдруг вспомнил, что король теперь далек от всего, что хотел бы предъявить ему его советник - то есть бывший советник. Ни умствования, ни рассудительность больше не интересуют его величество. Ярый приверженец рассудительности, сам СарториИрвраш, не интересует короля. Слушая Билли, он вдруг вспомнил о другом молодом безумце - сыне короля, Робайдае. Некогда милый и послушный ребенок, Роба вдруг увлекся безумными фантазиями, возомнил пустыню своей изможденной матерью, нашел вкус в смертельно опасных игрищах, по временам не имеющих для стороннего наблюдателя вообще никакого смысла… и стал костью в горле своих любящих родителей, королевской четы.

Тут он вспомнил о собственной многолетней борьбе за постижение смысла всего сущего. Как могло случиться, что такая проблема, первоочередная и главнейшая, занимала во всем свете столь немногих?

Кто таков этот Билли: плод усталого воображения пожилого человека, темная сторона действительности, явленная, чтобы соблазнить и погубить его?

Советник повернулся к фагору.

– Лекс, стереги его пуще глаза. Завтра я подумаю, как избавиться от него и его умвелта.

Вернувшись в спальню, советник ощутил острый приступ одиночества. Король схватил его своей безжалостной дланью и опрокинул на пол! Немилосердно болела ушибленная спина, тело, которое годы иссушили и скрючили, казалось уродливым и хилым. Слишком много постыдного случилось за прошедшие дни.

На его зов явилась женщина-рабыня. На ее лице были написаны те же недоумение и неохота, какие, наверное, можно было прочесть на лице самого советника, когда тот являлся на королевский зов пред светлые монаршие очи.

– Разотри мне спину, - приказал он.

Прислужница послушно прилегла рядом и провела рукой от его затылка до поясницы. От советника пахло вероником, фагором и мочой. Прислужница была рандонанкой, с ритуальными шрамами на щеках. От нее исходил легкий запах фруктов. Полежав немного на груди, СарториИрвраш перекатился к рабыне лицом - его член под чарфрулом начал напрягаться. И правоверные почитатели Акханабы, и атеисты - все живые были равны в одном, всем им была дозволена одна-единственная утеха, одно убежище от абстракций. Просунув одну руку меж темных бедер рабыни, советник положил другую на ее мягкую грудь.

Подавшись вперед, она привлекла его к себе.

На Аверне неизвестные выпустили петицию, призывающую добровольцев спуститься на поверхность планеты на выручку Билли Сяо Пину. Никто не придал петиции серьезного значения. Условия, принятые Билли, однозначно утверждали: с какими бы трудностями ему ни пришлось столкнуться в неведомом мире, надеяться он должен только на себя. Но даже это не остановило нескольких барышень из семейного клана Пин, заявивших во всеуслышание, что если Комитет правления немедленно не предпримет что-нибудь, то они вскорости покончат жизнь самоубийством.

Несмотря на несколько встревоженную обстановку, жизнь на станции текла в обычном ритме, как и все тридцать два века ее существования. Мало кому из авернцев было известно, что земные технократы программным путем заложили в них покорность. Большие семейства продолжали анализировать поступающую с поверхности планеты информацию, автоматические системы продолжали отсылать результаты общестанционной деятельности по радиолучу на далекую Землю. По всей Земле были устроены гигантские просмотровые залы, подобные огромным морским раковинам.

Для людей Земли вести с Гелликонии были в новинку. Сигналы Аверна сначала принимали на Хароне, на внешней границе Солнечной системы. Там информация снова подвергалась переработке, анализу, классификации, ее подготавливали к долгосрочному хранению и только после этого передавали на Землю. Наибольшей популярностью среди землян пользовались передачи образовательного канала, своего рода мыльные оперы с продолжением, из далекой двойной системы. Известия из дворца короля ЯндолАнганола считались самыми срочными новостями первой полосы. А ведь этим новостям было ни много ни мало, тысяча лет.

Аудитория подобных передач, составляющая особую часть земного сообщества, претерпевала перемены, во многом следующие происходящему на Гелликонии, а иногда даже повторяющие его. Закат Эпохи Модерна ускорило быстрое продвижение ледников, спустившихся с земных снежных шапок, знаменующее наступление Великой Эры Оледенения. В девятом веке шестого тысячелетия от Рождества Христова ледники начали медленно отступать, а вслед за льдами двинулись и земляне. Старые национальные распри и вражда постепенно забывались. По мере умягчения климата главенствующее положение в душевной организации землян начали занимать добродушие и кротость, ставшие благодатной почвой для умудренного внимания к вопросам взаимодействия между биосферой, живущими в ней существами и собственно планетной твердью, на которой это взаимодействие имело место.

Из среды мыслителей и гуманистов вышли правители, достойные своего народа. Разделяя общие убеждения, они олицетворяли мудрость и истину, чем и снискали популярность. Правители землян хорошо понимали, что драма далекой планеты может послужить источником изучения не только безрассудства и ошибок, но и бесконечно переменчивых жизненных ситуаций.

Люди приходили к гигантским раковинам и, затаив дыхание, с интересом взирали на отплытие в изгнание королевы, на сожжение мирдопоклонников, на ссору между королем и его советником. Вся эта последовательность событий, воспринимаемая как настоящее, сиюминутное, оказывала огромное эмоциональное воздействие на тех, кто следил, задрав головы, за сценами, разворачивающимися на огромных экранах. Все, что они видели перед собой, давно уже было достоянием истории, древним окаменелым отложением, спрессованным в световых волнах, на гребне которых прибыло. Однако как залежи каменноугольного периода, сгорая в печах, отдают свое тепло, накопленное от солнца, так свет и жар гелликонских событий наполняли сознание людей обновленной силой и энергией.

Огонь этот, конечно же, опалял не всех. Некоторые земляне воспринимали Гелликонию как реликт давно прошедших веков, тревожный период истории, о котором лучше не вспоминать, близкий тем земным временам, когда дела вершились едва ли лучше, чем на этой далекой планете. Эти новые люди обращались лицом к новому стилю жизни, где человек и его механизмы уже не были верховными судьями и вершителями судеб. Некоторые из стремившихся к достижению подобных целей все же находили время одобрительно хмыкнуть в адрес ворчливого СарториИрвраша или признаться в сочувствии мирдопоклонникам.

Среди землян, даже среди поселенцев на новых землях, было много поклонников королевы. День и ночь они проводили в ожидании беспрестанно текущих из космоса древних новостей.

Глава 10

Злоключения Билли в различных застенках

Был ли Акханаба виновен в круговерти событий в Матрассиле или «безумная геометрия» небес, был ли этот ход событий предрешен или нечаянно вмешался слепой случай, главенствовала ли здесь свободная воля или детерминизм, но следующие двадцать четыре часа стали самыми ужасными для Билли. Все прелести, красоты и яркие краски, которыми он так восторгался в первые часы пребывания на Гелликонии, потускнели. Править бал начали кошмары.

Вслед за зимним днем Великого Лета, в течение которого советник Ирвраш допрашивал Билли, слушая, однако, с меньшим вниманием, чем заслуживали речи Билли, наступила ночь. Почти пять часов в небе не светили ни Фреир, ни Беталикс.

Низко над северным горизонтом виднелась комета ЯрапРомбри. Очень скоро и этот единственный источник неверного света поглотил поднявшийся густой туман. Вечное, неугомонное «дыхание пустыни» утихло, и туман принялся расползаться более основательно.

Туман пришел от реки, по которой совсем недавно уплыла королева. Поднявшись, клубящаяся влага в первую очередь отозвалась мурашками озноба в спинах паромщиков и перевозчиков, всех тех, кто добывал пропитание среди сутолоки судоходных Валворала и Такиссы.

Некоторые из речников, возвращаясь по домам, наблюдали необычное природное явление. Их дома стояли на бедных улицах, тянущихся вдоль доков, - густой тусклый туман делал эти и без того нищенские жилища еще непригляднее. Жены, высунувшись из окон, чтобы захлопнуть ставни, видели, как идущие с реки мужчины растворяются во вселенском мареве, преследуемые бесформенными призраками.

Марево поднялось выше, зацепилось за утес и, насмешливое и зловредное, перевалило через стены замка.

Очень быстро солдаты в своей тонкой форме и распространяющие вонь мохнатые фагоры, обходящие дозором замок, пожранные маревом, принялись ежиться и покашливать. Дворец тоже не смог долго противиться вторжению и впустил в свои залы несколько клубящихся туманных призраков. Проникнув сквозь пустые комнаты покоев королевы МирдемИнггалы, туман принялся беззвучно хозяйничать в залах твердыни.

Вслед за дворцом захватчик прокрался и в мир, вырытый внутри гранитного холма. Марево гнусно заклубилось там, где ударяли в гонг, издавали возвышенные восклицания, молились, погружались в прострацию и устраивали торжественные процессии, где подавляли сознание и насаживали святость, поставленную на поток; тут лукавое дыхание тумана легко смешалось с испарениями и дыханием монашества и прихожан, окружив освященные свечи пурпурным ореолом, словно здесь и только здесь туман нашел единственный для себя доброжелательный приют. Марево завилось вокруг босых ног молящихся и постепенно, не сразу, нашло дорогу к тайникам горы.

Туда, в эти потаенные места, был среди ночи препровожден со странным эскортом Билли Сяо Пин.

После ухода СарториИрвраша несчастный победитель лотереи устало уронил голову на руки, на заскорузлую столешницу, и предался лихорадочным размышлениям, когда мысли, словно шары, носятся в черепной коробке, не находя лузы. Иногда он пытался совладать со своими мыслями, но тогда те бросались врассыпную, как беглые каторжники, перемахивая через стену сознания. Приходилось ли ему раньше описывать Гелликонию в форме «спора с несведущим»? Конечно нет, ведь ему и в голову не приходило спорить о том, что спокон века казалось бесспорным, более того, единственно возможным. Думая об этом, Билли вспоминал гладкие многословные споры о сути действительности со своим старым наставником на Аверне. Теперь, хлебнув действительности сполна, он не ожидал от нее ничего, кроме смерти.

Преступницы-мысли снова бросились врассыпную, когда невероятно похожий на прямоходящего пса Лекс появился в камере и поставил перед Билли миску с едой.

– Ешь, - приказал анципитал Билли, поднявшему на своего стража мутные глаза.

В миске была каша с крупно нарезанными фруктами с яркой мякотью. Взяв серебряную ложку, Билли принялся за еду. Каша показалась ему безвкусной. Проглотив несколько ложек, он почувствовал, что сейчас провалится в сон. Со стоном и оттолкнув тарелку, Билли снова упал головой на сложенные руки. Воспользовавшись затишьем, мухи уселись на его кашу и на равнодушно подставленную щеку.

Подойдя к обшитой деревянными панелями стене напротив той, в которой была устроена потайная дверь в кабинет советника, Лекс стукнул в нее несколько раз костяшками волосатой лапы. В ответ также послышался стук, на который он в свою очередь ответил, стукнув два раза с большими промежутками между ударами. Часть стены, прежде на вид совершенно целой, отворилась внутрь камеры, запорошив пол пылью.

Из второй, спрятанной еще лучше, чем первая, двери появился фагор женского пола, гиллота, плавно движущаяся в свойственном своему племени темпе. Не теряя времени даром, она вместе с Лексом подняла из-за стола бесчувственного Билли и унесла его в глубь открывшегося за дверью прохода. Закрыв за собой дверь, фагорша тщательно заперла ее на засов.

Во дворце было множество проходов и коридоров, о которых мало кто знал: эти проходы были либо забыты, либо вообще неизвестны, ибо представляли собой часть секретного лабиринта; судя по неухоженному виду тоннеля, по которому анципиталы несли Билли, этим проходом с равным успехом могли не пользоваться и несколько лет, и несколько веков. Рослые агуманы целиком заполняли тоннель, едва оставляя в нем место для своей обмякшей ноши.

Фагоры-рабы в Матрассильском дворце были столь же обычны, как и фагоры-солдаты. Так, часть фагоров-рабов, использовавшихся в качестве каменотесов (на что двурогие, обладающие огромной физической силой и равнодушным упорством, отлично годились), участвуя в работах по восстановлению дворца и его крепостной стены, тайно устраивали в нем проходы с ложным полом или потолком, которые их племя использовало для своих особых надобностей.

Через некоторое время, очнувшись, Билли сразу же обнаружил две вещи: во-первых, его куда-то несут, а во вторых, он парализован и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Мохнатые носильщики спускали его по ступенькам спиральной лестницы, винтом впивающейся в глубину земли и, казалось, бесконечной. Сам Билли висел на руках фагоров, прижимаясь лицом к волосатой спине двурогой дамы, и при каждом шаге бессильно бился о ее мощно ходящие лопатки.

Пройдя насквозь весь камень, на уровне земли фагоры сделали передышку. Откуда-то снаружи тянуло сыростью. Где-то в стороне, там, куда Билли не мог взглянуть, смолисто трещал факел. Скрипнули петли. Анципиталы уложили Билли на открытую опускную дверь-помост. Сходящий с ума от страха Билли испугался еще больше, уже не надеясь на избавление.

На мгновение появившийся справа в его поле зрения факел тут же заслонила косматая голова. Он находился где-то под землей, и трехпалые руки беспрестанно мяли и ощупывали его. Малиновые и красные зрачки горели во мраке. Густой запах и шарканье ног окружали Билли. Опускную дверь закрыли, и эхо металлического лязга прокатилось по подземелью.

И снова все заслонила огромная мохнатая спина. Еще одна дверь, опять ожидание, снова ступени, снова сводящий с ума шепот. На время Билли словно бы лишился чувств, хотя и не переставал сознавать, что спуск продолжается, что этому нет конца.

Через неопределенный отрезок времени его вдруг поставили на ноги и повели, словно пьяного. Он уже догадался, что с ним случилось, - в еду ему подсыпали какое-то зелье. Голова Билли моталась из стороны в сторону, и, ловя колеблющееся отображение окружающего, он разобрал, что очутился в большом подземном зале, под самым потолком, на широком деревянном помосте, устроенном вдоль стен по периметру. Тут и там с перил помоста в зал свешивались флаги. Внизу, на полу, находились какие-то люди в длинных одеждах до пят и, кажется, босые. Довольно скоро Билли вспомнил специальное название, существующее для таких людей: монахи. Монахи восседали за длинными столами и пировали, а фагоры в таких же длинных одеждах прислуживали им за трапезой. К Билли вернулась память, он вспомнил монастырь у подножия холма, около которого покупал свою лепешку. Тайными путями его пронесли через дворец ЯндолАнганола в святилище.

Ходьба несколько отрезвила его. С ним по-прежнему было двое фагоров, но Лекс куда-то делся: оба двурогих оказались гиллотами. Лекс, по всей вероятности, вернулся на свой пост в покои мирно спящего советника. Билли закричал, пытаясь привлечь внимание монахов за столами, но его слабый голос утонул в гомоне трапезников. Вскорости он и его провожатые снова нырнули во тьму.

Опять потянулась череда тоннелей. Билли попытался воспротивиться, но бороться с гиллотами было все равно что дробить кулаком гранит. По камню стены, мимо которой он брел, вился бесконечный каменный узор. Он предпринял попытку зацепиться пальцами за каменные извивы, но его оттащили прочь.

Вперед. И снова вниз.

Полная тьма, запах реки и нерожденных существ.

– Пожалуйста, отпустите меня, - его первые связные слова.

Врата перед ним растворились.

Он очутился в другом мире, в подземном королевстве фагоров. Сам воздух здесь был другим, не тем, что на поверхности, звуки и запахи казались чуждыми. Где-то плескалась вода. Пропорции сооружений изменились: проходы расширились, стали выше и зияли словно пещеры. Дорога пошла ровная и даже начала забирать вверх. Впечатление было такое, словно Билли вели в пасть мертвого чудовища.

На Аверне Билли никогда и вообразить не мог ничего подобного тому, что происходило с ним теперь. Несколько раз его подводили к скопищам фагоров, словно для того, чтобы специально продемонстрировать - двурогие лезли к нему своими коровьими харями. В конце концов его оставили в покое - отпустили, поставив перед несколькими сидящими анципиталами, сталлунами и гиллотами, - Советом. В нишах вдоль стен были выставлены племенные тотемы, древние фагоры, погружающиеся все глубже и глубже к предкам; самый древний тотем напоминал маленькую черную куклу, почти полностью затянутую кератином. Возглавлял совет молодой кзаххн, Гххт-Йронц Зарл.

Гххт-Йронц Зарл был всего лишь креахтом. В густой белой шерсти на его плечах еще виднелись пурпурные пряди. Острые длинные рога кзаххна украшал спиральный рисунок, и свою широколобую голову он по большей части держал набыченной, что придавало ему весьма драчливый вид. На самом деле причина была в том, что молодой глава совета боялся задеть своими длинными рогами низкий потолок зала и повредить их великолепные острия.

Что касается самого зала, то потолок его был высечен грубо и не отделан, а стены представляли собой приблизительный круг. По сути зал служил аудиторией - если только подобный термин вообще применим к помещению для собрания нечеловеков - и должен был повторять форму колеса. Глава совета, Гххт-Йронц Зарл, выпятив грудь, стоял на самой ступице этого колеса.

Места для слушателей расходились от ступицы подобно спицам. Большая часть пола была разделена на места минимально необходимой для стояния величины - стойла. Там, застыв в молчаливой неподвижности и едва поводя время от времени ухом или носом, стояли члены совета. У каждого стойла имелась поилка и висел вмурованный в камень кусок цепи. Желоба для мочи и воды тянулись от стойл, образуя стоки по периметру колеса.

Казалось, туман сумел пробраться даже сюда, или, может быть, виной тому было тяжкое дыхание двурогих и синие отсветы факелов. Выхватывая из окружающего что удавалось, пока грубые руки мяли и ощупывали его, Билли заметил рампы, уходящие вверх и негостеприимно спускающиеся куда-то в недра земли.

Неожиданная догадка поразила его: здесь, в этих пещерах, фагоры намеревались пережидать жару; через некоторое время, когда грянут холода Великой Зимы, место двурогих займут люди, спасающиеся от воцарившейся на поверхности стужи. Тем временем в наружном мире будут властвовать фагоры.

Председательствующий призвал к порядку и начал допрос. Уже после нескольких фраз Гххт-Йронц не осталось никаких сомнений в том, что Лекс, тщательно прислушивающийся и запомнивший кое-что из разговора советника короля с Билли, донес до своего скрытого предводителя некоторые подробности этой беседы.

Рядом с кзаххном сидела обычная женщина, средних лет, в бесформенной одежде; ее обязанностью было переводить речь кзаххна с родного на алонецкий. Вопросы по преимуществу касались прибытия Билли с Фреира - об Аверне фагоры ничего не знали. Если Билли и суждено было откуда-то прибыть, то, по мнению фагоров, только с Фреира и ниоткуда больше, ибо оттуда исходило все зло.

Смысл вопросов, которые задавали ему двурогие, доходил до него с трудом, а двурогие с трудом понимали его ответы. Он испытывал в общении с придворным советником некоторые трудности; здесь же культурные различия были несравненно более существенными - можно было бы сказать, непреодолимыми, если бы время от времени Билли все же не удавалось донести до сознания анципиталов суть сказанного им. К примеру, эти, словно вышедшие из кошмарных снов, создания без сомнения приняли тот факт, что теперешняя изнурительная жара на Гелликонии спадет примерно через три человеческих жизни и на смену ей придет длительный климатический сдвиг в сторону зимы и холодов.

Тут вопросы неожиданно прекратились, и кзаххн, погрузившись в транс, принялся совещаться с предками по поводу сказанного Билли. Человек-раб принес Билли немного ароматной воды напиться. Билли воззвал к сородичу, умоляя скорее вернуть его во дворец, но добиться ничего не успел, так как вскоре расспросы продолжились.

Любопытно было и то, что фагоры поняли часть рассказа Билли, посвященную его полету в космосе, чего СарториИрвраш уразуметь, по-видимому, так и не смог, тем более что в родном языке анципиталов понятие «космос» существовало, хотя и состояло из сложного набора фраз и было малопереводимым. «Космос» на их родном приблизительно означал «бесконечная тропа превращения пространств и лет». Иногда, стремясь сократить свою речь, двурогие обозначали понятие «космос» более простой конструкцией вроде «Путь Аганипа».

Часы, которые продемонстрировал им Билли, фагоры рассмотрели, но прикасаться к ним не захотели. Когда разговор зашел о часах, Билли долгое время обходил двурогих одного за другим, пока все желающие не рассмотрели его браслет с цифрами. Объяснения по поводу того, что три группы цифр означают время Гелликонии, Земли и Аверна, не произвело на фагоров никакого впечатления. Как и фагоры, встреченные им в лесу под Матрассилом, подземные обитатели не пытались забрать у него прибор, и уже очень скоро разговор зашел совершенно о другом.

Глаза Билли слезились, из носа не переставая текло - у него открылась аллергия на шкуры двурогих, о которые ему пришлось долгое время тереться лицом.

Постоянно чихая, Билли пересказал своим похитителям все, что ему было известно о текущем положении дел на Гелликонии. Страх заставлял его выкладывать все что можно. Как только в словах Билли встречалось что-либо понятное двурогим, те немедленно проявляли интерес и задавали вопросы. Получив в той или иной степени исчерпывающий ответ, кзаххн снова уходил в себя, чтобы рассказать об узнанном своим кератиновым предкам, которые, очевидно, были чем-то вроде хранителей родовых знаний - в этом Билли был не слишком силен, так как на Аверне фагоры не были его специализацией.

Скажут ли ему когда-нибудь о том, что эти священные пещеры под холмом Матрассильского дворца занимают в зависимости от сезона года то фагоры, то сыны Фреира (например, в ту минуту, когда он, с огромным трудом стараясь подстраиваться под стиль речи двурогих, вел рассказ о том, как и каким образом происходит смена времен года)? Когда-то давно, в другой жизни, он сварливо хвастал, что на Аверне ему не хватает в противники существа иной природы; теперь же, оказавшись в одиночестве среди сотен этих иных существ, с которыми когда-то жаждал встречи, он сходил с ума, чувствуя, как голова пухнет от необходимости изъясняться одновременно и на хурдху, и на родном, и на вневременном, переходя от точной науки к отвлеченным понятиям.

Прислушиваясь к речи фагоров, Билли иногда ловил себя на том, что потрясен и озадачен, как ребенок, внезапно открывший, что его домашний зверек умеет разговаривать.

– Нет никаких оснований предполагать, что негармонично-диаметральные и ужасающе сильные колебания климата, происходящие со сменой времен Великого Года, это мстительные проделки сынов Фреира. Выживание, и только оно, - наша единственная задача. Внимание к тому, что может случиться в любой момент, не дает нам заняться ничем другим. Смертоносный Фреир безжалостно полыхает в небе. Кзаххн ЯндолАнганол в Борлиене стоит на стороне фагоров, и защита в борлиенских пределах нам обеспечена. В свою очередь народ двурогих, сознавая свой долг перед кзаххном Борлиена, считает себя обязанным поставлять вооруженные отряды для поддержки его военных начинаний. Таков наш путь к выживанию в нынешнее неблагоприятное время Года. Тебе, Билли, наш совет проявлять в общении с кзаххном ЯндолАнганолом, во всем предпочитающим потакать своим порывам, особую осторожность, дабы избежать напрасных мучений. Внял ли ты нашим речам верно?

Путаясь в предложениях, переполненных именами существительными, Билли попытался донести до сознания двурогих свою невиновность. Однако вопросы вины и понятие «невиновность» находилось вне пределов «умвелта» двурогих. Билли все больше запутывался, волнуясь и запинаясь, и недоумение росло, а атмосфера наполнялась враждебностью.

За враждебностью двурогих крылся страх - страх особого, неличностного характера. Фагоры видели, что король ЯндолАнганол слаб и слабость эта способна подтолкнуть короля к союзу с Олдорандо, скрепленному династическим браком, и страшились этого. Как только дочь двора Олдорандо станет женой короля Борлиена, в обоих государствах фагоров объявят вне закона. Ненависть, которую питала к двурогим столица Олдорандо, была давным-давно известна всем и каждому, и менее известной, хотя и не менее сильной была ненависть фагоров к этой столице, называемой ими на вневременном Хррм-Бххрд Йдохк.

В то время как собственные дела анципиталов оставались для людей полнейшей тайной - да попросту белым пятном, - двурогие были осведомлены в делах людей очень хорошо. Люди, высокомерно пренебрегая фагорами, вовсе не замечали их рядом с собой, и двурогим часто удавалось присутствовать на совещаниях секретных и государственной важности. При этом самый неуклюжий рунт мог быть отличным шпионом.

Поначалу, представ перед неподвижными величественными фигурами двурогих, Билли решил, что его взяли в заложники в надежде получить выкуп и, быть может, заставить короля изменить решение жениться на принцессе-олдорандке; но постепенно до него дошло, что король вряд ли знает или оповещен о его существовании.

Едва смолкнув, он сразу смекнул, какая новая опасность угрожает ему. Если фагорам известно, что присутствие Билли во дворце - личная тайна советника СарториИрвраша, они могут оставить его здесь, в тюрьме еще более страшной, чем предыдущая. Додумать эту мысль ему не дали косматые представители совета, чьи вопросы вдруг неожиданно вернулись к проблемам пленения Фреиром Беталикса, как казалось, обостренно их интересовавшим.

Если он прибыл не с Фреира, тогда, может, с Т'Сехн-Хрр? На этот вопрос он не сумел ответить. Что они понимали под Т'Сехн-Хрр - Аверн-Кайдау? Как выяснилось - нет. Фагоры попробовали объясниться - безрезультатно; потом прояснить истину попытался сам Билли. Т'Сехн-Хрр так и остался тайной. Не в силах что-либо понять, Билли словно остался один на один с торчащими вдоль стен кератиновыми фигурами, обреченный раз за разом твердить одну и ту же фразу медленно затихающим голосом. Разговор с фагорами напоминал потуги постичь вечность. Совет снова приказал подручным провести пленника между рядами фагоров - Билли останавливали тут, заставляли поворачиваться на месте там. Его снова попросили показать присутствующим наручные часы с тремя рядками мигающих знаков. Ни один из двурогих даже не попытался прикоснуться к часам Билли или, тем более, забрать их у него, словно страшась разрушительной силы этого прибора.

Все еще мучительно подыскивая слова для объяснения, Билли вдруг обнаружил, что совет во главе с кзаххном собирается уходить. В его голове опять заклубился туман. Очнувшись через некоторое время, он обнаружил, что снова сидит на знакомом скрипучем стуле за обшарпанным столом. Вздохнув, он опустил голову на скрещенные руки, как когда-то недавно. Гиллота вернула его в темницу советника. За узким окошком занимался бледный рассвет.

Лекс уже снова был здесь, обезроженный, выхолощенный, верный и почти покорный.

– Тебе следует лечь в постель на период сна, - участливо подсказал он Билли.

Билли разрыдался. И заснул в слезах.

Растекшись во всю возможную ширь и длину, туман повернул к реке Валворал, чтобы мягко опуститься на оплетающие оба ее берега джунгли. Ничего не ведая о национальных распрях, туман свободно проник на территорию Олдорандо. Здесь, устремляясь далее, туман встретил на своем пути «Лордриардрийскую деву», идущую на юго-восток, к Матрассилу, и дальше, вниз по течению, к морскому простору.

Выгодно распродав свой ледяной груз в Олдорандо, плоскодонное судно держало курс на столицу Борлиена и Оттассол: на борту оно несло соль, шелк, узорчатые коврики и гобеленовые ткани всевозможных расцветок, голубой гаут из озера Дорзин в бочках с колотым лордриардрийским льдом, резные безделушки из кости и дерева, часы, кость, рог и множество сортов шерсти. Плывущие вместе со своим товаром купцы размещались в небольших каютах на верхней палубе. Один странствовал вместе с попугаем, другой - с новой любовницей. Самую лучшую каюту занимали владелец судна, Криллио Мунтрас, знаменитый ледяной капитан из Димариама, и его сын, Див. Див, молодой человек с безвольным подбородком, к огромному сожалению отца неспособный унаследовать его энергию и успех в жизни, несмотря на все попытки ледяного капитана воодушевить его и подвигнуть к занятиям семейным делом, сидел, рассматривая медленно проплывающую мимо смутную линию берега. Расположился он прямо на влажной от ночного тумана палубе, не обращая внимания на подмокшие штаны. Отец Дива сидел неподалеку на плетеном стуле из пенькового каната, наигрывая на двухструнной клосе - он извлекал из инструмента намеренно сентиментальные мелодии, поскольку это плавание было для него последним перед уходом на покой. Аккомпанируя себе на клосе, Мунтрас тихо запел приятным тенором.

На палубе, помимо слоняющихся пассажиров, находился и один аранг, предназначенный на ужин мореходам. Все пассажиры, кроме, естественно, аранга, по мнению ледяного капитана, были людьми уважаемыми и честными торговцами.

Туман, стлавшийся над Валворалом, полностью скрывал воду, и казалось, что корабль движется по реке из молочной дымки. У крутых скальных утесов Кахчаззерх туман немного рассеялся, и в разрывах проглянула вода, удивительно темная, зыбко отражающая вздымающийся над ней камень. Сам утес, напоминающий издали скомканную и брошенную накрахмаленную льняную скатерть, в трех сотнях футов от подножия был густо покрыт растительностью, столь обильной и пышной, что как будто бы ничто не удерживало эту зеленую шапку от сползания вниз, кроме плотного кустарникового подлеска и хитросплетения лиан. На утесе Кахчаззерх селились ласточки и птицы-плакальщики. Последние, наиболее любопытные, стремительно пикировали с высоты и с меланхолическими криками кружили около парусов готовой пристать к берегу «Лордриардрийской девы», изучая пришелицу со всех сторон.

Городок Кахчаззерх не был примечателен ничем, кроме своего местоположения между утесами и рекой и очевидного безразличия к лавинам с одной стороны и паводкам с другой. Сама река обнаруживала мало следов цивилизации: пристань да несколько деревянных складов, на одном из которых красовалась порядком проржавевшая вывеска Лордриардрийской ледоторговой компании. От пристани в гору, к бестолково разбросанным вплоть до самой вершины домам, вела дорога. Этот городок, а точнее его рынок, был последней целью Мунтраса перед Матрассилом и выходом в море.

Когда, повернувшись бортом к мелькающим в тумане на причале ловким рукам, судно начало причаливать, из мглистого марева торопливо вынырнули босоногие полуголые мальчишки, неизменные обитатели подобных мест. Отложив музыкальный инструмент, капитан Мунтрас поднялся и, величественно став на носу, принялся обозревать берег, оценивая рабочие ресурсы - людей, каждого из которых он знал по имени.

С борта «Девы» на причал были переброшены сходни. Сойдя на берег, путешественники принялись бродить между торговцами фруктами, прицениваясь к товару. Купцы, плывшие в Кахчаззерх, следили за тем, чтобы матросы, сгружая на берег их товар, чего-нибудь не испортили. Мальчишки лихо ныряли за брошенными в воду монетами.

Самым неуместным в этой молочно-сонной утренней сцене были кипы пестрых тканей, аккуратно сложенных на столе у дверей лордриардрийского склада под надзором одетого во все белое приказчика. Едва борт судна нежно коснулся причала, стоящий наготове тут же неподалеку от стола квартет музыкантов бодро заиграл гимн «Да здравствует хозяин наш!». Так по традиции местный персонал компании всякий раз приветствовал ее главу. Всего местных представителей ледоторговой компании было трое. Выйдя вперед с традиционными же улыбками, троица ледоторговцев проводила Криллио Мунтраса и его сына Дива к ожидающим их на берегу креслам.

Младшего из троицы клерков, долговязого неуклюжего парня, приняли на службу совсем недавно и он еще не пришел в себя от потрясения от нежданно-негаданно выпавшей ему чести и осознания своей ответственности; оба других клерка, убеленные сединами, были старше своего хозяина, которому служили верно и преданно уже несколько десятков лет. Пожилые люди украдкой смахивали с ресниц слезинки, исподтишка рассматривая молодого хозяина, Дива, стараясь оценить его способности и установить, какие трудности, связанные с такой разительной переменой руководства, ожидают их впереди.

Пожав каждому клерку руку, Мунтрас опустился в предложенное кресло. Ему подали бокал с вином, куда он всыпал горсть собственного блестящего колотого льда. Пригубив вино, он устремил взгляд на медленно текущую реку. Из-за тумана противоположный берег проступал едва различимой, неясной полосой. Когда слуга подал печенье, вокруг хозяина и его сына уже вовсю шел разговор известного сорта, когда большая часть предложений начинается словами: «А помните, когда…», а заканчивается обычно дружным смехом.

Обитающие в скалах птицы по-прежнему кружили над головами, и их протяжные тоскливые крики иногда врывались в шум речного порта, громкие голоса матросов и грузчиков, лай собак. Заметив через некоторое время, что птицы не унимаются, хотя его корабль давно пристал и времени прошло много, капитан Мунтрас пожелал узнать, в чем дело.

Ответом молодого клерка был короткий смешок, на лицах же обоих его пожилых товарищей отобразилось беспокойство.

– В деревне объявлен крестовый поход, капитан, - один из стариков ткнул большим пальцем вверх, в вершину утеса. - Решили разобраться с фагами.

– В Олдорандо покоя нет от походов против чужеродцев, - отозвался Мунтрас. - Под шумок святоши заодно с фагорами часто режут и людей, так называемых еретиков. Ох уж эта мне религия! М-да!

Разговор вернулся в проторенную колею - хозяин и работники предались воспоминаниям о том, как те когда-то работали еще на отца Мунтраса, человека деспотического, крутого нрава - при нем торговля шла ни шатко ни валко, лишь бы свести концы с концами.

– Вам с отцом повезло, хозяин Див, - внезапно заметил один из стариков-клерков.

Див неопределенно кивнул, словно был не совсем уверен в справедливости такого заявления, и выбрался из кресла. Пройдя к берегу реки, он задрал голову и принялся глядеть на кручу утеса, откуда доносились приглушенные расстоянием крики.

Через минуту, вернувшись к отцу, он с жаром сообщил:

– Там фагоры.

Никто, ни клерки, ни капитан, не откликнулся, и разговор, на мгновение прерванный очевидным для всех сообщением Дива, продолжился.

– Там привели фагоров, отец, - не унимался Див. - Какие-то люди собираются сбросить их со скалы в воду.

Див энергично ткнул рукой куда-то наверх. В сторону скалы уже смотрели очень многие из стоящих на берегу и плывущих по реке в лодках - люди вытягивали шеи и показывали пальцами.

Вдалеке на горе протрубили в рог, и оттуда донесся звонкий лай гончих.

– В Олдорандо нет покоя от крестовых походов, - снова повторил Мунтрас, тяжело поднимаясь, чтобы присоединиться к сыну, который замер на берегу, разинув рот.

– Такова государственная политика, сударь, - осмелился сказать один из клерков, кланяясь и заглядывая снизу вверх в лицо капитану. - Люди убивают фагоров и отбирают их земли.

– Эти земли не под силу поднять обычному человеку, - холодно отозвался ледяной капитан. - Почему они не оставят этих бедняг в покое? Они же безвредные, эти фагоры.

Хриплые крики фагоров доносились со скалы довольно явственно, но разглядеть удавалось мало. Через некоторое время воздух огласили торжествующие крики людей, и зеленая шапка растительности на вершине утеса ожила и заволновалась. Посыпались камни, полетели обломанные ветви, и вынырнувшая наконец из зелени фигура закувыркалась в воздухе, ударилась о камни утеса, снова закувыркалась, ужасно растревожив птиц-плакальщиков. Упав на береговые камни, фигура села и попыталась подняться, потом повалилась головой в воду и поплыла по течению. Над водой поднялась трехпалая рука, потом все скрылось - фагор утонул.

Див рассмеялся, но смех его звучал по-дурацки.

– Вы видели? - воскликнул он.

Другой фагор, пытаясь ускользнуть от своих мучителей, помчался с утеса сам, начав как нельзя лучше. Но уже через секунду двурогий сорвался и, прокатившись по уступам вниз, сильно ударился о камни берега и тоже был унесен водой. За первой парой взрослых фагоров последовали другие - такие же рослые и поменьше, дети-рунты. На глазах застывших у реки людей белесые фигуры словно в сказочном сне сыпались в воду с утеса. С высоты утеса, там, где обрыв был самый крутой, два фагора прыгнули вниз, держась за руки. Проломившись сквозь сучья, эта пара счастливо миновала острые выступы и с плеском упала в воду. Разъяренные псы понеслись следом и, круша ветви, вскоре попадали на берег.

– Нам следует держаться подальше, - сказал старый Мунтрас. - По мне, так нам до этого дела нет. Эй, ребята, готовьтесь поднимать сходни! Все, кто плывет с нами, - на борт! Живей!

Наскоро пожав руки клеркам, ледяной капитан торопливо зашагал к «Деве», чтобы проследить за точным исполнением своего приказа.

Один из купцов-олдорандцев сказал:

– Отрадно видеть, что даже в этом отсталом краю жители стремятся избавиться от мохнатой нечисти.

– От фагоров нет никакого вреда, - быстро отозвался Мунтрас, не замедляя шаг и набычив крепкую голову.

– А вот и нет, сударь. Эти бестии - древнейшие враги человека; во время Ледяных Веков они вырезали людей почти под корень.

– Это было давно и неправда. Нынче времена изменились. Давайте-ка на борт. Пора отчаливать от этого пристанища варваров.

По преимуществу команду «Лордриардрийской девы» составляли выходцы из Геспагората. К ним принадлежал и капитан. Без лишних разговоров матросы затащили на борт сходни и отдали швартовы. Вскоре судно шло своим курсом вниз по реке.

Как только «Дева» вышла на середину реки, ее пассажиры заметили на воде за бортом трупы анципиталов, распространяющих облака желтой крови. Неожиданно один из членов команды издал предупреждающий крик. Впереди корабля, неуклюже пытаясь плыть, качался на мелкой волне живой фагор.

Мгновенно принесенный шест был спущен за борт. «Дева» шла без парусов, и ветра не было, однако сильное течение несло судно очень быстро. «Дева» стремительно приближалась к несчастному двурогому, но тот быстро сумел сориентироваться. Отчаянно рванувшись вперед и вверх, он обеими лапами схватился за шест. Течение с силой ударило его о борт корабля, но он удержался и вскоре уже выбирался на палубу.

– Зря вытащили, - сухо заметил капитану купец-олдорандец. - Фаги смертельно боятся воды - прошли бы мимо, он бы и утонул.

– Это мой корабль, и мое слово здесь закон, - резко отозвался Мунтрас, мрачно взглянув на купца. - Если вам не по нраву то, что здесь происходит, я вас не неволю - можете сойти на берег в любой момент.

Упав на палубу без сил, сталлун некоторое время лежал в луже стекающей с его шерсти воды. Из раны на его голове сочилась сукровица.

– Дайте ему глоток «Огнедышащего», - приказал капитан. - Он парень здоровый - выдюжит.

Проследив за тем, как матросы вынесли из каюты бутыль с крепчайшим димариамским напитком, Мунтрас отвернулся и ушел к себе.

«Доживая свой век, - думал он, - я с сожалением вижу, как меняется людская природа, как ожесточается, злобится, копит ненависть человек, становясь мстительным и ничего не прощающим. Может быть, и тут всему виной жара. Может быть, мы просто чувствуем, что наш мир обречен гореть в огне». Ну что ж, что бы ни принесли ближайшие годы, он встретит будущее в родном Лордриардри, в своем крепком добротном доме, откуда открывается замечательный вид на морской простор. В Димариаме всегда было прохладней, чем в Кампаннлате. Люди там всегда были терпимей.

В Матрассиле он попросит аудиенции у короля ЯндолАнганола, по той самой причине, по которой мудрые люди всегда обращаются к своим знакомым могущественным суверенам. Королева отправилась в изгнание, а вместе с ней уплыло и кольцо, которое он когда-то давно ей продал; добравшись до Оттассола, он должен будет позаботиться о том, чтобы отправить по назначению известное письмо. Тем временем он, возможно, уже получит первые известия о судьбе несчастной королевы королев. И, может быть, он заглянет к Мэтти; ведь другая оказия увидеться с ней ему вряд ли представится. Ощущая внизу живота знакомое посасывание, он с улыбкой думал об отлично выполняющем свое назначение доме терпимости Мэтти, где дело было поставлено гораздо лучше, чем в убогих оттассольских притонах. Спору нет, Мэтти хороша, хоть и не перестает ходить в церковь и усердно молиться с тех пор, как заслужила личную благодарность короля ЯндолАнганола, раненного при Косгатте и спасенного лично ей.

Он рад уйти на покой, но что он будет делать в своем Димариаме? Вот в чем вопрос. Об этом следовало крепко подумать; семейный очаг не сулил капитану покоя и удобств. Может быть, он подумает и подыщет себе какую-нибудь незначительную должность с необременительными обязанностями, чтобы хоть чем-то заполнить свой досуг.

Заснул капитан в обнимку с верным клосом.

Матрассил встретил грузного капитана Мунтраса молчанием, словно испуганный событиями последних дней.

Беды валились на короля нескончаемым потоком. По донесениям из Рандонана выходило, что солдаты королевской армии Борлиена бегут с полей сражения. Без конца возносимые в церквях Акханабы молитвы не смогли уберечь урожай от засухи. Королевский оружейник, усиленно пытающийся создать ружье по образу и подобию сиборнальского, пока еще мало чем мог порадовать его величество. В довершение всего, в город вернулся Робайдай.

Король ЯндолАнганол отправился верхом на прогулку по окрестностям столицы. Спешившись в тени небольшой рощи, он пошел рядом со своим любимым хоксни, Ветром. Рунт Юлий, ужасно довольный возможностью побывать на вольном воздухе и размяться, преданно бежал рядом, чуть приотстав от хозяина. Двое верховых охраны тихо ехали следом, стараясь держаться за пределами слышимости. Внезапно спрыгнув с дерева, Робайдай предстал перед отцом.

– Уж не сам ли это король, мой повелитель, прогуливается в лесу со своей новой невестой?

В неприбранных волосах принца запутались мелкие веточки и листья.

– Роба, ты нужен мне в Матрассиле. Почему ты не хочешь вернуться во дворец?

Король не знал, что ему делать - гневаться или радоваться такому неожиданному появлению наследника.

– Я не хочу возвращаться во дворец, мне там душно. Там я чувствую себя узником, вольной птицей в роскошной клетке. Согласись, отец, есть разница между воздухом полей и лесов и вонью сырого подвала, в котором сидит мой дед. Хотя я и сейчас несвободен - вот если бы у меня не стало родителей, тогда я обрел бы настоящую волю.

Глаза Робы, несущего такую невозможную - даже в сравнении с его прежними дерзкими речами - дичь, дико блуждали и, казалось, мало что различали. Его невнятная речь была путаной, как и волосы,. Он был абсолютно наг, если не считать куска звериной шкуры, обернутой вокруг чресл наподобие килта. На истощенном теле, испещренном шрамами и царапинами, резко выступали ребра. В руке Роба сжимал дротик.

Стукнув тупым древком оружия по земле, Роба бросился к рунту Юлию и, крепко схватив его за лапу, притянул к себе. Молодой фагор протестующе закричал от боли.

– А, вот вы где, моя дражайшая королева, моя мачеха - как вы прекрасны в это время дня, как великолепно играет солнце на вашем белом меху с красными перьями! Вы так тщательно скрываете свое дивное тело от палящего солнца, бережете его для развратника-другого, своего дружка, бросающегося на вас, будто вы лакомая приманка. Или свиноматка. Или невоздержанная сладострастница.

– Отпустите, больно! - всхлипывал маленький фагор, пытаясь вырваться.

Стремительно бросившись вперед, король ЯндолАнганол хотел ухватить сына за плечо, но тот оказался проворнее и успел увернуться. Поймав свисающую с дерева каспиарн цветущую лиану, Робайдай одним быстрым движением обернул ее вокруг шеи Юлия. Пытаясь вырваться, рунт забегал кругами, хрипя и отдирая цепкое растение от горла, поджимая от страха губы. Король ЯндолАнганол наконец сумел схватить сына.

– Я не стану тебя трогать, но прошу, прекрати дурачиться и говори со мной с тем же уважением, с каким обращаюсь к тебе я. По-моему, я это заслужил.

– Ах, Боже мой, Боже мой, какие речи! А как же поруганная честь моей матери - отчего бы мне не взять с тебя пример? Ты пригвоздил ее к земле рогом фагора, по уши увяз в своих лукавых кознях!

Роба вдруг разрыдался и, получив от отца пощечину, отшатнулся.

– Сейчас же прекрати пороть чушь. Молчи, или, клянусь, я заставлю тебя прикусить язык. Возьми себя в руки, ибо если, по счастью, окажется, что ты сохранил остатки разума, то с согласия Панновала мое место сможешь занять ты, ты женишься на Симоде Тал. Если нам удастся добиться от Священной Империи согласия на это, тогда эта беда - еще не беда. Почему ты всегда думаешь только о себе, сын?

– Потому что я хочу отвечать только за собственные выходки!

Слова срывались с губ Робы как плевки.

– Но ведь я твой отец, и ты должен проявить ко мне уважение, как-никак ты обязан мне появлением на свет, и потом, это я сделал тебя принцем, - горько заметил король. - Или ты забыл о своем положении? О том, что ты борлиенский принц? Что ж, это легко исправить - мы запрем тебя во дворце и не выпустим, пока память не вернется к тебе.

Прижав руку к разбитой губе, Роба пробормотал:

– Может, я сошел с ума, но таким я, по крайней мере, смогу жить на свете. Предпочитаю забыть о том, кто я.

Два командира эскорта встревоженно подъехали к ним с мечами наголо. Повернувшись к своим воинам, король приказал им спрятать оружие в ножны, спешиться и схватить принца. Едва отец отвернулся, Роба сильным рывком высвободился из его рук и с победным криком огромными скачками умчался в чащу.

Один из командиров моментально вложил в арбалет стрелу, но король запретил ему стрелять. Останавливать своего сына такой ценой или гнаться за ним он не желал.

– Робайдай плохой, - пропищал сбоку от него полупридушенный Юлий.

Не обращая внимания на жалобы рунта, король вскочил в седло, на Ветра, и поскакал во дворец. Его черные брови грозно сошлись на переносье, и сейчас он как никогда напоминал орла.

Уединившись в своих покоях, ЯндолАнганол погрузился в п?ук, к чему прибегал крайне редко. Опустив душу к Прародительнице, он встретился с останками своей матери и беседовал с ними. Но встреча с матерью мало утешила его. Мать напомнила ему, что бабка Робайдая по матери, королеве королев, - Шаннана Дикая, и посоветовала принимать жизнь такой, как она есть. Еще мать сказала, что он может не винить себя в смерти мирдопоклонников, ведь те готовили государственную измену.

Покрытый осыпающимися кусками иссушенной плоти скелет как мог пытался утешить короля. Но старания покойной королевы не увенчались успехом - душа ее сына вернулась в мир живых по-прежнему безутешной.

Хитроумный отец короля, по-прежнему влачащий свое существование в сыром дворцовом подвале, оказался более практично настроенным. Казалось, у ВарпалАнганола готов совет на все случаи жизни.

– Постарайся подогреть скандал вокруг Пашаратида. Прикажи своим людям распространить слухи. Ты должен попытаться вовлечь в дело жену Пашаратида, которую нахал-муж бросил в столице, как будто бы с поручением вывезти его деловые бумаги. Любой слух, порочащий Сиборнал, сейчас на вес золота.

– А что мне делать с Робайдаем?

Отвернувшись в своем кресле, старик хитро прищурил глаз.

– С ним ты пока ничего поделать не можешь и потому оставь его в покое. Тем временем постарайся ускорить развод и приблизить женитьбу - это может оказаться полезным.

Король ЯндолАнганол молча прошелся по темнице.

– Но если так, то я окажусь в руках Це'Сарра?

Старик откашлялся и, прежде чем заговорить снова, долго гонял мокроту.

– Говорят, там, снаружи, жарко. Я совсем не чувствую жары - неужели люди так изнежились? Послушай, Ян, наши друзья в Панновале хотят, чтобы ты оказался в руках Це'Сарра. Это устраивает их, но, как я вижу, вовсе не устраивает тебя. Как поживает королева-изгнанница?

Король послушался совета отца. В далекий Панновал через Кзинт был отправлен в сопровождении хорошо вооруженного отряда посланник с поручением передать Первосвященному Це'Сарру, главе Священной Панновальской Империи, письмо с просьбой ускорить выдачу грамоты с разрешением на развод. Вместе с письмом посол вез драгоценные иконы и прочие подарки, в том числе и священные реликвии, на скорую руку сфабрикованные матрассильскими церковными умельцами.

Расправа с мирдопоклонниками, как это стали называть, не выходила из головы горожан и депутатов скритины. Шпики докладывали о ширящемся движении недовольных в столице, о готовящемся якобы восстании, о гонцах, отправленных в Оттассол, чтобы заручиться поддержкой тамошних обиженных баронов. Королю срочно нужен был козел отпущения. И его не пришлось долго искать - им стал главный советник СарториИрвраш.

СарториИрвраш - некогда любимый учитель Робайдая - мог стать в глазах нации отличной жертвой. Народ не доверял интеллектуалам, а у скритины были свои причины ненавидеть приспешника короля Орла, во-первых, за его длинные руки и принципиальность, а во-вторых, за его раздражающее красноречие.

Обыск покоев советника наверняка мог дать состав преступления того или иного сорта. В кабинете СарториИрвраша хранились заметки по поводу его экспериментов по скрещиванию других, мади и людей, которые он проводил в удаленном от дворца тайном питомнике. Кроме того, там были, конечно же, и любопытные с различных точек зрения страницы его бесценной «Азбуки Истории и Природы». В рукописях этой книги можно было надеяться отыскать довольно ереси, наговоров, а то и просто лжи против скритины и Святой Церкви. И тот и другой институты, получив такие улики, будут лизать от восторга сапоги короля! Обдумав все это, Орел послал к советнику солдат, возглавляемых самим архиепископом Матрассильского собора БранцаБагинатом, личностью, известной своей твердостью и непримиримостью.

Обыск, предпринятый в покоях советника, оказался удачным сверх ожиданий. В кабинете СарториИрвраша отыскался вход в потайную комнату (хотя тут скорее следовало рассчитывать на тайный ход за пределы дворца). В этой комнате обнаружили тайного пленника, вроде бы человека любопытнейшей наружности. Когда по приказу архиепископа солдаты тащили пленника вон, тот совершенно безумным голосом выкрикивал на староалонецком, что прибыл из другого мира.

Огромное количество бумаг преступного содержания вынесли во двор замка и сложили там в кучу. Советника схватили, и он предстал перед королем.

Несмотря на то, что уже было двадцать минут четырнадцатого пополудни, туман не собирался рассеиваться; напротив, мгла все густела, принимая желтоватый оттенок. Город внизу полностью затянуло туманом и дворцовый утес словно плыл посреди бескрайнего моря, вздымая над ним свои трубы, точно медленно погружающийся в пучину корабль. И, быть может, именно туман, навевающий клаустрофобию, был причиной нерешительности и колебаний короля между гневом и жаждой крови - и жалостью, между спокойной рассудительностью - и диким возбуждением. Неприбранные волосы Орла стояли дыбом, нос, словно служа предохранительным клапаном душе, переполняемой чувствами, то и дело начинал кровоточить. По коридорам дворца король не ходил, а стремительно бегал, вне себя от тупости придворных, сопровождающих его с подобострастными улыбками, не способных придумать ничего, кроме слов бесполезного утешения.

Когда советник и трепещущий от ужаса Билли были предъявлены королю, тот для начала наотмашь ударил СарториИрвраша по лицу. Потом, легко, как тряпку, подхватив пожилого человека с пола, Орел прижал его к груди и разрыдался, умоляя простить горячность, пачкая чарфрул советника новой обильной порцией крови из носа.

В момент наивысшего раскаяния короля ему доложили, что во дворец прибыл ледяной капитан Мунтрас, засвидетельствовать свое почтение монарху.

– Пусть придет позже, - ответил король. - Он скитается по всем странам - может быть, он принес мне вести о королеве МирдемИнггале. Вот что: попросите его подождать, я скоро выйду к нему. Проклятие, может он подождать, я спрашиваю? Весь мир может подождать!

И король продолжил проливать слезы и ругаться. Через минуту он снова велел вызвать к себе лакея.

– Бог с ним - зови этого ледяного капитана. Пускай тоже подивится на эту насмешку природы над родом человеческим.

Последнее относилось к Билли Сяо Пину, на которого король наконец соизволил взглянуть.

Испуганный окровавленным лицом короля Билли, чьи нервы после приключений последних дней и в особенности последней ночи были в ужасном состоянии, стоял переминаясь с ноги на ногу и изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться - это было бы сейчас, конечно, крайне неуместно. На его родном Аверне человека, позволившего себе то, что вытворял сейчас король, за подобную демонстрацию собственных чувств давно бы уже отправили в психиатрический изолятор. В трактате «О временах года Гелликонии, длящихся дольше, чем человеческая жизнь» о чувствах гелликонцев говорилось ясно и точно, хотя и кратко. «Эмоциональный уровень неоправданно высок», утверждалось там. Сверхвозбудимые борлиенцы считали иначе. Их король не был похож на благожелательно настроенного слушателя.

– Ээээ… здрасьте, - наконец выдавил Билли, сопроводив слова вымученной улыбкой. И оглушительно чихнул.

В дверях комнаты с поклоном появился Мунтрас. События разворачивались в одной из самых древних и тесных частей дворца, насквозь пропахшей известкой, хоть той известке и было уже четыре сотни лет.

Поприветствовав короля, ледяной капитан принялся осторожно и с любопытством осматриваться по сторонам, неловко переминаясь на плоских ступнях.

Король едва ответил на приветствия Мунтраса. Указав на груду подушек, он бросил:

– Можете присесть там - смотрите и молчите. Перед вами то, что мы нашли в гнилостном гнезде предательства, - глядите же и удивляйтесь.

Быстро повернувшись обратно к Билли, король спросил:

– Сколько же лет тебе пришлось томиться в застенке СарториИрвраша, неизвестное создание?

Несколько сбитый с толку великосветским характером обращения, Билли ответил не сразу:

– Неделю… может быть, восемь дней… я не помню, ваше величество.

– Восемь дней и есть неделя, чужеземец. Что ты такое: результат неудачного эксперимента?

Король расхохотался над своей шуткой, и смех эхом подхватили все присутствующие - не оттого, что шутка действительно была смешной, а больше от страха за собственные жизни. Никто не хотел разделить судьбу мирдопоклонников.

– Просто от тебя воняет… как от неудачного эксперимента.

Опять смех.

Вызвав двух рабов, король велел им вымыть Билли и дать ему чистую одежду. Когда пленник принял подобающий вид, подали вино и еду. Проворные слуги, изгибаясь словно ходячие луки, принесли на больших подносах дымящееся мясо козленка с красным рисом.

Пока Билли утолял голод, король, в минуты волнения пренебрегающий едой, расхаживал по залу. О чем-то размышляя, он время от времени прижимал к носу шелковый платок или разглядывал свое левое запястье, на котором его сын, РобайдайАнганол, вырываясь, оставил ногтями глубокую царапину. Вместе с королем по залу вперевалку расхаживал и архиепископ БранцаБагинат, здоровенный, пузатый, своими объемистыми формами, обтянутыми шафрановой с пурпуром мантией с кружевами, напоминающий боевой сиборнальский корабль, мчащийся под всеми парусами. Тяжелое лицо архиепископа могло бы принадлежать первому деревенскому драчуну и кулачному бойцу, если бы не мелькающее то и дело в прищуренных глазках священнослужителя добродушное веселье. При дворе архиепископ пользовался всяческим уважением как человек дошлый и тонкого ума, а также как союзник короля ЯндолАнганола в Святой Церкви.

Когда король останавливался, останавливался и БранцаБагинат, нависая над ним своей тушей и составляя резкий контраст с босым Орлом, облаченным только в короткие панталоны и распахнутую куртку, открывающую его бледную грудь.

Зал, где они находились, представлял собой нечто среднее между приемной и кладовой и мало подходил для своего назначения. По всему полу было разбросано множество старых, потертых и даже покрытых плесенью подушек и разномастных ковров, кроме того, в одном углу стояли старые деревянные стенные панели. В окно был виден узкий проход; время от времени там мелькали какие-то люди, вероятно слуги, с кипами бумаг в руках - они переносили во двор архив СарториИрвраша.

– Позвольте мне задать незнакомцу вопрос, ваше величество, - попросил, обернувшись к королю, БранцаБагинат. - Религиозного свойства.

Не услышав в ответ ничего, что могло бы означать запрет, дигнитарий развернул паруса в сторону Билли и спросил:

– В том мире, откуда ты прибыл, тоже правит Акханаба Всемогущий?

Неохотно оторвавшись от еды, Билли утер рот.

– Я уверен, что вы понимаете, как легко мне дать вам положительный ответ, способный порадовать вас. Поскольку я не хочу расстраивать ни вас, ни его величество, могу я начать с того, что мой ответ будет неправдой?

– Встань, когда разговариваешь со мной, существо! Я задал тебе вопрос, и ты должен дать мне на него правдивый ответ. Не твое дело решать, понравится он мне или нет.

Нервно утирая рот, Билли поднялся перед могучим священником на ноги.

– Сударь, человеческая природа такова, что на определенной, начальной, ступени развития бог необходим. Подобно детям, мы нуждаемся в любви и заботе, в отце, который способен помочь нам возмужать. Возмужав физически, человек по-прежнему ищет подобный же отеческий образ, который мог бы следить за его делами и вести их учет. Этот вымышленный образ обычно носит название «Бог». И только после того, как большая часть человечества достигнет зрелости духовной, когда люди смогут сами управлять своим поведением, необходимость в боге отпадет - так, повзрослев и научившись заботиться о себе, мы перестаем нуждаться в присмотре отца.

Заметно удивленный таким ответом, архиепископ потер мясистую щеку.

– Из твоих слов выходит, что ты прибыл из мира, где вы сами присматриваете за собой, отстранив от этой обязанности Бога? Ты это хочешь сказать?

– Совершенно верно, сударь.

Отвечая, Билли смотрел на архиепископа как загнанный зверек. Ледяной капитан, придвинувшись ближе к говорившим, внимательно прислушивался, хотя и делал вид, что полностью занят королевским угощением.

– Этот мир, с которого ты прибыл, - как он называется, Аверн, что ли? - вы там счастливы?

Этот невинный на первый взгляд вопрос архиепископа смутил Билли чрезвычайно. Если бы тот же вопрос ему задали несколько недель назад, например его наставник, он ответил бы не задумываясь. Он сказал бы, что счастье определяется мерой знания, а не суеверия, уверенностью, а не сомнением, твердой правящей рукой, а не надеждой «на авось». Он ответил бы, что знание, уверенность и управление - равноправные благодетели, направляющие жизнь обитателей станции наблюдения и руководящие ею. При упоминании Акханабы как залога удачи он даже посмеялся бы - а с ним, наверно, выдавил бы сухой смешок и наставник.

Но здесь, на Гелликонии, все обстояло иначе. Он еще способен был смеяться над идолопоклонничеством верующих в Акханабу. Но в то же время уже понимал и видел всю глубину и силу понятия «безбожный мир». Из мира безбожного он попал в мир варварский. И, несмотря на свои злоключения, теперь твердо знал, в котором из миров вера в счастье и удачу заложена в людях крепче.

Как только Билли запнулся, затруднившись ответом, заговорил король ЯндолАнганол. Все это время король обдумывал услышанное от Билли.

– Но что будет, если у кого-то не окажется стойкого образа отца, ведущего его к возмужанию? Что тогда? - с вызовом спросил король.

– Тогда, возможно, на помощь действительно сможет прийти Акханаба, способный поддержать нас в трудную минуту верой. Или же человек этот совершенно отвергнет Бога, как мы вычеркиваем из сердца образ отца, который бросает нас.

Тут у короля снова открылось кровотечение из носа.

Воспользовавшись паузой, Билли повернулся к БранцаБагинату, чтобы ответить и ему:

– Достопочтенный господин, - заговорил он с преувеличенной уверенностью, - будучи высокопоставленной особой, я выражаю протест против несправедливого и неподобающего обхождения, с которым столкнулся в этом дворце. Я требую, чтобы меня немедленно освободили. Получив свободу, я буду счастлив предложить вам свои услуги. Мы сможем работать вместе. Я знаю о вашем мире много такого, что очень важно для вас и в награду не попрошу ничего…

Хлопнув в огромные ладоши, архиепископ ласково проговорил:

– Не обольщайся понапрасну - ты сам знаешь цену своим словам. Ты важен только как свидетель против советника СарториИрвраша, обвиняемого в заговоре против королевского дома. В прочих отношениях ты - пустое место.

– Как вы можете говорить о моей незначительности, даже не пробуя проверить мою значимость? Вот что я скажу: предположим, в эту самую минуту тысячи людей следят за тем, что происходит между нами. Эти невидимые зрители ждут от вас мудрого решения касательно меня, по которому они станут судить о вас дальше. Это решение повлияет на то, кем вы войдете в историю.

Краска прилила к щекам архиепископа.

– Никто, кроме Всемогущего, не может сейчас видеть нас. Твоя бессовестная ложь о возможности существования безбожных миров способна разрушить наше государство до основания. Придержи язык, если не хочешь кончить свои дни на костре.

Под влиянием внезапного отчаянного порыва Билли приблизился к королю и показал ему свои часы с тремя рядами мигающих цифр.

– Ваше величество, умоляю, освободите меня. Взгляните на этот принадлежащий мне предмет. Точно такой же есть у каждого обитателя Аверна. Это часы - как видите, на них отображено время Гелликонии, Аверна и другого, далекого, главенствующего мира, приславшего сюда моих собратьев, мира под названием Земля. Эти часы - знак наших достижений в обуздании и подчинении сил окружающего мира. Отнеситесь ко мне с вниманием и доброжелательно, я предоставлю в ваше распоряжение другие чудеса, по сравнению с которыми эти часы - ничто. На Борлиене мне нет равных в знании.

В глазах короля проснулся интерес. Отняв от носа шелковый платок, он спросил:

– Может быть, в таком случае ты сможешь изготовить для меня надежное фитильное ружье, равное по мощи сиборнальскому?

– Конечно. Фитильное ружье - это просто. Я могу…

– А кремневое ружье со спусковым крючком? Можешь ты сделать кремневку?

– Знаете, сударь, сейчас я не могу сказать наверняка, здесь многое зависит от прочности металла, имеющегося у вас в распоряжении. Могу сказать с уверенностью, что я смогу сделать… видите ли, в моем мире никто давно уже не занимается такими вещами - войны отошли в прошлое.

– Так что же, у вас совсем не производят оружия? Хоть какое-то оружие ты можешь сделать?

– Сударь, мне хотелось бы, чтобы вы сначала взглянули на часы, которые я почтительно прошу вас принять от меня в подарок в знак моей доброй воли.

Сняв часы с руки, Билли протянул их, болтающиеся на паре пальцев, королю, который не сделал попытки принять подарок.

– И прошу вас освободить меня. После этого я хотел бы встретиться с учеными вашей страны, вроде присутствующего здесь архиепископа, чтобы безвозмездно передать им свои знания. Очень скоро, уверяю вас, мы сможем наладить производство удобных небольших пистолетов, радиопередатчиков и приемников, двигателей внутреннего сгорания и…

Заметив выражение лиц короля и архиепископа, Билли замолчал, передумав говорить то, что хотел сказать дальше, и вместо этого снова умоляюще протянул часы королю.

Король наконец соизволил взглянуть на настойчиво предлагаемый ему странный предмет, где под маленьким стеклышком на лицевой панели менялись и мигали цифры. Поколебавшись, его величество взял часы; они с архиепископом рассмотрели их, перешептываясь. Пророчество о том, что появление магических механизмов явится предвестием ниспровержения любых основ государства и разрушения всей Империи, было известно всем и каждому.

– Можно ли при помощи этой волшебной машинки узнать, сколько лет мне осталось владычествовать? Или, может быть, она сумеет указать возраст моей дочери?

– Ваше величество, эти часы - продукт научной мысли и только, но никак не волшебства. Их корпус изготовлен из платины, пересекшей необъятные просторы космоса…

Король небрежно подкинул часы на руке.

– Эта безделушка несет зло. Не трудись разубеждать меня, чужеземец, я знаю точно. Короли владеют даром предвидения, которым среди прочих отмечены разве что астрологи. Так зачем же ты пришел в город Матрассил?

С этим вопросом король протянул часы обратно Билли.

– Ваше величество, я пришел увидеть королеву.

Подобный ответ поразил короля настолько, что, поспешно сделав шаг назад, он уставился на Билли так, словно увидел перед собой призрак.

– Видишь, архиепископ, он, оказывается, не только атеист, но сверх того и мирдопоклонник, - бросил, не поворачиваясь, король БранцаБагинату. - И ты удивляешься тому, что тебя неласково тут приняли? Сколько можно выслушивать от тебя загадку? Мое терпение иссякло. Сдается, ты не сумасшедший, да и на шута не похож. Так откуда ты взялся? Из реторты СарториИрвраша?

Говоря это, король вместе с архиепископом угрожающе надвигались на Билли, пугливо отступающего к стене. Остальные придворные, торопясь продемонстрировать его величеству свою ненависть к недожаренному мирдопоклоннику, двинулись следом, взяв несчастного чужака в кольцо.

Поднявшись с подушек, Криллио Мунтрас подошел к королю, который с неожиданной нерешительностью остановился напротив Билли и во все глаза глядел на чужака.

– Ваше величество, осмелюсь испросить позволения поучаствовать в допросе? Хотелось бы знать, на каком именно корабле он прибыл со своего мира?

Король оглянулся на ледяного капитана, словно не зная, что делать, - обрушить на странного человечка у стены свою ярость или предпринять что-то иное. Помолчав немного, он спросил Билли, не отрывая окровавленного платка от носа:

– Ну что, существо… Посредством какого устройства ты прибыл к нам? Ответь, пожалуйста, ледяному капитану, он уважаемый человек.

Вжавшись в стену, чтобы не касаться необъятного пуза БранцаБагината, Билли пролепетал:

– Мой корабль, построенный целиком из металла, был полностью герметичен, чтобы предотвратить утечку необходимого для дыхания воздуха в пустоту космоса. Если позволите, я постараюсь пояснить свои слова при помощи рисунков. Наука моего мира развита чрезвычайно, и я бы мог принести немалую пользу Борлиену… Мой корабль опустил меня на земли Борлиена в целости и сохранности и самостоятельно вернулся обратно в мой мир.

– Как прикажешь тебя понимать - твой корабль способен мыслить? Он живой?

– Мне сложно ответить на этот вопрос однозначно. Да, в каком-то смысле мой корабль способен мыслить. Он способен производить вычисления, необходимые для прокладывания курса, различать окружающие предметы, разумно ориентироваться между ними. Однако живым назвать его нельзя.

Медленно нагнувшись, король ЯндолАнганол поднял с пола кувшин с вином и, не спуская с Билли глаз, занес его над головой.

– Сдается мне, кто-то из нас, ты, создание, или я, сошел с ума. Этот корабль обладает разумом и… да, да - способен летать сам по себе. Ну, посмотрим!

С этими словами король швырнул кувшин в стену. Пронесшись по воздуху, кувшин с треском разбился о камень, расплескав по нему содержимое. Внезапность выходки короля заставила всех присутствующих застыть в неподвижности, словно обратившись в фагоров.

– Ваше величество, я всего лишь пытался донести до вас истину… - не выдержав, Билли оглушительно чихнул.

– Чувство вины и долга, а также гнев понуждали меня к тщетным попыткам добиться от тебя толка. Хотя к чему все эти усилия? Зачем мне возиться с тобой? Меня всего лишили, у меня ничего не осталось, мой дворец - пустая кладовая со снующими крысами вместо придворных. У меня уже отняли все, но, тем не менее, продолжают чего-то требовать. Ты тоже чего-то добиваешься от меня… Демоны обступили меня со всех сторон… Мне снова нужна епитимья. Архиепископ, возложи на меня свою легкую руку. Передо мной изготовленный СарториИрврашем лукавый демон, у меня больше нет в этом сомнений. Завтра я попытаюсь обратиться с увещеваниями к скритине и что-то изменить. Но сегодня у меня больше нет сил - я всего-навсего несчастный отец непутевого сына, истекающий кровью…

И тихим голосом, словно обращаясь только к самому себе, король добавил:

– В первую очередь нужно будет попытаться изменить себя.

С измученным видом король опустил глаза долу. Капля крови сорвалась с его носа и упала на пол. Ледяной капитан кашлянул. Как человек сугубо практический, он испытывал растерянность, оказавшись свидетелем эмоциональной вспышки монарха.

– Государь, я понимаю, что выбрал не лучшее время для визита. Я обычный торговец, и потому напрасно ждать от меня чего-то сверх того, на что я способен. Много лет подряд я доставлял во дворец лучший лордриардрийский лед, вырубленный под моим личным надзором из чистейших ледников, и никогда не гнался за легкой прибылью. Теперь же, господин, я вынужден поблагодарить вас за оказанное мне в вашем дворце гостеприимство и радушный прием и откланяться, ибо не смогу долее иметь счастье видеть вас, поскольку хочу удалиться от дел навсегда. Хотя туман на реке все еще держится, я полагаю, что мне лучше сейчас же отдать швартовы и отправиться домой.

Речь ледяного капитана тронула короля, который, немного оживившись, положил на плечо Мунтрасу руку. Глаза капитана были круглыми и совершенно невинными.

– Жаль, что меня не окружают такие люди, как вы, капитан, те, кто изрекает только простые и разумные вещи. Вы славно послужили мне, и я благодарен вам. Я помню все, и то, как вы помогли мне в тот день, когда я, истекая кровью, полз по улицам Матрассила - тогда я был ранен в памятной мерзкой переделке при Косгатте, и сейчас я опять ранен, гораздо более жестоко. Вы истинный патриот.

– Сударь, я патриот моей родины, Димариама, куда теперь собираюсь вернуться, чтобы поселиться там в тиши и покое. Это плавание - мое последнее. Мое дело, ледяную торговлю, продолжит мой сын, который, я уверен, выкажет вам и… гм… бывшей королеве не меньшую преданность, чем старался выказать я. Солнца припекают все жарче, ваше величество, возможно, дворцу понадобится больше льда?

– Капитан, вы наш спаситель и заслужили награду за свой труд. Сейчас я почти нищ, от скритины, погрязшей в скаредности и дрязгах, ждать нечего, но я хочу вас наградить - что вы хотите в награду за свою преданность?

Мунтрас переступил с ноги на ногу.

– Сударь, я служил вам не ради награды - я просто был горд и рад вам угодить - да я того и не стою, но уж коли зашел такой разговор, могу я предложить вам мену? Держа курс к Матрассилу, я, вдруг проникшись состраданием, спас из реки фагора, обреченного погромщиками, участниками крестового похода, на гибель. Сейчас двурогий совершенно оправился от пребывания в воде, часто оканчивающегося для его сородичей печально, и собирается приискать кров вдали от Кахчаззерха, где его род подвергают преследованиям и гонениям. Я готов преподнести вам этого сталлуна в качестве раба, если вы согласитесь отдать мне вашего узника, кем бы он ни был, демоном или чем-то другим. Согласны вы на такой обмен?

– Можешь забрать себе этого выродка, если хочешь. Забирай его и уводи скорей с глаз моих долой вместе с его колдовской побрякушкой. А взамен, капитан, я не приму от тебя ничего. Я буду перед тобой в долгу, если ты возьмешь на себя труд вывезти это за пределы моего королевства.

– Тогда я сейчас же забираю его с собой. В обмен, ваше величество, я пришлю вам моего фагора в знак того, что в будущем мой сын сможет предлагать во дворец свой товар на тех же свободных условиях, как раньше я. Он хороший парень, мой Див, хотя, сударь, и не превосходит пока что своего отца, к сожалению.

Так Билли Сяо Пин перешел в распоряжение ледяного капитана. На следующий день легкий ветерок рассеял поднимающийся от реки туман, а вслед за туманом рассеялась и тоска короля. Сдержав обещание, он отправился в скритину, перед которой выступил с речью.

По мнению многоглазого существа, покашливающего и с интересом взирающего на Орла с жестких церковных скамей, король сегодняшний разительно отличался от короля давешнего. Коротко, но недвусмысленно отметив нечистую роль советника СарториИрвраша, однозначно виновного в упадке государства на сегодняшний день, и не останавливаясь на этом, король ЯндолАнганол решил исповедаться.

– Господа парламентарии, когда я восходил на престол Борлиена, вы клялись мне в верности. Дела нашего любезного сердцу королевства не всегда шли лучшим образом, что я, конечно, не отрицаю и никогда не отрицал. Любой король, каким бы всемогущим он ни был, как бы ни радел за своих подданных, не может решительно изменить существование своего народа - я говорю так, потому что почувствовал и понял это совсем недавно. Я не способен отменить одним указом засуху или запретить солнцам проливать свет на наши земли, измученные жарой.

Душе моей нет покоя, поскольку на ней лежит грех преступления. Подстрекаемый советником, я согласился на расправу с мирдопоклонниками. Я каюсь в этом перед вами и прошу у вас прощения. Но помыслы мои и в тот ужасный миг были чисты, - убийством я надеялся принести мир и согласие в королевство, предотвратить дальнейший раскол. Я отказался от своей королевы, и, оставив ее, оставил также похоть и все помыслы о личном благе. Мой новый брак, с принцессой Симодой Тал из королевского дома Олдорандо, будет чисто династическим - и целомудренным, целомудренным, клянусь вам. Я не притронусь к моей будущей жене - разве только наследника ради. Я отлично понимаю нелепость разницы наших возрастов и то, что это брак совершенно неравный, и тем более прошу понять меня. Отныне я собираюсь целиком и полностью посвятить себя делам своей страны, ее благополучию. Это я обещаю вам - и клянусь в верности и покорности, но в обмен, господа, хочу услышать от вас то же самое.

Говорил король с трудом, в горле его словно стоял ком, в глазах копились слезы. Слушатели сидели в полном молчании, неотрывно глядя на своего монарха, восседающего перед ними на золоченом троне на возвышении в скритине. Мало кто сочувствовал ему; большая часть депутатов злорадствовала и уже прикидывала, какую выгоду можно будет извлечь из внезапной перемены настроения и ослабления решительности монарха.

У Гелликонии не было спутников, однако приливы имели место. По мере приближения Фреира к планете ее водяная оболочка переживала рост приливной силы на шестьдесят процентов относительно периода, когда хозяин небес находился в апоастре, иначе говоря, был удален на семь с лишним тысяч астрономических единиц.

Поселившись в своем новом доме, королева МирдемИнггала стала часто гулять в одиночестве по берегу моря. На время прогулок мысли, мучительно гнетущие ее в другое время, улетучивались и приходил покой. Берег моря представлялся ей как бы ничейной, переходной полосой между царством моря и царством суши. Берег напоминал ей матрассильский тускло освещенный садик, пребывающий где-то между ночью и днем, теперь, к сожалению, бесконечно далекий. О борьбе, ведущейся у ее ног, непрерывной, без надежды на окончательную победу, без трепета поражения, она не задумывалась и имела о ней лишь весьма смутное представление. Глядя вдаль на горизонт, она день за днем гадала, удалось ли ледяному капитану выполнить ее просьбу и доставить адресату, генералу на далекой войне, заветное письмо.

Ее одежды были по преимуществу бледно-желтыми. Цвет этот как-то незаметно пришел вместе с одиночеством. В прошлой жизни ее любимым цветом был красный, но с известных пор красное она больше не носила. По ее мнению, красный цвет не вязался с Гравабагалиненом и его полным призраков прошлым. Свистящий шелест морского прибоя, с ее точки зрения, требовал желтого.

Выкупавшись, королева оставляла Татро играть на пляже, а сама отправлялась на одинокую прогулку вдоль верхней линии прилива. Фрейлина, испытывая досадливую неловкость от причуд королевы, осторожно следовала за своей госпожой в некотором отдалении. На песке тут и там торчали пучки жесткой травы. Иногда пучки травы росли густо, образуя подобие лужаек-островков. Стоило отойти от пляжа на десяток шагов в глубь суши, как растительность заметно менялась. Первыми появлялись мелкие белые стойкие маргаритки с покрытыми жесткой кожицей стеблями. Дальше попадались небольшие приземистые растения с мясистыми, ленточными, почти как у водорослей, листьями. Названия этих растений МирдемИнггала не знала, но собирать их любила, и очень. Вслед за неизвестными приземистыми растениями появлялись другие, с темными листьями, уже почти деревца. Коренастые деревца задыхались между жесткой травой и песком, сбивались в рощицы, словно надеясь сообща выжить там, где условия были более приемлемыми, и, разрастаясь кустиками, блестели листвой на солнце.

Позади, за спиной у этих отважных захватчиков новых территорий, лежала излизанная волнами приливов береговая полоса с обычным морским мусором. Дальше шла неплодородная почва, где появлялись маргаритки покрупнее, с уже довольно большими цветами. После берег наводняли уже менее яркие травы и деревья, плодородная почва брала свое, и лишь кое-где в нее еще врезались песчаные языки, посланники пляжа.

– Мэй, ты почему опять такая грустная? По-моему, здесь прелестно.

Первая фрейлина, с ума сходящая от безделья, надула губки.

– Про вас, сударыня, говорят, что вы самая красивая и удачливая женщина во всем Борлиене.

Никогда прежде Мэй ТолрамКетинет не позволяла себе разговаривать со своей госпожой в таком тоне.

– Как же вам не удалось удержать мужа?

Королева королев ничего не ответила. Женщины продолжали идти вдоль берега, иногда рядом, иногда расходясь. МирдемИнггала проходила мимо кустарников с глянцевитой листвой, осторожно касаясь листочков кончиками пальцев, словно лаская. Иногда под сенью кустов что-то с встревоженным шипением, змеясь, ускользало от ее ноги в тень.

Ни на мгновение она не забывала о покорно бредущей следом за ней печальной фрейлине Мэй, невыразимо страдающей в изгнании.

– Все будет хорошо, Мэй, - сказала она фрейлине.

Мэй ничего не ответила.

Глава 11

Путешествие на северный континент

На пожилом человеке был короткий, по колено, видавший виды кидрант. Голову покрывала похожая на корзину соломенная шляпа, защищавшая морщинистую шею и лысину от солнца. Время от времени он подносил к губам зажатый в трясущейся руке вероник, чтобы сделать затяжку и пыхнуть дымом. Он стоял один; он собирался уйти из дворца, уйти потихоньку, ради своего же блага.

Позади него виднелась легкая повозка, в которую загодя были уложены его нехитрые пожитки и остатки имущества. Повозка была запряжена парой хоксни. Ничто больше не держало СарториИрвраша во дворце - он ждал возницу.

Покуривая в ожидании, бывший советник равнодушно следил за тем, как на противоположной стороне дворцовой площади еще более дряхлый, чем он сам, сгорбленный раб ворошил сваленные здоровенной кучей рукописи, никак не желающие разгораться. Вся эта груда бумаг, накопленная в покоях советника Ирвраша, была реквизирована и вынесена для сожжения во двор. Где-то там, в огне, сейчас, может быть, обращался в пепел знаменитый манускрипт под названием «Азбука Истории и Природы».

Дым от костра поднимался в бледное небо, откуда обратно на грешную землю проливался не один только скудный свет. Хотя серые хмурые сумерки заволокли все сущее, жара по-прежнему стояла невыносимая. Пепел, выброшенный из щедрого жерла недавно родившегося чуть в стороне от Матрассила вулкана и принесенный к городу восточным ветром, сыпал не переставая. Но до серой золы СарториИрврашу не было дела; его внимание привлекала зола черная, горелая бумага, которая изредка, медленно кружась, опускалась вокруг на землю.

Глядя на эту золу, он никак не мог унять дрожь в руках, и его вероник разгорался раз за разом все чаще и ярче, словно крохотный вулкан.

– Я принесла вашу одежду, хозяин, из той, что еще оставалась, - сказали позади него.

Оглянувшись через плечо, он увидел служанку-рабыню; та протягивала ему новый увязанный узел. Взглянув бывшему советнику в лицо, рабыня сочувственно улыбнулась.

– Мне очень жаль, что с вами так вышло, хозяин. Вас выгоняют - мне жалко…

Окончательно повернувшись к рабыне, он шагнул к ней, чтобы лучше увидеть ее лицо.

– Значит, тебе жаль расставаться со мной, женщина?

Рандонанка кивнула и опустила глаза. «Ага, - подумал он, - ей нравилось заниматься со мной румбо, хотя это случалось не часто, - а я-то ни разу не потрудился спросить ее об этом. Мне недосуг было подумать о том, как она вообще относилась к этому. И не от черствости и эгоизма - просто я замкнулся в себе, мои чувства к миру притупились. Неплохой человек, ученый, вот кто я, хотя не слишком многого стою, потому что чувства других проходят мимо меня, я не замечаю людей. Не замечал никого, кроме маленькой Татро».

Стоя перед рабыней, он не знал, что ей сказать. Потом кашлянул.

– Сегодня не лучший день в моей жизни, женщина, не самый удачный. Может быть, это начало черной полосы, не знаю. Вот так. Не стоит тебе стоять на улице, иди внутрь. Спасибо за все.

Прежде чем отвернуться и уйти, она снова взглянула на него, весьма красноречиво, в последний раз. Кто знает, что может быть на уме у рабыни? - сказал себе СарториИрвраш. Внезапно раздосадованный неловким прощанием, тем, что не сумел удержать свое при себе, от злости на себя и на рабыню он сгорбил плечи.

Появившегося возницу он тоже не замечал до тех пор, пока тот не подошел совсем близко. Лица возницы он толком не разглядел, так как голову того укрывало от жары подобие капюшона мади, но с уверенностью отметил, что стать у него молодая и крепкая.

– Вы готовы? - крикнул возница и, не дожидаясь ответа, взлетел на козлы. Почувствовав хозяина, хоксни встрепенулись в упряжке, привычно устраиваясь половчей перед долгой скачкой.

СарториИрвраш все медлил. Кивнув на дымящийся костер, он указал в ту сторону своим вероником.

– Вот горит труд моей жизни, знания, которые я копил десятилетиями.

Он обращался по преимуществу к самому себе.

– Вот это-то и непростительно, этого я допустить не могу. Ни за что. Вся работа, такой огромный труд…

Тяжело вздохнув, он забрался в повозку и сел. Возница стегнул хоксни, и повозка медленно покатила к воротам дворца. Во дворце оставались не только его враги, тут были и те, кто его любил; но даже они, страшась королевского гнева, не рискнули выйти и попрощаться с ним, пожелать доброго пути. Глядя прямо перед собой, бывший советник часто моргал глазами.

Его будущее было более чем туманно. За плечами у него осталось ни много ни мало тридцать семь лет и восемь теннеров, он давно уже перевалил тот рубеж, что принято называть «средним возрастом». Возможно, стоило попытаться получить пост советника при дворе короля Сайрена Станда, но и этот король, и его страна были совершенно не симпатичны СарториИрврашу, к тому же в Олдорандо было слишком жарко. Всегда и во всем он старался держаться подальше от своих родичей и родственников своей покойной жены в Матрассиле. Его брат давно умер. Замужняя дочь влачила с мужем убогое существование в пыльном провинциальном городке на юге близ границы с Трибриатом.

Пыльный южный городок как нельзя лучше подходил только для одной цели: там он мог укрыться от тупого человеческого муравейника и попытаться воссоздать книгу своей жизни, переписать ее заново. Но кто согласится ее напечатать теперь, когда он отлучен от власти? Кто сможет прочитать его книгу, если она не будет напечатана? Вчера в отчаянии он написал дочери и теперь собирался купить себе место на корабле, идущем на юг. Повозка весело катилась с холма под уклон. У подножия холма вместо того чтобы свернуть, как было указано, в сторону порта, повозка свернула направо и затарахтела по колдобинам узкой тенистой аллеи. Возница гнал и нахлестывал хоксни, торопился, и на повороте ступица с визгом чиркнула о стену одного из домов.

– Эй, приятель, поосторожней! Ты что, спятил - мы же едем не в ту сторону! - разгневанно крикнул СарториИрвраш, но он зря обеспокоился. Никому теперь не было до него дела.

Проследовав изъезженным проселком к скале, что грозно нависала над дорогой, повозка въехала в небольшой заброшенный дворик. Остановив экипаж, возница ловко спрыгнул с козел и, подбежав к воротам, затворил их, укрыв возок от взглядов уличных прохожих. Повернувшись к советнику, он впервые взглянул на того открыто.

– Прошу спуститься. Кое-кто хочет повидаться с вами.

Быстрым движением руки возница скинул головной убор кочевников и отвесил насмешливый поклон.

– Кто ты такой? Для чего привез меня сюда?

Молодой человек приглашающе распахнул дверцу повозки.

– Неужели вы не узнаете меня, Рашвен?

– Кто ты? Ах, Господи, это же ты, Роба, я угадал? - выдохнул советник с облегчением - закрытые ворота двора навели его было на жуткие мысли о том, что под занавес король ЯндолАнганол задумал похищение и убийство.

– Да, это я и мои хоксни, потому что скакать мне в эти дни пришлось немало. С отцом я виделся, но совсем недолго, и вообще держу свое пребывание в столице в тайне. В тайне от всех, в том числе и от самого себя. Я поклялся отомстить своему проклятому отцу, бросившему мою мать. И отомстить моей матери, которая уехала из столицы не попрощавшись со мной.

Принц подал советнику руку, и тот вышел из повозки, потом повернулся к молодому человеку и как следует рассмотрел его, с любопытством отметив, что вид у того такой же дикий, как и у мира, в котором он предпочитал обретаться. РобайдайАнганолу, молодому человеку более хрупкого и тонкого сложения, чем отец, было около двадцати лет. Его кожа прожарилась на солнце до темно-коричневого оттенка; торс покрывали красные шрамы. По лицу то и дело проносилась улыбка, быстрая и судорожная, как тик, словно он никак не мог решить, шутит он сейчас или нет.

– Где ты пропадал, Роба? Мы волновались за тебя, и твой отец больше всех.

– Вы об Орле? Совсем недавно он чуть было не поймал меня. Вы знаете, что жизнь при дворе никогда меня особенно не привлекала. Теперь, когда я столько всего повидал, дворец влечет меня еще меньше. Преступление, совершенное моим отцом, освободило меня от всех обязательств перед ним. Так что теперь я брат хоксни, спутник вечных скитальцев мади. Никогда мне не суждено стать королем, а королю никогда не суждено снова стать счастливым. Новая жизнь - вот что ждет меня впереди. Кажется, и о вас это можно сказать, Рашвен? Я очень благодарен вам, ведь это вы первый познакомили меня с пустыней. Жизнь покинула пустыню, но я никогда не покину вас. Я хочу отвести вас кой к кому, к очень важной персоне, но не к королю и не к хоксни.

– Отвести? К кому? Постой, не все так сразу!

Но Роба уже быстро куда-то шел. С сомнением оглянувшись на возок, груженный нехитрым скарбом, теперь составляющим все его достояние, СарториИрвраш все же почел за лучшее следовать за сыном короля. Догнав принца, он вступил в сумрачный зал лишь на шаг или два позади своего провожатого.

Стоящий в тени скалы дом строился с учетом своего расположения - все в нем тянулось вверх, к свету, как тянется к свету росток, пробивающийся между валунами. Поднявшись следом за стремительным Робой по шаткой деревянной лестнице на третий этаж, СарториИрвраш понял, что задыхается. Их путь лежал в единственную на этом этаже комнату. Кто-то подставил СарториИрврашу стул, и он упал на него, заходясь в кашле.

Откашливаясь, он украдкой рассмотрел присутствующих в комнате, коих было трое. Особое хрупкое телосложение, некоторая костлявость без сомнения выдавали сиборнальцев. Среди них была женщина, весьма элегантная особа, облаченная в шелковый чаргирак, северный эквивалент чарфрула, с узором из крупных перевитых белых и черных стилизованных цветов. Двое мужчин, стоящих позади своей спутницы, предпочитали держаться в тени. С первого же взгляда на сиборналку СарториИрвраш узнал в ней госпожу Денью Пашаратид, жену посла, исчезнувшего в тот день, когда Тайнц Индредд демонстрировал на дворцовом плацу фитильные ружья.

Поднявшись со стула, советник поклонился и извинился за кашель.

– Доброго вам здоровья, советник. Это все вулкан - от него у кого угодно запершит в горле.

– У меня в горле першит больше от расстройства. Кстати, госпожа, - титула меня лишили, так что можете обращаться ко мне по имени, запросто.

Слова сиборналки можно было понять как намек, но бывший советник почел за лучшее не уточнять, который именно вулкан она имела в виду. Как видно, неуверенность отразилась на лице СарториИрвраша, потому что женщина утвердительно кивнула.

– Я имею в виду вулканический взрыв на горе Растиджойник. Ветер несет пепел сюда и развеивает его над городом.

С симпатией глядя на советника, госпожа Пашаратид давала ему возможность прийти в себя после подъема по лестнице. Ее крупное лицо было простоватым. Она слыла образованной женщиной, и советник знал это, но в прежние времена по возможности избегал ее общества - ему не нравилась неприятно суровая складка ее рта.

Отдышавшись, он осмотрелся. Обои на стенах комнаты, тонкие, бумажные, от старости отслаивались. На стене висела картина, рисунок карандашом и акварелью, изображающий Харнабхар, священную гору Сиборнала. Свет из единственного окна падал на лицо Денью Пашаратид, освещая ее профиль; в окне можно было различить скалистый склон дворцового утеса поросший ползучим кустарником, - серый пепел покрывал листву. Роба сидел на полу скрестив ноги; посасывая травинку и улыбаясь себе под нос, он переводил взгляд с одного участника встречи на другого.

– Госпожа, чему обязан честью видеть вас? Я тороплюсь на корабль, отплывающий на юг, спешу удрать из этого города, пока на мою голову не свалилась какая-нибудь другая напасть, худшая, - проговорил СарториИрвраш.

Госпожа Пашаратид ответила не сразу. Заложив руки за спину, она, легко покачиваясь с пяток на носки, улыбалась советнику.

– Для начала я должна попросить у вас прощения за то, что нам пришлось доставить вас сюда столь необычным образом, но дело не терпит отлагательств, - мы хотим, чтобы вы оказали нам услугу, за которую мы щедро вас отблагодарим.

Излагая суть дела, сиборналка время от времени оборачивалась к своим молчаливым спутникам, словно за подтверждением. Сиборнальцы славились своей глубокой религиозностью, их богом был существовавший задолго до начала жизни Азоиаксик, вокруг которого жизнь теперь вращалась как вокруг оси. Служители сиборнальского посольства не ставили веру в Акханабу ни во что, расценивая ее как нечто одного уровня с суеверием. Решение короля ЯндолАнганола расторгнуть свой брак и тут же заключить другой потрясло северян до глубины души.

Все сиборнальцы - и через их посредство Азоиаксик - понимали союз между мужчиной и женщиной как взаимное согласие на всю жизнь. Любовь воспринималась как продукт воли, не как прихоть или каприз.

Выслушивая эту часть речи жены посла, СарториИрвраш машинально тихо кивал, все сильнее раздражаясь от наставительного и сентенциозного тона сиборналки, присущего всем северянам в разговорах с жителями Кампаннлата, в то же время думая о своем и прикидывая, существует ли еще возможность попасть на намеченный корабль.

Роба, который тоже мало прислушивался к речам сиборналки, подмигнул советнику и заметил:

– В этом доме посол Пашаратид встречался со своей любовницей из пригорода. Тут когда-то был знаменитый бордель - понимаете, откуда берут начало речи этой госпожи?

СарториИрвраш сердито шикнул на грубияна-принца.

Не обращая внимания на слова Робы, мадам Пашаратид объявила, что, по мнению сиборнальских кругов, только он, СарториИрвраш, единственный из всех придворных матрассильского двора, может называться разумным человеком. Слухи о том, что король обошелся с ним жестоко, дошли до них очень быстро - расправившись с королевой, монарх точно так же, если не хуже, поступил и со своей «правой рукой». Подобная несправедливость не могла оставить их, послушников Церкви Грозного Мира, равнодушными. В ближайшее время жена посла возвращается домой, в Сиборнал. Она официально уполномочена пригласить СарториИрвраша с собой и одновременно заверить, что в Аскитоше ему будет предложена хорошая правительственная должность советника и предоставлена полная свобода действий, необходимых для завершения труда его жизни.

СарториИрвраш почувствовал внутреннюю дрожь, знакомый вечный предвестник близкого крутого поворота событий. Пытаясь выиграть время, он спросил:

– Советника по каким вопросам?

О, конечно же по делам Борлиена, ведь он их непревзойденный знаток. Если советник согласен, через час он может присоединиться к мадам Пашаратид, покидающей Матрассил. В противном случае она уедет одна.

Предложение было настолько поразительным и неожиданным, что СарториИрвраш даже забыл спросить, к чему такая спешка. С трудом сохраняя спокойствие, он с благодарностью изъявил согласие.

– Вот и отлично! - воскликнула Денью Пашаратид.

Молчаливая пара позади нее продемонстрировала поразительную, почти анципитальскую способность переходить без промежуточной стадии от полнейшей неподвижности к бешеной активности. Мгновенно выскочив из комнаты на третьем этаже, они подняли шум, гам и топот на нижних этажах и лестницах, - многочисленные невидимые прислужники немедленно принялись сносить багаж вниз, во двор. Из укрытий выводили экипажи и возки, из стойл - хоксни, из кладовых выбегали грумы с упряжью. Процессия подготовилась к выезду скорее, чем обычный борлиенец успел бы натянуть пару сапог. Собравшихся в кружок отбывающих быстро благословили молитвой, и уже через мгновение повозки одна за другой выехали за ворота, оставляя совершенно пустой дом.

Направившись на север через сутолоку перенаселенного «старого города», кавалькада предусмотрительно сделала крюк, обогнув собор Страстотерпцев, и вскоре весело катила по северной дороге вдоль берега поблескивающей слева Такиссы. Роба на полном скаку улюлюкал и пел.

Несколько недель пути прошли относительно спокойно.

Преобладающим цветом первой половины путешествия был серый оттенок медленно оседающего вулканического пепла. Гора Растиджойник, источник периодического подземного ворчания, толчков и выплесков лавы, бушевала теперь вовсю.

Земли на пути несомого ветром пепла превращались в пристанище смерти. Пепел убивал деревья, покрывал поля сплошным ковром, мутил воду в потоках, местами запруживая мелкие ручьи и речушки и заставляя их разливаться. Прошедший дождь превратил пепел в вязкую корку. Птицы и насекомые гибли или спешно покидали край. Люди и фагоры торопились убраться подальше от своих ослепленных серой пеленой домов.

Сиборнальская кавалькада пересекла реку Мар, и сыплющаяся с неба напасть постепенно начала сходить на нет. А потом и вовсе исчезла. Они вступили в Мордриат - в страну-кошмар Матрассила. Окрестности, вполне мирные, не сулили тревог. Встречные дикари улыбались проезжающим из-под многослойных пестрых тюрбанов-брафиста, традиционного элемента местного одеяния.

Дабы избежать возможных неприятностей, были наняты проводники - злодейского вида, на каждом закате и восходе солнц с неизменным постоянством предававшиеся продолжительным молитвам. Вечером у костра главный проводник, Указатель Тропы, как он именовал себя, разъяснял путешественникам, каким образом по рисунку его брафиста можно узнать о перипетиях его жизни и племенном статусе. Положение Указателя было весьма высоким, чем он с удовольствием хвастал.

Мало кто слушал Указателя внимательнее СарториИрвраша.

– До чего же удивительна любовь людей к созданию рангов внутри сословий, - замечал он в конце таких рассказов своим спутникам.

– Но самое странное, что любовь эта тем более заметна, чем ближе к социальному дну стоят люди, - откликнулась госпожа Пашаратид. - В своей стране мы стараемся избегать подобных бессмысленных градаций. Вас приятно удивит то, что вы увидите по приезде в Аскитош. По моему мнению, этот город - модель сообщества будущего.

По поводу этого у СарториИрвраша были некоторые сомнения. После многолетних стычек с всегда переменчивым королем он находил в общении со строгой госпожой Пашаратид приятное умиротворение. Местность становилась все более безводной, и настроение советника улучшалось; точно так же успокаивалось и душевное смятение Робы. По ночам, когда все остальные спали, СарториИрвраш часто лежал без сна. Его старые кости, привыкшие к пуховым перинам королевского дворца, никак не могли обрести покой на тонких одеялах, брошенных на голую землю. Лежа на спине и мучаясь бессонницей, он смотрел в звездное небо, озаряемое далекими зарницами, переживая восторг, равного которому не помнил с детских лет. В душу его нисходил мир. Даже обида на короля ЯндолАнганола мало-помалу притупилась и отступила на задний план.

Погода стояла сухая; дождя не пролилось ни капли. Повозки медленно взбирались на низкие холмы и весело катились к подножию. Через несколько дней на их пути вырос торговый город Ойша. «Название скорее всего произошло от испорченного местного алонецкого, на котором «ош» попросту означает «город», - объяснил попутчикам СарториИрвраш. Дорожные разговоры о встречных достопримечательностях помогали разогнать дорожную скуку. От какого бы искаженного слова ни происходило название города Ойша, славен он был другим: близ него Такисса встречалась со своим беспокойным притоком, Мадурой, мчащим воды с востока. Обе реки брали свое начало у подножия беспредельно высокого Никтрихка. За Ойша начиналась другая местная достопримечательность - пустыня Мадура.

В Ойша повозки пришлось оставить и пересесть на спины меринов-кайдавов. Сделку заключал сам Указатель Тропы, причем битье по рукам сопровождалось бесконечными молитвами с еще большим битьем лбами оземь. В труднопроходимой пустыне верховые кайдавы как нельзя лучше подходили в качестве средства передвижения. Спокойные рыже-бурые животные стояли посреди квадратной рыночной площади Ойша, равнодушные к сделке, сию минуту определившей их дальнейшую судьбу.

Пока шел торг из-за кайдавов, СарториИрвраш сидел на сундуке, усиленно утирал лоб и кашлял. Надышавшись пеплом горы Растиджойник, он заработал лихорадку и боль в горле, от которых вот уже несколько дней не мог избавиться. Утирая рукой рот, он смотрел на надменные морды кайдавов - легендарных скакунов воинственных фагоров времен Великой Зимы, несших в те холодные годы разрушение и погибель на головы обитателей Олдорандо и других городов Кампаннлата.

Во время Великого Лета животные запасали воду в единственном горбу, венчавшем их спину, что помогало им выдерживать длительные переходы через пустыню. Сейчас грозные корабли пустыни выглядели весьма покорными, но память об их славном прошлом приводила бывшего советника в восторг.

– Хочу купить меч, - сообщил он РобайдайАнганолу. - В молодости я был неплохим фехтовальщиком.

Прежде чем ответить, Роба похлопал по колесу стоящей рядом повозки.

– Расставшись с Орлом, вы сбросили с плеч изрядное количество лет. Хотите иметь возможность защититься в случае опасности - ваше право. По-моему, это хорошо. В здешних холмах обитает злобный Унндрейд - наши пастухи спят с его бесчисленными дочерями каждую ночь. Убийство здесь не в диковинку, как и скорпионы.

– Местные жители показались мне дружелюбными.

Присев на корточки перед СарториИрврашем, Роба хитро ему улыбнулся.

– А вы не задавались вопросом, почему? Почему все без исключения туземцы кажутся дружелюбными? Почему Унндрейд до зубов вооружен сиборнальскими бах-бах? И почему столь значительный человек, как Ио Пашаратид, покинул дворец в такой спешке?

Поднявшись и взяв СарториИрвраша за руку, принц отвел его за повозку, чтобы укрыться от любопытных взглядов там, где свидетелями их разговора могли быть только равнодушные глаза кайдавов.

– Никто не в силах купить любовь или дружбу, даже мой отец. Однако сиборнальцам это удалось. По-своему. Щедро одарив вождей всех встречных племен ружьями, они обеспечили себе свободный проход от побережья в Борлиен и не скрывают этого. В делах политических сиборнальцам нет равных - таково мое мнение. Даже возлюбленный Акханабой король ЯндолАнганол, сын ВарпалАнганола, отец сожителя мади, - хотя и не столь безумный, как его сын, - даже хозяин Матрассила не может противопоставить ружьям ничего из своего арсенала. В битве при Косгатте ружья доказали свое превосходство над луками, мечами и арбалетами. Вы видели рану на его бедре?

– Я лично ухаживал за твоим отцом. Я видел рану и знаю, как тяжело она заживала.

– Но теперь он двигается весьма бодро и совсем не хромает. Ему всегда везло, он и тут вышел сухим из воды. Я называю эту его рану «сиборнальский привет».

Понизив голос, СарториИрвраш проговорил:

– Ты знаешь, Роба, на твоем месте я бы особенно не доверял сибам. Когда при дворе по приказу короля устроили показательные стрельбы из ружей, я настаивал на том, чтобы ни один сиб не присутствовал на этом представлении. Но к моим словам в который не прислушались. Не прошло и дня после этих стрельб, как Ио Пашаратид исчез из столицы.

Подняв указательный палец, Роба наставительно поводил им из стороны в сторону.

– Он исчез потому, что его аферы раскрылись, - его жена, наша благородная спутница, и все служители их посольского корпуса узнали о его блуде и проделках. В махинации посла была вовлечена одна матрассильская девица, так сказать, посредница… чьими услугами неоднократно пользовался и я… от нее-то я и узнал подробности авантюр северянина Ио.

Принц рассмеялся.

– Фитильные ружья, оказавшиеся в распоряжении Тайнца Индредда и с таким высокомерием продемонстрированные моему орлоподобному отцу, - ружья, которые мой орлоподобный отец столь малодушно принял от него в дар, ибо он готов принять даже царапину ногтем от чумного попрошайки, если тот станет умолять его об этом - так вот эти ружья продал Тайнцу по дешевке Пашаратид. Почему по дешевке? Потому что ружья принадлежали не ему и он не смел извлечь из них большую прибыль. Ружья являлись собственностью правительства Сиборнала, вознамерившегося с их помощью купить дружбу тех дикарей, на которых мы за эту неделю достаточно насмотрелись, и, конечно, таких грозных гордецов, как Дарвлиш Череп, оправдавших свою дружбу тысячу и тысячу раз.

– Не ожидал подобного даже от сиба - для них это нетипично. В особенности для того, кто занимает высокий пост.

– Пост-то высокий, нрав низменный. Во всем, как всегда, виновата женщина, молодая. Вы никогда не обращали внимания на то, как он смотрел на мою мать - вернее сказать, на ту, которую я называл своей матерью, пока она не уехала, забыв обо мне и не попрощавшись?

– Пашаратид жестоко рисковал - твой отец покарал бы его смертью, если бы его преступление раскрылось. Теперь-то, насколько я понимаю, он уже счастливо живет-поживает в Сиборнале.

РобайдайАнганол красноречиво пожал плечами.

– Ничего, ему недолго осталось жить спокойно - мы идем по его следу. Госпожа Денью жаждет его крови. Она желает понять его тягу к другим женщинам, понять, что же подвигло его предать их скрепленный Богом союз. Например, вы стали бы сожительствовать с ружьем?… В очень скором времени вам выпадет случай развлечься - услышите, какую историю состряпает Пашаратид, чтобы оправдать свой разврат. По прибытии на родину Денью намерена учинить расправу над муженьком. Ах, Рашвен, что за семейная драма, что за страсти! Старого Ио засадят в Великое Колесо Харнабхара, помяните мое слово. Раньше это было место культового поклонения, но сейчас там тюрьма. Хотя, что и говорить, монахи - те же заключенные… Но какая драма вас ожидает! Знаете старую поговорку: «В рукавах сиборнальца всегда скрываются не только руки». Как бы мне хотелось отправиться в плавание вместе с вами, просто чтобы посмотреть, чем все кончится.

– Как же так, голубчик, - ты не плывешь со мной?

– Нет, в чужестранных землях за морем мне жизни нет. Я ведь Анганол, как-никак. Здесь мы с вами распрощаемся - прошу, не нужно уговоров. Пожалуйста, продолжайте свое путешествие на север с госпожой. А я доставлю вашу повозку обратно. Мне еще надо присмотреть за моими… бывшими родителями…

Лицо СарториИрвраша отразило волнение.

– Нет, Роба, не бросай меня среди этих злодеев. Возможно, мой смертный час не так уж далек, но все-таки не настолько.

С улыбкой замахав руками так, словно уже собирался убегать, принц ответил:

– Умирая, человек перестает быть человеком, и только. Например, я решил стать мади, что, если судить по ранее сказанному, равносильно смерти. Просто еще один способ бегства от самого себя, очередной побег из тесного круга обстоятельств. Для себя я выбрал Ахд.

Стремительно подавшись вперед, принц чмокнул старого СарториИрвраша в лысину.

– Удачи вам в новой карьере, милый добрый Рашвен. Все равно рано или поздно и из меня, и из вас вырастет трава!

Вскочив на козлы повозки бывшего советника, принц стегнул вожжами хоксни и через мгновение уже мчался прочь. Дикари-пустынники бежали следом за нежданным всадником, посылая ему в спину проклятия именем всех священных рек. Вскоре повозка скрылась в клубах пыли.

Пустыня Мадура: отсюда Матрассил казался далеким призрачным вымыслом. В ночном небе звезды опустились к земле, а серпик кометы Ярап-Ромбри горел, словно далекий маяк на пути странников.

В час, когда все костры потухли, а его спутники уже спали, бывший советник борлиенского двора СарториИрвраш стоял на краю лагеря без сна и дрожал, отчасти от холода, отчасти от лихорадки, которая никак не отпускала его. Его мысли в который раз уже устремлялись к таинственному пришельцу БиллишОвпину. Здесь, на лоне дикой природы, среди невиданных во дворце просторов и свободы, история о пришествии из другого мира казалась куда более правдоподобной, чем в столичных хоромах.

Решив пройтись к стреноженным кайдавам, он неожиданно столкнулся с Указателем Тропы. Тот молчаливо стоял в темноте и курил. Между мужчинами завязался тихий разговор. Время от времени кайдавы сдавленно фыркали, возмущенные тем, что и ночью им не дают спокойно спать.

– Сейчас эти животные кажутся очень спокойными, - говорил СарториИрвраш, - но в древних летописях о них отзываются как о совершенно неукротимых. Только фагоры умели укрощать кайдавов, и только фагоры ездили на них. Но за всю свою жизнь я никогда не видел ни одного фагора верхом на кайдаве, как не видел около фагоров ни одной птицы-коровы. Возможно, летописи здесь что-то приукрашают. Я полжизни потратил на то, чтобы разобрать, где в древних манускриптах правда, а где обычный вымысел.

– Возможно, правда и вымысел идут рука об руку, - мудро заметил Указатель. - Лично я не прочитал за свою жизнь ни строчки, но все же смог составить какое-то мнение. Когда кайдавы приносят потомство, их приходится успокаивать - мы пускаем им вероник в ноздри, совсем немного, две-три затяжки, и этого хватает. Вероник их успокаивает.

Знаете что, уж если вы не можете, как и я, сомкнуть глаз, давайте-ка я расскажу вам одну интересную легенду.

Указатель глубоко вздохнул, готовясь к долгому повествованию.

– Много лет назад мне пришлось вместе с моим учителем побывать по одному делу на востоке, в землях Унндрейда, в самых дебрях Никтрихка. Тамошний край очень сильно отличается от того, что мы сейчас видим вокруг, там мало воздуха и нечем дышать, но люди живут и там.

– На высокогорье меньше болезней, - авторитетно вставил СарториИрвраш.

– Люди в Никтрихке говорят иначе. Они говорят, что Смерть - баба ленивая и редко дает себе труд забираться на гору. Вот что я вам скажу. Рыба там уж очень вкусна. В горах рыбу можно выловить из реки и провезти сотню и больше миль, и она не протухнет. Здесь же выловишь рыбу на рассвете, а к закату Фреира она уже воняет. А в горах рыбу можно сохранять целый год. Запросто. Я говорю про малый год.

Указатель прислонился к боку одного из терпеливых кайдавов и улыбнулся.

– Когда я привык к жизни там, наверху, мне расхотелось спускаться. Конечно, там холодно, особенно по ночам. Зато не бывает дождей. А кроме того, там, на дальнем высокогорье, есть укромные долины и ущелья, где правят только фаги. Там они не такие тихие и смирные, как здесь, внизу. Поймите, там совсем другой мир. Там фаги ездят на кайдавах, скачут на них как ветер, - видел я там и птиц-коров, они сидят на плече у фагов. Сам я считаю, что в горах фаги дожидаются холодов, того времени, когда можно будет спуститься на равнины и захватить города людей. Может быть, снег снова выпадет не скоро, но фаги умеют ждать. Когда Фреир уйдет, придут они.

С интересом и некоторым недоверием кивая Указателю, СарториИрвраш заметил:

– Но там, в горах, на такой высоте, вряд ли может скрываться много фагоров, как вы полагаете? Чем им там кормиться, кроме этой вашей вечно свежей рыбы? Там же совсем мало пищи.

– Это не так. На своих равнинах фаги выращивают зерно - ячмень, прямо у границ снегов. Все, что для этого нужно, это влага. Каждая капля воды и мочи там драгоценность. Высокогорный воздух идет злакам на пользу - фаги снимают урожай раз в три недели.

– Через полтеннера после посева? Невероятно!

– Однако же это так, - ответил Указатель. - Тамошние фагоры честно делят урожай между всеми членами своего племени и никогда не ссорятся, а кроме того, у них нет в ходу денег. Их белые птицы-коровы не хуже орлов гоняют с полей всех прочих пернатых. Я видел это собственными глазами и на совсем небольшой высоте. Знаете, в один прекрасный день я возьму да и вернусь в горы доживать там свой век.

– Если вы не возражаете, я запишу ваш рассказ, - вежливо проговорил СарториИрвраш.

Скрипя пером по бумаге, он вспоминал короля ЯндолАнганола, который так часто разгуливал ночью по пустынным залам дворца.

На смену Мадуре пришло долгое одиночество Хазиза. Два раза путники пересекали бесконечно длинные полосы зелени, протянувшиеся от края до края бледного горизонта подобно живым изгородям самого Бога. Деревья, кустарники, разнообразие цветов прочерчивали длинную линию на лике степи.

– Это есть/будет укт, - сказала Денью Пашаратид, иногда прибегавшая в разговоре к приблизительному переводу принятой в Сиборнале грамматической формы настоящего-продолженного времени. - Такие полосы пересекают весь континент с востока на запад, отмечая маршруты миграции мади.

Среди зарослей укта они видели других. Мади оказались не единственными обитателями зеленой полосы, бесконечной тропы. Заметив других на деревьях, Указатель Тропы ловко подстрелил одного. Пролетев между ветвями, существо упало к их ногам, трепеща в агонии. Вечером другого освежевали и изжарили на ужин.

В один из дней над степью извивающийся полосой, напоминающей след змеи, пронесся странный, высыхающий прямо на лету, дождь. Фреир стоял в зените, еще выше, чем в Матрассиле, и будь на то воля СарториИрвраша, он путешествовал бы только в сумеречный день, как принято поступать в светских кругах Борлиена, но остальные его спутники, казалось, не обращали внимания на жару.

На ночлег располагались, как правило, под открытым небом, пренебрегая удобством. Привыкнув проводить большую часть ночи без сна, бывший советник вскоре с удивлением обнаружил, что с нетерпением ждет наступления темноты. Сиборнальские поселения попадались все чаще, постепенно караван стал устраиваться на ночевки только в поселках сородичей. Все сиборнальские поселения строились одинаково: внутри круга, образованного большими, «сторожевыми», домами, стоящими почти вплотную друг к другу, располагались небольшие участки земли, между которыми, как спицы колеса, проходили дороги, ведущие к внутренним строениям, «ступице», где жили люди. Амбары, лавочки и конторы жались в кружок к Церкви Грозного Мира, высящейся точно в геометрическом центре поселкового круга.

В этих поселениях за порядком надзирали одетые в серое воины-священники, милиция, они же встречали прибывающий из пустыни отряд, обеспечивали его бесплатной едой и ночлегом, а на следующее утро провожали в путь. Серая милиция, вовсю распевающая хвалебные гимны богу Азоиаксику, носила на одежде знак колеса и имела на вооружении ружья-мушкеты нового образца, с курковым спуском. Никто и никогда здесь не забывал, что находится на территории, с давних пор считающейся традиционно принадлежащей Панновалу.

При въезде в первое же сиборнальское поселение Указатель Тропы и другие проводники покинули караван, да так незаметно, что СарториИрвраш узнал об этом только по чистой случайности, заметив, что туземцы получают свою плату. Коротко распрощавшись с сиборнальцами, туземцы направились обратно на юг.

– Я не успел пожелать им доброго пути, - с сожалением сказал СарториИрвраш. Денью Пашаратид успокоительно подняла руку.

– В этом нет необходимости. Им хорошо заплатили, и они уехали довольные. Больше нам не понадобятся проводники, - дальше впереди дорога безопасная и свободная.

– Мне понравился Указатель, и я просто хотел с ним попрощаться.

– Ни он нам, ни мы ему больше не нужны - он отправился на поиски нового источника пропитания. Дальше можно ехать ничего не опасаясь - от одного поселения к другому. А эти туземцы просто варвары. Вообще-то мы расстаемся с проводниками гораздо раньше - Указатель заехал с нами так далеко только потому, что в этой стороне лежит земляная октава его племени.

Озадаченно подергивая себя за усы, СарториИрвраш проговорил:

– Иногда в старых традициях кроется правда. Очень многие из моих знакомых в столице уделяют большое внимание своей земляной октаве. Люди считают, что если поселиться вблизи октавы своего рождения, то успех и процветание им гарантированы почти наверняка. Иногда в подобных взглядах заключен практический смысл. Земные октавы зачастую пролегают в направлениях геологических напластований и отложений минералов и ископаемых, наличие которых влияет на жизненные силы и здоровье.

Худощавое лицо госпожи Денью осветила легкая улыбка.

– То, что у примитивных людей примитивны и верования, нас никогда не удивляло - это предсказуемо. Примитивная вера - это якорь, удерживающий их у их примитивизма. Там, куда мы направляемся, дела идут все лучше и без всяких октав.

Последняя фраза, очевидно, содержала буквальный перевод на алонецкий одного из множества сиборнальских времен.

Великосветская дама и жена посла, Денью Пашаратид получила отличное образование и обращалась к СарториИрврашу на хорошем натуральном алонецком. В Кампаннлате на натуральном алонецком, в противоположность местечковому алонецкому, говорили только в высшем свете да среди церковного руководства, и преимущественно в пределах Священной Панновальской Империи; постепенно натуральный алонецкий все больше становился прерогативой Церкви. Главным языком северного континента был сибиш, отрывистый быстрый язык с собственным алфавитом. За последние века алонецкий обнаружил лишь небольшие сдвиги в сторону ассимиляции в землях, традиционно говорящих на сибиш; исключение составляли южные побережья, где процветала торговля с Кампаннлатом.

Сибиш характеризовало обилие сложных временных форм и выражений причинно-следственной связи. В языке этом не было также звука ю. Аналог и произносился гораздо более твердо, в то время как ч и ш почти высвистывались. В результате для слуха иноземцев родная речь жителя Аскитоша звучала почти зловеще. Бытовало мнение, что история северных войн во многом коренилась в насмешливом, по мнению кампаннлатцев, звучании слова «Матрассил» в устах надменных сибов. Однако главным виновником привычки даже при разговоре держать губы поджатыми был климат Гелликонии, слепая сила, заставляющая людей большую часть Великого Года держать рот закрытым.

Расставшись с Указателем в самом южном поселении, путники там же обменяли своих кайдавов на хоксни и дальнейший путь продолжили на них.

За двенадцатым поселением местность начала незаметно, но постоянно повышаться. Подъем продолжался на протяжении нескольких миль. Довольно скоро караван вынужден был спешиться и продолжить дальнейшее восхождение рядом со своими хоксни. На гребне утеса стоял ровный ряд раджабаралов, тонких и высоких деревьев с корой светло-зеленой, как сельдерей. Добравшись до рощицы, СарториИрвраш первым делом приложил руку к стволу ближайшего дерева. Кора была мягкой и теплой на ощупь, как бок хоксни. Задрав голову, он долго смотрел на мотающиеся на жарком ветре широкие ветви.

– Не вверх надо смотреть, а вперед! - сказал ему один из спутников.

С гребня холма открывался отличный вид на долину, утопающую в голубоватой тени. Дальний край долины был глубокого, удивительно голубого цвета, переходящего в синий, - то было море.

Лихорадка СарториИрвраша ушла, и он забыл о ней. Воздух был напоен новыми, незнакомыми ароматами.

Когда караван наконец добрался до порта, разволновались все, даже невозмутимые северяне. Порт носил название, типичное для говорящих на сибише, «Рангобандриаскош», играл роль столичного центра для всех близлежащих поселений, через которые путники порой проходили, и повторял их планировку, за одним исключением: он представлял собой не полный круг, а половину круга, с высокой церковью на маковке прибрежной скалы; в башенке на крыше был устроен маяк. Другая половина порта-полукруга лежала где-то за водами Панновальского моря.

У причалов стояли корабли. Все и вся было по-морскому чисто выдраенным и экономным. В отличие от большинства народностей Кампаннлата сиборнальцы были прирожденными мореходами.

Проведя ночь в странноприимном доме при церкви, на восходе Фреира посольская делегация вместе с другими пассажирами поднялась на борт одного из ожидавших у причала кораблей. СарториИрвраш, который прежде ни разу не бывал на судне крупнее ялика, немедленно отправился в отведенную ему каюту, повалился на кровать и заснул. Когда он наконец проснулся, корабль готовился отчалить от берега.

Исполненный любопытства, он бросился к квадратному иллюминатору.

От стоящего низко над водой Беталикса стелилась серебристая дорожка. Соседние корабли выделялись голубыми силуэтами, их детали были неразличимы, а мачты походили на безлистый лес. Совсем рядом с бортом какой-то парень в лодке, с силой налегая на весла, греб по волнам. Лучи Беталикса, падая почти параллельно морю, скрадывали детали, и молодой человек и его лодка сливались перед глазами СарториИрвраша воедино, в маленького черного водяного кентавра, который, как заведенный, откидывался назад, поднимал весла и снова подавался вперед. Медленно, гребок за гребком, лодка продвигалась по водяной шири с мелкой волной. Весла с плеском падали в воду, спина гребца ходила мощным шатуном, и в конце концов советник заметил сквозь слепящий свет (тут же вновь поглотивший картину), как лодка добралась до бетонных столбов мола.

Глядя на молодого гребца, СарториИрвраш вспоминал, как сам, еще мальчиком, возил кататься на озеро двух младших братьев. Он увидел перед собой как наяву их улыбающиеся лица, руки, пропускающие между пальцев бегущую воду. Сколько ее с тех пор утекло, сколько всего перемололось. Но ничто не ушло без следа. Его труд, его «Азбука», обошлась ему недешево.

Сверху с палубы донесся быстрый топот босых ног, громкие выкрики, скрип такелажа - команда ставила паруса. Когда свежий ветер надул парусину, толчок почувствовался даже в каюте. С причала раздались прощальные крики, на палубу полетели швартовы. Бывший советник начал плавание к северному континенту.

Плавание растянулось на семь дней. Корабль смещался на норд-норд-вест, и дни Фреира становились длиннее. На закате сверкающее светило медленно утопало в море где-то впереди прямо по курсу судна и каждое утро на рассвете восходило из воды на северо-востоке, всякий раз проблуждав в неизвестности на равное количество минут меньше.

Госпожа Денью и ее спутники не переставали расписывать СарториИрврашу радужные перспективы, а прозрачность окружающего мира с каждым часом уменьшалась. Довольно скоро корабль окутало то, что один моряк, как удалось подслушать бывшему советнику, назвал «Ускути-болтушка». Густая коричневатая хмарь, смесь песка и дождя, опустилась на корабль со всех сторон, заглушив плеск волн под носом судна, покрыв все что можно тонкой пленкой липкой влаги.

Однако оказалось, что это явление природы не обеспокоило никого, кроме СарториИрвраша. Он обратился с вопросом к капитану, но тот быстро его успокоил.

– В моем распоряжении достаточно навигационного оборудования, чтобы провести корабль даже по подземным пещерным морям. Хотя, например, наши новейшие разведывательные корабли оборудованы еще лучше.

И капитан предложил СарториИрврашу заглянуть в его каюту. На столе в капитанской каюте лежала расстеленная таблица дневной высоты солнц, необходимая для определения широты, а также плавающий компас, циркуль и инструмент, который капитан назвал ночным ориентиром: с его помощью можно было рассчитывать восход некоторых звезд первой величины и оценивать время ночи относительно полуночи по одному или другому солнцу. Корабль был также оснащен приборами для навигации вслепую путем оценки отрезков пути, измеренных по карте.

Когда СарториИрвраш, внимательно и с интересом слушавший рассказ капитана, принялся делать в своем дневнике пометки, на марсе раздался испуганный крик впередсмотрящего, и капитан заторопился на палубу, по пути сыпля такими отборными и солеными ругательствами, какие Азоиаксик Единственный вряд ли мог рекомендовать к повседневному употреблению.

Крики впередсмотрящего доносились из-за завесы дождевой мороси, из мутных коричневых облаков. Облака разрывались и ускоряли бег. Неожиданно вынырнувший из тумана корабль, не уступавший тому, на котором плыл СарториИрвраш, пронесся мимо в футе от леера до леера, вряд ли больше. Мимо пролетели лампы, фонари, яростно оскаленные лица, занесенные кулаки, которые грозили, проклиная, - потом все так же стремительно исчезло, канув в колышущуюся липкую влагу. Сиборнальский корабль снова остался в одиночестве.

Пассажиры-сиборнальцы объяснили чужеземцам, что встретившийся им только что корабль - рыбачья шхуна с Ускути, промышляющая вдали от берега сельдь кошельковым неводом. Рыболовецкие корабли были небольшими плавучими фабриками и брали на борт, кроме рыболовов, еще и бондарей и засольщиков, потрошащих, солящих и закатывающих в бочки добычу прямо посреди моря.

Выведенному из равновесия недавней нешуточной угрозой гибельного столкновения СарториИрврашу было не до рассказов о сиборнальском рыбном промысле. Удалившись в свою насквозь отсыревшую из-за дождя каюту, он улегся на койку и долго лежал дрожа. Вскоре их кораблю предстояло войти в бухту Аскитош, находящуюся, насколько помнил СарториИрвраш, на 30-м градусе северной широты, всего пятью градусами южнее тропика Каркампана.

На седьмой день плавания стена тумана начала медленно редеть, хотя видимость еще долго оставалась неважной. Постепенно выяснилось, что море вокруг корабля просто усеяно рыболовными шхунами.

Мало-помалу непонятный растянутый вдоль горизонта мазок начал превращаться в береговую линию северного континента. При ближайшем рассмотрении северный берег оказался ровной полосой песчаника, отделяющей вздымающуюся далее плодородную почву от моря.

Очевидно приободренная видом своей родины и ее близостью, госпожа Денью Пашаратид неожиданно разразилась целой лекцией на географическую тему, обращаясь к СарториИрврашу. Прислушиваясь к излияниям жены посла, бывший советник разглядывал качающиеся вокруг на волнах большие и малые суда. Наступление льдов от полярного круга на юг заставило ускутов обратиться за пропитанием к морю. О полярных областях в Кампаннлате говорили почтительным шепотом. Полоса плодородной земли между приближающимися льдами и морем неуклонно сокращалась. Ежегодно приносимый морем богатый урожай по значению не уступал урожаю, сжинаемому в полях на двух равнинах страны, ее главных житницах, упоминание о которых госпожа Пашаратид сопроводила неопределенным движением руки в западном направлении. Равнины находились очень далеко отсюда.

– Насколько далеко? - спросил СарториИрвраш.

Махнув рукой на запад, госпожа Денью заговорила о населении Сиборнала, отзываясь о разных народах коротко и точно, но с разной степенью почтительности и уважения, словно знала представителей многих из них лично; так, будто представители этих народностей выстроились перед нею в ряд, а она поименно называла их бывшему советнику, после чего подробно рассказывала о каждом. «Такое впечатление, что они готовы немедленно выступить на завоевание Кампаннлата» - подумал СарториИрвраш.

Ускутошк, Лорай, Шивенинк с Великим Колесом, Брибахр, Каркампан.

Главными были Брибахр и Каркампан.

Когда жена посла закончила долгое подробное перечисление, ее палец указал на восток.

– Вот таким образом наши народы взяли в кольцо весь земной шар. Как видите, большая часть сиборнальцев проживает в почти полной изоляции от соседей, стиснутая между льдами и морем. Живется нам тяжело, зато свободно. В Каркампане нас донимают кай-джувеки - хотя люди в тех краях почти не живут; кроме того, неспокойно в областях Верхнего Хазиза, где есть проход через перешеек Чалц; в Ускутошке мы чувствуем себя более-менее в безопасности, там проживает цвет нашей цивилизации. В гости к нам вы прибыли в лучшее время года, когда в небе стоят одновременно и Беталикс, и Фреир. В остальное время Великого Года, когда Фреир большую часть дня скрывается за горизонтом, в нашей стране царит холод, и климат существенно ухудшается. Когда-то говорили, что тогда правит Вейр-Зима, знаменитый персонаж сказок и легенд… Тогда льды движутся с севера на юг, оттесняя к югу и нас, ускутов, как мы иногда себя называем. Не многим удается пережить такую тяжелую пору. Многие умирают. Очень многие.

Говоря это, госпожа Пашаратид использовала форму будущего продолженного времени.

Хотя на палубе было относительно тепло, сиборналка передернула плечами, словно от озноба.

– Другие люди будут жить в такие тяжелые времена, не мы, иные - смелее и выносливее нас, - проговорила она. - К счастью для меня и моих современников, эти времена еще очень далеко, хотя о них не просто забыть. Мне кажется, память о холодах живет у нас в крови… О том, что Вейр-Зима когда-то обязательно придет снова, мы помним всегда.

Из порта в город их повезли в удобном четырехколесном экипаже с верхом из вышитого полотна. Усевшись в экипаж, советник, госпожа Пашаратид и один из ее молчаливых спутников некоторое время ждали, пока люди-рабы укладывали в сетки на запятках и крыше их багаж. Экипаж был запряжен четверкой желтых как желток лойсей, довольно резвых. Ехать предстояло по одной из дорог, уходящих от набережной и порта в глубь континента.

Когда в окошке кареты показался силуэт величественного собора, СарториИрвраш попытался упорядочить первые впечатления, от которых его уже распирало. Более всего его удивил тот факт, что экипажи, которых на дороге было великое множество, в основном были изготовлены не из дерева, а из металла: оси повозок, борта, даже сиденья, на которых восседали пассажиры, - все было из металла.

Металлические предметы мелькали повсюду. Прохожие на улицах - более спокойные и сосредоточенные, в отличие от горланящей и толкающейся матрассильской толпы, - несли металлические лестницы и ведра, уже виденные советником на борту корабля; многие прохожие, очевидно военные, щеголяли в блестящих металлических кирасах. Выходящие на улицы двери большинства зданий - сооружений величественных и монументальных - были забраны металлическими решетками, зачастую хитроумно украшенными, с барельефами и табличками с именами хозяев, словно их обитатели твердо вознамерились жить в своих домах во веки вечные, что бы ни происходило со льдами полярного круга.

Облачная дымка в небе заслоняла землю от жара Фреира, который, на взгляд чужеземца, в полдень стоял в этом северном небе странно высоко. В городе пахло гарью. Несмотря на то, что леса Сиборнала сравнительно с дикими джунглями Кампаннлата выглядели худосочно-редкими, страна обладала богатейшими запасами угля, торфа и металлических руд. Выплавка металлов из руд производилась на небольших заводиках, разбросанных по всему городу. Каждый металл производили строго в выделенном для этой цели районе. Выплавленный металл очищали, прокатывали и ковали, вокруг фабрик теснились вспомогательные производства со своими рабочими и рабами. За последнее поколение выплавка металла стала обходиться дешевле, чем заготовка дерева.

– Наш город очень красив.

Спутник госпожи Пашаратид наклонился к кампаннлатцу, чтобы поделиться с ним своими впечатлениями.

СарториИрвраш кивнул, но промолчал - он казался себе странно маленьким и беззащитным, озирался настороженно, дышал неглубоко, пугаясь посторонних запахов.

Из окна экипажа он взирал на спланированный в виде «половинки колеса» Аскитош. Великолепный собор служил осью колеса. За полукругом домов шел полукруг полей и ферм, потом снова дома, опять полукругом, и так до бесконечности, раз за разом, подавляя кампаннлатца невероятным размахом.

Конечной целью поездки в металлическом экипаже стало строгое монументальное здание, похожее на огромную коробку, с окнами в виде высоких вертикальных щелей. Двойные входные двери здания были из металла; над дверями висела вывеска с надписью: «Первый коллектор, сектор шестой». «Коллектор» на поверку оказался помесью гостиницы, монастыря, мужского и женского, школы и тюрьмы, насколько сумел разобраться СарториИрвраш, когда, осмотрев свою похожую на камеру комнату, прочитал висящие в рамке правила проживания и распорядка.

Из распорядка дня следовало, что приемов пищи два, в двадцать минут пятого и в девятнадцать часов, что молиться можно (по желанию) каждый час в церкви на верхнем этаже, что доступ в сад для отдыха и медитации возможен в течение всего дня, что наставления (что бы это значило?) можно получить в любое время и что для того, чтобы покинуть здание, любой проживающий сначала должен получить разрешение.

Вздохнув, СарториИрвраш вымылся и в сумрачном расположении духа уселся на узкую кровать. Гостеприимство ускутов, как и многое в них, было энергичным и беспокойным, и уже довольно скоро в его дверь постучали, советника вызвали из комнаты и препроводили на банкет.

В длинный и приземистый пиршественный зал свет проникал только через окна - выглянув, можно было различить оживленную толпу на улице. Паркетный пол не был застелен коврами, а основным предметом роскоши, даже несколько преувеличенной, был огромный гобелен, висящий напротив двери на дальней стене; там на алом фоне было выткано Великое Колесо, влекомое по небесам гребцами с блаженными улыбками на лицах и в лазурных одеждах к колоссальной фигуре Матери, из чьих ноздрей, рта и грудей на алый небосклон изливались потоки звезд.

Потрясенный СарториИрвраш не в силах был отвести от гобелена глаз, а руки у него так и чесались - до того ему хотелось черкнуть несколько слов в верной книжице или хотя бы набросать рисунок, но это ему не удалось, так как, едва ступив в зал, он был немедленно представлен дюжине незнакомых ему сиборнальцев, встретивших его за столом стоя. Его имя было официально объявлено, после чего госпожа Пашаратид поочередно представила ему присутствующих. Бывший советник протянул по кампаннлатскому обычаю руку для пожатия, но никто не ответил на его приветствие: не в обычаях этой страны было при встрече касаться руки другого человека, если тот не входил в родственный клан или семью.

Вникая в речь госпожи Пашаратид, СарториИрвраш пытался запомнить называемые ему звучные, но непривычные для слуха имена, но из всего перечисленного в памяти у него твердо запечатлелось только «Оди Джесератабхар», и то лишь потому, что имя это принадлежало затянутому в сине-серую униформу адмиралу воинов-священников, причем даме. Госпожа адмирал была по-своему красива суровой красотой, ее светлые волосы были заплетены в две тугие косы, уложенные конусами, суживающимися кверху наподобие рогов, что придавало ей, с точки зрения борлиенца, одновременно внушительный и комичный вид.

Приветливо-вежливо улыбнувшись кампаннлатскому гостю, присутствующие принялись рассаживаться за столом, огласив своды зала скрежетом металлических ножек стульев по голому полу. Как только трапезничающие уселись, наступила тишина, в которой председательствующий обладатель сана, поднявшись с места, прочитал молитву. Все остальные слушали священные слова молча, сосредоточенно, приложив ко лбу указательные пальцы, и, по-видимому, молились про себя. Желая проявить уважение, СарториИрвраш сделал то же самое. Застольная молитва читалась на быстром и трудноразличимом сибише, с частым использованием настоящего продолженного, условно-неизменного, прошлого-в-настоящем, переходного и прочих времен, предназначенных всеми возможными способами передать благодарность Азоиаксику Единственному. Длительность молитвы возможно должна была означать отдаленность Бога от молящихся.

Когда наконец молитва закончилась, девушки-рабыни подали разнообразные кушанья, по преимуществу вегетарианские, за исключением рыбы, представленной в широчайшем разнообразии и поданной на сырой или же только что сваренной съедобной морской траве множества сортов. К кушанью были предложены фруктовые соки и алкогольный напиток под названием йудл, который гнали из морской травы.

Больше прочих СарториИрврашу понравилось блюдо, которое он откушал с истинным удовольствием, - церемонно поданное изжаренное целиком на вертеле животное, которое он, распробовав, принял за свинью. Сверху жареное мясо покрывал восхитительный сметанный соус, запекшийся корочкой. Председательствующий, назвавший кушанье «древесным браем», лично отрезал советнику лучший кусок грудинки. Лишь по прошествии нескольких дней советник случайно узнал, что в действительности «древесный брай» не что иное, как жареный нондад - традиционный ускутский деликатес, подающийся к столу только чтобы попотчевать уважаемых гостей.

В самый разгар трапезы госпожа Пашаратид обошла стол и приблизилась к стулу СарториИрвраша.

– Госпожа адмирал воинов-священников сейчас выступит с небольшим сообщением, касающимся вас, - шепнула жена посла. - Хочу предупредить: обращайте на ее слова поменьше внимания и не принимайте их близко к сердцу. Я знаю, вы человек разумный и знаете цену словам. Тем не менее я не хочу, чтобы вы, услышав то, что вскоре, вероятно, прозвучит, затаили на нас злобу и тем более считали, будто я коварно заманила вас в стан неприятеля.

Услышав подобное, бывший советник немедленно встревожился и даже уронил нож на тарелку.

– О чем вы? Что такое она собирается сказать?

– Госпожа адмирал собирается сделать важное заявление касательно участи вашей страны и моей. Позже Оди Джесератабхар отдельно посвятит вас во все детали. Сейчас же я прошу вас помнить о том, что я привезла вас сюда без злого умысла, желая хоть как-то загладить вину мужа, запятнавшего славное имя своей отчизны, перед вашей родиной. Насколько я поняла, вы не испытываете к ЯндолАнганолу теплых чувств - не забывайте же об этом, и тогда вам будет легче перенести услышанное.

Госпожа Пашаратид вернулась на место. Озадаченный и перепуганный советник остался сидеть, уставившись пустым взглядом в свою тарелку, не в силах проглотить больше ни кусочка.

Едва только основная трапеза закончилась и подали десерт и прохладительное, начались выступления.

Первым с приветственным тостом выступил местная шишка, изъяснявшийся с помощью почти неподвластных восприятию непосвященного официальных терминов. Следом встала госпожа Пашаратид.

После нескольких обычных вступительных фраз супруга посла перешла к главной части своей речи. Вскользь упомянув мужа, она заявила, что считает себя обязанной загладить его дипломатические промахи и столь неловкий отход от дел. Поэтому она посчитала возможным пригласить с собой советника СарториИрвраша, чье положение к тому времени стало весьма плачевным, и привезти его на свою родину, в Сиборнал.

Бывший советник борлиенского двора, видная фигура в ученом и политическом мире, может оказаться весьма полезным как Ускутошку, так и всем странам северного континента, сослужив неоценимую службу для всей страны, и его имя войдет в анналы истории. В чем именно может состоять служба СарториИрвраша, сообщит следующий оратор, всеми уважаемая адмирал воинов-священников, госпожа Оди Джесератабхар.

Предчувствие недоброго оказалось для СарториИрвраша еще более тяжким испытанием, чем йудл для его желудка. Ему до смерти хотелось курить, но, видя, что за столом никто не курил, не курит, не собирается курить и даже не упоминает о курении в условно-неизменном наклонении, он решил покуда крепиться и терпеть и, когда госпожа адмирал поднялась, чтобы держать речь, вместо привычной трубки впился руками в столешницу.

Поскольку госпожа адмирал собиралась сказать нечто очень важное, то для такого случая ею был выбран особый диалект сибиш, которому отдавали предпочтение высшие чины воинов-священников.

– Воины-священники, члены Военного совета, друзья и наш новый союзник, - торжественно начала суровая дама, при каждом слове чуть встряхивая уложенными наподобие рогов косами. - Время - самое ценное, что дал нам Бог, поэтому я стану/буду говорить коротко и сразу перейду к сути. Фреир войдет в полную силу всего через восемьдесят три года, и как только сей день наступит, населяющие Дикий Континент варвары, уже и теперь предчувствующие свой скорый конец, будут окончательно истреблены. Варвары не сумеют/не в силах вынести усиливающийся зной, чего не скажешь о нас, обитателях Ускутошка, проживавших/проживающих в благодатной прохладе, что было/есть/будет благословение Божье.

Одному из главенствующих государств южного континента, Борлиену, уже и сейчас приходится/придется труднее, чем прочим. К нашему великому сожалению, наш старейший неприятель, Панновал, не только не ослаблен жарой, но стал/становится еще сильнее. Сейчас/в будущем в действие могут вступить многие неизвестные факторы, и ситуация выходит/выйдет из-под контроля, вину за что, конечно же, следует возложить на нашего нерадивого посла, развязавшего в Борлиене подпольную торговлю оружием. Виновный должен быть строго наказан, и наказание должно быть/будет скорым и действенным.

Посмотрим правде в глаза: следует ожидать, что дикари южного континента довольно скоро научатся изготавливать грубое подобие наших ружей. А посему мы должны/будем действовать, покуда преимущество все еще на нашей стороне и производство ружей приличного качества в Кампаннлате еще не приняло широкий размах.

План мой не явится новостью для моих товарищей из Военного комитета - я настоятельно рекомендую объявить войну Борлиену и скорейшими темпами оккупировать эту страну.

После этих слов госпожи адмирала за столом повисла тишина. Тишину сменил приглушенный гул голосов. Несколько трапезничающих повернулось к СарториИрврашу, белому как мел.

– Сил, которыми мы в настоящее время располагаем, не хватит, чтобы захватить Борлиен прямой атакой. Но способ оккупировать эту страну и заставить ее подчиниться есть. Не вдаваясь в подробности, замечу, что главные детали этого плана основаны на использовании средств, предоставляемых в наши руки самим королем ЯндолАнганолом, естественно, не по доброй воле, а по незнанию обстановки и неумению просчитывать перспективу. Как только Борлиен окажется в наших руках, мы сможем нанести по Панновалу удар с двух сторон: с юга и с севера.

Не дав белокурому адмиралу закончить выступление, присутствующие разразились громовыми аплодисментами. Люди улыбались друг другу, а потом с улыбкой поворачивались и к СарториИрврашу, хотя бывший советник неотрывно смотрел только на одно - на аккуратно поджатые губки адмирала.

– Наш флот готов выйти в поход сейчас же, - проговорили эти губки. - Мы рассчитываем, что советник СарториИрвраш отправится в это знаменательное плавание вместе с нами и примет в нем деятельное участие.

И снова аплодисменты, хотя на этот раз пожиже; в ладоши били всего считанные единицы.

– Флот отплывет на запад. Я пойду на флагмане, на «Золоте дружбы». Мы намереваемся пойти/пойдем вдоль побережья Кампаннлата, имея целью бухту Гравабагалинен, где находится/будет находиться в изгнании королева МирдемИнггала. К бухте мы подойдем/ собираемся подойти с запада. Мы с советником останемся в Гравабагалинене, чтобы забрать королеву королев из дворца, где она заточена, остальной же флот дойдет/подойдет к Оттассолу, крупнейшему порту Борлиена, и будет подвергать/подвергнет его пушечному обстрелу до тех пор, пока тот не капитулирует.

Народ Борлиена очень любит свою королеву. Советник СарториИрвраш объявит о создании в Оттассоле нового правительства, возглавляемого королевой МирдемИнггалой, в котором сам станет премьер-министром. Так война будет выиграна без единого сражения на суше.

Я уверена, что реальность моего плана ни у кого из вас не вызывает сомнения. Нашего достопочтенного гостя и королеву-варварку, произведенную на свет Шаннаной Трибриатской, объединяет общая ненависть к королю ЯндолАнганолу. Королева будет рада снова взойти на трон. Ее правление, конечно же, будет протекать под нашей неусыпной опекой.

Как только Оттассол прочно окажется в наших руках, наши корабли с войсками на борту начнут подниматься/поднимутся по реке к столице, Матрассилу. Из донесений моих агентов следует, что в столице мы найдем дружественную поддержку в лице отца королевы королев и сплотившейся вокруг него оппозиционной коалиции. Шаткому правлению короля ЯндолАнганола будет без помех положен конец. Он будет выведен из игры путем физического устранения. Мир ничего не потеряет, оставшись без этого приспешника фагоров.

Когда Борлиен окажется в нашей власти, мы сразу же нанесем разящий удар на север, через весь Дикий Континент, из Оттассола прямо на Рангобандриаскош.

Собравшиеся здесь мои друзья, все вы так или иначе исполните ведущую роль в будущих действиях. Предавайтесь же отдыху - впереди ждет тяжелая, но достойная работа, а кроме того, всемирная слава. По нашему плану, если будет на то воля Божья, основная часть флота сможет выйти/выйдет/должна будет выйти из порта с восходом Фреира через два дня.

Перед нами алеет/будет алеть заря великого будущего, друзья.

На этот раз аплодисменты были подобны грохоту горного обвала.

Глава 12

Пассажир, спускающийся вниз по течению, и его рассказы

– Всюду неизменные грубость и невежество… Ежедневный рабский труд нисколько не улучшает удел людей. Но те, у кого нет работы и кому нечем заработать на жизнь, находятся в еще более тяжком положении. И выхода нет. Крестьян ничуть не интересует происходящее за пределами их деревни, и более того, их вообще не интересует то, что не связано с процессом набивания брюха дешевой едой. Посмотри на этот ленивый сброд! Если бы у меня было столько же ума, сколько у них, я по-прежнему попрошайничал бы в городском парке Олдорандо…

Разглагольствующий философ раскинулся на мягких подушках: одна была удобно подложена под голову, на другой покоились его босые ноги. В правой руке он держал бокал своего любимого «Огнедышащего» с лимоном и колотым льдом, а его левая рука обвивала стан молодой женщины, чью левую грудь он небрежно ласкал.

Публика, к которой философ обращался, состояла всего из двух слушателей, - не считая молодой женщины, сидевшей с закрытыми глазами. Сын философа, полуопустив веки и приоткрыв рот, привалился к мачте судна, тихо скользящего по реке. Сбоку от молодого человека на бочке стояло блюдо с желто-голубыми ягодами гвинг-гвинг, которые он время от времени отправлял в рот, чтобы потом плюнуть косточкой в проплывающие мимо разнокалиберные лодки.

Прислонившись головой к мачте, под парусиновым тентом, защищающим его от лучей палящего солнца, лежал другой молодой человек, очень бледный, обильно потеющий и захлебывающийся собственным невнятным приглушенным бормотанием. Ноги юноши постоянно беспокойно двигались под полосатым одеялом; с той поры как судно-ледовоз покинуло Матрассил и направилось на юг, молодого человека трепала лихорадка. Минуты просветления редко выпадали бедняге, и потому пожилой философ мог считать его еще менее благодарным слушателем, чем едока гвинг-гвинг.

Но пожилого человека подобные трудности не обескураживали.

– Например, во время нашей последней остановки я подошел к одному местному полудурку, довольно почтенному на вид старцу, который стоял, прислонившись спиной к дереву, и спросил его, не кажется ли ему, что с каждым годом жара становится все сильнее и сильнее. И знаете, что он ответил? «Жара, капитан, - сказал он, - была всегда, с самого первого дня сотворения мира». «И что же это был за день?» - спросил тогда я. «Точно не знаю, - ответил мне этот деревенский мешок с мусором, - но, говорят, было это в Века Льдов». Можете себе представить: в Века Льдов! Нет, эти парни - настоящие идиоты, у них в голове пусто. До них не докричишься. Взять хотя бы религию. Моя родина - правоверная страна, но в Акханабу мы не верим. Я тоже не верю в Акханабу, но не потому что так повелось, а по веским причинам. Но возьмите этих деревенских тупиц - на поверку окажется, что ни в какого Акханабу они тоже не верят, и не по каким-нибудь причинам, а потому, что мозгов нет…

Оратор прервался, чтобы покрепче ухватиться за грудь молодки и как следует хлебнуть «Огнедышащего».

– …в Акханабу они не верят потому, что ума не хватает. Зато поклоняются каким угодно демонам, другим, номадам, драконам. Представляете, они до сих пор верят в драконов… И готовы обожествить МирдемИнггалу. Я попросил своего управляющего поводить меня по деревне. И почитай в каждой хижине на стене висит портрет МирдемИнггалы. Но самое интересное, что и ее они на самом деле не любят, просто так положено… Потому что, как я уже говорил, их не интересует ничего, только как, когда и чем набить брюхо.

– Сиську больно, - вдруг подала голос девица.

Философ зевнул, прикрыв рот правой рукой, и спросил себя, почему он предпочитает компанию первых встречных обществу собственной семьи - а ведь речь шла не только о недоумке-сыне, но и о жене, даме еще небезынтересной, и о взрослой дочери. Но нет, ему было больше по душе плыть по реке, бесконечно плыть по этой длиннющей дороге в компании молодой шлюхи и больного парня, вероятнее всего чокнутого, поскольку по его словам выходило, что он совсем недавно прибыл из другого мира.

– Плеск воды лучше всякого успокоительного. По мне, так ничего другого и не надо. Пора на покой, но как я смогу уснуть без плеска мелкой волны за бортом? Есть ли объективное доказательство того, что Акханаба не существует? Конечно есть. Создать такой сложный мир, как наш, с постоянным круговоротом жизни, с людьми, приходящими в этот мир и в свой срок уходящими из него, подобно бесконечному притоку из земных недр драгоценных камней, которые нужно гранить и полировать, прежде чем высыпать перед покупателем, - нет, для этого нужно быть по-настоящему головастым, Бог ты или не Бог. Верно я говорю? Верно?

Не дождавшись ответа, он указательным и большим пальцем ущипнул девку за грудь, отчего бедняжка вскрикнула и торопливо отозвалась:

– Верно, верно, как изволите.

– То-то. Верно, я говорю. Так вот, если уж ты такой умный, так что тебе за радость сидеть и таращиться сверху на глупость своих подданных? Все повторяется из года в год, из века в век, из поколения в поколение, и ничего, нигде и никогда не становится лучше - от такого однообразия можно сбрендить. «В Века Льдов…» - Всемогущего ради…

Зевнув, философ смежил веки.

Девица толкнула его в бок.

– Ладно. Если уж вы такой умный, тогда скажите, кто создал мир? Если не Акханаба, тогда кто?

– Поменьше болтай, - буркнул философ.

Ледяной капитан Мунтрас заснул. Проснулся он только тогда, когда «Лордриардрийская дева» готовилась стать до утра на якорь в Осоилима, где ему предстояло познать гостеприимство местного отделения «Лордриардрийской ледоторговой компании». Ледяной капитан гостил во всех без исключения своих представительствах по очереди, отчего на сей раз его плавание вниз по реке из Матрассила затянулось дольше обычного и почти сравнялось с плаванием вверх по реке, когда его груженные льдом суда тянули против течения упряжки хоксни.

Дом компании в Осоилима был устроен пройдохой-капитаном еще в молодые годы - по некой причине, о которой он вспоминал каждый раз, причаливая здесь. Думал он об этом и сейчас, наблюдая, как матросы бросают с борта «Девы» концы на берег. Упомянутая причина вздымалась над ним на три сотни футов из пышной рощи брассимпса, очень хорошо разрастающегося в этих краях. Причина господствовала над джунглями, была главной темой речного пейзажа, отражалась в воде. А кроме всего прочего, причина влекла пилигримов со всего Кампаннлата, жаждая преклонения - и… льда. Причина именовалась Осоилимской скалой.

Местный управляющий компании, седовласый мужчина с явственным димариамским акцентом, по имени Грендо Паллос, поднявшись на борт «Девы», горячо пожал своему хозяину руку и принялся помогать Диву Мунтрасу, руководившему высадкой пассажиров. Когда последний из фагоров, занятых выгрузкой тюков и ящиков с товарами, помеченных надписями «ОСОИЛИМА», сошел на берег, Паллос вернулся к ледяному капитану.

– Маловато у вас пассажиров - всего трое.

– Это пилигримы. Как идет торговля?

– Не слишком. Вы ничего мне не привезли?

– Ничего. Там, в Матрассиле, они совсем обленились. Во дворце сплошные перевороты. Не лучшее время для торговли.

– Да, я тоже слышал об этом. Копья и деньги редко дружат. Жаль, что так вышло с королевой. Хотя если союз с Олдорандо действительно будет заключен, пилигримов здесь должно прибавиться. А вот когда даже самые набожные начнут говорить, что солнце припекает слишком сильно для паломничества, наступят по-настоящему трудные времена, Криллио, по-настоящему трудные. Когда все это кончится, вот что мне хотелось бы знать. Правильно вы решили, сейчас самое время уйти на покой.

Подняв бровь, ледяной капитан отвел Паллоса в сторону.

– У меня на борту есть один паренек, странный малый. Вот не знаю, что с ним делать. Его имя - БиллишОвпин. По его словам, он спустился к нам из другого мира. Я допускаю, что он просто мог спятить, но то, что он болтает, иной раз весьма занятно. Кроме того, он считает, что умирает от неизлечимой болезни. По-моему, он просто подцепил лихорадку, когда ему пришлось посидеть в застенке матрассильского дворца. Я хотел бы попросить твою жену посмотреть за ним. Сделай это для меня.

– Запросто. Завтра поговорим о том, сколько пойдет на его содержание.

Так Билли Сяо Пин сошел в Осоилима на берег. Вместе с ним сошла молодая леди по имени АбазВасидол, воспользовавшаяся случаем бесплатно добраться до Оттассола. Мать Абаз, старая знакомая капитана Мунтраса МэттиВасидол, была хозяйкой одного из веселых домов на окраине Матрассила.

Распив по бокалу вина, капитан и его управляющий пошли посмотреть Билли, уже устроенного в скромной, но чистой комнатке, где хлопотала жена Паллоса.

В кровати на чистых простынях Билли сразу полегчало. По указанию капитана ему было прописано «натирание позвоночника куском льда», по мнению Мунтраса помогающее от всех хворей. Лихорадка прошла, Билли больше не чихал и не кашлял - едва Матрассил остался позади, аллергию как рукой сняло. Улыбнувшись Билли, капитан заметил, что помирать ему рановато.

– Я скоро умру, капитан, и знаю это точно, - упрямо ответил Билли, - но все равно, спасибо за заботу и вообще за все.

После ужасов Матрассильского дворца общество гостеприимного капитана поистине было подобно благословенному чуду.

– Ты не умрешь. Во всем виноват ядовитый вулкан, извергающаяся гора Растиджойник - от ее зловония спасу нет. В Матрассиле заболел не только ты; весь город кашляет и чихает. Симптомы у всех одинаковые - из глаз льет, боль в горле. Скоро ты окончательно придешь в себя, поднимешься на ноги и все будет хорошо. Никогда не сдавайся, в особенности раньше срока.

Билли слабо закашлялся.

– Может быть, вы и правы. Возможно, простуда отдалила развитие моей другой, смертельной болезни. Вирус «геллико» уже сидит во мне, и от него нет спасения, потому что иммунитета у меня нет, хотя вулканические газы могли оттянуть развязку на неделю-другую. Так что, можно сказать, эти две недели свободы и настоящей жизни мне подарила судьба. Пожалуйста, помогите мне встать.

Размяв ноги, он через минуту уже ходил по комнате сам, потирая руки и смеясь.

Мунтрас, управляющий и его жена стояли у двери и улыбались, глядя на Билли.

– Да, мне полегчало! - восклицал тот. - Сильно полегчало! Знаете, капитан, а ведь я начинал ненавидеть ваш мир. Я думал, что свою смерть мне так и придется встретить в Матрассиле.

– Наш мир совсем не так уж плох, стоит только узнать его получше.

– Но сколько здесь религии!

– В нашем мире, где фагоры и люди живут бок о бок, без религии не обойтись, - ответил Мунтрас. - Столкновение двух чужеродных культур не могло не привести к возникновению веры.

Пораженный глубиной и мудростью этого замечания, Билли застыл в задумчивости, чем и воспользовалась госпожа Паллос. Не уделив словам капитана особого внимания, она крепко взяла молодого гостя за локоть.

– Вот вам и лучше, - сказала она. - Отведу вас умыться, и снова будете как новенький. А после этого накормлю вас ужином, у меня отличный скофф, это именно то, что вам нужно.

– Вот-вот, - поддержал хозяйку капитан Мунтрас, - а кроме того, у меня, Билли, есть для тебя другое средство, не хуже доброго ужина. Уверен, ты уже обратил внимание на эту молодую девицу, Абаз, - так вот, я пришлю ее к тебе. Ее мать мой старый друг. Дочка хороша собой и умна, очень многообещающая девушка. Полчасика, проведенные в ее обществе, несомненно пойдут тебе на пользу.

Вопросительно взглянув на капитана, Билли залился краской.

– Я уже говорил и повторяю, что я рожден вне Гелликонии, в другом мире, и наши тела могут иметь сильные отличия, о которых я понятия не имею… Не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь? Хотя ведь физически мы одинаковы… А эта девушка, она согласится?

Капитан Мунтрас от души рассмеялся.

– Сдается мне, ты ей понравился. По крайней мере больше меня. Я знаю, Биллиш, о чувствах, которые ты питаешь к королеве, но прошу тебя: взгляни на это как на профилактику. Пусть ничто не отвлекает тебя. Призови на помощь воображение, и уверяю тебя - Абаз покажется тебе ничем не хуже королевы.

Щеки Билли продолжали пылать.

– О Земля, что творится… Что же мне ей сказать? Да, пожалуйста, пускай она придет, хоть бы получилось, хоть бы…

Капитан и хозяева дома со смехом вышли из комнаты. Потирая руки, Паллос с улыбкой сказал:

– А парень определенно не лишен отваги и имеет склонность к исследованию нового. Вы хотите пристроить за него эту девицу? Или подзаработать на нем?

Зная о том, как сильна в управляющем коммерческая жилка, Мунтрас промолчал. Возможно, почувствовав недовольство хозяина, Паллос быстро проговорил:

– Эта его болтовня о смерти - вы верите в то, что он действительно мог спуститься из другого мира? Неужели такое возможно?

– Давай еще клюкнем, и я покажу тебе, что он мне дал.

Велев слуге позвать Абаз, капитан что-то прошептал девушке на ухо, чмокнул ее в щеку и отослал к Билли.

За окном сгущались мягкие сумерки. В западной части горизонта теплился Беталикс. Выйдя на веранду дома Паллоса, мужчины уселись в плетеные кресла, поставив бутылку и лампу между собой. Положив на стол тяжелый кулак, Мунтрас раскрыл ладонь.

На его ладони лежали заветные часы Билли с окошком с тремя рядами цифр, в каждом из которых последняя пара беспокойно мигала, быстро меняясь:

…

11: 49: 20 19: 00: 52 23: 15: 43

– Вот это да! Какая красота! Сколько же это может стоить? Он продал это вам? - заторопился с вопросами управляющий.

– Этой вещице нет цены - она единственная в своем роде, - ответил Мунтрас. - По словам Билли, штуковина эта показывает время Борлиена - вот эти цифры посередке, - а кроме того, время мира, с которого он спустился, и время какого-то другого мира, с которого он не спускался. Другими словами, он представил мне это в подтверждение своей немыслимой байки. Чтобы изготовить такие сложные часы, нужно быть отличным мастером, которых, возможно, в целом мире раз, два и обчелся. Скорее даже не мастером, а самим Богом. Слушая рассказы мальчишки, я постоянно ловлю себя на мысли о том, что парень сумасшедший, по-настоящему сумасшедший. К примеру, Билли поведал мне, что мир, с которого он спустился, летает у нас над головами, а его обитатели заняты тем, что глядят сверху на убогих жителей земли внизу. Эти люди, обитатели летающего мира, точно такие же, как я и ты, Паллос. И никаких тебе богов.

Глотнув «Огнедышащего», Паллос покачал головой.

– Надеюсь, хотя бы в мои деловые бумаги они не подсматривают.

От реки к веранде уже потянулся туман. Где-то в сумерках мать звала домой сына, пугая его грыбой, вылезающей в темноте из воды и глотающей маленьких детей в один присест.

– Эти славные часики уже успели побывать в руках короля ЯндолАнганола - мой парень предложил их ему в подарок. Но тот их не принял, усмотрев в них недобрый знак, знамение близящейся беды, так-то. Борлиен, Панновал и Олдорандо очень скоро объединятся, а их истерическая религия скрепит союз. Ступив на торную тропу религии, король не может сейчас позволить себе ничего, что могло бы пошатнуть его веру…

Капитан постучал по стеклу часов подушечкой пальца.

– В этой драгоценной безделице заключено столько сомнения, подрывающего любые основы веры, что и представить трудно. В ней можно видеть и повод к надежде, и причину бояться близкого будущего. Все зависит от того, кто ты и как смотреть.

Капитан похлопал себя по нагрудному карману куртки.

– Она - такое же послание нам, как и это доверенное мне одной высокородной особой обычное письмо, что лежит у меня здесь. Мир не стоит на месте, а меняется, и сейчас эти перемены столь быстры, что их легко можно заметить, Грендо, имей в виду.

Вздохнув, Паллос снова отпил из своего бокала.

– Не хотите взглянуть на мои бухгалтерские книги, Криллио? Дела идут ни шатко ни валко, я предупреждал вас об этом еще в прошлом году.

Оглянувшись на Паллоса, похожего в колеблющемся свете лампы на живого мертвеца, Мунтрас поморщился.

– Хочу задать тебе один вопрос, Грендо, личный. Есть в тебе хоть капля любопытства? Я показал тебе эту штуковину, причем объяснил, что таких часов нигде больше не увидишь и прибыли они из другого мира. А за стеной, вот за этой стеной сейчас кувыркается с девкой странный парень Билли, занятый своим первым румбо на этой земле, - тебе не интересно, хотя бы, встанет у него или нет? Разве ты никогда не хотел знать больше, Грендо? Отрываешь ты когда-нибудь нос от гроссбуха?

Паллос принялся чесать щеку, потом неторопливо перешел на подбородок, для чего склонил голову набок.

– Это сказки, а сказки рассказывают детям… Вы слышали, что совсем недавно кричала мать своему мальцу: грыба, что живет в реке, ночью выйдет из воды и сожрет его. С тех пор как я живу в Осоилима, здесь никто не видел ни одной грыбы, а ведь это почти за восемь лет. Всех грыб перебили - уж очень хорошая и крепкая у них шкура. За шкуру, содранную с одной грыбы, можно было выручить отличные деньги. Нет, хозяин, этот Биллиш рассказывает вам сказки. Способен ли человек создать целый мир? И даже если так, что с того? Будет ли от этого польза для моих цифр, как по-вашему?

Вздохнув, Мунтрас повернулся в своем кресле так, чтобы можно было смотреть в туман, куда он и уставился, может быть в надежде, что оттуда, в доказательство того, что рассудительный Паллос с начала до конца неправ, внезапно появится грыба.

– Если этот молодчик Биллиш сумеет управится с кууни, я отведу его на вершину Скалы - у него должно хватить на это сил. Неплохо бы поужинать: нельзя ли попросить твою жену приготовить нам что-нибудь?

Осоилимский управляющий поднялся и ушел, а Мунтрас остался сидеть как сидел, не меняя позы, и, подняв бровь, смотрел в темноту. Посидев немного, он закурил вероник и с удовольствием принялся следить за тем, как ароматный дым уплывает к стропилам и клубится там. О своем сыне он вспомнил лишь один раз, вскользь, потому что хорошо знал, где Див может быть: на местном базаре. Постепенно ледяной капитан унесся мыслями далеко-далеко.

По прошествии некоторого времени, держась за руки, появились Билли и Абаз. Щек Билли едва хватало, чтобы вместить ухмылку. Молодые люди молча уселись за стол. Так же молча Мунтрас предложил им по стаканчику «Огнедышащего». Билли покачал головой.

По всему было видно, что недавно пережитое задело его чрезвычайно. Что касается Абаз, та выглядела спокойно и умиротворенно, словно только что вернулась из какой-нибудь матрассильской церкви, где бывала с матерью. Черты ее лица чем-то напоминали Мэтти в молодые годы, но в ней еще был заметен глянец спокойствия и благополучия, незнакомых Мэтти в молодые годы. Взгляд Абаз был прямым и открытым, в то время как Мэтти прятала глаза и редко смотрела открыто, хотя, по мнению Мунтраса, считавшего себя знатоком человеческих душ, и в дочери и в матери преобладала одинаковая, очень импонирующая ему сдержанность. Абаз торопилась уехать из Матрассила, где оказалась втянутой в неприятную историю, и бегство удалось, в чем немалую роль сыграли ее спокойствие и сдержанность. Сейчас, в легком платье, выгодно подчеркивающем высокую молодую грудь и хорошо гармонирующем с ее каштановой гривой, Абаз была особенно хороша, что не мог не признать даже настроенный философски и скептически Мунтрас.

Глядя на девушку, он вдруг подумал, что, может быть, Бог, все же действительно существует. Может быть, несмотря на весь идиотизм людей, Бог все же правит миром, раз в нем возможна такая красота, как Абаз…

Наконец, выдохнув очередной клуб дыма, Мунтрас задал свой вопрос:

– Скажи, Биллиш, в твоем мире мужчины и женщины тоже нисходят до общения по-простому?

– Этому «простому», как вы выразились, общению нас учат в восемь лет, для чего в наших школах существует целый раздел науки, - отозвался Билли, нежно поглаживая руку девушки. - Но здесь… с Абаз… - ни о какой науке тут речь идти не может, здесь все было на самом деле… все по-настоящему… О, Абази… - благоговейно прошептав имя своей соседки, Билли пылко поцеловал ее в щеку, потом не выдержал и впился в губы. Абаз отвечала ему покорно, но без излишней страстности.

Потом, поднявшись, Билли пожал Мунтрасу руку.

– Вы были совершенно правы, мой дорогой друг, - Абаз ни в чем не уступает королеве, а во многом и превосходит ее. Она божественна.

– По-моему, все женщины одинаковы, и только воображение мужчин наделяет их чертами различия. Есть старая пословица: «От румбо все кровати скрипят одинаково». У тебя слишком живое воображение, Билли, вот в чем дело. Абаз - девушка хорошая во всех отношениях, а в некотором роде у нее талант, и решив, что ее общество заставит тебя на многое взглянуть по-новому, я не ошибся. Скажи, Биллиш, кууни в нашем мире так же глубоки, как в вашем?

– Нет, они глубже, мягче, слаще… - повернувшись к своей соседке, Билли снова принялся ее целовать.

Капитан вздохнул.

– Ну будет вам, помиловались - и хватит. В ином страсть так же утомительна, как в другом пьянство. Иди к себе, Абаз. Я хочу поговорить с этим молодым человеком и, если возможно, услышать от него что-нибудь путное… Послушай, Биллиш, с тех пор как мы сошли с корабля на берег, у тебя, конечно же, не было времени смотреть по сторонам, ты почти все время валялся в кровати, по одной причине или другой, но, возможно, теперь у тебя нашлось немного времени, чтобы оторвать взгляд от роскошных прелестей этой грудастой красотки и чуть-чуть оглядеться. Ты видел Осоилимскую скалу, вот о чем я хочу спросить? Если еще не видел, то не пожалеешь, - через час я хочу подняться на нее вместе с тобой. Если уж у тебя хватило сил взобраться на Абаз, то хватит сил и одолеть Скалу.

– Конечно, я пойду с вами, если Абаз тоже пойдет.

Подняв на Билли глаза, Мунтрас ухитрился изобразить на лице одновременно и усмешку и гневную гримасу.

– Ответь мне пожалуйста, приятель Биллиш, ты случайно не с Пеговина, что в Геспагорате, - тамошние жители известные шутники?

– Послушайте…

Билли повернулся к капитану и взглянул ему прямо в налитые кровью глаза.

– Я именно тот, кем называю себя, - человек из другого мира. Я родился и вырос не на Гелликонии, но вышло так, что мне позволено было спуститься на вашу планету. Вот я и прилетел сюда при помощи специального аппарата, о котором уже рассказывал, хотя лихорадка не позволяла мне тогда как следует собраться с мыслями. Я ни за что не стал бы лгать вам, Криллио, потому что очень многим вам обязан. Можно сказать, я обязан вам больше чем жизнью.

Капитан небрежно махнул рукой.

– Ты ничем мне не обязан, Биллиш. Никогда не стоит считать, что кто-то перед тобой в долгу - лично я этим не грешу. Помнишь, я рассказывал тебе, что когда-то давно был нищим? Так что я никакой не благодетель и не святой - успокойся и не считай, что ты в неоплатном долгу передо мной.

– Но вы усердно работали и создали свое дело, преуспевающее и прибыльное, отлично налаженный механизм. Сам король называет вас своим другом…

Выпустив из сложенных трубочкой губ тонкую струйку дыма, Мунтрас холодно ответил:

– Так вот в чем и дело, вот что не дает тебе покоя?

– Король ЯндолАнганол? Но ведь вы же с ним друзья, верно?

– Скажем так: я веду с его королевским величеством некоторые торговые дела.

Билли взглянул на капитана, улыбаясь половинкой рта.

– Кажется, вы не слишком любите короля ЯндолАнганола?

Покачав головой, капитан затянулся трубкой и ответил:

– Биллиш, по всему видно, что тебе наплевать на религию - мне, по правде сказать, тоже. Но должен предупредить тебя, что в Кампаннлате религия очень сильна и с ней тут шутки плохи. Помнишь, как его величество бросил тебе обратно часы, которые ты пытался подарить ему? Король Борлиенский суеверен до мозга костей, что же в таком случае говорить о его подданных? Если тебе вдруг взбредет в голову показать эти часы какому-нибудь осоилимскому крестьянину, он побежит к соседям, и те схватят тебя как еретика и бунтовщика - хорошо еще, если не устроят самосуд, - так что не вздумай. Конечно, тебя могут принять за святого, но могут и заколоть вилами.

– Но почему?

– Тут нет логического объяснения. Люди боятся незнакомого. Один-единственный безумец способен изменить мир. Запомни это, Биллиш, я говорю это для твоего же блага. Так-то. Все, хватит разговоров, пошли.

Закончив нотацию, ледяной капитан поднялся, и, когда Билли тоже встал, ободряюще положил ему руку на плечо.

– Хорошая девушка, хороший ужин, хорошая прогулка - что еще нужно настоящему мужчине? От мыслей голова пухнет? - побольше физических нагрузок, молодому человеку это полезно.

Ужин был уже подан, они подкрепились и вскоре были готовы к восхождению на Скалу. За ужином Мунтрас выяснил, что живущий у подножия Скалы Паллос ни разу за это время не побывал на ее вершине. Осмеяв своего управляющего, он велел ему собираться в дорогу, и вскоре все трое уже шагали по тропинке к подножию. Паллос прихватил сиборнальское ружье, которое нес на ремне на плече.

– Похоже, твои дела идут не худо, если ты можешь позволить себе подобную артиллерию, - с подозрением заметил капитан. Он доверял своим управляющим не больше, чем королю.

– Я купил это ружье, чтобы защищать вашу собственность, Криллио, хотя сделать это было не так-то просто. Даже когда торговля шла хорошо, мне не так много перепадало.

Они двинулись по дороге, ведущей от пристани к городку Осоилима. Между домами туман был не такой густой, а льющийся из окон свет на небольшой центральной площади действовал ободряюще. На площади было людно - прохлада вечернего ветерка, поднявшегося на закате, манила на прогулку. С лотков и в маленьких лавочках бойко торговали сувенирами и сластями, горячие лепешки, жаренные в масле, тоже шли нарасхват. Паллос на ходу показал спутникам несколько постоялых дворов, где селились пилигримы и куда он регулярно продавал свой товар, лордриардрийский лед. По его словам выходило, что здесь большую часть покупателей - то есть людей с деньгами, на ком можно было хоть что-то заработать, - составляли именно пилигримы. Многих из тех, кто считал, что владеть чужой жизнью - большой грех, привлекала сюда давняя традиция, обязывающая каждого хозяина дать свободу своему рабу, будь то человек или фагор.

– Чудно, тащатся в такую даль, чтобы расстаться здесь со своей собственностью, а ведь рабы стоят неплохих денег, - с раздражением заметил Паллос, которого явно удивляли причуды подобных доброхотов.

Подножие Скалы начиналось от самой площади - или, лучше сказать, площадь и город лепились к Скале. Тут же, на площади, находилась знаменитая часовня Свободных Рабов, где ледяной капитан купил каждому из своих спутников по свече. Миновав небольшую рощу, они начали восхождение. Скалу покрывали заросли талипота; пробираясь наверх и освобождая себе дорогу, приходилось раздвигать жесткую листву. Тропу им освещали всполохи зарниц, разбросанные по небу.

Навстречу спускались люди, уже побывавшие на вершине. Сверху и со всех сторон доносились невнятные приглушенные голоса пилигримов. Многие десятилетия назад в камне вырубили для удобства ступени. Тропинка-лестница вилась вокруг камней, но нигде не было и намека на перила - следовало проявлять осторожность. Неверный свет свечей освещал дорогу едва ли на шаг вперед.

– Дьявол, стар я уже для таких забав, - пробормотал Мунтрас.

Но мало-помалу они выбрались на ровное место, на площадку, и, пройдя под аркой в дальнем ее конце, оказались перед одиноким строением - святилищем. Вдоль самого края площадки тянулся парапет, облокотившись на который можно было насладиться видом торчащих из медленно колышущегося тумана копьевидных верхушек густого леса.

Сквозь монотонный шум Такиссы иногда можно было различить доносящиеся снизу звуки города. Откуда-то долетала музыка - играли на двухструнном клосе или, вероятнее всего, на биннадурии. Струнному инструменту ритмично вторили барабаны. А в разрывах тумана в лесу всюду мигали огоньки.

– В точности по пословице, - проворковала Абаз: - «Нет ни одного клочка земли, где можно было бы жить сносно, но нет и ни клочка, где кто-нибудь бы да не жил».

– Истинно правоверные пилигримы бдят всю ночь, чтобы встретить рассвет, - объяснил Билли Мунтрас. - На этих широтах оба солнца восходят круглый год. Там, откуда я прибыл, у меня на родине, это не так.

– На моей родине, Криллио, все люди хорошо образованны и многое знают и умеют, - отозвался Билли, не отпуская талии Абаз. - Так, например, хороший художник может написать портрет, до мелочей повторяющий оригинал, а для нас не составляет труда создать видимость реальности при помощи видео, трехмерной голографии и прочих ухищрений. Но результат на поверку плачевен - мое поколение начинает сомневаться в существовании реальности, сомневаться в том, что мир за пределами Аверна вообще существует. Зачастую под сомнение ставится даже существование Гелликонии. Не знаю, понятно ли я объясняю…

– Биллиш, по торговым делам я изъездил весь Кампаннлат вдоль и поперек, а до этого был нищим и бродягой. Я побывал в разных местах, был и далеко на западе, в стране, зовущейся Понипот, что лежит за Рандонаном, и в Рададо, там, где кончается земля. Так вот, я был в Понипоте и знаю, что он существует, хотя скажи я об этом кому-нибудь здесь, в Осоилима, мне никто не поверит.

– А где же этот твой мир, Биллиш, твой Аверн? - раздраженно спросила Абаз, на которую разговоры мужчин начали нагонять скуку. - Я слышала, ты говорил, что он где-то наверху, над головой? Это, случайно, не он?

– Где?

От горизонта до горизонта небо было удивительно чистым и безоблачным, ярко светили звезды.

– Эта яркая звезда - Ипокрен, газовый гигант. Аверн еще не взошел. Сейчас он, наверно, где-то с другой стороны Гелликонии, под нами, и его не видно.

– Под нами! - с коротким смешком воскликнула девушка. - Биллиш, ты просто спятил. Если ты надеешься, что люди тебе когда-нибудь поверят, то нужно придерживаться своих россказней. Раньше ты говорил другое. Под нами! Это где же - в стране духов?

– А другой мир, о котором ты говорил, Биллиш, Земля? Можешь показать ее нам?

– К сожалению, Земля очень далеко от нас, и увидеть ее невозможно. Кроме того, Земля ведь не звезда и не светит.

– А как же тогда ты собирался показать нам Аверн?

– Аверн светит отраженным светом. Его поверхность отражает лучи Беталикса и Фреира.

Мунтрас задумался.

– Тогда почему мы не можем видеть Землю? Почему она не отражает лучи Фреира и Беталикса?

– Потому что Земля слишком далеко. Мне очень трудно объяснить вам теорию. Если бы у Гелликонии был спутник, вы поняли бы меня гораздо лучше, - но луны у вашей планеты нет, и поэтому привести в пример нечего. Кстати, отсутствие луны очень сильно задержало развитие астрономии на вашей планете. Для глаза человека спутники гораздо более любопытны, чем звезды и солнца. Что касается Земли, то она тоже светит отраженным светом, светом нашей звезды, Солнца, но из-за расстояния различить этот свет невозможно.

– Что ж, Солнце далеко и его не видно - ладно, пускай. И стараться высмотреть я ничего не буду - все равно мои глаза уже не те, что прежде.

Билли повернулся к западной части небосвода, потом махнул в ту сторону рукой.

– Солнце, Земля и другие планеты нашей системы - вон там. Как вы зовете вон то длинное созвездие, где звезды широко разбросаны, - у него наверху еще светит одна яркая звезда и три маленьких?

– У нас, в Димариаме, мы называем это созвездие Ночным червем. Прости меня, Биллиш, может быть, я и ошибаюсь, потому что мои глаза совсем ослабли. Ночной червь - это то же самое, что Червь Вутры. Верно, Грендо?

– Вы обратились не по адресу - мне недосуг пялиться по ночам на звезды, - со смешком отозвался Паллос. - Что я, звездочет? Вот покажите мне золотой в десять рун, я вмиг его опознаю.

– Солнце - одна из самых слабых звезд созвездия Червя Вутры, около его жабр.

В разговоре с капитаном и его спутниками Билли старался держать легкий и веселый тон: после стольких лет ученичества роль рассказчика его несколько смущала. Не успел он договорить, как сверкнувшая в небе очередная зарница осветила лица его слушателей, выхватив их на мгновение из сумерек. Абаз, чуть приоткрыв пухлый ротик, рассеянно смотрела туда, куда он недавно показывал. Управляющий со скучающим видом глядел в темноту, его ладонь покоилась на спуске ружья, что, очевидно, придавало ему уверенности. Одутловатое лицо пожилого капитана с упорством вглядывалось в бесконечность космоса, в глазах торговца светилась решимость и симпатия к говорящему.

Все эти люди были частью подлинной реальности - Билли уже начинал свыкаться с этой мыслью; после общения с Мунтрасом и Абаз, яркими представителями подлинной реальности, воспоминания об Аверне и наставнике, загнанных в сети реальности ложной, вызывали у него отвращение. Его нервная система с трудом, но все же начала привыкать к жизни в среде новых ощущений, запахов, звуков и красок. Впервые он жил так, как следовало: полной жизнью. Те, кто следил за ним сверху, считали его канувшим в ад; однако от ощущения полной свободы, звенящей в каждой клеточке тела, ему казалось, что он в раю.

Далекая молния сверкнула и погасла, оставив всех в полной темноте. Медленно вернулся сумрак серой ночи.

«Поверили эти люди в существование Земли и Аверна? - подумал про себя Билли. - Способны ли они на это? Способен ли я убедить их, достаточно ли вески мои слова? Ведь, например, эти глубоко верующие в своих богов люди, как бы они ни старались, ни за что не убедят меня в существовании этих богов. Наши умвелты мыслей различаются коренным образом, они не только не совпадают, но и прямо противоречат друг другу».

Вслед за вопросом пришло гнетущее сомнение. Что если Земля тоже лишь плод воображения авернцев, Бог, которого авернцам так не хватает? Негативные последствия существования Акханабы, вовсю сражающегося с грехом, были видны везде и всюду. Но где увидеть доказательства существования Земли - что-нибудь посущественнее тусклой далекой звездочки под названием Солнце в северо-восточном созвездии могучего Червя?

Решив отложить ответы на тревожные вопросы до будущих времен - времен большей ясности, он поспешил внимательно прислушаться к словам Мунтраса.

– Но если Земля так далеко, Биллиш, как же люди ухитряются видеть нас оттуда?

– Благодаря чудесам науки. Наука позволяет людям общаться на огромных расстояниях.

– Когда мы доберемся до Лордриардри, ты объяснишь мне, как это происходит?

– Так ты хочешь сказать, что где-то там, далеко, есть люди, точь-в-точь как я и все остальные, - торопливо заговорила Абаз, - которые смотрят на нас - смотрят прямо сейчас? Видят нас такими, какие мы есть, а сами вон там, на головке червя?

– Именно так, моя дорогая Абаз, и более того - твое лицо и имя уже может быть известно миллионам обитателей Земли или, лучше сказать, станет известно по прошествии тысячи лет, потому что именно столько времени занимает передача известия от Аверна и Земле.

Цифры не произвели на Абаз особого впечатления; думала она только об одном. Прикрыв рот рукой, она поднялась на цыпочки и прошептала на ухо Билли:

– А то, чем мы занимались в кровати, они тоже смогут увидеть?

Услышав такой вопрос, Паллос рассмеялся и ущипнул Абаз за попку.

– За сеанс со зрителями полагается надбавка, ты к этому клонишь, дорогуша?

– Держите свои грязные шуточки при себе, это не вашего ума дело, - грозно огрызнулся Билли.

Мунтрас надул губы.

– Какая им радость подсматривать за нами, погрязшими в дикарской тупости?

– Гелликония не имеет себе подобных во Вселенной - ведь только здесь землянам удалось найти живых разумных существ, - объяснил Билли, снова возвращаясь к лекторскому тону, на этот раз чуть более сухому.

Все замолчали, обдумывая его слова, и в это самое время из раскинувшихся внизу туманных джунглей донесся резкий звук, возможно, пронзительный крик, далекий, но отчетливый.

– Кто это был, какой-то зверь? - испуганно спросила девушка.

– По-моему, это трубят в рог фагоры, - ответил Мунтрас. - То, что мы сейчас слышали, - сигнал тревоги, близкой опасности. Скажи, Грендо, много здесь бродит свободных фагоров?

– Много ли, мало, не знаю, но сколько-то есть. Освобожденные фагоры перенимают у людей их уклад жизни, устраивают в джунглях поселения и, как я слышал, живут там совсем неплохо, - ответил Паллос. - В торговле они соображают неважно, поэтому за лед с них удается содрать хорошие деньги.

– Так вы продаете лед и фагорам? - поразилась Абаз. - Я думала, что продавать лед разрешено только фагорской гвардии короля ЯндолАнганола.

– Фагоры часто приходят в Осоилима и приносят на продажу свой товар, всякую всячину: ожерелья из косточек гвинг-гвинг, шкуры животных и тому подобное, и лед они берут не за деньги, а в обмен на свое добро. Получив от меня мерку льда, они обычно выходят на улицу и грызут его прямо у дверей дома компании. На это невозможно смотреть, бр-р, мерзость! Как пьяницы, дорвавшиеся до бутылки!

Задумавшись о фагорах, все замолчали. Они стояли неподвижно, глядя кто вниз или вперед, в темноту, кто вверх, на бескрайний небосвод. Сумеречный дикий мир перед ними казался таким же бесконечным, как небеса - из темноты то и дело доносились пронзительные высокие звуки, словно кто-то, совсем недавно получивший свободу, то ли радовался вновь обретенному дару, то ли страдал от неодолимых трудностей самостоятельного существования. В небесах царило безмолвие - сверху лился только мягкий, мерцающий в неизъяснимом ритме звездный свет, да нисходила тьма бесконечной бездны.

– Фагоров нам бояться нечего, - отрывисто проговорил Мунтрас, прервав всеобщее молчаливое размышление. - Слышишь, Биллиш, там, в той стороне, где, по твоим словам, находится твое Солнце, так вот там - Западный хребет, который люди зовут Неприступным Никтрихком. Очень немногие из людей побывали там. Склоны Никтрихка неприступны, и ходят слухи, что там, на высокогорных равнинах, живут племена фагоров. Ты никогда не смотрел на Никтрихк сверху, со своего Аверна?

– Смотрел, Криллио, и очень часто. На Аверне несколько отсеков отведено для отдыха и расслабления, так вот там есть точная копия высокогорий этого хребта. Самый гребень Никтрихк почти всегда закрыт облаками, поэтому для наблюдения и съемок мы использовали инфракрасные камеры. Плато начинаются на высоте девяти миль, в стратосфере, где вершины гор на большом протяжении словно срезаны гигантским ножом, - воздуха там очень мало. Виды, которые открываются оттуда, потрясают, да что там, вселяют благоговейный ужас. На самых высоких плато жизни нет, нет там и фагоров. Жаль, что у меня нет фотографий показать вам, но жизни там нет, какой бы неожиданностью это для вас ни оказалось. Извините, если разочаровал.

– Ты сказал - «фотографии»? Что это такое?

– Я расскажу обо всем подробно, но только в Лордриардри, хорошо?

– Идет. Если рассказ окончен, давайте спускаться, а то достоимся до того, что сам Акханаба спустится к нам с небес. Предлагаю перекусить и завалиться спать - «Дева» отвалит завтра рано поутру, никак не позже полудня.

– Аверн взойдет через час. За двадцать минут он пересечет весь небосклон от одной стороны горизонта до другой.

– Биллиш, всего полдня назад ты валялся в лихорадке. Через час ты должен не наблюдать за Аверном, а лежать в кровати - имей в виду, один - и спокойно спать. Я буду твоим отцом на Земле, - дьявол, я хотел сказать, на Гелликонии. Ведь твои родители наверняка сейчас смотрят на нас сверху - зачем их расстраивать?

– У нас нет родителей, нас воспитывает клан, - объяснил Билли, когда они ступили под арку и подошли к краю сбегающей вниз тропинки. - На Аверне в обычае искусственное оплодотворение и выращивание плода в искусственной матке.

– С нетерпением жду подробностей того, каким образом вам это удается, - и с картинками, с картинками! - хохотнул ледяной капитан.

Спускаясь к подножию скалы, Билли крепко держал Абаз за руку.

Ниже Осоилима береговой пейзаж сильно изменился. Сначала с одной, а потом и с другой стороны замелькали возделанные поля. Джунгли отступили, дав место плодородному лёссу. То, как «Лордриардрийская дева» пересекла городскую черту Оттассола, заметили только бывалые матросы да капитан - настолько непривычен был для остальных вид городов, перенесших свою жизнедеятельность с поверхности земли в ее недра.

Поставив Дива следить за выгрузкой товаров на пристань, капитан Мунтрас взял Билли за руку и отвел его вниз, в один из пустых отсеков трюма, в маленькую кладовую.

– Как самочувствие - в порядке?

– Неплохо. Но это не надолго. А где Абаз?

– Послушай, Биллиш. Я хочу, чтобы ты остался тут, в трюме, и сидел здесь, пока я буду в городе по одному очень важному делу. Я должен повидаться с друзьями, заглянуть к паре человек. При мне важное письмо, и нужно обеспечить его доставку по назначению. Здесь, в Оттассоле, ребята дошлые, не то что эти деревенские дурни. Я не хочу, чтобы тебя даже видел кто-нибудь, не то что разговаривал. Понял?

– Но почему?

Мунтрас твердо взглянул Билли в глаза.

– Потому что я и сам дурень, раз поверил твоей сказке.

Билли от удовольствия улыбнулся.

– Спасибо вам. У вас гораздо больше здравого смысла, чем у короля и СарториИрвраша.

Они с удовольствием пожали друг другу руки.

Фигура плечистого капитана заполняла собой почти всю кладовую.

– Надеюсь, ты не забыл, как эти две матрассильские шишки обращались с тобой? Поэтому, если не хочешь, чтобы и здесь повторилось то же самое, носа не высовывай из трюма.

– Значит, я должен сидеть в трюме, пока вы будете развлекаться на берегу и попивать там с друзьями, набираясь до чертиков? Почему мне нельзя увидеть Абаз?

Тяжелая рука капитана поднялась в предостерегающем жесте.

– Знаешь что, парень, я стар и шума не люблю. И никогда не напиваюсь. Я вернусь, как только закончу все свои дела. Потому что хочу, чтобы ты добрался до Лордриардри в целости и сохранности - и ты, и эти твои волшебные часы. В Лордриардри ты сможешь жить спокойно, там найдется, кому о тебе позаботиться. Там у нас будет время поговорить обо всем - неторопливо и обстоятельно, и о том корабле, что доставил тебя сюда, и о других удивительных вещах, о которых ты постоянно упоминаешь вскользь. Но сначала я должен доделать дело, отправить письмо.

Но Билли не желал успокаиваться.

– Криллио, где Абаз? Почему вы не хотите сказать?

– Избавившись от одной болезни, ты подхватил другую - из огня да в полымя. Абаз ушла. Почему ты спрашиваешь меня об этом, Биллиш, ты же и так прекрасно знал, что она плыла с нами только до Оттассола?

– Ушла, даже не повидавшись со мной? Не сказав ни слова на прощание?

– Див ревнует к тебе Абази, и я попросил ее убраться поскорее. Она передавала тебе привет, сказала, что ты был очень мил. Абаз некогда сидеть сложа руки, ей нужно зарабатывать на жизнь, как и всем остальным.

– Зарабатывать на жизнь… - потерянно прошептал Билли и замолчал.

Воспользовавшись паузой, Мунтрас выскользнул из кладовой и затворил и запер за собой дверь. Убирая в карман ключи, он улыбался.

Уразумев, что его снова посадили под замок, Билли забарабанил в дверь.

– Не шуми, я скоро вернусь, - ободряюще крикнул ему капитан.

Поднявшись по трапу, Мунтрас быстро прошел к сходням и вскоре уже широко шагал по набережной. В конце набережной у границы порта в земле зияло жерло тоннеля, уводившего под землю, в глубины лёсса. Над дырой в земле красовалась вывеска: «ЛОРДРИАРДРИЙСКАЯ ЛЕДОТОРГОВАЯ КОМПАНИЯ. ТРАНЗИТНЫЕ ПЕРЕВОЗКИ».

Представительство компании Криллио Мунтраса размещалось в малом порту Оттассола. Главный порт располагался милей ниже по реке; туда могли заходить и большие океанские корабли, и, само собой, торговый оборот там был больше. Войдя в тоннель, Мунтрас остановился у конторки.

Двое клерков, испуганных столь неожиданным появлением хозяина, торопливо вскочили на ноги, в суматохе рассыпав по полу колоду карт. Кроме клерков, в конторе были Див и Абаз.

– Спасибо, Див. Будь добр, окажи мне услугу, уведи отсюда этих парней и позволь мне несколько минут побыть наедине с Абаз.

Надутый, как всегда, Див исполнил указание. Когда дверь за ним и за служащими компании закрылась, Мунтрас запер ее и повернулся к девушке.

– Если хочешь, можешь присесть, дорогая.

– Что вам от меня нужно? Плавание закончено, хотя и продлилось дольше, чем было обещано, - я хочу заняться личными делами, у меня их непочатый край.

Девушка держалась задиристо, но в то же время было видно, что она взволнована и даже испугана. То, что капитан запер дверь, определенно беспокоило ее. Уголки рта Абаз опустились точно так же, как это бывало в тяжелые минуты у ее матери. Мунтрас улыбался, глядя на нее.

– Вам нечего бояться, барышня. И не дерзи, пожалуйста, это тебе не к лицу. До сих пор ты вела себя образцово, и я очень тобой доволен. На тот случай, если ты еще не поняла, запомни - сопливой шлюшке вроде тебя всегда полезно сохранять хорошие отношения с таким значительным и важным человеком, как капитан Криллио Мунтрас, хоть он уже и старик. По большому счету ты мне нравишься, я доволен тобой и собираюсь тебя наградить. Объясняю - ты была добра ко мне и к Билли и за это получишь награду.

Абаз немного успокоилась.

– Я погорячилась, извините. Просто… вы вечно все окружаете тайной. Почему, например, вы не позволили мне попрощаться с ним? Что-то опять неладно, да?

Кивая словам девушки, капитан одну за другой доставал из пояса серебряные монеты. Подняв на девушку глаза, он с улыбкой протянул ей деньги. Когда, увидев на ладони капитана серебро, Абаз простодушно потянулась за деньгами, он крепко схватил ее за запястье свободной рукой. Девушка вскрикнула от боли.

– Терпение, дорогая, ты сейчас получишь эти деньги. Но прежде я должен убедиться, что могу доверять тебе и впредь. Надеюсь, ты знаешь, что Оттассол большой порт?

Сказав это, Мунтрас сжимал запястье Абаз до тех пор, пока та не прошипела в ответ:

– Да, знаю.

– Тогда, думаю, для тебя не секрет и то, что в каждом порту, особенно в крупном, всегда бывает множество иноземцев?

Запястье снова сжато. Снова в ответ шипение.

– Знаешь ли ты, что среди иноземцев попадаются люди с других материков?

Запястье сжато - шипение.

– Например, из Геспагората?

Шипение.

– Или из далекого Сиборнала?

Шипение.

– Даже ускуты, обитатели Сиборнала?

Запястье сжато - молчание, потом - шипение.

Продолжая хмурить брови в знак того, что наставления еще не закончены, капитан отпустил многострадальное запястье Абаз, на котором от кольца его пальцев осталась красная полоса. Быстро схватив серебряные монеты, Абаз, дрожа то ли от злости, то ли от страха, молча спрятала их в свой узел с вещами.

– А ты вспыльчивая. Это ничего, вспыльчивая, зато отходчивая. Берешь от жизни все, что подвернется? Прекрасно. Если не ошибаюсь, в Матрассиле ты имела дело с одним человеком-ускутом, с которым познакомилась на почве своего обычного занятия. Правильно?

На лице девушки снова мелькнул вызов - сделав шаг назад, она хищно посмотрела на капитана, словно прикидывая с какой стороны лучше напасть.

– Какого это обычного занятия?

– Того, которому тебя научила мать, - за деньги ты даешь мужчинам попользоваться своей кууни. Видишь ли, дорогая, твоя мать - моя давнишняя и хорошая знакомая, и потому ты для меня раскрытая книга, так что не крути - бесполезно. То, о чем я сейчас говорил, дело давнее, а потому сделай милость, напомни имя ускута, получавшего от тебя запретные услады в обмен на звонкую монету.

Абаз отрицательно потрясла головой. В ее глазах заблестели слезы.

– Черт, а я-то думала, вы друг. Я не хочу об этом говорить! Этого человека все равно больше нет в Матрассиле, он вернулся на родину. Он запутался в делах и влип… Если хотите знать, из-за него и я подалась на юг. Мать никогда не умела держать язык за зубами. Когда-нибудь болтовня ей дорого обойдется.

– Ясно. Так значит, твой источник доходов иссяк - или, точнее говоря, подался на север, только пятки засверкали… Все, что мне нужно от тебя, это услышать его имя. Скажи мне его имя, и можешь быть свободна.

Закрыв лицо руками, Абаз прошептала в ладони:

– Ио Пашаратид.

На мгновение в оттассольской конторе Компании повисла тишина.

– Ты взяла отличный разгон, маленькая потаскушка. Я с трудом верю тому, что слышу от тебя. Посол Сиборнала, ни больше ни меньше! Ведь это ж надо? И не только в кууни тут дело, тут и ружья замешаны. Его жена-то знает?

– А вы как думаете? - тон Абаз снова стал вызывающим. Сердясь, она ужасно напоминала мать.

Пожав плечами, капитан быстро проговорил:

– Что ж, ладно. Спасибо тебе, Абази. Теперь у меня есть на тебя управа. Да и у тебя есть управа на меня. Ты знаешь про Биллиша. Но, кроме тебя, больше никто о нем знать не должен. Держи рот на замке и никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах не называй его имени, даже во сне. Ты получила свою плату, и он должен покинуть Кампаннлат беспрепятственно.

Если я когда-нибудь узнаю, что ты кому-то проболталась о Биллише, хотя бы намекнула на его существование, я немедленно отправлю письмо в сиборнальское представительство в Оттассоле и у тебя начнутся неприятности. В такой религиозной стране, как Борлиен, связь с чужеземцем, а тем более сиборнальцем и послом, строжайше воспрещена, и нарушительница этого запрета наверняка понесет крайне суровое наказание. Тебя либо станут шантажировать, либо убьют. Стоит только властям узнать, что связывало тебя с Пашаратидом, как о тебе можно будет забыть - ты исчезнешь, и очень скоро. Поняла, о чем я?

– Да, старый мерзавец, я все поняла! Я поняла.

– Очень хорошо. И повторяю: поменьше нервов. Послушай моего совета: никогда не раскрывай рот и не раздвигай ноги без дела. Сейчас ты пойдешь со мной - я хочу представить тебя одному своему другу, ученому. Ему в доме нужна служанка. Он человек обеспеченный и будет платить хорошо и в срок. Я ведь по натуре человек не злой, Абази. Просто терпеть не могу, когда у кого-то в руках остается леска, привязанная к сидящему в моей спине крючку. Я хочу оказать тебе услугу, найти пристойную работу и пристроить тебя на новом месте - и делаю это не только ради твоих прекрасных глаз, но и ради твоей матери. Потому что если ты начнешь заниматься в Оттассоле тем же, чем занималась в Матрассиле, то очень плохо кончишь - и скоро.

Замолчав, капитан подождал ответа, но Абаз тоже молчала, глядя на него в высшей степени недоверчиво.

– Если тебе удастся зарекомендовать себя в доме моего ученого друга с хорошей стороны, ты сможешь забыть о том, что когда-то зарабатывала на жизнь лежа на спине. Ты сможешь найти себе хорошего мужа - ты красива и совсем не глупа. То, что я тебе предлагаю, это шанс, который не стоит упускать.

– А тем временем твой друг будет присматривать за мной - я правильно поняла?

Глядя на Абаз, ледяной капитан выпятил губы, причмокнул и ухмыльнулся.

– Он недавно женился. Можешь не беспокоиться, он не станет к тебе приставать. Утри нос. Мы пойдем повидаться с ним сейчас же.

Остановившись за городскими воротами у начала подземной улицы, капитан свистнул рикшу. Немедленно появилась коляска, увлекаемая парой ветеранов Западной войны: две с половиной руки, три ноги и примерно столько же глаз на двоих. Пропустив вперед АбазВасидол, капитан забрался в коляску следом за девушкой.

Скрипя колесами, коляска довезла их по подземным улицам Оттассола до самой Больничной площади, освещенной лучами полуденного солнца, проникающими под землю сквозь прорезанное в своде квадратное отверстие. Несколько ступенек вели к двери с вывеской. Капитан и его молодая спутница выбрались из повозки, ветераны получили свою монетку, и капитан дернул ручку дверного колокольчика.

От человека с профессией астролога, Бардола КараБансити, трудно было ожидать изумления или хотя бы легкого удивления при виде нежданных гостей; тем не менее астролог и анатом удивился - пожимая руку своему старому другу, ледяному капитану, он вопросительно повел бровью в сторону Абаз.

За кувшином вина, поданным гостям любимой женой КараБансити, хозяин дома с удовольствием согласился принять АбазВасидол на испытательный срок служанкой в свой дом.

– Не скажу, что тебе придется таскать из моей мастерской туши разделанных хоксни, Абаз, для этого у меня есть фагоры, но разнообразную другую работу я тебе обещаю. Можешь приступать сейчас же, только проводим твоего радетеля. Впечатление ты производишь положительное.

Судя по выражению лица жены анатома, новая работница нравилась ей не так сильно, как мужу, но она промолчала, не смея возразить хозяину дома.

– Коль скоро все так быстро и хорошо устроилось, то я с вашего позволения откланяюсь, - проговорил, поднимаясь, ледяной капитан. - Всего доброго.

КараБансити тоже поднялся, и на этот раз удивление в его лице читалось особенно ясно. С течением лет в ледяном капитане развились ленца и неторопливость. Доставляя анатому партию свежего льда - которого в хозяйстве и анатомической мастерской КараБансити уходило немало, - капитан каждый раз пользовался случаем насладиться долгой и полезной беседой со знающим человеком. Сейчас же Криллио Мунтрас явно куда-то торопился, что было необычно и несомненно означало нечто из ряда вон выходящее.

– В благодарность за такую хорошую служанку я хочу лично отвезти вас обратно на корабль, капитан Мунтрас, - сказал он. - Нет, нет, я настаиваю.

И он действительно настоял на своем; не прошло и нескольких минут, как капитан и анатом уже сидели колени в колени и нос к носу в тряской коляске, где капитану некуда было отвести взгляд и приходилось смотреть в лицо своему оттассольскому другу, которым он и любовался во все время обратной поездки до подземной дыры-склада с вывеской: «ЛОРДРИАРДРИЙСКАЯ ЛЕДОТОРГОВАЯ КОМПАНИЯ».

– Я знаю, вы дружны с СарториИрврашем? - спросил анатома капитан.

– Да, мы давно знаем друг друга. Я высоко ценю его как ученого, - отозвался КараБансити. - Надеюсь, он пребывает в добром здравии?

– Не совсем - король ЯндолАнганол сместил его с должности. После этого не прошло и дня, как советник исчез.

– Куда же? - поинтересовался, скрывая жадный интерес, анатом и астролог.

– Будь это известно, я бы не сказал «исчез», - с усмешкой ответил Мунтрас, слегка переставляя ноги, чтобы освободить затекающие колени.

– Но что же случилось, скажите, ради Всемогущего?

– Вы слышали, что произошло с королевой королев?

– По пути в Гравабагалинен она останавливалась в Оттассоле. По отчетам листков новостей, около пяти тысяч шапок пропало, когда легкомысленные горожане подбрасывали их в воздух, приветствуя ее величество, прибывшую к королевской пристани.

– Король ЯндолАнганол и ваш друг попали в неприятную историю в связи с «Расправой над мирдопоклонниками».

– И поэтому СарториИрвраш исчез?

Мунтрас кивнул, чуть заметно, но все равно их с анатомом носы едва не соприкоснулись.

– Где же он сейчас - в местах вечного упокоения, куда однажды снизойдем и мы и все остальные? Или же в подземной тюрьме матрассильского дворца?

– Может быть. Хотя, возможно, он попросту покинул город, бежал - у него достаточно сообразительности, чтобы предвидеть свою судьбу.

Снова повисла тишина.

Когда коляска наконец остановилась у ледового склада, Мунтрас, протянув руку, мягко проговорил:

– Вы были очень любезны. Теперь я доберусь сам, не провожайте меня. Останьтесь здесь и сразу езжайте домой, - так удобно.

Нарочито смутившись, словно он стремился всеми возможными способами угодить другу, анатом КараБансити все же вылез из коляски.

– А вы хитрец. Вы всегда были хитрецом. Лично я считаю, что домой мне торопиться ни к чему - пускай жена получше познакомится с новой служанкой, вашей милой АбазВасидол, не стоит им мешать. А тем временем мы с вами можем опрокинуть по стаканчику за встречу, на этот раз на борту вашего судна, капитан. Как вы на это смотрите - идет?

– Да, но…

Пока взволнованный Мунтрас расплачивался с рикшей, анатом безапелляционно и уверенно направился к сходням, перекинутым с борта «Лордриардрийской девы» на берег.

– Надеюсь, у вас на борту найдется бутылочка вашего славного «Огнедышащего»? - весело поинтересовался КараБансити у торопливо нагнавшего его запыхавшегося капитана. - Каким образом, интересно, вам удалось заставить эту молодую даму, чей взгляд пылает своенравием, слушаться вас столь беспрекословно?

– Она дочь моего старого друга. Оттассол место опасное, в особенности для таких молодых девушек, как Абаз.

У сходней «Лордриардрийской девы» на страже стояли два фагора в боевых перевязях с вышитым на них именем компании.

– Прошу меня простить, дорогой друг, но я не могу пустить вас на борт моего судна, - тихо, но твердо заявил капитан Мунтрас, загораживая анатому дорогу, да так резко, что их лица снова едва не соприкоснулись.

– Но почему? В чем дело? Насколько я понимаю, нынешнее ваше плавание - последнее? Так почему бы нам не выпить и не поговорить напоследок: когда еще свидимся.

– Нет, почему же, я еще вернусь… Что тут плыть - всего-навсего море. Я ходил через него десятки раз.

– Но пираты? Вы ведь всегда боялись пиратов.

Мунтрас глубоко вздохнул.

– Хорошо, я скажу вам правду, но пообещайте мне держать то, что я открою вам, в секрете. На борту чума - один матрос заболел. По-хорошему мне нужно было сообщить об этом портовым властям, но тогда бы меня не допустили под разгрузку и черт знает сколько продержали бы в карантине, а я ужасно тороплюсь домой. Так что простите, но на борт я вас пустить не могу, ради вашей же безопасности. Нет, и не просите, я не хочу подвергать вашу жизнь риску.

– Гм, - хмыкнул КараБансити и, ухватив мясистый подбородок в горсть, искоса взглянул на ледяного капитана. - По роду своей деятельности мне приходилось сталкиваться с множеством болезней, так что риск не велик, к большей части заразы, скорее всего, невосприимчив. Ради вашего замечательного «Огнедышащего» я готов подвергнуть себя опасности.

– Нет уж, извините. Я не могу своими руками свести в могилу столь дорогого мне друга. Потом буду всю жизнь казниться, знаете ли. Очень скоро я снова появлюсь в Оттассоле, и уж тогда мы выпьем - без спешки, с чувством, с толком, с расстановкой…

Все еще что-то бормоча, капитан вырвал руку из руки анатома и почти бегом поднялся по сходням на судно. Задыхаясь от бега, он кликнул сына и велел созывать всех на борт - «Дева» отплывала немедленно.

КараБансити не ушел с набережной. Укрывшись у одного из складов, он следил за кораблем ледяного капитана до тех пор, пока Мунтрас не скрылся из виду, спустившись в трюм. После этого, повернувшись на каблуках, анатом медленно и задумчиво двинулся восвояси.

Пройдя немного по припортовой улице, КараБансити неожиданно остановился, щелкнул пальцами и расхохотался. Он разгадал небольшую тайну капитана. Отпраздновав новую победу логики над путаницей жизни, он свернул в переулок и вошел в первую попавшуюся таверну, где никто не мог его узнать.

– Полбутылки «Огнедышащего», - заказал он.

Да, он заслужил эту небольшую награду. Люди, по разным причинам испытывающие чувство вины и ненавидящие себя за это, могут выдать себя словами, сами того не зная. Оттолкнувшись от этого, он взглянул иными глазами на сказанное ему в коляске Мунтрасом. «В подземной тюрьме матрассильского дворца?» «Может быть». «Может быть» не означает ни «да», ни «нет». Вот в чем дело. Ледяной капитан спас СарториИрвраша от гнева короля, вывез из Матрассила на борту своего ледовоза, и теперь они вместе плывут в Димариам. Само собой, спасение государственного преступника дело настолько опасное, что капитан не посчитал возможным посвящать в него даже оттассольского друга бывшего советника.

Потягивая душистое питье, анатом некоторое время размышлял над методами дедукции, позволяющими узнавать о большой тайне, основываясь на мелких фактах.

За свою длительную и насыщенную событиями карьеру капитану Мунтрасу приходилось лукавить как с врагами, так и с друзьями. Многие не доверяли ему; однако сильные, почти отцовские чувства, которые он испытывал к Билли, проистекающие, скорее всего, из разительного несходства между чудаковатым юношей и родным сыном капитана, недалеким Дивом, заставляли его решаться на крайности. Мунтрасу импонировала беззащитность Билли, а сокровищница пугающих знаний, скрытая в голове паренька, неразрывная часть его образа, притягивала. Он уже нисколько не сомневался в том, что на грешной земле Билли явился вестником другого мира. Трепеща над своей добычей - странноватым созданием - он был готов защищать ее от любых напастей.

Но прежде чем взять курс на родину, в Димариам, ледяной капитан должен был исполнить еще одно поручение. Отдавшись неспешности плавания вниз по Такиссе, капитан Мунтрас не забыл об обещании, данном королеве. Пристав к причалу в главном оттассольском порту, он вызвал на борт одного из младших капитанов, человека, командующего другим торговым судном компании, «Лордриардрийским увальнем», и выложил перед ним кожаный кошель с письмом королевы.

– Идете в Рандонан, капитан?

– Да, до самого Орделея.

– Прошу вас доставить этот кошель одному борлиенскому генералу, Ханре ТолрамКетинету, командующему Второй армией. Вы лично отвечаете за то, чтобы письмо попало генералу в собственные руки. Понятно?

Здесь же, в главном порту, капитан Мунтрас со всеми предосторожностями переместил Билли на борт океанского флагмана, «Лордриардрийской королевы», гордости его небольшой флотилии. Флагман мог нести в своих трюмах до 200 тонн лучшего лордриардрийского льда. Сейчас же, собираясь взять курс к родным берегам, «Королева» загрузила в трюм борлиенское дерево и зерно. И, кроме того, пребывающего в восторге от предстоящего захватывающего плавания Билли и хмурого Дива.

Попутный ветер наполнил паруса до отказа - снасти запели от натуги, такелаж заскрипел. Нос флагмана ледяной флотилии, словно стрелка магнитного компаса, указывал на юг, на далекий Геспагорат.

* * *

Берега Геспагората с обитающими на них печальными животными были отлично знакомы всем обитателям Земной станции наблюдения. Авернцы с превеликим вниманием наблюдали за тем, как хрупкий деревянный бриг с Билли Сяо Пином на борту медленно, но неуклонно приближался к этим берегам.

Жизненные драмы не были непременной составляющей бытия обитателей Аверна. Драм и переживаний по возможности избегали. «Эмоциональный уровень неоправданно высок», говорилось в «О временах года Гелликонии, длящихся дольше, чем человеческая жизнь». Как бы ни старался Аверн сохранять спокойствие, но эмоциональное напряжение, в особенности среди самых молодых членов шести семейств, было очевидным. Каждый обитатель Аверна, как бы он ни желал сохранить нейтралитет, так или иначе должен был встать либо на сторону Билли, либо на сторону тех, кто осуждал его поведение.

Многие вообще считали Билли никчемным и бесполезным. Признать, что он проявил недюжинную храбрость и умел приспособиться к различным обстоятельствам, было, конечно же, гораздо труднее. Одной из надежд, слабых, но разжигающих пожар споров, было упование на то, что каким-то образом, правдами или неправдами, Билли сумеет убедить гелликонцев в существовании Аверна.

Медленно, но верно надежда начала давать реальные плоды - Билли удалось убедить Мунтраса. Но Мунтраса, ледяного капитана, нельзя было считать важной персоной. Противники Билли немедленно указали на то, что, сумев убедить Мунтраса, Билли на том и остановился, не предпринимая дальнейших шагов, а эгоистически решив насладиться последними днями перед тем, как вирус «геллико» доконает его.

Но самым огорчительным были неудачи Билли в том, что касалось установления контакта с королем ЯндолАнганолом и советником СарториИрврашем. Вместе с тем никто не возражал против того, что у этих облеченных властью мужей, поглощенных сиюминутной государственной рутиной, просто могло не быть времени на отвлеченные размышления.

Вопрос, волнующий умы большинства авернцев, в общем сводился к следующему: «Что предприняли бы король ЯндолАнганол и советник, возьми они на себя труд вдуматься в слова Билли поглубже и поверить в существование «другого мира»?» Из суждения, напрашивающегося в ответ, следовало, что Аверн был гораздо менее важен для Гелликонии, чем Гелликония для Аверна.

Успехи и неудачи Билли всячески сравнивали с успехами и неудачами тех, кто выигрывал прошлые каникулы на Гелликонии. Сказать по правде, мало кто из предыдущих победителей сумел продвинуться дальше Билли. Большую часть их тем или иным способом умертвили вскоре после прибытия на планету. Судьба женщин была плачевней судьбы мужчин: отсутствие духа состязательности на Аверне привело к установлению фактического равенства между полами; на планете внизу ситуация была, мягко говоря, прямо противоположной, и в результате очень многие женщины закончили свою жизнь рабынями. Те из самых крепких и психологически закаленных авернцев, кому удавалось выжить в первые дни пребывания на Гелликонии, зачастую создавали вокруг себя религиозные общины, превращаясь в Небесных Спасителей (подлинный титул одного из победителей). Очень скоро о новоявленных святых узнавали агенты Берущих, и силы милиции уничтожали сектантов, обычно проживавших в пределах одной деревни.

Самые хитрые и ловкие из ступивших на землю Гелликонии отчаянно скрывали свое происхождение и доживали свои дни под видом чужеземцев из заморских стран.

Лишь одно объединяло практически всех победителей лотереи. Несмотря на настойчивые предостережения наставников, все они хотя бы однажды вступали в сексуальную связь с представителями местного населения. Мотыльки всегда летят на самый яркий огонь. Победители не могли заставить себя отказаться от такой малости.

То, что случилось во дворце с Билли, укрепило антипатию обитателей Аверна к вере гелликонцев. По общему мнению, религия сбивала развитие цивилизации с разумного и прогрессивного пути. Жители Гелликонии - все равно, верующие или неверующие - рассматривались как реакционеры и поборники процветания идеалов лжи. Однако дальнейшие впечатления от мытарств Билли отчасти умерили общую непримиримость, подвинув мнение семейных кланов в сторону взгляда на жизнь отдельного гелликонца как на частное произведение искусства взбалмошной матери-природы.

На далекой Земле сложилось несколько иное мнение. Земляне взирали на главу из толстого романа, гелликонской истории, описывающей приключения короля ЯндолАнганола, СарториИрвраша и Билли Сяо Пина, с чувством печального превосходства, замешенного в равной степени на отстраненности и сопереживании. В большинстве своем люди Земли давно уже перешли ту ступень развития, где вера составляет необходимую часть существования, поощряется идеологией, или превозносится в качестве модного культа, или хотя бы упоминается - как бессильный рудимент на службе разве что литературы и истории. Вместе с тем земляне хорошо понимали значение религии, предоставляющей даже самому последнему крестьянину, погрязшему в беспросветном труде, возможность на мгновение приобщиться к вечности. Униженным и оскорбленным Бог необходим, и это земляне тоже понимали. Они понимали, что Великий Акханаба - это возможность обрести религиозное сознание тем, кто в Боге, по сути, не нуждался.

Причины того, почему раса анципиталов не подвержена религиозным волнениям, также тщательно анализировались, и вывод вкратце сводился к тому, что вневременный разум двурогих позволял им держаться вдали от подобного рода беспокоящих понятий. В отличие от людей фагоры никогда не стремились падать ниц перед ложными богами.

На расстоянии сотен тысяч миль от подобных мыслителей материалисты Аверна восхищались фагорами. На их глазах двурогие невозмутимо приняли Билли и помогли ему, что разительно отличалось от приема, оказанного ему в матрассильском дворце. Некоторые, настроенные наиболее революционно, начинали подумывать о том, не дать ли следующему победителю лотереи установку на близкий контакт с фагорами, чтобы с их помощью попытаться свергнуть ложные идолы человечества.

Подобные идеи начинали приходить в голову после многочасовых всесторонних обсуждений и споров. Главной причиной подобных взглядов была тщательно скрываемая, но все же существующая зависть к свободе человечества на Гелликонии, пускай и ограниченной и неверно используемой - зависть столь разрушительная для душевного здоровья, что бороться с ней в тесноте и безысходности Земной станции наблюдения было практически невозможно.

Глава 13

Способ обрести новое оружие

Приближалось начало нового малого года, настолько незаметное и непримечательное, что под знойными лучами Фреира, стирающими все различия между временами года, о нем можно было бы забыть. О наступлении нового года не забывала лишь Церковь, по-особому отмечающая эту дату.

В томительном ожидании грамоты с разрешением на развод король ЯндолАнганол исхудал и осунулся. Желая восстановить популярность в народе, он задумал новую кампанию в Косгатте, чтобы наконец разделаться с ненавистным Дарвлишем. Душевные муки он пытался заглушить непрерывной деятельностью. Куда бы король ни направился, за ним всюду следовал рунт Юлий - и другие юркие тени, моментально исчезавшие, едва орлиный взор обращался в их сторону.

Помолившись и претерпев бичевание от рук собственного викария, король ЯндолАнганол поднялся для омовения в свою ванную, после чего оделся и бодрым шагом вышел на дворцовый плац, где ожидал оседланный хоксни. На короле был богатый кидрант с вышитыми изображениями животных, шелковые штаны и высокие кожаные сапоги. Под кидрантом скрывался кожаный панцирь с серебряными бляхами и гербами.

Любимый королевский скакун, Ветер, ожидал под седлом своего хозяина. Король вскочил в седло. Юлий бегал вокруг, радостно вскрикивал и называл его «отец»; помедлив немного, король нагнулся и одним быстрым движением поднял маленького двурогого к себе в седло. Пустив Ветра рысью, король выехал в негустой холмистый парк позади дворца. За королем на почтительном расстоянии следовал взвод Первого Фагорского - полка, на который король в нынешние тревожные времена возлагал еще больше надежд, чем прежде.

Теплый ветер ласкал щеки. Король дышал глубоко и ровно. Вокруг, куда ни глянь, все было покрыто серым налетом дыхания извергающегося вдали вулкана Растиджойник.

– Сегодня будут штрелять, - объявил Юлий.

– Да, стрелять.

В лесистой долине, где распростер кожистые листья брассимпс, были расставлены мишени. Несколько человек в темной одежде выполняли последние приготовления. Заметив короля, люди в черном замерли, пораженные августейшим присутствием, замораживающим кровь в жилах подданных. Воины Первого Фагорского молча выстроились в цепь и перегородили вход в долину.

Спрыгнув с Ветра, Юлий принялся сновать вокруг, безразличный к близкой опасности. Король остался в седле, грозно сдвинув брови, словно его сила оказалась настолько велика и всеподавляюща, что остудила кровь даже в нем самом.

Решившись наконец, одна из черных фигур выдвинулась вперед и приветствовала короля. Человек в черном был невысок и худощав, его сложение было необычным, мешковатая одежда - типичной для представителей его ремесленного клана.

Ремесленника звали СландживалИптрекира. Имя считалось грубым и смешным. Возможно, именно ему мастер был обязан некоторым жизненным неудачам, с которыми он пытался бороться, украшая свой вид длинными растрепанными волосами, пышными усами и напоминающей ухо фагора бородкой. От этого его вообще-то незлое лицо приобретало довольно устрашающий и просто странный вид - стоящие дыбом усы и шевелюра искажали пропорции лица, растягивая его в ширину.

Выдержав орлиный взор суверена, мастер облизнул губы. Волнение мастера объяснялось не его нелепым и смешным именем, а тем, что по должности он был королевским оружейником и главным железных дел мастером Кузнечной гильдии. Взволнован мастер Сландживал был также и тем, что представлял сегодня на суд короля шесть ружей, изготовленных по высочайшему приказу в Кузнечной гильдии по образцу сиборнальских.

Сегодняшняя проба была уже второй. Шесть ружей первой партии испробовали полтеннера назад, и в тот раз ни одно из них не сработало как следует. Вот почему СландживалИптрекира облизывал пересохшие губы. Вот почему подгибались от страха колени.

Сидя высоко в седле, король оглядел оружейников. Потом, подняв руку, подал сигнал. Неподвижные фигуры ожили.

Для испытания ружей были назначены шесть фагоров-сержантов, которые должны были стрелять один за другим. Сержанты с тяжеловесными, ничего не выражающими бычьими мордами двинулись вперед, ссутулив широкие плечи, являя разительный контраст с хлипкими фигурами оружейников.

Внешне новые изделия СландживалИптрекиры в точности повторяли оригиналы - сиборнальские ружья. Стволы покоились в выемках деревянных лож, переходящих в приклады длиной около двух футов. К прикладу ствол крепился полосками меди. Запальный механизм был выполнен из лучшего железа, какое только были способны сварить литейщики Кузнечной гильдии. Серебряные накладки с узорами на религиозные темы украшали приклады. Как и сиборнальские оригиналы, ружья Сландживала заряжались через дуло при помощи шомпола.

Первый сержант фагоров занял позицию с первым ружьем в руках и спокойно принялся следить за тем, как один из оружейников наводит оружие на цель. Опустившись на одно колено, сержант подогнул опорную ногу не назад, как человек, а вперед, что со стороны выглядело совсем уж странно. Передняя часть ружейного дула покоилась на треножнике, принимающем на себя основную часть веса оружия.

– Все готово, ваше величество, - почтительно проговорил СландживалИптрекира, взволнованно переводя взгляд с оружия на монарха.

Король кивнул с почти безразличным выражением.

Фитиль был подожжен, курок нажат, и огонь коснулся запальной полки. Заряд взорвался. С оглушительным грохотом ружье разлетелось на куски.

Издав горловой звук, фагор-сержант опрокинулся на спину. Юлий с писком порскнул в кусты. Ветер попятился. С деревьев с криками снялись птицы.

Король ЯндолАнганол успокоил своего скакуна.

– Давайте номер второй.

Раненного в лицо и грудь и истекающего сукровицей сержанта-фагора, время от времени издающего слабое блеяние, его товарищи подхватили на руки и унесли с глаз долой. Его место уже занял второй сержант.

Взрыв, сопроводивший попытку выстрелить из второго ружья, оказался мощнее первого. Несколько щепок долетели до короля и ударили в нагрудник. Сержанту оторвало часть скулы. Третье ружье не выстрелило вообще. После нескольких повторных попыток пуля наконец выкатилась из дула и бессильно упала на землю. Посерев лицом, королевский оружейник нервно рассмеялся.

– Со следующим должно повезти, - пробормотал он.

С четвертым ружьем действительно повезло - хотя хотелось бы большего. Ружье выстрелило чин по чину, пуля вылетела из дула и впилась в мишень у самого ее края. Мишень была самой большой, предназначалась для обучения стрельбе из лука и стояла всего в двух дюжинах шагов от стрелка - выстрел был засчитан как удачный.

У пятого ружья ствол треснул по всей длине. Шестое выстрелило, но пуля прошла мимо цели.

Сбившись в тесную группку, оружейники стояли, уставив глаза в землю.

Едва передвигая ноги, СландживалИптрекира приблизился к королевскому скакуну и снова отсалютовал. Бородка Сландживала дрожала от страха.

– С каждым разом ружья становятся все лучше, ваше величество. Можно сказать, что на этот раз достигнуты некоторые успехи. Возможно, следовало заложить заряды пороха поменьше.

– Причина не в силе зарядов: ваш металл - труха. Даю вам неделю срока. Если через неделю вы не представите мне шесть боеспособных ружей, я истреблю всю вашу гильдию до последнего подмастерья, а с тебя, оружейник, велю содрать кожу, отвезти на Косгатт и бросить там.

Подобрав одно из ружей с разорванным стволом, король свистнул Юлию и поскакал по серой траве к дворцу.

Главная, сокровенная часть королевской крепости - ее сердце, если только у крепостей бывает сердце, - задыхалась. Небо над дворцом было тяжелым, хмурым, и часть небесной тяжести, ее следы можно было обнаружить и на земле, в любом углу, на каждом уступе, карнизе и подоконнике, во всех закутках и закоулках, куда забиралось дыхание вулкана Растиджойник и откуда оно уже нипочем не хотело убираться. Лишь закрыв за собой толстую деревянную дверь, а за ней еще одну, король сумел избавиться от пепла.

Спускаясь по винтовой лестнице к подземельям, предназначенным для дворцовых «гостей», он ощущал, как его, словно мокрое одеяло, окутывают холод и влажная тьма.

Король миновал три проходные комнаты. Первая имела наиболее устрашающий вид. В разное время здесь помещались оружейная, караулка, кухня, морг и камера пыток, причем некоторые принадлежности последней все еще были развешаны на стенах. Вторая комната служила спальней, и из обстановки в ней имелся только диван, хотя когда-то здесь тоже была мертвецкая и вообще комната выглядела гораздо более походящей для этой цели. В третьей, последней комнате сидел ВарпалАнганол.

Старый король кутался в сырое одеяло, его ноги покоились на каминной решетке, за которой еле теплилось коптящее пламя. Через редкую оконную решетку под потолком сочился скудный свет, который с трудом разгонял темноту в небольшой части комнаты и позволял различить силуэт сидящего короля и его плешивый череп с кустиками волос.

Такую картину король ЯндолАнганол видел не впервые. Сгорбленная фигура, одеяло на плечах, каминная решетка, стул, каменный пол и даже это полено, вяло тлеющее в сыром воздухе, - все это, казалось, не менялось от века, многие годы. И еще королю казалось, что только здесь, в подземной темнице, он может найти единственный в целом королевстве образчик подлинного терпения.

Кашлянув, словно бы прочищая горло, старый король чуть повернул голову к вошедшему. Выражение лица старика было отстраненно-безумным.

– Это я, Ян.

– Значит, та самая тропка… где играет рыба… Ты…

С огромным трудом старик сумел вырваться из пут собственных мыслей.

– А, это ты, Ян? А где Отец? Который сейчас час?

– Почти четырнадцать, если это все, что ты хочешь у меня узнать.

– Время - такая штука, что ею всегда приходится интересоваться. - ВарпалАнганол издал смешок, который сделал бы честь любому привидению. - Например, в котором часу Борлиен наконец угодит в объятия Фреира, хотелось бы знать?

– Никогда - все это бабьи сказки. Я принес тебе кое-что показать.

– О каких «бабьих сказках» ты говоришь, сынок? Твоя мать давно мертва. Я не видел ее с… или, может быть, я ошибаюсь? Она жива? Я забыл. Здесь холодно, нельзя ли похлопотать, чтобы тут как следует протопили? Как можно жить в таком холодном дворце? Я действительно чую запах паленого или мне кажется?

– Вулкан извергается.

– Ясно. Вулкан. А я-то уж решил, что Фреир наконец до нас добрался. Иногда я придумываю такое… Не хочешь присесть, сынок?

Старик, кряхтя, принялся с трудом подниматься на ноги. ЯндолАнганол, положив отцу руку на плечо, усадил его на место.

– Роба не появился? Ведь он уже родился на свет, верно?

– Не знаю, где он, - по-моему, он просто спятил, с ним невозможно стало договориться.

Старый король сухо хихикнул.

– Ловко придумано. Самое глубокое безумие происходит от особой силы разума, вот что я хочу сказать… Помнишь, как играла в пруду рыба? А Роба… в нем всегда было что-то дикое, необузданное. Сейчас, наверно, он уже почти мужчина. Выходит, его нет во дворце и он тебе не соперник? Конечно, иначе бы ты не был так спокоен. Женить его ты тоже не можешь. Кстати, как ее зовут… Кун? От нее ты тоже избавился?

– Она отправилась в Гравабагалинен.

– Отлично. Хорошо. Мне хотелось надеяться, что ты не станешь убивать ее. А что с моим старым другом Рашвеном? Что Рашвен - жив или мертв? Знаешь, примерно половина времени, если время можно делить на половины, ускользает от меня. Я не знаю, чем ты занимаешься.

– Рашвен бежал. Я уже рассказывал тебе. Моим агентам удалось выйти на его след. Он уплыл в Сиборнал - надеюсь, хоть тут он не прогадал.

Отец и сын замолчали. ЯндолАнганол с негодным ружьем в руках стоял перед отцом, не решаясь прервать несвязное течение его мыслей. Старый король угасал, с каждым днем он сдавал все сильнее.

– Ладно, будем надеяться, что ему удастся полюбоваться на Великое Колесо Харнабхара. Колесо - священный знак сиборнальцев, надеюсь, ты знаешь это?

С огромным трудом, едва не уронив одеяло, ВарпалАнганол умудрился повернуть негнущуюся шею и взглянуть на сына.

– Колесо - их священный символ, вот что я хочу сказать.

– Я знаю.

– Ну говори же со мной и отвечай, когда я спрашиваю… что случилось с тем парнем, с ускутом, с этим, как его?… Пашаратидом? Его удалось изловить?

– Нет, он сбежал и его жена тоже, теннер назад.

Поудобнее устроившись на стуле, старик вздохнул. Его руки под влажным одеялом нервно дрожали.

– Ну? В Матрассиле вообще никого не осталось, так?

Прежде чем ответить, король ЯндолАнганол долго смотрел поверх головы отца, на серый квадрат света.

– Остались только фагоры… и я.

– Хочешь, Ян, расскажу тебе о моих встречах с Пашаратидом? Это очень интересно. Однажды он добился разрешения на встречу со мной. Так вот, для человека с севера его поведение мне показалось очень странным. Обычно северяне очень хорошо умеют держать себя в руках и прекрасно владеют собой, - они не такие вспыльчивые, как борлиенцы.

– Вы что же, замышляли с ним заговор против меня?

– Вовсе нет - я сидел тут, где сижу, а он, бывало, подтащит к окошку вон тот тяжелый стол - веришь, тащил через всю комнату один - и поставит прямо под окошком, а оно такое маленькое. Ты ведь впервые об этом слышишь?

Сорвавшись с места, король ЯндолАнганол заметался по темнице отца, шаря глазами по углам, словно в поисках возможности вырваться отсюда.

– Он что же, хотел насладиться видом из твоих роскошных апартаментов?

Силуэт в кресле издал блеющий смешок.

– Именно так. Хотел насладиться видом. Отлично сказано. Очень точно. Видом на… как бы это сказать… Лучше сам посмотри, подвинь стол к окну и посмотри. В это зарешеченное окошко очень хорошо видны окна покоев королевы МирдемИнггалы, а также ее веранда…

Старый король разразился сухим надсадным кашлем. Король уже не ходил по камере, а стремительно бегал.

– В мое окно можно увидеть и бассейн, где королева часто купалась со своими фрейлинами. Нагишом. Купалась до того, как ты выслал ее из столицы, само собой…

– К чему ты говоришь это, отец?

– К чему? Как это к чему! Ты что, не понимаешь, о чем я? Сиборнальский посол забирался на стол вот у этого окна и смотрел, как твоя жена, королева королев, купалась в пруду в чем мать родила или в лучшем случае в рубашке из куска кисеи… Очень… очень неординарное поведение для сиборнальца. Для ускута. Да и вообще для кого бы то ни было.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше?

Наконец остановившись, король навис над своим дряхлым родителем.

– Вот еще. Ты бы убил его.

– Да. Убил бы. И никто не осудил бы меня. Я был бы в своем праве.

– А вот и нет. Сиборнальцы сделали бы из тебя козла отпущения. Ты дал бы им отличный повод. Упади с головы посла Пашаратида хоть волос, у Борлиена было бы куда больше неприятностей, чем теперь, хотя, может быть, сейчас это трудно представить. Ты так и не научился дипломатии. Я это знал и потому молчал.

ЯндолАнганол снова сорвался с места.

– Старый лис! Неужели в тебе ничего не дрогнуло при виде того, что выделывал тут Пашаратид? Ты должен был сразу же возненавидеть его!

– Правда? А для чего тогда вообще женщины? У меня не было причин ненавидеть Пашаратида. Хотя против ненависти я тоже ничего не имею. Ненавистью мы живем, ненависть согревает нас по ночам. Стоит тебе разок спуститься сюда, как я забываю об ушедших в никуда годах, вспоминаю, что такое любовь, а без тебя я только и знаю, что…

– Хватит! - вскричал ЯндолАнганол, топнув ногой по камню пола. - Я не желаю больше слышать про любовь - ни от тебя, ни от других. При мне больше ни слова о любви. Почему ты никогда не хочешь помочь мне? Почему не рассказал про Пашаратида, когда еще не поздно было схватить его? Он когда-нибудь назначал тайные свидания Кун?

– Ну когда ты повзрослеешь?

В голосе старика густо булькнула разливающаяся желчь.

– Сдается мне, он ухитрялся навещать ее в теплом гнездышке каждую ночь…

Рука короля Борлиена взлетела вверх, и старик отшатнулся, загораживаясь руками в ожидании неминуемого удара. Но ЯндолАнганол без сил упал на стоящий напротив отцовского стул.

– Я пришел к тебе кое-что показать. Скажи мне, что бы ты на моем месте сделал с этим?

Подняв с пола брошенную туда самодельную кремневку с разорванным по всей длине стволом, он положил ее на колени старому королю.

– Тяжелая штуковина. Убери, она мне не нравится. Сад Кун зарастает, за ним никто не следит…

Свергнутый король столкнул с колен неуклюжий предмет из дерева и металла, и тот с громким стуком упал на пол. ЯндолАнганол оставил искореженное ружье лежать там, где оно упало.

– Это новый вид оружия, ружье, его сделали кузнецы и слесари Кузнечной гильдии СландживалИптрекиры. От выстрела ствол лопнул по всей длине. Из шести ружей, которые я велел сделать, только одно сумело выстрелить. Почему наши ружья не стреляют, что в них не так, в чем ошибка? Как вышло, что наши кузнецы, чье ремесло восходит к дальним векам, кузнецы, чьи прадеды первыми научились лить металл, не могут сделать простое ружье?

Несколько минут бессильная куча костей и плоти на стуле молчала, бессмысленно теребя одеяло. Потом старик заговорил:

– Годы не всему идут на пользу. Взять хотя бы меня. Взгляни на сидящую перед тобой рухлядь… То же самое могло случиться с некоторыми ремеслами и отраслями знания - они просто состарились. Что еще я могу сказать? Рашвен когда-то рассказывал, что многие ремесленники сумели уцелеть в Великую Зиму и втайне передать свои знания следующим поколениям, с тем чтобы их искусство, пережив тяжелые времена, дождалось времен светлых, прихода весны.

– Я тоже слышал от него это, много раз! И что с того?

Скрипучий голос ВарпалАнганола набрал силу.

– Что с того? А вот что. Вслед за весной обычно наступает лето. Сохраняя свое знание в веках, передавая его из поколения в поколение, ремесленники могли понемногу утрачивать его, но уж никак не приобретать новое. Кланы ремесленников постепенно стали превращаться в узкий круг избранных… Попытайся представить себе, Ян, бесконечные века тьмы и холода, - люди валились в бездонный колодец вечности, вот как я это представляю. Деревья вымерзали. Дров не было. Угля тоже. Невозможно было разжечь нормальный огонь, а следовательно, выплавка металла становилась делом все более сложным. Глядя на этот изуродованный ствол, я думаю, что всему виной именно плавка - она недостаточно хороша, оттого-то дурен и сам металл. Доменные печи, в которых наши кузнецы плавят металл… возможно, их следует перестроить. Плавку нужно вести по улучшенным, современным методам, брать пример с сиборнальцев.

– Я пригрозил этим лентяям смертью. Возможно, это поможет им добиться успеха.

– Не леность здесь виной, а устаревшие традиции. Вот что я предлагаю: отруби голову Сланджу, а после предложи щедрую награду за хорошее ружье. Может быть, это вдохновит оставшихся на нововведения.

– Да, может быть, это поможет.

ЯндолАнганол подобрал с пола ружье и двинулся к двери.

– Для чего тебе ружья? - слабым голосом спросил его в спину старик.

– Чтобы отплатить за Косгатт. Чтобы переломить ход Западной войны. Для чего же еще?

– Тогда сперва советую перестрелять врагов у дверей собственного дома. Дай урок Унндрейду. А за ним Дарвлишу. После этого ты сможешь приступить и к более дальним вылазкам, не беспокоясь за тылы.

– Я сам знаю, как вести войны, мне не нужны твои советы.

– Ты просто боишься Дарвлиша.

– Я никого не боюсь. Разве что себя самого, иногда.

– Ян.

– Что?

– Пришли мне, пожалуйста, сухие дрова, а то эти не хотят разгораться, хорошо?

Старик зашелся в долгом скрипучем кашле.

Притворяется, решил король ЯндолАнганол, повернулся и вышел.

Дабы выказать смирение, король отправился к большому храму на площади в центральной части столицы. Возле Северных ворот монарха встретил сам архиепископ БанцаБагинат.

ЯндолАнганол публично вознес молитву, опустившись на колени прямо среди простого народа. Без всякой задней мысли, попросту забывшись, король привел с собой в храм и Юлия, и в продолжение того часа, что хозяин стоял на коленях, погрузившись в прострацию, рунт скромно топтался в темном углу позади него. Пытаясь завоевать популярность у подданных, король ЯндолАнганол, приведший фагора в обитель Акханабы, достиг прямо противоположного результата.

Как бы ни было, Бог услышал молитву короля и посоветовал прислушаться к отцовским рекомендациям в отношении Кузнечной гильдии и ее главного оружейника.

Совет был получен, но король медлил в нерешительности. И без того у него полно врагов, не хватало к их сонмищам прибавлять еще и ремесленников, традиционно обладающих большой властью в стране и имеющих своих представителей в скритине. Помолившись еще, в собственной часовне, и повергнувшись бичеванию, король надолго погрузился в п?ук, решив испросить совета у останков деда. Истлевший серый скелет, висящий в обсидиановой толще, утешил и укрепил его дух. И снова королю было велено действовать.

«Быть святым означает быть непреклонным», - сказал он себе. Он торжественно обещал скритине отдать всего себя служению стране во имя ее благополучия. Так он и сделает. Ружья стране нужны до зарезу. Получив в свое распоряжение ружья, он сможет восполнить с их помощью недостаток людей. Благодаря ружьям он вернет королевство в Золотой век.

В сопровождении эскорта верховых Первого Фагорского полка ЯндолАнганол подъехал к воротам двора Кузнечной и Оружейной гильдии и потребовал, чтобы его пропустили внутрь. Ворота раскрылись, и он верхом на Ветре въехал в огромный, сумрачный, полный колеблющихся дымов закопченный зал, вырубленный прямо в скале. Вперед, под землю, уводили несколько коридоров-тоннелей. Все говорило о том, что здесь одно за другим постоянно проживали уже несколько поколений ремесленников. Подобный ватному одеялу дым стлался повсюду. Люди, облаченные в странную полувоенную форму, со старинными алебардами в руках, вышли приветствовать короля, преградив ему дорогу. Навстречу, усы торчком, уже бежал королевский оружейник и главный кузнец СландживалИптрекира - начались извинения, поклоны, объяснения, что, к сожалению, только члены ремесленного клана могут войти в эти подземные коридоры, а всем остальным вход заказан (почему? возможно, чтобы оградить себя от дурных женщин), и все это права ремесленных гильдий, данные им давным-давно, в незапамятные времена, и записанные в старинных свитках.

– Да как ты смеешь! Прочь с дороги, ведь я король! - закричал на оружейника ЯндолАнганол. Махнув рукой фагорской гвардии, он устремился вперед. Не сходя со своих закованных в броню хоксни, король и его эскорт прорвались во внутренние залы гильдий, где воздух был густо насыщен парами серы и могильным духом. Король спустился с Ветра и в сопровождении двух сильных воинов двинулся вперед, оставив прочий эскорт ждать в седлах. Навстречу королю, заслышав непонятный шум, из коридоров выскакивали ремесленники, но тут же вновь скрывались или испуганно жались к стенам, пораженные внезапностью вторжения.

Красный как рак СланджнивалИптрекира бежал за королем, не переставая протестовать. В конце концов монарх, оскалив зубы в холодной улыбке, вытащил из ножен меч.

– Можете убить меня на месте, если желаете! - воскликнул оружейник. - Но я не отступлюсь. Вы навечно будете прокляты за то, что ворвались сюда, нарушив все писаные и неписаные законы.

– Ха! Ты по-прежнему желаешь прятаться под землей, подобно несчастным останкам умерших! Не выйдет, довольно! Прочь с дороги, Сландж!

И король двинулся дальше. Он и его сопровождающие пробрались во внутреннюю часть серой скалы, в камне которой были вырублены основные помещения гильдий.

В просторном зале они увидели шесть пузатых домен, сложенных из камней и кирпича, латаных-перелатаных, почти упирающихся в свод пещеры башен, над которыми пробитые в камне дымоходы чернели, подобно непроглядным зрачкам великанов. Из всех домен работала только одна. Несколько мальчиков-подручных шуровали в огненном светящемся жерле топки длинными кочергами и подбрасывали туда лопату за лопатой уголь - огонь ревел и ярился. Мужчина в кожаном фартуке извлек из топки громадный поддон с раскаленными докрасна металлическими отливками-стержнями, поставил его на стол с наковальней и повернулся на шум, утирая лицо грязной тряпкой.

Дальше в зале несколько кузнецов усердно били молотами, круша что-то на наковальнях. Заметив ворвавшегося в сумрачный зал короля, кузнецы немедленно остановили звон молотков и стали смотреть, что будет дальше. При виде разгневанного лица короля их собственные лица вытягивались в предчувствии недоброго.

В первое мгновение король тоже остановился, от неожиданности опешив перед невиданным зрелищем. Пещера была огромна и ужасна, и в душе его зародился благоговейный ужас. Плененный поток, приводящий в движение кузнечные меха, сделав свое дело, мчался вдоль стены. Повсюду лежали бревна, кучи угля и торфа, а также странного и зловещего вида инструменты, очень напоминающие приспособления для пыток. В дальнем конце зала из вмурованного в стену деревянного желоба сыпались куски железной руды. Кузнецы, столяры, плавильщики - все как один полуголые - отовсюду смотрели на него обведенными красной каймой глазами.

СланджнивалИптрекира снова бросился наперерез королю, вскинув руки над головой, крепко сжав кулаки.

– Ваше величество, сейчас здесь идет очистка железной руды при помощи угля. Это великая тайна. Никому из посторонних, даже особам королевской крови, не позволено видеть этот ритуал.

– В моем королевстве от меня не должно быть тайн!

– Вперед, убейте их! - приказал своим людям оружейник.

Двое кузнецов руками в толстых кожаных перчатках схватили со стола раскаленные стержни. Но тут же, переглянувшись, бросили отливки обратно на стол. Королевская особа была священна. Больше никто не двинулся с места.

С невероятным спокойствием в голосе ЯндолАнганол проговорил:

– Сланджи, только что ты, отдав приказ напасть на своего короля, совершил государственную измену - все присутствующие тому свидетели. Я немедленно прикажу безжалостно казнить того из вашей крысиной гильдии, кто еще раз попытается сказать против меня хотя бы слово.

Быстро шагнув вперед, он встал лицом к лицу с кузнецами у стола с отливками.

– Кузнецы, ответьте мне, сколько лет этим домнам? Сколько веков вы здесь трудитесь без перемен к лучшему?

От страха подземные обитатели не могли вымолвить ни слова. Обильно потея, они стояли, утирая свои и без того чумазые лица грязными перчатками, что их ничуть не делало краше.

На вопрос короля ответил не кто иной, как СланджнивалИптрекира, чей голос звучал уже не в пример тихо и покорно.

– Ваше величество, наша гильдия хранит тайну выплавки руд вот уже много веков, которым нынче потерян счет. Мы все делаем так, как делали наши отцы - так велит их священный наказ.

– Но вам предстоит держать ответ передо мной, а не перед ваши отцами, упокой Всемогущий их души. Я приказал вам сделать мне добрые ружья, но вы не исполнили мой приказ.

Говоря это, король повернулся к мастерам, постепенно собирающимся в большую толпу под темными сводами пещеры.

– Вы все когда-то были учениками и подмастерьями. То, чему вас учили, восходит к древности. Но все старые методы когда-то устаревают, и на смену им приходят методы новые, более действенные. Уверен, что многие из вас и сами это понимают. В Сиборнале изобретено новое оружие, лучше всего, что мы до сей поры делали в Борлиене. Ни для кого не секрет, каким образом устроено это оружие, - следовательно, полдела сделано, осталось изготовить копию. Но для этого необходимы новые методы, новые приемы выплавки, другой, лучший, металл.

Глядя на своего монарха красными от вечного жара топок глазами, кузнецы молчали, теряясь в догадках, куда он клонит.

– Повелеваю снести эти прогнившие домны до основания. На их месте будут построены новые, более совершенные. Мы должны узнать, как строят топки и ведут выплавку металла сиборнальцы, народ ускутов. Нам необходимы точно такие же печи. Тогда и наши ружья будут не хуже сиборнальских.

Обернувшись к своему эскорту, король приказал дюжине сильных мохнатых воинов спешиться и начать ломать домны. Подхватив со стола тяжелые отливки, фагоры без колебаний принялись выполнять приказ короля. Из работающей домны, после того как ее стену проломили, на волю вырвался расплавленный металл. Огненное озеро растеклось по полу. Один из юных подмастерьев, торопясь убраться от огненного половодья, споткнулся и с пронзительным криком упал в жидкую лаву. Струйки металла добрались и до куч бревен и угля, моментально весело запылавших. В благоговейном ужасе кузнецы отпрянули от такого святотатства.

Довольно скоро от домен не осталось камня на камне. Фагоры застыли неподвижно, дожидаясь дальнейших приказов.

– Через несколько дней я пришлю чертежи, по которым вы построите новые домны. Мне нужны только хорошие ружья!

Прокричав это кузнецам, король зашагал к своему скакуну. Как только король уехал, кузнецы и прочие ремесленники с ведрами и бадьями бросились заливать водой начинающийся подземный пожар. СланджнивалИптрекира был арестован по обвинению в государственной измене и заключен под стражу.

На следующий день королевского оружейника и кузнеца допросили перед скритиной и обвинили в государственной измене. Спасти Сландживала не смогли даже голоса его собратьев-ремесленников. В присутствии сотен свидетелей он отдал своим людям приказ напасть на особу королевской крови, на самого короля. Оружейник был без проволочек казнен на городской площади при большом скоплении народа, после чего его голову выставили на всеобщее обозрение. Однако врагов короля в скритине, и не только врагов, и не только в скритине, разгневало его столь бесцеремонное вторжение в место, считающееся традиционно неприкосновенным. Это была еще одна безумная выходка, до которой наверняка никогда бы не дошло, останься королева МирдемИнггала, умеющая обуздывать буйный нрав короля, во дворце.

Начав дело с гильдиями, король отослал гонца с письмом к Сайрену Станду, королю Олдорандо и своему будущему тестю. Из старинных свитков и рассказов Рашвена ЯндолАнганол точно знал, что после того, как город Олдорандо был разрушен под натиском полчищ фагоров, ремесленные отрасли подверглись значительным преобразованиям, их методы и инструменты были обновлены. Только в последний миг король вспомнил, что этикет обязывает его послать с гонцом подарок Симоде Тал.

В ответ на недвусмысленно выраженную просьбу король Сайрен Станд прислал в Матрассил горбуна по имени Фард Франтил. С собой Фард привез королевскую грамоту, рекомендующую его как знатока доменного дела и новых методов выплавки железа. Переговорив с олдорандцем, король ЯндолАнганол отослал его в Кузнечную гильдию, велев приступать к работам немедленно.

Тут же из Кузнечной гильдии к королю явилась делегация серолицых ремесленников с жалобой на жестокие и примитивные методы Фарда Франтила, оказавшегося человеком мрачным и упрямым.

– Мне нравятся упрямые люди! - заорал на трепещущих кузнецов король.

Первым делом Фард Франтил приказал переместить цеха ближе к поверхности, на противоположную Матрассилу сторону горы, туда, где в избытке было дерево и бежало несколько полноводных речек. Вода была необходима для постройки водяных колес, приводящих в действие мощные механические дробилки.

Никто в Борлиене никогда и слыхом не слыхивал о механических дробилках. По словам Фарда Франтила, мельницы нужны были для того, чтобы мелко дробить руду. Глядя на новшества, кузнецы и ремесленники чесали в затылках и без конца ворчали. Глядя на такую нерешительность, Фард набрасывался на коренных обитателей матрассильских пещер с руганью. Разозленные тем, что теперь дорога до дома увеличилась для них примерно в два раза, а то и больше, мастера всячески старались замедлить ход нового строительства и выставить чужака в дурном свете. Ружей у короля по-прежнему не было.

Денью Пашаратид, исчезнувшая из Матрассила так же неожиданно, как и ее муж, последовав за ним в Ускутошк, оставила в столице сиборнальского посольского представителя с ограниченными полномочиями. Этого представителя ЯндолАнганол разыскал, арестовал и заключил в тюрьму. Продержав сиборнальца в темнице несколько дней, он приказал привести его к себе и обратился к нему с предложением: свобода в обмен на чертеж современной сиборнальской домны.

Невозмутимый, отлично вышколенный молодой человек тем не менее не мог не покраснеть, отвечая королю:

– Насколько должно быть известно вашему величеству, в Сиборнале, где науки и ремесло развиты чрезвычайно, производится лучшая сталь. Так, в частности, вместо бурого угля для выплавки и поковки высших сортов стали мы используем только лигниты.

– Что ж, отлично, коль скоро ты такой знаток производства металлов, построй для меня домну - и я щедро вознагражу тебя.

– Вашему величеству должно быть известно, что колесо - главное изобретение человечества - также происходит из Сиборнала и всего несколько столетий назад еще не было известно в Кампаннлате. Кроме того, многие культурные злаки, выращиваемые в вашей стране, тоже были выведены на севере. Даже эти старые примитивные домны, разрушенные вами, были в свое время, в Века Великой Зимы, построены по сиборнальским проектам.

– Пусть так, - отозвался король, едва сдерживая гнев. - Но теперь настало время обзавестись чем-то более современным.

– Даже после того, как колесо стало известно на южном континенте, ваше величество, - продолжал сиборналец, - не сразу научились получать от него пользу во всех областях хозяйства и ремеслах. Многие десятилетия, а то и века ушли на то, чтобы колесо перешло от повозок к различного типа мельницам, потом в гончарное ремесло и, наконец, - в орошение земель. Например, у вас в Борлиене нет ветряных мельниц, а у нас, в Сиборнале, их очень много. Прошу простить меня, ваше величество, но из всего сказанного мной напрашивается неутешительный вывод - народ Кампаннлата не только весьма мало способен производить блага цивилизации сам, но и не слишком быстро их перенимает.

С восхождением ярящегося солнца королевского гнева скулы и щеки монарха медленно залил румянец.

– Мне не нужны ветряные мельницы, сиборналец, я прошу нарисовать мне план работоспособной домны самой новейшей конструкции. Я хочу делать ружья, и для моих ружей мне нужна хорошая сталь.

– Ваше величество, должно быть, хотели сказать: «для ружей, которые я собираюсь делать по образу и подобию сиборнальских»?

– Неважно, что я хотел сказать, сказал или когда-либо скажу: все, что мне требуется от тебя - это подробный чертеж хорошей современной домны. Я понятно выражаюсь, или нужно привести толмача, который растолкует тебе все это на сибиш?

– Простите, ваше величество, но мне казалось, вы понимаете мое положение. Если это не так, тогда позвольте уточнить: я не ремесленник, а всего лишь посольский представитель, и знаю толк разве что в цифрах, но никак не в кирпиче или подобном строительном материале. По сути дела, скорее вы, ваше величество, сумеете выстроить домну, чем я.

Ружей у короля по-прежнему не было.

Со своим рогатым и мохнатым воинством король проводил едва ли не половину дня. Зная, что фагорам для хорошего усвоения лучше все и вся повторять по несколько раз, он ежедневно произносил перед строем небольшую речь, в которой обязательно упоминал, что недалек тот день, когда Первый Фагорский полк отправится вместе с ним, главнокомандующим, в столицу чужеземного государства, Олдорандо, где должен будет выступить с парадом по случаю торжественного события - его, короля, свадьбы.

На территории дворца были устроены специальные резервации, где король и фагоры-гвардейцы встречались как равные. В казармы фагоров людям входить было запрещено. Это правило король ЯндолАнганол установил по примеру своего отца, ВарпалАнганола. Правило нерушимое, преступить его так, как это было сделано однажды с родовыми пещерами Кузнечной гильдии, король не смел.

Во главе Первого Фагорского полка стояла гиллота по имени Гххт-Мларк Чзахн, которую король ЯндолАнганол называл просто Чзахн. Между собой они с Чзахн обычно разговаривали на хурдху.

Зная антипатию фагоров к Олдорандо и его народу, король не жалел усилий, объясняя, почему он так хочет, чтобы именно Первый Фагорский присутствовал на церемонии будущего бракосочетания, втолковывая это снова и снова.

Чзахн отвечала так:

– По этому поводу у нас состоялся разговор с нашими предками на временном языке. Результат - послание, наказывающее нам, живущим, доставить твое нечистое тело в страну Хррм-Бххрд Йдохк в город Хрл-Дрра Нхдо. Это послание - приказ для всех нас.

– Ну вот и отлично. Рад, что наши цели совпадают. Насколько я понял, эти ваши предки не возражают. Ты хочешь сказать что-то еще?

Но Гххт-Млрак Чзахн спокойно молчала; ее розовые глаза находились почти на одном уровне с глазами короля. Внезапно ЯндолАнганол со всей остротой почуял исходящий от гиллоты резкий запах и сразу же вслед за этим услышал ее дыхание. Зная фагоров уже давно, он понимал, что продолжительное молчание далеко не всегда означает, что все уже сказано. Тесно стоящие позади своей предводительницы гвардейцы с одинаково невозмутимыми мордами тоже молчали, их белые шубы сплетались одна с другой. Внезапно кто-то из двурогих громко пустил ветры, и король от неожиданности отшатнулся от молчаливого строя.

Несмотря на то, что король был человеком крайне нетерпеливым, исходящие от фагоров уверенность, полный покой и невозмутимость - такой силы, что, казалось, ее источник не сами фагоры, а нечто гораздо более далекое, находящееся на огромном расстоянии, в областях прошлого средоточия знаний, понять которое король был неспособен, - успокоил и его. Отступив на шаг, король замер перед гиллотой в такой же неподвижности, как она перед ним.

– Я буду говорить еще, - внезапно объявила предводительница Первого Фагорского полка непререкаемым тоном, хорошо знакомым королю Анганолу. Прежде чем принять окончательное решение, всегда проводилось краткое совещание с теми, кто обретался в небытии в глубине веков. Без этого никогда не обходилось, и людям приходилось терпеть такие необычные для людской беседы паузы.

По давней традиции встреча короля и гиллоты происходила в небольшом зале, зовущемся «Врата Чистоты»; фагоры входили сюда с одной стороны, люди с другой. Стены зала фагоры расписали спиральными зелеными и голубыми символами. Потолок, нормальный для людей, был низок для анципиталов, чьи рога оставили на стропилах многочисленные отметины - возможно, умышленно, в знак того, что по закону фагорам-гвардейцев рога не отпиливали.

На стороне короля был только один Бог, Акханаба Всемогущий, а вот демонов, истязающих ЯндолАнганола, было множество. К счастью, фагоры не принадлежали к числу этих демонов. ЯндолАнганол привык к замедленной размеренности и взвешенности их речи, к тому, что двурогие никогда не глядели на него как на собрата - а также к медлительности или даже скорее тугодумию.

В эти дни, дни особенно тяжких душевных мук, король нашел новое качество, которым мог восхищаться в своих гвардейцах. В них не было ничего, что могло осложнить их существование в сексуальном плане. Как он понял, то, что занимало умы придворных, мужчин и женщин, - в том числе и его, короля, несмотря на столь частое обращение к Богу и розгам, - ничуть не трогало сознание фагоров.

Сексуальность фагоров подчинялась строгой временной предустановленности. Гон у гиллот случался каждые сорок восемь дней, в то время как сталлуны могли исполнять свое половое предназначение один раз в три недели. Коитус происходил без всяких особых церемоний и зачастую при свидетелях. Благодаря такому полному отсутствию стыдливости, которая заставляла людей искать уединения, за фагорами закрепилась слава существ необычайно похотливых. Козлиные копыта и торчащие рога были во все времена для человечества символами предельного падения и греховной распущенности. Истории о сталлунах, насилующих женщин - а иногда и мужчин, - были у всех на устах и иногда служили поводом для начала очередного крестового похода, во время которого смерть находила многих фагоров.

Когда гиллота наконец собралась с мыслями, ее речь была краткой.

– Мы отправимся с тобой, король, в Хрл-Дрра Нхдо в стране Хррм-Бххрд Йдохк, потому что это очень важно для нас, анципиталов. Мы видим, что это очень важно для тебя, но это не менее важно и для нас, и это-то все решает. Пускай твою силу увидят все люди Хррм-Бххрд Йдохк. Желание таково: пусть твое воинство явится на парад с… - последовала продолжительная пауза, во время которой, казалось, предводительница гвардейцев подыскивала нужное выражение для своих мыслей -… с новым оружием в руках.

– В Борлиене мы не можем изготовить это новое оружие, - с горечью ответил король ЯндолАнганол. - Придется покупать его у Сиборнала.

По стенам зала Врат Чистоты стекали капли образовывающейся влаги. Жара была невыносимой. Гиллота молча сделала рукой знак, смысл которого король тоже хорошо знал: «Жди».

Король повторил сказанное. Гиллота снова ответила: «Жди».

После относительно короткого совещания с живыми и умершими фагорша заявила, что необходимое оружие король получит в срок. Понимая, до чего сложно выразить свои мысли в доступной для двурогих форме, король все же решился спросить, каким, по мнению Чзахн, образом можно получить это оружие.

– Ответ мы узнаем у предков, - проговорила гиллота после очередной продолжительной паузы.

И ответ не заставил себя ждать. Чтобы выразить свои мысли с полной ясностью, Чзахн заговорила на вневременном. Полный ответ следует ожидать в ближайшем будущем, хотя и сказанного сейчас тоже может быть вполне достаточно, впрочем, примерно через теннер наступит полная ясность. В Хрл-Дрра Нхдо сила короля возрастет безмерно, должна возрасти. Рога велено нести гордо поднятыми. Этого королю Борлиена должно хватить для начала.

Прощаясь, король ЯндолАнганол поклонился, держа руки по швам и вытянув беззащитную шею. Гиллота поклонилась в ответ, опустив голову, плавно переходящую в широкую шею и плотное туловище. Человеческая голова встретилась с головой рогатой, лбы союзников соприкоснулись. Скрепив договор традиционным жестом доброй воли, обе стороны разошлись.

Король вышел через «дверь для людей», единственную в зале Врат Чистоты.

Вышел он приятно взволнованный. Его гвардейцы собираются добыть оружие сами. Какая уверенность; хотя ничто не давало повода сомневаться в спокойных фагорах. Но какая вера в него, короля! Какая преданность, глубочайшая и невозможная для людей! Никакие другие причины данного Чзахн согласия ему и в голову не приходили.

Совсем ненадолго он вспомнил о счастливых днях, когда имел полную возможность услаждать свою плоть соитием с восхитительной мраморной плотью Кун; к сожалению, эти сладчайшие времена минули и стерлись временем. Теперь его должно было занимать другое - каким образом он мог при помощи этих рогатых созданий освободить Борлиен от врагов.

Чзахн и воины-фагоры уходили из зала Врат Чистоты в настроении несколько отличном от королевского. Вообще трудно было утверждать, что анципиталы подвержены переменам настроения. Ускорение или замедление тока крови соответствовало изменению частоты дыхания; перемена могла быть только такой, не более.

Обо всем, что было сказано между Гххт-Мларк Чзахн и королем Борлиена, гиллота доложила матрассильскому кзаххну, самому Гххт-Йронц Зарлу. Кзаххн продолжал пребывать в недрах своей горы, о чем не знал даже король. В эти тяжелые времена, когда Фреир обжигал своим дыханием воздушные октавы, очень многие фагоры впадали в отчаяние. Сукровица в их жилах ослабляла свой напор. Обитатели Нижнего мира почти полностью отдали себя в рабский полон человеческой расе. Но знак свыше был дан, и почти угасшая надежда вновь разгорелась в их истомившихся душах.

Пред очи кзаххна Гххт-Йронц Зарла предстал особо известный сын Фреира, носящий имя Бхрл-Хззх Роупин, пленник смещенного со своего поста советника. Вышло так, что этот сын Фреира, пришедший из другого мира, знал о Катастрофе ровно столько же, сколько и фагоры. Бхрл-Хззх Роупин был первым из сынов Фреира, разделившим древнее знание анципиталов, так настойчиво отвергаемое другими его собратьями. Однако вместе с тем сказанное им не произвело ни малейшего впечатления на советника или короля; анципиталов же слова Роупина насторожили и зародили в их клане уверенность в том, что принять решение необходимо.

Слова сына Фреира разбудили в клане голоса, которые в последние годы, казалось, звучали все тише, постепенно замолкая.

Сын Фреира был не слишком ладно сложен, выражал свои мысли плохо и путано и отличался душевной неуравновешенностью. Точно так же, по донесениям шпиона Юлия, можно было характеризовать и самого короля Борлиена. И вот теперь слабый король предложил двурогим нанести ответный удар по своим исконным врагам. Делая вид, что покоряются его приказу, анципиталы получали возможность отплатить народу Хрл-Дрра Нхдо за старые раны и обиды, проникнуть в самое его сердце - в древний Хррм-Бххрд Йдохк. Место это давным-давно проклял один из Великих, кзаххн Крусадинга, Хрр-Брахл Йпрт, сейчас имеющий вид не более чем кератиновой тени. Скоро на этой земле снова потечет красная сукровица.

Залогом успеха была отвага. И ярость. Рога следовало держать высоко и гордо.

Приобрести ручную артиллерию, столь вожделенную королем, можно было единственным способом - через посредство воздушной октавы. У фагоров имелись друзья среди нондадов - двурогие иногда помогали тем скрываться от людей. В свою очередь нондады вели вековечную войну с сынами Фреира, которых называли ускутами. Ускуты - стыд-то какой! - имели обыкновение пожирать тела мертвых нондадов, в результате лишая тех вечного Упокоения Во Тьме… Легкоруким нондадам не составляло особого труда выкрасть ручную артиллерию у людей-ускутов. Изготовленная сынами Фреира ручная артиллерия обратится против них самих.

Так и вышло. Не прошло и теннера, как в армии короля ЯндолАнганола появились на вооружении сиборнальские фитильные ружья - не проданные или поставленные ему «союзниками» из Панновала или Олдорандо, не изготовленные королевскими оружейниками, но принесенные тайными тропами в его столицу в дар от тех, кто, по большому счету, был его врагом.

Таким вот образом новейший и совершенный способ убийства медленно, но верно распространялся по Гелликонии.

Незадолго до этого, после долгих споров, горбуну Фарду Франтилу разрешили строить домны за пределами Матрассила. Несколько принесенных в дар ружей были взяты за образец. После многодневной продолжительной ругани с местными кузнецами, скандалов и драк горбуну наконец удалось изготовить образец борлиенского ружья, стреляющий с приличной меткостью и не взрывающийся от порохового заряда.

Однако к тому времени сиборнальцы уже успели усовершенствовать спусковой механизм ружей, подняв их на новую ступень. Теперь это были «мушкеты», самострельные механизмы, где ненадежный фитиль заменил кремневый колесцовый замок.

Воодушевленный появлением нового оружия, король натянул кожаный нагрудник с серебряными бляхами, вскочил на любимого Ветра и поскакал в далекий поход, на войну. Во второй раз он вел свою армию не-людей против давних врагов, затянутых в рубище дриатов с волосами, собранными на затылке в пучки, терроризирующих Косгатт под началом Дарвлиша Черепа.

Обе армии сошлись всего в нескольких милях от того места, где король ЯндолАнганол получил рану. На этот раз опыта у короля было больше. К концу сражения, длившегося почти целый день, победа наконец-то осталась за ним. Дриаты были частично перебиты, частично выслежены и сброшены в пропасти. Выжившие были рассеяны по степным холмам, с которых когда-то спустились.

Стервятники в последний раз получили повод восславить имя Дарвлиша.

В столицу король возвращался победителем, неся с собой голову предводителя дриатов, насаженную на острие пики.

Голову предводителя дриатов выставили на всеобщее обозрение перед дворцовыми воротами и не убирали до тех пор, пока птичье воинство действительно не придало ей сходство с черепом.

На Аверне Билли Сяо Пин был единственным представителем мужского населения, признавшимся в чувствах, которые он питал к королеве МирдемИнггале. Подобные признания здесь не делали даже ближайшим друзьям. Узнать нечто подобное можно было только опосредованно, например из интонаций отчетов, касающихся «дурного поведения короля ЯндолАнганола за истекший период».

Появления головы трибриатского воителя перед воротами дворца было достаточно, чтобы вызвать среди обитателей Аверна бурю протеста.

«Это чудовище впервые отведало крови в день гибели мирдопоклонников», - говорили одни. «Теперь он снабжает свою армию оружием, доставшимся ему в награду за то, что он продал королеву королев. Когда это прекратится? За ним нужен глаз да глаз, пока он не втравил весь Кампаннлат в войну».

Таким образом, король, вкушающий плоды всенародной любви в своем родном городе, подвергался самой жестокой критике и поношениям на Аверне, о существовании которого даже не подозревал.

Выдвинутые против него обвинения прежде не раз уже звучали в адрес тиранов. Всегда гораздо проще винить во всем вождя, а не приверженцев, - алогичность такой позиции редко принимали во внимание даже трезвые умы. Резкая смена времен года, недостаток продовольствия и прочих жизненно необходимых благ делали существование Борлиена вечной ареной борьбы за власть, где диктаторы пользовались наибольшим успехом.

Предположение, что приближение Фреира положит конец деспотическому режиму, также было далеко не ново. Не было оно и досужим вымыслом.

Когда корабль с землянами-колонистами в 3600 году прибыл к системе Фреир-Беталикс, первая база была основана на Аганипе, одной из внутренних планет, ближайшей к Гелликонии. Всего на Аганипе высадилось 512 колонистов. Все эти люди были зачаты и рождены на борту корабля за последние годы полета. Информация, закодированная в ДНК оплодотворенных человеческих яйцеклеток, хранилась в компьютере. Когда лететь до Гелликонии оставалось совсем немного, каких-нибудь два десятка лет, сохраненная в компьютерах информация была перенесена в искусственные матки, числом 512. Родившиеся дети - первые человеческие существа, ступившие на борт корабля за полторы тысячи лет полета, - были отданы на воспитание искусственным матерям в несколько суррогатных семей.

Молодые земляне в возрасте от пятнадцати до двадцати земных лет ступили на землю Аганипа. Строительство Аверна было в самом разгаре. В строительстве использовались только автоматика и местное сырье.

По причине некоторых трудностей в реализации программы строительства на различных ее этапах сооружение Аверна растянулось на восемь лет. В течение этого опасного периода Аганип использовали в качестве основной базы. Когда гигантский труд был наконец завершен, молодые колонисты переместились в свой новый дом на челноках.

Сразу после переселения звездолет покинул систему Гелликонии. Обитатели Аверна оказались предоставленными самим себе. Одиночество их было полным, прежде невиданным в истории человечества.

Сегодня, 3269 земных лет спустя, старая база стала храмом, изредка посещаемым ради просветления и озарения. База, да и Земля, стали частью авернской мифологии.

На Аганипе имелись залежи полезных ископаемых, металлов и минералов. Построить армаду кораблей, способных завоевать Гелликонию за считанные часы, не составило бы труда. Теоретически ничего невозможного в этом не было. Как, впрочем, не было на Аверне и инженеров, обладающих навыками и знаниями, необходимыми для решения такой задачи.

Горячие головы и недовольные не переставали шептать, что авернцев лишили технического знания преднамеренно, чтобы превратить их в нацию, неспособную к массовому насилию, так как это могли просчитать заранее.

Подавляющее большинство «горячих голов» составляли, конечно же, мужчины. Женское население Аверна обожало борлиенского короля. Не отрываясь от обзорных экранов, женщины следили за тем, как король ЯндолАнганол расправляется с Дарвлишем. Победа действительно была великой. ЯндолАнганол стал героем своей страны, мучеником, пожертвовавшим для нее слишком многим, слишком дорого заплатившим за свою недальновидность и безрассудство самопожертвования. Во многом его жертва оказалась бесполезной. Короля несомненно можно было причислить к фигурам драматическим.

Таким образом, женская половина населения Аверна также планировала вторжение на Гелликонию, но вторжение несколько иного рода - все они тайно мечтали об одном: как можно скорее оказаться в столице Борлиена и быть рядом с его королем, денно и нощно.

Как же отреагировала Земля на эти события, когда несущие информацию о них волны наконец достигли ее поверхности?

Нашлось много согласных с тем, какую именно часть тела Дарвлиша король ЯндолАнганол решил выставить на всеобщее обозрение. Никому не интересны были ноги Черепа, носившие его от одного побоища к другому, от одной кровавой резни к другой. То же самое относилось и к его гениталиям, при помощи которых он зачал столько ублюдков, что теперь хлопот с ними хватит на много десятков лет вперед. Никто не хотел смотреть и на его руки, многим заткнувшие рот ударом ножа или пулей. Однако вид его головы, где рождались все коварные и кровожадные планы, пришелся по душе всем.

Глава 14

Там, где живут фламберги

Белые тени парили над городом Аскитош, выстраивая меж серыми городскими постройками сложными узорами. Идущий по бледной и смутной дороге человек, казалось, сливался с нею. Таков уж был ускутский «илистый туман», «взбитые сливки», тонкое, но успешно ослепляющее все и вся покрывало сухого воздуха, опускающегося с плато, берущего начало сразу за городом.

Над головой сверкал Фреир, подобный гигантской искре в бесконечности. Сиборнальский «сумеречный» день был в полном разгаре. Через час-два должен был взойти Беталикс. Сейчас же в небе властвовало только одно великое светило. Беталикс должен был подняться прежде, чем Фреир опустится за горизонт, - и, раз поднявшись (в это весеннее время), сесть, так и не достигнув зенита.

Завернувшись в непромокаемый плащ, СарториИрвраш смотрел на медленно исчезающий за белесой пеленой город-призрак. Погружаясь в илистый туман, город приобретал вид остаточных очертаний, превращался в скелет и наконец исчез полностью. «Золото дружбы» был не одинок в тумане. Укрытый где-то в молочном мареве впередсмотрящий наверняка видел весельную лодку: сидящие в ней двурогие гребцы-рабы, напрягая все силы, выводили из гавани военный корабль. Справа и слева по борту можно было различить тени других призрачных кораблей с повисшими как мертвые шкуры парусами - ускутский флот начинал свой великий поход, чтобы завоевать весь мир.

Корабли шли через узкий канал, когда легкое мерцание на западном горизонте возвестило о близком восходе Беталикса. Немедленно поднялся ветер. Над головой бывшего советника, наполняясь дыханием мира, затрепетали полосатые паруса. Все на борту испытали общий прилив облегчения; все приметы предвещали доброе и благополучное плавание.

Советнику СарториИрврашу приметы сиборнальцев мало о чем говорили. Он пожал плечами под кидрантом на теплой подкладке и спустился по трапу с палубы.

Внизу, в коридоре, ему встретился Ио Пашаратид, бывший посол Сиборнала в Матрассиле.

– Поздравляю вас, все приметы говорят о благополучном плавании, - вежливо поклонившись, приветствовал его дежурной фразой Пашаратид. - Мы выбрали для отплытия верное время.

– Вот и прекрасно, - зевнув, ответил СарториИрвраш.

В число ускутских воинствующих священников-моряков во время боевых походов как правило включали, среди прочих членов команды, астрологов, деутероскопистов, астромантов, уранометристов, хиромантов, метеорологов, метемпиристов, а также собственно священников, способных не только с легкостью определять местоположение корабля в любой обстановке, но и точно указывать тот год, теннер, день, час и минуту, когда «Золоту дружбы» лучше всего совершать тот или иной маневр. Сочетание знаков зодиака команды, сорт дерева, из которого изготовлен корабельный киль, - все принималось во внимание. Самым же надежным и убедительным знаком, предвещающим мореплавателям всяческие успехи, было появление в небесах кометы ЯрапРомбри, пролетевшей высоко в северной части неба и пересекшей зодиакальное созвездие Золотого корабля утром, ровно в шесть часов одиннадцать минут и девятнадцать секунд. Именно в этот миг были отданы швартовы, и анципиталы-гребцы налегли на весла.

В борлиенском дворце СарториИрвраш обычно вставал гораздо позже. На перспективу долгого и скорее всего опасного плавания он взирал спокойно. От качки его слегка мутило. Навязанная ему роль совсем его не устраивала. Ко всем прочим неприятностям оказалось, что на одном корабле с ним плывет Пашаратид, внезапно начавший выказывать подозрительное желание подружиться, будто в Борлиене ничего особенного не произошло. Как может мужчина так себя вести?

Возможно, что все это от начала до конца было делом рук Денью Пашаратид. Возможно, что таким образом, найдя способ использовать отвергнутого дворцом бывшего советника и вовлечь его в грядущие военные планы, она сумела добиться поблажки для своего мужа, избавив его от суровой кары. Посол Пашаратид плыл на «Золоте дружбы» на равных с остальными матросами, в качестве обыкновенного капитана моряков-пехотинцев - хотя могло быть и так, что для него, привыкшего к высшему свету, плавание в неизвестность на борту 910-тонного флагмана было наказанием не менее суровым, чем пожизненная тюрьма или даже Великое Колесо Харнабхара.

Несмотря на всю глубину своего падения, Пашаратид держался на редкость надменно. Он хвастал СарториИрврашу, что по прибытии в Оттассол под его командой окажется целый полк солдат; в перспективе он должен стать начальником оттассольского гарнизона.

Улегшись в своей каюте на койку, СарториИрвраш закурил вероник. Волна головокружения моментально захлестнула советника. Во время плавания в Аскитош он ни разу не испытывал приступов морской болезни. Теперь, как видно, та наверстывала упущенное.

В течение трех дней бывший советник отвергал всякую пищу. На четвертый день он проснулся здоровехоньким, испытывая необыкновенный прилив сил, и, поднявшись на ноги, поспешил на палубу.

Море и горизонт были совершенно чистыми. Висящий низко над северным горизонтом Фреир светил водным путникам своим блистающим оком - «Золото дружбы» шел прямо навстречу светилу. Тень корабля весело бежала по смальте умеренно волнующегося моря. Воздух был напитан светом и восхитительно бодрил. С наслаждением потянувшись, СарториИрвраш вдохнул полной грудью.

Уже показалась земля. Беталикс, по всей видимости, совсем недавно скрылся за горизонтом. Из кораблей, сопровождавших их после выхода из бухты в качестве караула, необходимого или просто почетного, сейчас осталось только одно судно, которое неотрывно следовало за ними в паре лиг справа и чуть позади, с развевающимся на мачте флагом. Вдалеке виднелись едва различимые полосочки - рыбачьи лодчонки.

Так прекрасно было чувствовать силу, играющую в туго натянутых парусах, так славно забыть о тянущем и скручивающем ощущении в животе, что в первый миг советник не расслышал обращенного к нему приветствия. Его окликнули снова, и только тогда он повернулся. И увидел перед собой Денью и Ио Пашаратидов. Вместе.

– Мы узнали, что вам нездоровилось, - проговорила Денью. - Примите мои соболезнования. По правде сказать, этого следовало ожидать, ведь борлиенцы не слишком хорошие мореходы. Как вы считаете?

– Но теперь вам, похоже, гораздо лучше, - быстро вставил Ио. - Это плавание будет не более чем увеселительной прогулкой для укрепления здоровья и улучшения самочувствия. Ускутошк и нашу цель разделяют каких-нибудь тринадцать тысяч миль, и при попутном ветре мы доберемся до Оттассола через два теннера и три недели - вот так.

Втеревшись к СарториИрврашу в доверие, Пашаратид в последующие дни стал его неразлучным спутником в прогулках по палубе и постоянно развлекал его подробными рассказами об устройстве различных служб и частей корабля. Кое-что вызывало у СарториИрвраша интерес, и тогда он делал в своей книжечке небольшие пометки, от души сожалея о том, что его родина - не столь передовая держава в области мореплавания и кораблестроения. Ремесла и сельское хозяйство в Сиборнале и Ускутошке по уровню и эффективности мало чем отличались от того же в Кампаннлате, однако в мореплавании и оружейных ремеслах сиборнальцы не имели себе равных, обгоняя всех по количеству оружия и его качеству. К тому же все население Сиборнала обладало могучим здоровьем, что позволяло/позволит им в будущем (поскольку продолженно-субъективная форма времени была здесь наиболее уместна) без особых потерь пережить Великую Зиму. А на севере, по словам Пашаратида, зимы бывали особенно суровыми. В продолжение самых холодных времен года Фреир едва поднимался над горизонтом. Зима навеки поселилась в сердцах сиборнальцев.

– Не сомневаюсь, - мрачно ответствовал СарториИрвраш.

В многовековой сезон жестокой Зимы жители скованных льдами северных земель окончательно становились заложниками моря. От моря зависело, выживут они или нет. Вот почему в собственности Сиборнала находилось несколько кораблей. Все они принадлежали гильдии воинствующих монахов-мореходов. Сложная эмблема гильдии украшала паруса, превращая функциональный атрибут в предмет искусства.

На главном парусе был изображен герб Сиборнала - два концентрических круга, соединенных меж собой волнистыми спицами.

«Золото дружбы», трехмачтовые судно, имело фок-, бизань- и грот-мачту. При попутном ветре на носу, над фигурой духа-защитника, для увеличения скорости хода поднимали дополнительный парус, артеменон. Во время их прогулок Ио Пашаратид в подробностях объяснил, сколько квадратных футов парусов может быть поднято и в каких именно случаях.

СарториИрвраш не возражал против постоянно журчащего у него над ухом потока сухих фактов. Посвятив всю жизнь выяснению того, чем простое предположение отличается от бесспорного факта, он всегда относился ко второму с добродушной симпатией. Тем не менее размышления о том, для чего Пашаратид с такой настойчивостью выказывает свою дружбу, тревожили его; подобная навязчивость никогда не была свойственна сиборнальцам. Появление этой черты нельзя было объяснить и долгим пребыванием посла в Борлиене.

– Дорогой, ты уже, наверно, наскучил советнику Ирврашу своими рассказами, - заметила Денью Пашаратид на шестой день плавания.

Сказав так, она ушла, оставив их на возвышении на корме, где они стояли у бортового поручня, втиснувшись в тесный закуток у клеток с самками аранга. Кстати сказать, каждый квадратный фут палубы использовался и имел свое предназначение - повсюду лежали бухты канатов, стояли ящики с ядрами, были закреплены пушки. Два боевых расчета в любую погоду, будь то жара или дождь, обязаны были попеременно стоять на посту у пушек, мешая вахтенным матросам, то и дело вносящим небольшие уточнения в курс корабля и постоянно перемещающимся по палубе.

– Вы, наверно, скучаете по Матрассилу? - внезапно ровным голосом поинтересовался Пашаратид, глядя в морскую даль и подставив лицо ветру.

– Да, я привык работать, мне не хватает моей науки, - отозвался СарториИрвраш.

– Охотно верю, но догадываюсь, что это наверняка не все. Сам я, и это, вероятно, вам известно, проводил время в Матрассиле достаточно приятно, в отличие от большинства моих соотечественников-ускутов. Ваша страна необыкновенна и полна экзотики. Там довольно жарко, но я хорошо отношусь к жаре. Я сумел познакомиться там с отличными людьми.

СарториИрвраш не сводил глаз с ближайшего аранга, который пытался развернуться в тесной клетке. Молоко арангов шло к столу офицеров. Наконец-то Пашаратид заговорил о том, почву для чего он готовил так давно.

– Королева МирдемИнггала всегда была и остается жемчужиной вашей страны. Король Анганол поступил крайне необдуманно, отправив ее в изгнание, как вы считаете?

Вот оно что. Прежде чем ответить, СарториИрвраш немного помолчал.

– Король обязан сделать все, что потребуется для блага его страны…

– С вами он тоже обошелся не лучшим образом. Думаю, у вас есть все основания ненавидеть его?

Это СарториИрвраш оставил без ответа. Помолчав, Пашаратид сказал, а вернее прошептал ему на ухо, следующее:

– Как у короля хватило сил отказаться от такой красавицы, как королева МирдемИнггала?

СарториИрвраш только поджал губы.

– Ваши соотечественники называют ее «королева королев», если не ошибаюсь?

– Совершенно верно.

– Прекраснее женщины я в жизни не видел.

– Брат королевы, ЯфералОборал, был моим очень близким другом.

Услышав это, Ио Пашаратид почему-то замолчал. Казалось, у него пропало настроение продолжать разговор, но вдруг, с внезапно прорвавшимся чувством, он проговорил:

– Одно присутствие королевы МирдемИнггалы… один взгляд на нее… делает мужчину… превращает его…

Он не договорил.

Погода стояла переменчивая. Постоянные перепады атмосферного давления порождали туманы, горячие коричневатые дожди, похожие на тот, в который они попали во время плавания к Сиборналу - обычную «ускутскую илистую болтанку», - чередующиеся с короткими промежутками просветления, когда по правому борту открывалась далекая, неясная линия побережья Лорая. Вместе с тем на скорость хода жаловаться не приходилось - попутные ветры дули беспрестанно, либо теплые с юго-запада, либо холодные, северо-западные.

От скуки СарториИрвраш тщательно изучил и исследовал все до последней части корабля. Он собственными глазами увидел, какая невероятная теснота царит на борту - матросам приходилось спать либо на палубе на бухтах каната, либо внизу, взгромоздив ноги высоко на переборку. На корабле не было ни дюйма свободного места.

День за днем корабельный дух становился все крепче. Для большой нужды людям приходилось, балансируя, вставать на выступающую за борт доску, где, сняв штаны и держась за специально привязанную для этой цели к борту веревку, сидеть, словно птица на жерди, над качающимся морем. Малую нужду справляли гораздо проще, прямо с борта, под леер, с кормы или в любом другом месте, где было в данный момент поукромней. Офицеры поступали так же, как и матросы. Скидка на удобства делалась только женщинам.

Через три недели плавания курс с зюйд-зюйд был переложен на зюйд-ост, а еще через несколько дней команда «Золота дружбы» увидела перед собой бухту Осужденных.

Бухта Осужденных была единственной, зато большой и спокойной каверной на тысячемильном протяжении берега Лорая, отлогого и прямого как стрела. Они вошли в бухту через узкую горловину, и море мгновенно успокоилось, ветер и жара спали. Вскоре корабль уже продвигался сквозь перламутровую дымку, и тишину нарушали только редкие выкрики матросов, промеряющих глубину. Шли почти вслепую.

СарториИрврашу скоро наскучило однообразное зрелище. Покинув мостик, он вернулся в каюту, почитать и покурить. Но и здесь он не находил покоя, ему не сиделось на месте, желудок бурчал, как злобный пес. Однообразный корабельный рацион уже начинал сказываться на пищеварении. И без того считавшийся худощавым в лучшие времена, он затягивал ремень на штанах все туже. К столу мужчинам подавали соленую рыбу, лук, оливки или рыбий жир с хлебом на завтрак, суп на обед и повторение завтрака на ужин, иногда с заветрившимся сыром вместо рыбы. Дважды в неделю на каждого мужчину полагался кувшин фигового вина или йудла.

Моряки разнообразили стол свежей рыбой, которую удили прямо с борта. Офицеры столовались немногим лучше матросов, разве что время от времени пробавляясь едким молоком арангов, куда для тех, кто заступал на вахту, положено было добавлять бренди. Стойкие сиборнальцы никогда ни словом не жаловались на пищу, словно не знали иной с рождения.

Продвигаясь вперед на скорости в пять узлов, они пересекли 35 градус северной широты и вышли из окрестности тропика в узкую северную область умеренного климата. В тот же день из тумана до слуха мореплавателей долетели звуки ужасных ударов, сопровождаемые треском и скрежетом и плеском огромных волн. Вслед за чем снова наступала тишина. Высунув голову из дверей своей каюты, СарториИрвраш поинтересовался у проходящего мимо матроса, в чем дело.

– Берег, - ответил матрос. Решил прояснить ситуацию, сделав скидку на неопытность новичка-чужеземца, и добавил: - Ледники.

СарториИрвраш понимающе кивнул. После чего моментально сунул нос в свою записную книжицу, которую, за неимением лучшего занятия, превратил в дневник.

«Пускай ускуты не цивилизованны, однако с их помощью мне удалось расширить свой горизонт. Как хорошо знают люди ученые, наша планета имеет форму шара с ледяными шапками на полюсах. На крайнем севере и крайнем юге начинаются земли, состоящие только из снега и льда. Сиборнальский материк переполнен этим неприятным материалом, явившимся причиной гибели многих сонмищ его обитателей. Время от времени мне начинает казаться, что, сжившись с холодом и снегом, северяне тянутся к ним, вместо того чтобы бежать подальше, на юг, в теплые моря.

Что может быть причиной такого отклонения от нормы, мне неизвестно - я не рискую задавать по этому поводу вопросы и обращаться за объяснениями к моему личному демону, Ио Пашаратиду. Как бы ни было, это путешествие позволило мне увидеть необозримый простор, разделяющий ледяные шапки планеты, ее альфу и омегу».

К вечеру внезапно налетел свирепый шторм. Деваться было некуда - «Золото дружбы» безостановочно качалось на волнах, то взлетая к небесам, то проваливаясь в пучины. Могучие волны разбивались о борта корабля, взметая брызги высоко к небесам. Откуда-то снизу доносился четкий зловещий стук - казалось, какой-то ужасный обитатель глубин просится на борт, желая избавиться от объятий волн, - так думал бывший советник борлиенского двора, пугливо вжимаясь в самую глубину своей койки.

Следуя приказу, он задул единственный масляный светлячок, разгоняющий в его каюте тьму. Не видя ни зги, он лег и принялся попеременно то поносить ужасными словами ЯндолАнганола, то возносить молитвы Всемогущему. Поднявшийся из глубин гигант наконец сумел накрепко вцепиться в борта корабля и принялся раскачивать его, как великан-маньяк детскую люльку с единственной целью выбросить из них младенца. К своему величайшему удивлению, в самый разгар качки СарториИрвраш заснул.

Когда он проснулся и встал, корабль снова был неподвижен и тих и его скольжение по волнам было едва заметно. За иллюминатором по-прежнему клубился подсвеченный сверху солнцем туман.

Выбравшись на палубу, советник мимо спящих матросов двинулся к мостику, время от времени поглядывая на небо. Наверху, между волнистыми, растертыми ветром дорожками сияла начищенная серебряная монета. Глядя на лик Фреира, он с улыбкой вспомнил свой рассказ, который так любили королева МирдемИнггала и принцесса ТатроманАдала, сказку о серебряном оке в небе, в конце концов уплывшем навсегда.

Время от времени предупреждающе покрикивал впередсмотрящий. В море плавали крупные осколки ледника, бесформенные глыбы неопределенных очертаний. Некоторые из них напоминали поваленные недоразвитые деревья, другие - гигантские грибы, словно порожденные ледяным богом, задавшимся целью на разные лады передразнивать природу, создавая гротескные противообразы ее творений. Глыбы отламывало от кромки ледников штормами, и можно было только благодарить создателя за то, что ледяные горы величиной почти с половину корабля попадались крайне редко. Неожиданно выныривая из тумана, эти чудовищные творения природы проплывали навстречу, лишь для того чтобы снова погрузиться в непроглядное марево за кормой.

По прошествии некоторого времени что-то привлекло внимание СарториИрвраша, и он взглянул вверх. На некотором расстоянии от корабля, отделенные от него полоской воды, высоко на склоне стояли два фагора. Двурогие не смотрели на проплывающий мимо корабль, их глаза были устремлены друг на друга… У фагоров были удлиненные лица с крепкими челюстями и защищенными роговыми надбровьями, ненавидящие все и вся, увенчанные парами загнутых гладких рогов.

Ужас пришел и ушел. Еще прежде чем название этих животных всплыло в памяти, СарториИрвраш понял, что ошибся. Фагоров здесь не было и не могло быть. Перед ним были два диких зверя, сцепившиеся в схватке рогами.

Продвижение корабля заставляло туман свиваться вихрями, расступаться, отчего кое-где показывались небольшие острова, скудные пятачки суши посреди моря, голые, с миниатюрными гранитными пиками. На одном из таких островков, на его бесплодной нагой вершине и застыла пара четвероногих копытных. Их густая шерсть была коричневого цвета. За исключением окраса и передвижения на четырех конечностях, животные почти во всем походили на анципиталов.

Вблизи сходство оказалось не столь разительным. В противоборствующих животных не было заметно ни упрямства, ни независимости, свойственных фагорам. Причиной, приведшей СарториИрвраша поначалу к неверному заключению, были именно рога.

Наконец один из зверей повернул голову и взглянул на корабль. Улучив момент, другое копытное, склонив могучую голову, с силой бросилось вперед и врезалось сопернику в бок. Звук мощного удара достиг слуха бывшего советника. У животного было всего три фута для разбега, но на его стороне была тяжесть тела, прибавленная к силе задних ног.

Второе животное пошатнулось. Потом постаралось удержаться на ногах, развернуться и встретить соперника, склонив голову и выставив рога. Однако, прежде чем ему удалось это сделать, за первым ударом последовал второй. Задние ноги копытного заскользили. Оно начало валиться назад, все еще пытаясь удержать равновесие. С громким всплеском животное рухнуло в воду. «Золото дружбы» без устали шло вперед. Сцену схватки затянуло туманом.

За все время плавания адмирал воинствующих священников, Оди Джесератабхар, лишь считанные разы удостаивала СарториИрвраша короткой беседой. Тем не менее возможностей наблюдать за ней при исполнении, командующей кораблем, у него было хоть отбавляй. Ее превосходительство адмирал отличалась здравым умом и справлялась со своими обязанностями великолепно. Ее лицо было сурово, но движения полны живости, и мужчины, матросы и офицеры, исполняли все ее приказы быстро и рьяно. Отлично сидящая форма и четкий голос выдавали в ней неординарную личность, наделенную серьезной властью и влиятельную; но с подчиненными адмирал держалась, как правило, неформально, а в ее тоне часто слышалась приветливость и даже веселье. СарториИрврашу адмирал нравилась.

– Какой одинокий и пустынный берег, госпожа.

– Да, это необитаемый край. Но я видела и похуже. В старину ускуты ссылали сюда преступников, оставляя их на вечное поселение, практически на произвол судьбы.

Ее светлые волосы выбились из-под козырька морской фуражки, которую она обычно носила.

– И поселенцы выживали?

– Выживали, и даже многие. Находили себе жен из местных лораек. Кстати, через час на берег отправляется шлюпка. Чтобы попытаться загладить свою вину перед вами - ведь все эти недели я уделяла вам ничтожно мало внимания - приглашаю вас принять участие в этой короткой экспедиции в качестве моего личного гостя. Вы сможете собственными глазами увидеть, как выглядит Берег Осужденных.

Пожав плечами, адмирал улыбнулась, как будто отрекалась от пережитков прошлого.

– С благодарностью принимаю ваше приглашение.

Только теперь СарториИрвраш понял, до чего рад возможности хоть ненадолго покинуть корабль.

«Золото дружбы» и следующий за ней невдалеке «Союз» принялись медленно приближаться по спокойной воде к берегу. Туман вскоре поредел, и стала видна убогая мрачная суша с гранитом утесов и скал, серовато-бесцветная. Там, где скалы источила эрозия, берег спускался к самой воде пляжем. К одной из таких узких пляжных полос и держали сейчас курс корабли, огибая по пути каменистые островки - не более чем груды крупных булыжников. Выступающие из воды острые гранитные рифы вызывали некоторую тревогу и суету на палубе, когда суда лавировали между ними. На одном из таких рифов висели догнивающие останки - ребра какого-то древнего судна. Но наконец был отдан приказ бросить якорь. После того как «Золото дружбы» замерло на месте, с борта спустили гребную шлюпку. Крики матросов, отражаясь от пустынного берега, эхом доносились обратно на корабль.

Проявив истинное рыцарство, Оди Джесератабхар помогла СарториИрврашу спуститься по веревочному трапу в шлюпку. За ними последовал Пашаратид и с ним шестеро вооруженных мощными мушкетами матросов-пехотинцев. Фагоры-гребцы взялись за весла, и лодка медленно заскользила к пологой, усыпанной галькой части берега, лавируя между рифами.

На берегу уже были хозяева, - стадо фагороподобных фламбергов. Два крупных самца стояли друг напротив друга, сплетясь рогами, сражались, топтались, взрывая гальку; их плоские копыта с оглушительном треском давили вылинявшие ракушки. Гривы у самцов были меньше, чем у самок. По иным признакам пол животных различить было невозможно. Как и у большинства других видов гелликонских животных, здесь половые различия потеснили различия, возникающие и исчезающие со сменой времен года. Окрас и самок и самцов фламбергов варьировался от черного до красно-бурого с редкими белыми подпалинами. От земли до лопаток рост фламбергов не превышал четырех футов. Гладкие рога у всех без исключения животных загибались вперед. Выражение морд, а скорее «лиц», было разным.

– Сейчас у фламбергов гон, - объяснила СарториИрврашу священница-адмирал. - Только в пылу схватки за самку эти ленивые создания могут зайти в воду.

Шлюпка ткнулась в берег, куда и была вытащена покорными фагорами, после чего вся экспедиция успешно высадилась на сушу. Прибрежную гальку быстро сменили острые камни. Откуда-то издалека то и дело долетало эхо падения в море глыб, откалывающихся от великого ледника. Над головой плыли серые как сталь облака. Сжав в руках весла, фагоры-гребцы неподвижно застыли у самой воды, ожидая дальнейших приказов.

К высадившимся людям по камням немедленно метнулась целая армия крабов, выставляющих асимметричные клешни в недвусмысленном выражении угрозы. Но угрозой все и ограничилось - ни один из крабов не решился напасть. Матросы выстрелили в крабов из мушкетов дробью, убив нескольких, - остальные крабы немедленно принялись пожирать своих погибших собратьев. Но не успело начаться пиршество, как из моря выпрыгнула зубастая рыбина и, схватив самого незадачливого панцирника, уползла, извиваясь по-змеиному, обратно в воду.

Выстроившись на этом тихом, идиллическом берегу в стрелковую цепь, матросы разбились на пары: один поддерживал дуло мушкета, покуда другой наводил оружие на цель. Мишенью были самки фламбергов, глупо суетящиеся по гальке всего в нескольких футах и не обращающие на прибывших с корабля никакого внимания. Пашаратид скомандовал «Огонь!», и ружья дали залп. Две самки фламбергов упали на камни, дергая ногами.

Стрелки сменили позиции и ружья. Последовал новый тройной залп. На камне забились еще три особи. Остатки стада обратились в бегство.

Под поощрительные крики с рей, усыпанных зрителями, фагоры и матросы бросились к добыче, вздымая брызги сапогами и копытами.

Две самки еще были живы и пытались встать, чтобы бежать вслед за стадом. Один из стрелков, вытащив из ножен короткий широкий нож, быстрым резким движением перерубил раненым животным хребты.

Учуявшие смерть крупные белые птицы снялись со скал и принялись кружиться над местом охоты в восходящих потоках воздуха, вертя шеями в обе стороны и высматривая поживу. Неожиданно решившись, птицы спикировали на матросов, пытаясь ударить их мощными крыльями. Одна из птиц ухитрилась поранить стрелка, на лету больно клюнув его в голову.

Пока несколько человек свежевали добычу, остальным приходилось отбиваться от наседающих со всех сторон крабов и птиц одновременно. Одним длинным ударом ножа свежевальщики вспарывали убитым фламбергам брюхо. Засунув внутрь руку, они вытаскивали дымящиеся кишки и печень и отбрасывали их в сторону. После этого от туловищ отделяли задние ноги. На руки свежевальщиков обильно лилась золотистая кровь. Над их головами кричали голодные птицы.

Нагруженные ногами и тушами фламбергов, фагоры были отправлены обратно к шлюпке.

Отбежав, глупые фламберги остановились неподалеку. Подобраться к ним не составило особого труда. Охота и разделка туш продолжились. Тем временем фагоры под командой Пашаратида вытащили лодку повыше на берег, туда, где ей не угрожали бы никакие штормы. Из шлюпки были извлечены припасенные там волокуши, в постромки которых впряглись фагоры. Экспедиция была готова к отправлению. СарториИрвраш получил официальное приглашение присоединиться к прогулке.

– Хочу, чтобы вы сумели составить хотя бы поверхностное впечатление о здешних краях, - сказала ему со скупой улыбкой Джесератабхар. Бывший советник сообразил, что, скорее всего, адмирал и ее подчиненные тоже рады ступить после корабля на твердую землю и готовы найти любой предлог для того, чтобы продлить свое пребывание здесь. Адмирал двинулась вперед вслед за волокушами, и СарториИрвраш поспешил за ней.

Впереди их ожидал сильный запах скотного двора. Пока белые птицы сражались неподалеку за падаль, туповатые фламберги бродили как ни в чем не бывало. От берега начинался крутой подъем, и, чтобы втащить на него волокушу, двурогим рабам пришлось напрячь все силы. Вскоре на пути им встретились другие копытные, с более длинной и густой шерстью, чем у фламбергов, сероватого окраса, с изогнутыми кольцами рогами. Это были лойси. Денью Пашаратид с сожалением заметила, что вместо фламбергов следовало устроить охоту на лойсей. Красное мясо лучше желтого.

Никто не ответил жене бывшего посла, а ныне офицера морских пехотинцев. СарториИрвраш покосился на Ио. Лицо Пашаратида было непроницаемо. Казалось, его мысли витают где-то очень далеко от происходящего. О чем он думает - неужели по-прежнему о королеве?

Их путь пролегал мимо огромных валунов, вывороченных из земли и принесенных сюда когда-то давным-давно ледником, теперь исчезнувшим. На некоторых валунах можно было заметить нацарапанные имена и даты, иногда очень древние, - сосланные в здешние края таким образом пытались оставить о себе память.

Постепенно подъем закончился, и почва стала более ровной. Остановившись, участники экспедиции осмотрелись, глубоко дыша и утирая пот. Внизу у края черной глади моря, смыкающейся у горизонта с темным куполом небес, виднелись два корабля. Тут и там по воде плыли айсберги; некоторые стояли неподвижно, некоторые, подхваченные течением, двигались достаточно быстро и заметно для глаз, направляясь в мрачную перспективу - эти издали можно было по ошибке принять за паруса. Куда ни глянь, нигде не было видно следов человеческого обитания.

Слева лежали земли лораев, простиравшиеся, казалось, в бесконечность. Туман все еще держался и скрадывал подробности местности, лишая равнину каких-либо черт, за которые мог бы зацепиться глаз. Но и в однообразном пейзаже крылось свое величие. Земля под ногами была голой, почти лишенной травы, во вмятинах от тысяч и тысяч копыт.

– Эти равнины принадлежат фламбергам, лойсям и двулойсям, - проговорила Денью Пашаратид. - Больше здесь никто не живет. И не только равнины - весь здешний край принадлежит зверю.

– Людям тут жизни нет, - подхватил Ио Пашаратид.

– Внешне фламберги и лойси очень похожи, но анатомически отличаются очень сильно, - заметила в свою очередь Оди Джесератабхар. - Лойси - некрогены. Молодь рождается и развивается в трупах родителей, вместо материнского молока питаясь продуктами разложения. Фламберги же живородящие.

СарториИрвраш промолчал. Охота на берегу моря, точнее, безжалостная бойня, потрясла его, и он все еще находился под ее впечатлением. Снизу почти через равные промежутки времени все еще доносились ружейные залпы - шла заготовка мяса. Корабли зашли к Берегу Осужденных, попросту чтобы запастись свежим мясом.

На равнине люди уселись в волокуши, и фагоры повезли их вперед. Равнина была сырой, то и дело попадались лужи, небольшие озера или болотца, что очень замедляло продвижение. На горизонте начинались горчичного цвета холмы, на склонах которых произрастал карликовый шпорник и прочие неприхотливые растения. Среди бесплодия равнины корявые деревца были роскошью, их ветви были усыпаны неряшливыми с виду гнездами птиц, свитыми из прутьев и кусочков плавника с морского берега. Листва деревьев была белой от наслоений гуано.

Край берегового утеса заслонил корабли. Похолодало, и запах моря ослаб, сменившись вездесущим зловонием гниющих останков копытных. Звуки пальбы постепенно тоже утихли. В течение почти целого часа пути все молчали, упиваясь ощущением необъятности окружающего.

Возле испещренного бороздами валуна охряного цвета адмирал воинов-священников объявила наконец остановку. Поднявшись с волокуш, люди прошлись, разминая ноги и размахивая затекшими руками. Огромный валун нависал над ними, как миниатюрная скала. Вокруг не было слышно ничего, кроме криков птиц да завывания ветра, но постепенно они различили доносящийся откуда-то издалека тихий гул.

Услышав новый звук, СарториИрвраш подумал только о леднике - о том, как отламывающиеся от него глыбы продолжают падать в море. Наслаждаясь ощущением твердой земли под ногами, он тут же забыл о новом звуке. Адмирал же и Денью Пашаратид, встревожено переглянувшись, быстро полезли на валун и, взобравшись, застыли на вершине. Вглядевшись в горизонт, они криком предупредили оставшихся внизу об опасности.

– Эй, двурогие, быстро оттащите волокушу под защиту камня! - приказала фагорам Оди Джесератабхар.

Постепенно гул превратился в громовой, схожий с ревом урагана топот. Ураган поднимался от самой земли, наступал отовсюду. С западной стороны холма приближалось что-то огромное. Мгновенно все, и люди и фагоры, пришли в движение. С прытью того, кто шестым чувством распознал близость явления природы, выходящего за рамки его представлений и бесспорно ужасного, СарториИрвраш бросился к валуну и принялся карабкаться на его вершину. Ио Пашаратид помогал ему, и наконец все они, две женщины и двое мужчин, оказались на вершине, где на площадке едва хватало места для всех. Фагоры оцепенело стояли по сторонам валуна, в их ноздрях хлюпали белые молоки.

– Придется переждать здесь, пока они не пройдут, - проговорила Оди Джесератабхар. - Тут мы в безопасности.

Голос адмирала дрожал.

– Что это? - спросил СарториИрвраш.

Сквозь призрачную дымку даль катилась на них подобно темному колеблющемуся ковру. Замершие на вершине люди были бессильны что-либо сделать, они могли только стоять и смотреть. Постепенно ковер превратился в лавину фламбергов, приближавшихся широким фронтом.

СарториИрвраш попытался пересчитать животных. Десять, двадцать, пятьдесят, сотня - дальше считать было невозможно. Ширина стада составляла не менее мили - как потом оказалось, это было ошибкой, ширина лавины густо, бок о бок, идущих животных составила три, а то и все пять миль. Очень скоро всю равнину затопило колышущееся море спин и рогатых голов фламбергов и лойсей, среди которого валун с четверкой людей на вершине высился как остров.

Все, и земля, и камни, и само небо, дрожало от монотонного гула.

Вытянув к небу шеи, выпучив глаза, раззявив рты, из которых капала слюна, полчища копытных мчались мимо. Достигнув валуна, живой поток обогнул его с обеих сторон и сомкнулся за ним, устремляясь дальше. Белые птицы-коровы, редко взмахивая крыльями, летели над стадом, легко поспевая за ним.

Потрясенные люди в восторге вытягивали руки и размахивали ими, громко крича.

Море копытных под ними, изливаясь из самого горизонта с одного его края, к горизонту же и уходило. Ни одно из животных не подняло морду и не взглянуло на застывших людей; все понимали, что сбиться с шага означало немедленно погибнуть под копытами сородичей.

Очень скоро возбуждение, охватившее людей, прошло. Они присели на камень, прижавшись друг к другу и с тоской глядя на простирающееся вокруг насколько хватал глаз живое море. Стаду не было ни конца ни края. Взошел и канул за горизонт в сиянии концентрических кругов зари Беталикс, а поток рогатых голов все не иссякал. Тысячи тысяч животных продолжали идти мимо валуна.

Где-то вдали, у моря, часть фламбергов останавливалась и бессмысленно толпилась некоторое время у берегового склона, в то время как большинство животных с ходу бросалось в воду. Таких было множество - животные во весь опор целеустремленно неслись к обрыву, навстречу неминуемой гибели. Шли часы. Нашествию не было конца, как не было конца глухому топоту копыт, напоминающему частый бой множества барабанов.

Над головами пойманных в ловушку людей развертывались сверкающие световые покровы, восходящие к зениту. Надежда на спасение медленно таяла, приходило отчаяние: жизнь, которую они с такой легкостью и небрежностью недавно уничтожали, теперь, с не меньшей легкостью и небрежностью, грозила уничтожить их самих. Сидя на вершине, они обнялись, чтобы чувствовать друг друга и сохранять тепло; чуть ниже, прижавшись спинами к камню, стояли фагоры, выставив перед собой для защиты волокушу.

Медленно и величаво начал свой полет по небу Фреир. Зарядил дождь, поначалу неуверенный. Постепенно морось разошлась и превратилась в ливень, потушив свет, льющийся с небес. Земля раскисла, и звук бьющих по ней копыт изменился.

Ледяной дождь не утихал много часов. Раз набрав силу, ливень, подобно нескончаемому стаду внизу, продолжал низвергаться с монотонной настойчивостью. Тьма и шум ливня объяли СарториИрвраша и Оди Джесератабхар и укрыли их от соседей. Спасаясь от сырости и холода, они тесно прижались друг к другу.

Неутомимый молот стихии и животных добирался до них. Прижавшись щекой к плечу адмирала, СарториИрвраш ждал смерти, вспоминая свою жизнь.

«Всю жизнь я был одинок, - думал бывший советник. - Расчетливо, продуманно одинок. Намеренно отдалился от братьев. Пренебрегал женой». Конечно, он был одинок. Наградой за одиночество стали знания - или, вернее, общество людей было принесено в жертву знанию, а приобретя знания, он еще больше отдалился от сородичей. Почему? Что за страсть владела им?

И почему он так долго терпел ЯндолАнганола? Что его заставляло? Неужели в короле он распознал ту же муку, что снедала и его самого? Он восхищался ЯндолАнганолом - король мог позволить себе излить свою боль, дать ей подняться на поверхность. Но когда Орел поднял на него руку, это было как насилие. Этого он не мог стерпеть - как не мог простить злобных проклятий в адрес своих рукописей и их сожжение на дворцовой площади. Орел предал огню единственное оправдание его одиночества. Орел сжег бы дотла его мир, если бы мог…

Но теперь советник изменился. Стал другим. Распрощался со своим одиночеством. Если им суждено будет спастись, то он станет другим. Эта женщина, Оди, он любит ее. И должен сказать ей об этом сейчас же.

Где-то в необъятном и диком просторе жизни найдется способ низвергнуть короля ЯндолАнганола, найдется непременно. Годами он сносил его оскорбления и глотал обиды. Но теперь - ведь он еще не стар - во имя мира он сделает все от него зависящее, чтобы власти Орла пришел конец. Король пытался растоптать его. Но выйдет наоборот - он растопчет короля. В этом нет возвышенного благородства, но и в нем самом благородства больше нет. Благородство - удел трусов.

Он рассмеялся, и от ледяного ветра заломило передние зубы.

Почти сразу же после этого он обнаружил, что Оди Джесератабхар плачет и, похоже, уже давно. Решившись, он покрепче обнял ее и, чуть подвинувшись на камне, прижался щекой к ее щеке. Неумолчный топот миллионов копыт безостановочно гремел вокруг, заглушая все звуки. Чернильная тьма окутывала мир.

Приблизив губы к уху женщины, СарториИрвраш принялся шептать ей слова утешения, почти бессвязные, но горячие.

Оди повернулась к нему, и их губы почти соприкоснулись.

– Это я во всем виновата. Нужно было предвидеть - в это время года гон обычное дело…

Она сказала что-то еще, но ветер сорвал слова с ее губ и унес. СарториИрвраш поцеловал эти губы. Этот поступок был его последним сознательным действием. Внутри его разлилось тепло.

Побег от короля ЯндолАнганола изменил советника. Он снова поцеловал Оди. На этот раз она ответила ему. Капли дождя летели на их слившиеся губы, и они вместе ощущали их вкус.

От холода и неудобств люди на вершине камня впали в некое подобие ступора, лишь отчасти напоминающее сон. Когда они проснулись, дождь уже утих, превратившись в мелкую морось. Стадо по-прежнему двигалось мимо них, из-за дальнего горизонта к морю, простираясь в обе стороны насколько хватал глаз. Они по очереди опорожнились, осторожно устроившись на корточках на краю валуна. Пока они спали, фагоры и волокуша исчезли, сметенные стадом. От них не осталось и следа.

Следующей напастью стало нашествие тучи насекомых, неустанно следовавших за стадом. Как в стаде шли не только фламберги, но и другие копытные, так и разнообразие насекомых не ограничивалось одним видом, хотя все они без исключения были кровососущими. Терпеть их атаки, сидя, как прежде, на корточках, было невозможно. Тысячи тысяч летающих созданий жадно набросились на людей, и спасение от них было одно: собравшись в кружок и тесно прильнув друг к другу, укрыться плащами и кидрантами. Любой клочок кожи, оставшийся без прикрытия, подвергался немедленной атаке безжалостных хоботков и жал.

Тесно прижавшись друг к другу, они лежали совершенно неподвижно, в отчаянии от безвыходности положения, чувствуя, как валун под ними дрожит, словно все еще едет на спине великого ледника, принесшего его сюда в незапамятные времена. Так прошел еще один день. Снова наступил «сумеречный» день, а за ним опустилась темнота ночи.

Взошедший Беталикс осветил затянутый клубящимся туманом и поливаемый дождем ландшафт. Стадо наконец-то постепенно начало редеть. Сердцевина, самая густая, уже прошла. Теперь шли слабые или больные животные, а также самки с телятами. Кровососов тоже поубавилось. С северо-востока по-прежнему доносился грохот устремляющихся в море копытных. Как и раньше, в воду бросались не все - некоторое количество фламбергов оставалось на берегу и бессмысленно бродило там в полной растерянности.

Дрожа, люди с трудом сползли с камня на землю. Волокуши исчезли, и им ничего не оставалось, кроме как идти к берегу пешком. Изнемогая от вони бесчисленных животных, они двинулись в обратный путь, едва держась на ногах, шатаясь и без конца отмахиваясь от наседающих насекомых. Говорили мало, больше молчали - сил осталось в обрез.

Корабль продолжил свое плавание. Бухта Осужденных осталась позади. Четверка вырвавшихся из когтей слепой смерти, немедленно по прибытии на борт свалилась в лихорадке, вызванной простудой и укусами насекомых.

Перед закрытыми глазами СарториИрвраша в сжигаемом болезнью мозгу бесчисленные полчища фламбергов продолжали бежать вперед без всякой надежды на избавление. В его горячечных видениях фламберги заполонили весь мир. Спасения от копытных не было, как не было и надежды на то, что они когда-нибудь уйдут, и он сражался с ними, как мог. Сны о фламбергах остались даже тогда, когда он полностью поправился.

Как только бывший советник достаточно окреп, чтобы вставать с кровати и ходить по палубе, он без церемоний отправился к Оди Джесератабхар поговорить. Госпожа адмирал воинствующих священников была рада видеть его. Она приветствовала его как старого друга и даже протянула руку, которую он с удовольствием пожал.

Оди сидела на койке, прикрытая только одеялом, неприбранные светлые волосы свободно лежали на плечах. Без морской формы она казалась не такой представительной и недоступной.

– Все сиборнальские корабли, отправляющиеся в дальние походы, всегда заходят в бухту Осужденных, - сказала она. - Всем известно, что здесь можно запастись провизией, дармовым мясом. Среди морской гильдии воинов-священников почти не бывает вегетарианцев. Мы едим рыбу. Тюленей. Крабов. Раньше мне уже приходилось видеть гон фламбергов. Это моя ошибка, нужно было проявить б?льшую осмотрительность. Фламберги хотели заманить нас в ловушку. А вы, что вы о них думаете?

СарториИрвраш уже обратил внимание на эту привычку адмирала. Сплетая из сибиша кружево временных форм, она могла внезапно прервать свою речь и обратиться к собеседнику с вопросом, приведя его в замешательство.

– Я даже представить себе не мог, что на свете может быть столько фламбергов…

– На самом деле этих рогатых бестий гораздо больше, чем вы можете вообразить. Больше, чем кто-либо мог/сможет вообразить. И все они обитают в областях, граничащих с полярной шапкой, в этом почти бесплодном краю. Их здесь многие миллионы. Да что там - миллионы миллионов.

Оди увлеченно улыбнулась. СарториИрврашу она нравилась все больше и больше. Увидев ее улыбку, он ощутил свое одиночество особенно остро.

– Но что это было - какая-то сезонная миграция?

– Насколько я понимаю, не совсем. Они стремятся к воде, но не для того, чтобы здесь остаться. Фламберги кочуют в любое время года, и к тому, чему мы были недавно свидетелями, весна не имеет никакого отношения. По-моему, их гнало вперед отчаяние. Видите ли, у них есть только один враг.

– Волки?

– Нет, не волки.

Оди по-волчьи оскалилась, довольная тем, что глаза ее собеседника удивленно округлились.

– Главные враги фламбергов - насекомые. Но не все, а только один особый вид. Это крупная муха, размером с сустав пальца человека. Отличить эту муху очень легко - на брюшке у нее желтые полоски. Она откладывает яйца прямо в шкуру несчастных копытных. Когда яйца созревают, то появляющиеся из них личинки прогрызают себе дорогу к кровеносным сосудам, добираются до спины и там дозревают в особых полостях, устроенных ими в плоти животных. На конечной стадии цикла развития личинок вздутия на спинах фламбергов достигают размера яблока; шкура животных лопается, и личинки высыпаются на землю, чтобы тут же превратиться в молодых мух. Почти в каждом убитом нами фламберге мы нашли следы этого паразита - и нередко таких гнезд было несколько!

Я часто своими глазами видела, как измученные желто-полосатой мухой животные бежали до тех пор, пока не загоняли себя до смерти, или бросались с утесов и разбивались о камни, лишь бы избавить себя от страданий.

Адмирал замолчала и с улыбкой взглянула на своего ученого слушателя, явно довольная тем, что смогла просветить его.

– Госпожа, то, как безжалостно ваши люди убивали самок там, на берегу, потрясло меня. Но теперь я понял: это ничто по сравнению с жертвами, которые одним мановением своей длани приносит природа. Почти ноль.

Оди кивнула.

– Фламберги глупы, они просто одно из явлений природы. Им нет конца. Нет конца. Рядом с ними вся сила людей ничего не значит. По данным последней переписи, в Сиборнале живет двадцать пять миллионов человек. Обитающих на том же континенте фламбергов больше, гораздо больше, в сотни, а может, и в тысячи раз. Фламбергов так же много, как, например, деревьев. Иногда мне кажется, что в конце концов вся Гелликония будет населена только желто-полосатыми мухами, гоняющимися за фламбергами, которые мчаться через материки в вечной муке, от которой не суждено избавиться никогда.

Они помолчали, представив себе эту картину. СарториИрвраш встал и вернулся в свою каюту. Через несколько часов Оди Джесератабхар пришла к нему сама. Жилище бывшего советника было тесным и душным, и неожиданный визит смутил его.

– Вы так внезапно помрачнели - я расстроила вас своим рассказом о бесчисленности фламбергов?

– Напротив, я был рад возможности поговорить с человеком, проявляющим интерес к процессам жизнедеятельности мира. Всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы лучше понять эти процессы и объяснить их другим людям.

– В Сиборнале знают о сути мира гораздо больше, чем в любой другой стране.

Внезапно спохватившись, адмирал решила оставить хвастливый тон.

– Возможно, причина кроется в том, что мы, северяне, испытываем больше тягот, связанных с переменой климата, чем вы, кампаннлатцы. Великим Летом ваш Борлиен вообще забывает о том, что такое зима. А у нас каждое лето только и думают, как пережить следующую зиму, ведь если к ней не готовиться заранее, то расплатой может стать смерть, - вдруг мороз будет на несколько градусов крепче, чем в прошлом году? Если похолодание застанет людей врасплох, то уцелеют только фагоры и бессчетные стада безмозглых фламбергов. Иногда мне думается, что человечество - всего лишь ошибка природы, случайная, но легко ею же самой исправимая.

СарториИрвраш внимательно посмотрел на адмирала. Ответив ему открытым взглядом, та откинула волосы с лица.

– Я согласен с вами - иногда такие мысли посещают и меня. Я ненавижу фагоров, но должен признать, что они выносливее нас, людей. Остается утешаться тем, что участь человека все же лучше, чем доля фламбергов, проводящих всю жизнь в бессмысленном бегстве от надоедливых насекомых. Хотя и у нас есть свой желто-полосатый враг - если поискать, обязательно найдется…

СарториИрвраш выжидательно замолчал, желая испытать остроту и тонкость ума Оди.

– Когда я впервые увидел фламберга, меня поразило, до чего сильно тот похож на фагора.

– Да, действительно, сходство необычайное, я согласна. Вот что я хочу спросить у вас, мой дорогой друг. Вы известны как человек ученый. Какой вывод вы можете сделать из схожести фламбергов и фагоров?

Не он ее, а она испытывала его - и снова в утонченно-издевательской манере. СарториИрвраш предложил гостье присесть рядом с ним, и она не замедлила воспользоваться приглашением.

– Мади похожи на людей, так же, как нондады и другие, хотя сходство между нами и этими последними менее разительно. Между мади и людьми нет родственной связи, хотя иногда браки людей и мади дают приплод. Пример тому - принцесса Симода Тал. Не так давно я слышал о том, что иногда фагоры сожительствуют с фламбергами.

Советник усмехнулся, сухо и неуверенно.

– Предположим, божественные творцы, создавшие нас, устроили так, что между мади и человечеством возможна родственная связь. Почему тогда нельзя предположить, что по замыслу тех же творцов может существовать родственная связь между фагорами и фламбергами? Это можно легко проверить опытным путем.

СарториИрвраш уже решил рассказать об экспериментах по межвидовому скрещиванию, которыми он занимался в Матрассиле, но потом решил отложить этот рассказ до более подходящего случая.

– Родственная предрасположенность видов должна проявляться и во внешнем их сходстве. У фагоров и фламбергов кровь одинаково золотистая, а кроме того, и те и другие хорошо приспособлены к тому, чтобы переносить холода…

– У меня есть другое доказательство, для чего мне не понадобились никакие эксперименты. В отличие от многих других людей я не верю в то, что все виды животных, и люди в том числе, были созданы каждый по отдельности богом Азоиаксиком.

Говоря это, адмирал понизила голос.

– По-моему, границы видов со временем размылись, как размылись границы между людьми и мади, к чему теперь приложил руку и ваш король ЯндолАнганол, взявший за себя Симоду Тал. Вы понимаете, к чему я клоню?

Что же получается: адмирал - тайная атеистка? К удивлению СарториИрвраша, эта мысль так поразила его, что он почувствовал возбуждение, в том числе и сексуальное, даже эрекцию.

– Слушаю вас.

– Я не стану утверждать, будто верю в сожительство фагоров и фламбергов, хотя и не отвергаю такой возможности. В то же время я не исключаю и мысли о том, что когда-то давно действительно было так, как я говорила: мир населяли только фламберги и мухи, и те и другие в невероятном изобилии. Но прошло время, и от фламбергов произошли фагоры. Фагоры - это следующая ступень развития фламбергов. Как вам такая гипотеза? По-вашему, это возможно?

Отвечая, СарториИрвраш попытался подстроиться под тон ее рассуждения.

– Сходство между двумя этими видами несомненно, но по большей части это сходство поверхностное, если, конечно, не принимать во внимание цвет крови. С таким же успехом можно утверждать, что люди и фагоры суть один и тот же вид, лишь на том основании, что и те и другие способны говорить. Как и мы, фагоры ходят на двух ногах. У них есть сознание, отличное от нашего, но все же бесспорное. Ничего подобного у фламбергов нет - в их бесконечном безумном галопе по северным просторам нет ни капли смысла. Ни о каком разуме тут и речи нет.

– Способность анципиталов к прямохождению и речь проявились после того, как от главного ствола, фламбергов, отделилась ветвь фагоров. Попробуйте вообразить, что фагоры произошли от тех фламбергов, которые попытались найти иной способ борьбы с мухами, отличный от бесконечного бегства по равнине.

Советник замолчал, и некоторое время он и госпожа адмирал горящими от восторга глазами рассматривали друг друга. У СарториИрвраша язык чесался рассказать Оди о своем открытии относительно полосок хоксни.

– О чем вы говорите?

– Например, они могли начать прятаться в пещерах. Или забираться под землю, в подземные пещеры. Освободившись от мучительного преследования мух, они со временем стали разумными. Прямохождение выработалось как средство, необходимое для того, чтобы дальше видеть и освободить передние конечности для труда. Звуковая форма общения, иначе говоря, язык, возник из-за темноты как замена зрению. Когда-нибудь я покажу вам свое сочинение по этому вопросу. Я его еще никому и никогда не показывала.

СарториИрвраш рассмеялся, представив себе фламбергов, вытворяющих подобные штучки.

– Для этого потребовалось не одно поколение, мой дорогой друг. Времени на это ушло много, не один век, скорее всего несколько тысячелетий. Поколения сменялись за поколениями. Выживали самые способные и сметливые. Не смейтесь надо мной.

Оди шлепнула его по руке.

– Пускай я ошибаюсь, но что вы скажете вот о чем: почему, по-вашему, период созревания плода у гиллот фагоров и самок фламбергов совершенно одинаков и составляет один год Беталикса? Разве это не доказывает их родственную связь?

Продолжая плавание, корабли зашли в несколько маленьких портов Лорая, находящихся около тропика. В порту Идживибир к ним присоединилась каравелла «Добрая надежда», отважное торговое судно с парусами в вертикальную полоску. Флагман приветствовал каравеллу залпом из бортовых орудий, матросы громко кричали и махали руками. В пустынном океане трем кораблям не так опасно, как двум.

Другое любопытное происшествие случилось с ними на 29 градусе восточной долготы, в самой западной точке маршрута. Было десять минут двадцать пятого часа. Фреир вот-вот должен был взойти, и его близость возвещало абрикосовое зарево, занимающееся над горизонтом. Линия горизонта словно бы растворялась в предрассветном сиянии, исходящем из воды. Вскоре из этого светового пятна должно было взойти солнце. Где-то в той стороне, скрытая сиянием, лежала священная страна Шивенинк; в Шивенинке, в горах, простирающихся от самого моря вплоть до северного полюса, находилось Великое Колесо Харнабхара.

Рог протрубил «все наверх». Три корабля сошлись борт к борту. Были прочитаны молитвы, играла священная музыка, все присутствующие молились молча, прижав указательные пальцы ко лбу.

Из абрикосового сияния внезапно родился парус. Благодаря преломлению света, появившись, парус растворился, как мираж. Над мачтами неизвестного судна вились птицы - невиданное дело вдали от суши.

Корабль был сплошь белый, и паруса и свежевыкрашенные борта. Когда судно подошло ближе, из его пушек дали приветственный залп, и сиборнальцы увидели, что корабль этот не больше каравеллы «Добрая надежда»; на парусах неизвестного красовалась идеограмма Колеса - его внешний и внутренний круги, соединенные волнистыми спицами. Это был «Жрец Ваджабхара», названный по имени главного порта.

Четыре корабля сошлись вместе - так голубки тесно рассаживаются на ветке. Адмирал воинов-священников прокричала приказы своей небольшой флотилии. Заскрипел такелаж, и паруса снова были подняты. Флотилия продолжила плавание.

Цвет воды изменился на темно-голубой - глубина под килем увеличилась. В кильватерной колонне корабли покинули Панновальское море и вышли в северную окраину океана Климента. Тотчас поменялись погода и ветер. Шторм налетал за штормом, водяные валы вздымались до самого неба, выл неутихающий ветер. Стихия швыряла сиборнальские корабли как скорлупки. Днем мореплаватели не видели солнца.

Когда наконец они вышли в спокойные воды, Фреир висел в небе гораздо ниже, в то время как Беталикс поднимался выше, чем прежде. По левому борту лежали утесы Кампаннлата, его западный редут, мыс Финдовил. Обогнув мыс, корабли сиборнальцев подошли к берегу тропического континента и сразу же встали на якорь, на двухдневный отдых. Плотники принялись за устранение повреждений, причиненных штормами, воины-священники морской гильдии штопали паруса или купались в теплой воде лагуны. Мужчины и женщины купались нагими, в чем мать родила, - удивляя ярых пуритан-сиборнальцев - и, не выдержав, СарториИрвраш, оставшись лишь в шелковых подштанниках, тоже бросился с борта в воду.

Доплыв до пляжа, он улегся на песке отдохнуть в тенечке, где его не могло достать ни одно, ни другое солнце и, прищурив глаза, принялся рассматривать выбирающихся на берег из воды, один за другим, членов команд всех трех судов. Большинство команды «Доброй надежды» составляли женщины, крепкие и атлетически сложенные, как на подбор. Жаль, что я уже не молод, вздохнул про себя советник. Рядом с ним улегся Ио Пашаратид и замогильным шепотом заметил:

– Вот если бы королева королев была здесь, да?

– И что тогда? - лениво поинтересовался СарториИрвраш, не сводя глаз с купающихся в надежде на то, что голая Оди тоже покажется.

Ио Пашаратид совсем не по-сиборнальски ткнул его кулаком в ребра.

– Что тогда, вы спрашиваете? Тогда этот практически райский уголок превратился бы в настоящий рай.

– По-вашему, сил на наших судах хватит, чтобы завоевать весь Борлиен?

– Если считать, что на войне более половины успеха определяет чистой воды удача, то да, считаю, хватит, да что там - уверен. Мы организованы и хорошо вооружены, орды ЯндолАнганола нам в подметки не годятся.

– Ну что ж, тогда вы вправе рассчитывать, что рано или поздно королева королев действительно может оказаться под вашей опекой.

– Льщу себя подобной надеждой. Иначе зачем бы мне, по-вашему, рваться в самые горячие точки, на опасный фронт новой войны? Оттассол мне нужен как собаке пятая нога. Королева МирдемИнггала - вот о ком я мечтаю. И она будет моей, помяните мое слово.

Глава 15

Пленники и добыча

Человек шел, закинув за плечи мешок. Его одежда - останки военной формы - превратилась в лохмотья. Зной обоих солнц ожигал его нещадно. Пот обильно стекал за воротник туники, пропитывая ткань. Человек шел вслепую, почти не отрывая от дороги глаз.

Путь его лежал через вырубленные и выжженные джунгли Чвартской возвышенности восточного Рандонана. Со всех сторон, насколько хватал глаз, путника окружали черная гарь, зола и пепел, горелые пни и поваленные остатки деревьев, многие из которых еще тлели. Оглядываясь иногда по сторонам, он видел одну и ту же картину: тропа впереди и следы бушевавших вокруг пожаров. Вдалеке в небо поднимались облака темного дыма. Причина пожара была ему неизвестна, огонь мог вспыхнуть просто от нестерпимой жары. Или от выстрела из фитильного ружья, в результате погубившего миллионы деревьев. Много теннеров подряд здесь шли ожесточенные бои. Теперь вместе с уничтоженными огнем деревьями исчезли и солдаты, а с ними ружья.

Все в осанке мужчины выдавало невероятную усталость и упадок духа. Однако сдаваться он был не намерен и продолжал упрямо шагать вперед. Раз он остановился, заметив перемену - одна из двух его теней сначала сделалась менее четкой, а потом исчезла совсем. Черные облака, проплывающие над головой, заслонили Фреир. Несколько мгновений спустя Беталикс тоже поглотила клубящаяся тьма. Закапал, а потом хлынул сплошным потоком дождь. Человек кивнул и зашагал дальше. Укрыться от дождя было негде, и ему ничего не оставалось делать, как только идти вперед, сдавшись на милость природы.

Ливень быстро набрал силу и яростно заколотил по земле бесчисленными мириадами крошечных кулачков. Зола зашипела и растеклась. Небеса изливали на останки пожарища все накопленные за долгие дни запасы влаги, бросив их в последний решительный бой.

Следующим видом использованного ими оружия стал обстрел градом. Игольные уколы градин заставили человека перейти на бег. Заметив толстый поваленный ствол, он худо-бедно укрылся под ним. Привалившись спиной к корявому дереву, он сорвал кору, обнажив небольшое королевство улиточников. Лишившиеся укрытия насекомые принялись карабкаться через полноводные такиссы стекающей золы, с удивлением поводя в сторону пришельца усиками.

Не ведая об учиненном им разоре, человек уставился из-под полей изорванной соломенной шляпы вдаль, часто дыша после стремительной пробежки. Из сумерек вынырнули несколько сгорбленных фигур. То были остатки его воинства, некогда прославленной Второй Борлиенской армии. Один из солдат прошел всего в дюйме от поваленного дерева, под которым прятался человек, и тот вздохнул с облегчением от того, что эта встреча не состоялась. На груди солдата зияла широкая, еще свежая кровоточащая рана, в которую нещадно били градины. Укрывшийся под деревом от бури мужчина разрыдался. Сам он отделался легко, шишкой на голове. По сути, у него не было права уходить с поля битвы живым. Не было.

Как безутешное дитя, наплакавшись, он от усталости уснул; ничто не могло потревожить его сон, даже град.

Сон его был полон видений, в половине которых принимал участие град. Почувствовав, что градины продолжают бить его по щекам, и пребольно, он проснулся и увидел, что небеса очистились. Он вопросительно задрал голову и ничего не увидел, но град снова уколол его, на этот раз в лоб и шею. Он раздосадованно зевнул, и градины залетели ему в рот. Человек пораженно выплюнул твердые шарики на ладонь.

Искривленные хилые растения неподалеку от него были до черноты обожжены огнем. Жар закалил семенные коробочки растений, начавшие теперь лопаться одна за другой, лишь только после дождя вновь пригрело солнце. Лопаясь, коробочки производили тихий короткий звук, какой издают, разделяясь, влажные губы. Семена из них разлетались во все стороны. Обильно усыпающая землю зола будет для молодых ростков отличным удобрением.

Человек рассмеялся, внезапно почувствовав себя вполне сносно. Какую бы глупость ни вытворило полоумное человечество, природа все равно найдет выход, всякий раз новый и наверняка единственно верный. Ему тоже следует идти - своей дорогой. Проверив меч, он поправил шляпу, закинул на спину мешок и двинулся на юг.

Из зоны пожарищ он вышел к полудню. Дорога, а точнее широкая тропа, извивалась между кустами шоатапракси. В течение нескольких веков дорога, по которой совсем недавно маршировали полки, была поочередно рекой, пересохшим руслом, ложем ледника, звериной тропой, и, наконец, стала военной дорогой. Семена скромных цветов, выросших по ее обочинам, попали сюда на сапогах воинов из дальних мест. Склоны по обеим сторонам дороги вздымались почти на высоту человеческого роста. Шатаясь, человек с трудом продвигался вперед, спотыкаясь, увязая в гравии под ногами. Наконец путь по дну выемки кончился, и дорога забралась на гребень холма, с высоты которого человек увидел впереди поле с несколькими убогими хижинами.

Увидев хижины, он совсем им не обрадовался.

Поля, заросшие сорной травой, без сомнения, давно не знали руки крестьянина. Хижины тоже стояли заброшенные. У многих домов провалились крыши, и коричневые печные трубы торчали из развалин, словно грозящие небу иссохшие кулаки. Живые изгороди по обочинам дороги сгибались под тяжестью запорошившей их пыли. Пыль и прах покрывали все - поля по сторонам от дороги, хижины, дворовые постройки и выброшенный через окна мародерами нищенский скарб. Все и вся было окрашено в одинаковые серые тона, словно изготовленное из одного материала.

Такое невероятное количество пыли могли поднять только ноги солдат огромной армии, подумал человек с мешком за спиной. Эта армия была когда-то его армией. Здесь, направляясь к полю брани, совсем недавно прошла Вторая армия. Навстречу поражению. Он проиграл сражение и стал обычным беглецом, трусливо старающимся держаться в тени.

Ступая как можно тише, генерал Ханра ТолрамКетинет двинулся по главной улице деревушки. Один или два раза ему показалось, что в руинах он заметил красные глаза фагоров, тайком рассматривающих его. Глаза анципиталов взирали на него без всякого выражения, их лица-маски были непроницаемы. Он силился вспомнить эту деревню, но не смог; по пути к месту сражения его армия прошла через множество деревень, и эта была просто «еще одной деревней», через которую они прошли, изнемогая от жары. Добравшись до конца улицы, отмеченной каменным столбом, означающим местную земляную октаву, он заметил труп - убитого его разведчиками крестьянина, принятого ими за вражеского лазутчика. Если он не ошибается, недалеко отсюда должен стоять большой фермерский дом, рядом с которым был разбит лагерь и где он несколько часов спал.

Фермерский дом стоял на прежнем месте, в целости и сохранности. Он уцелел, хотя окружающие постройки почти полностью были уничтожены огнем.

Остановившись в воротах, ТолрамКетинет осмотрелся. Двор и дом стояли тихие и пустые, изнутри строения не доносилось ни звука, кроме размеренного жужжания мух. Сжав в руке меч, он двинулся вперед. В распахнутых настежь воротах стойла он увидел двух зарубленных хоксни, сплошь облепленных мухами. Гнилостная вонь достигла его ноздрей.

Фреир стоял высоко, но Беталикс уже клонился к западу. Генерал двинулся к дому; тени разной густоты, которые тот отбрасывал, придавали ему вид скучный и невзрачный. Окна заросли пылью. Когда-то, в прежней жизни, в этом доме жила женщина, жена фермера, с четырьмя детишками. И никаких мужчин. Теперь дом наполнял только высокий звон тишины.

Сбросив с плеча мешок, он поставил его у порога и пинком распахнул дверь.

– Здесь есть кто-нибудь? - крикнул он на тот случай, если в доме остановился передохнуть кто-то из его людей.

Никакого ответа. И тем не менее обострившееся чутье подсказывало ему, что в доме есть что-то живое, какое-то существо, возможно несколько существ. В выложенной камнем прихожей он помедлил. Напротив входной двери, у стены, стояли высокие часы с длинным маятником и двадцатью пятью светящимися цифрами. В остальном впечатление было обычным - обнищание военного времени, всюду разной степени, но везде по сути одинаковое, узнаваемое. Внутри дома за пределами прихожей ничего не было видно, всюду лежал густой сумрак.

Он сделал шаг вперед, за ним второй и целеустремленно зашагал по темному коридору к кухне с низким потолком.

Они стояли в кухне. Шестеро фагоров - они как будто специально ждали его там. Во мраке их глаза светились глубоким розовым светом. Позади двурогих в окне виден был цветник; яркие желтые головки цветов покачивались на ветру. Солнце падало прямо на цветы; на фоне ярких бутонов белесые шкуры фагоров были почти незаметны. Желтые блики лежали на ссутуленных спинах, на удлиненных скулах. У одного из анципиталов имелись рога.

Когда фагоры двинулись на него, ТолрамКетинет не растерялся. Дух анципиталов он почуял еще в прихожей. У двурогих были копья, но он был отличным фехтовальщиком, одним из лучших в своем классе, а теперь еще и приобрел богатый опыт. Фагоры двигались быстро, но их было слишком много - торопясь первым добраться до человека, один мешал другому. Споро орудуя мечом, он вонзал лезвие двурогим под ребра, сверху вниз, туда, где, как он знал, у них располагалось средоточие жизни. Воспользоваться копьем успел только один из анципиталов. Когда фагор сделал выпад, человек единственным ударом почти напрочь отрубил ему руку. Брызнула золотистая кровь. Несколько минут кухню оглашали только звуки ударов, стоны и тяжелое хриплое дыхание. Двурогие умирали без единого звука.

Когда последний фагор упал на пол бездыханным, по их перевязям генерал разглядел, что все это отборные солдаты его гвардии. Увидев, что сыны Фреира разбиты, двурогие забыли о союзничестве, объединившись по расовой принадлежности. Менее осторожный боец пал бы жертвой их засады. И судя по всему, недавно так и случилось. На дальнем конце просторного кухонного стола лежал труп борлиенского капрала с почти начисто выгрызенным горлом.

Торопливо выбравшись во двор, генерал ТолрамКетинет прислонился к теплому от солнца сложенному из песчаника забору. Так он стоял, глубоко дыша, неизвестно сколько времени, возможно очень долго, пока невыносимый дух разложения, который он наконец почуял, не заставил его убраться вон со двора.

Он рассчитывал остановиться там на отдых, но теперь это было невозможно. Почувствовав новый прилив сил, он забросил на спину свой мешок и снова зашагал по дороге, ведущей к побережью. Он шел к морю, к морю и человеческим голосам.

Он вошел в джунгли, и деревья обступили его. Дорога на юг шла между изогнутыми раздваивающимися стволами спиракса. Дорога превратилась в тенистую аллею, и генерал ТолрамКетинет зашагал веселее. Это были еще не джунгли - их непролазные заросли лежали много дальше. У подножия деревьев лежали солнечные пятна, ибо лишь малой толике солнечного света удавалось проникнуть на самое дно леса. Он шел словно по величественному зданию, с колоннами и столбами невероятной сложности и разнообразия.

Следующая полоса леса была размытой границей между Рандонаном и Борлиеном. Там начинался густой кустарник, сквозь который где-то вдалеке иногда проламывались неведомые мощные, крупные звери. Наверху другие представители животного мира, занимающие эту зону обитания, качались на ветвях и прыгали между деревьями, изредка соскакивая вниз, чтобы подхватить гриб или другое съестное и быстро забраться по ветвям обратно, в безопасную недосягаемость для наземных созданий. Самый верх, не видная сейчас ТолрамКетинету крыша, была усыпана неизвестными ему цветами; меж ними летали птицы, которых он тоже не мог видеть, но слышал все время. Самые высокие места крыши, особого рода насесты, которыми служили самые высокие деревья, торчащие над лесным пологом, облюбовали хищные птицы, не поющие песен, зато день за днем обозревающие окрестности в поисках добычи.

Торжественность дождевого леса заключалась в том, что он представлялся вошедшему в него чем-то гораздо более вековечным, чем саванна или, скажем, пустыня. На самом же деле это было не так. За 1825 малых лет Гелликонии, составляющих один ее Великий Год, сложный организм джунглей мог поддерживать свое существование в течение лишь половины этого срока. При ближайшем рассмотрении у каждого дерева в корнях, в ветвях, листве и семенных коробочках или плодах можно было обнаружить особые приспособления, сейчас не задействованные, но способные, если понадобится, в случае перемены климата к худшему поддержать существование растения в бесплодной пустоши и даже (в состоянии спячки) на морозе под снегом.

Сам этот биоценоз взирал на условия своего бытия как на нечто неизменное. Истина же заключалась в том, что все творения природы - любое из них было гораздо более сложным и чудесным, чем все, что человек мог надеяться создать - возникли всего несколько веков назад по велению механизмов выживания, сохранившемуся в упавших в землю семенах и орехах и воспрянувшему по мановению теплого солнечного луча, словно волшебной палочки.

В иерархии леса растения, деревья и травы, располагались в строгом порядке, представляющемся случайным только неподготовленному. Все - и растения, и любые животные, и насекомые - все знали то место, которое могли бы назвать своим. В этом своде законов лишь другие были редким исключением из правил. В лесу обитали фагоры, они строили свои хижины в просторных промежутках между корнями самых высоких деревьев, и другие оказывались в компании двурогих нередкими гостями, играя роль чего-то среднего между домашними зверьками и рабами.

Очень часто фагоры устраивали поселок, состоящий из десяти-двенадцати хижин, у подножия большого старого дерева. Такие места ТолрамКетинет предусмотрительно обходил стороной, делая широкий круг. После происшествия в фермерском доме он больше не доверял фагорам и старался держаться подальше от их жилищ, вокруг которых, высматривая чужаков, по ветвям носились «сторожевые псы», ловко перепрыгивая с дерева на дерево.

Иногда в таких поселениях можно было встретить даже людей. Их крохотные жилища ютились возле хижин фагоров. Этих людей, как правило жалких полунагих и полуголодных созданий, фагоры принимали в племена на правах, несколько отличных от прав других. Впечатление было такое, словно закадычные друзья фагоров, другие, замолвили перед двурогими словечко за своих отдаленных родственников и с тех пор жили с ними в мире и согласии.

Большинство этих человеческих ничтожеств были дезертирами из Второй армии. С некоторыми из них генерал ТолрамКетинет тайком вел переговоры, надеясь склонить идти с ним. Некоторых удавалось уговорить, но таких было немного. Другие кидали им вслед с деревьев палки. Те, кто пошел с генералом, говорили, что по горло сыты войной, но идут со своим прежним командиром потому, что и джунгли, полные чужих звуков, запахов, дающие крайне скудную и однообразную пищу, им надоели хуже некуда.

После целого дня путешествия маленького отряда по почти непроходимому лесу под проливным дождем военная наука быстро вспомнилась, и командование генерала было восстановлено, словно дисциплина была единственным средством унять душевное беспокойство, порожденное неопределенностью существования. ТолрамКетинет тоже преобразился. Ничто в его осанке больше не напоминало беженца с передовой, не говорило о недавно пережитом поражении. Расправив плечи, он вновь выступал быстро и решительно, но уже с уверенностью облеченного властью человека. Все его черты застыли и заострились; из старика он в считанные часы вновь превратился в молодого, полного энергии человека. Чем больше исполнителей приказов собиралось под его началом, тем с большей легкостью он эти приказы отдавал и тем более правильными и своевременными они казались. Благодаря переменчивой людской природе он стал тем, кем люди хотели его считать.

Так маленький отряд вышел к берегу реки Касол.

Ободренные переходом и воодушевленные, борлиенцы с ходу напали на крохотный речной городок Орделей и захватили его. После такой легкой победы отряд еще больше воспрял духом.

Среди кораблей у орделейской пристани был и ледовоз, несущий флаг лордриардрийской ледоторговой компании. Когда город был взят, ледовоз, «Лордриардрийский увалень», отчалив, попытался улизнуть вниз по реке, но ТолрамКетинет со своими бойцами пресек это бегство.

Насмерть перепуганный капитан лепетал что-то о своем нейтралитете и дипломатической неприкосновенности. В Орделее он был по торговому делу, но не только - ему было велено разыскать генерала ТолрамКетинета и вручить ему письмо в собственные руки.

– Где же ты собираешься искать генерала? - грозно спросил ТолрамКетинет.

– Генерал где-то в джунглях, бьется за своего короля, хотя война уже давно проиграна.

Когда к его горлу приставили меч, капитан признался, что уже послал платного гонца с письмом к генералу; по его мнению, на этом его обязательства кончались. Действовал он по инструкциям, полученным от капитана Криллио Мунтраса.

– О чем говорилось в этом письме? - потребовал ответа ТолрамКетинет.

Капитан поклялся, что понятия не имеет. Кожаный кошель, в котором находилось письмо, был скреплен личной печатью королевы королев, МирдемИнггалы. Кто рискнет вмешиваться в дела царственных особ?

– Но ты-то, прохвост, верно, уснуть не мог, пока не разнюхал, о чем говорится в письме? Отвечай, слизняк!

Чтобы добиться ответа, над капитаном пришлось потрудиться. Прижатый к полу перевернутым столом, капитан признался, что действительно прочитал письмо, но не вскрывал его специально, а оно раскрылось само, случайно. Таким вот образом, сам того не желая, он узнал, что королева королев отправлена королем ЯндолАнганолом в ссылку на северное побережье моря Орла, в некое местечко, именуемое Гравабагалинен; что королева опасается за свою жизнь и она надеется, что ее далекий друг, генерал, сражающийся на Западной войне, все же сумеет благополучно добраться к ней. Королева молится за него Акханабе и просит бога защитить ее друга от всех напастей.

Услышав такое, генерал ТолрамКетинет побледнел. После чего, повернувшись, вышел из капитанской каюты на воздух и долго стоял на палубе и смотрел на темную воду, возможно, затем, чтобы солдаты не могли видеть его лица. Надежда, страх, желание - вот что проснулось в нем. Едва слышно он пробормотал молитву, попросив бога ниспослать ему удачу в любви - большую, чем была отпущена ему на поле брани.

По приказу генерала его воины выбросили помятого капитана на берег, после чего «Увалень» был объявлен борлиенским судном. Прочесав амбары городишка, они запаслись провизией и на рассвете следующего дня отплыли, взяв курс на далекий океан.

Высоко над джунглями тихо плыл по своей орбите Аверн. Среди обитателей станции наблюдения были и такие, кто, будучи лишь поверхностно знаком с разнообразием тактики и военных обычаев простирающегося внизу мира, не мог взять в толк, под ударами какой силы пала Вторая армия Борлиена. Подобного рода любопытствующие тщетно пытались найти среди рандонанцев сплоченный организованный блок сопротивления, так сказать борцов за независимость и патриотов, кровно обиженных вторжением на земли своей отчизны чужеземцев.

Ничего подобного на территории Рандонана обнаружить им не удавалось, да там и не было такой силы, о которой стоило бы говорить. Рандонанцы, по большей части полудикие кочевники, живущие племенным строем, существовали в полной гармонии со своими местами обитания. Некоторые из племен занимались примитивным сельским хозяйством, обрабатывая полоски земли. По улицам рандонанских деревень свободно бродили собаки и свиньи, а матери с малолетними детьми могли походя покормить вместе со своими малышами и щенка и поросенка, что считалось в порядке вещей. Рандонанцы никогда не убивали больше, чем требовалось, чтобы прокормиться семье, охота никогда не становилась забавой. Многие племена поклонялись другим как богам, при этом не упуская случая подстрелить из лука свое божество, коль скоро оно попадалось на глаза, когда легкомысленно болталось на ветвях своего просторного лесного дома. Люди своеобразного душевного настроя, рандонанцы обожествляли рыб, или деревья, или женские менструации, духов, а то и раздвоенные полуденные тени.

Разобщенным и слабым рандонанцам приходилось терпеть общины фагоров, созданий вялых и незлобливых, обитавших по большей части в малопригодных для жизни лесах, охотно соглашавшихся быть проводниками и за бесценок предлагавших на обмен сытные грибы. В свою очередь фагоры проявляли мало интереса к племенам людей, хотя среди рандонанцев и ходили легенды об обычаях сталлунов в брачный период воровать в деревнях женщин.

Фагоры готовили по собственному рецепту пьянящее зелье, сброженный напиток под названием «раффел». Иногда фагоры варили и другой дурманящий состав - рандонанцы называли его «вулумунвум» - он, по общему мнению, изготавливался из отвара коры дерева вулу и особого сорта грибов. Сами рандонанцы варить хороший вулумунвум не умели и потому охотно выменивали его у фагоров. Когда в деревне появлялся вулумунвум, пиршество затягивалось далеко за полночь.

После употребления внутрь горячительного вулумунвума с пирующими иногда случались разные любопытные вещи, вроде бесед с духами умерших предков. Духи советовали рандонанцам не сидеть на месте, а идти в Пустыню и предаваться там игрищам.

Тогда племя ловило своих богов, других, привязывало их к бамбуковым тронам и на плечах несло через переплетение джунглей. В таких процессиях обычно участвовало все племя, мужчины и женщины, дети, собаки и свиньи, домашние попугаи, кошки, и прочая и прочая. Добравшись до Касола, официальной границы, племя вброд переходило реку и углублялось в земли Борлиена, вытаптывало возделанные нивы и вело себя крайне непристойно.

Территория Борлиена, по большей части равнинная и состоящая из плодородных земель, отлично пригодных для земледелия, именовалась у рандонанцев Пустыней. Пустыня была открыта небесам; солнца свободно изливали на нее свой палящий свет. Там не росли большие деревья, кустарник тщательно вырубали, укрыться было негде, дикий зверь считался редкостью, и, наконец, там не было других. В этом безбожном месте - где, в довершение всего, невозможно было достать ни капли вулумунвума - племя с наслаждением безобразило, поджигало стоящие на отшибе амбары или уничтожало посевы.

Фермеры в этих краях Борлиена были смуглокожие, крутого нрава. Бледных, похожих на ящериц лесных обитателей, возникающих, точно призраки, словно из-под земли, и так же как сквозь землю проваливающихся, они люто ненавидели. Собрав достаточно сил, фермеры выслеживали ошалелых от пьянства хулиганов и гнали их и били всем, что подвернется под руку. Рандонанцы, тоже люди увлекающиеся и горячие, не желали оставаться в долгу, и часто столкновения заканчивались большой кровью с обеих сторон, тем более что племя искусно стреляло из духовых трубок шипами лесных растений - оперенными, с остриями, смазанными ядом. Разъяренные понесенными потерями, фермеры-борлиенцы бросали хозяйство и принимались методично выжигать джунгли. Так незаметно стычки между племенами и фермерами переросли в бесконечную войну между Борлиеном и Рандонаном.

Планомерное вторжение, глухая оборона, ответные атаки и контратаки. Постоянная смена обстоятельств воздействовала на людские умы, и без того склонные во всем видеть нечто противоположное истине и приукрашать действительность. Так, к тому времени, когда Второй армии Борлиена удалось вторгнуться в густо поросшие джунглями горы Рандонана, в глазах их военачальников разрозненные племена рандонанцев превратились в организованное, сплоченное и отлично управляемое воинство.

Однако сила, нанесшая поражение войску ТолрамКетинета, не имела никакого отношения ни к армии, ни вообще к чему-либо организованному и вооруженному. Лучшим испытанным способом защиты для племен оставалось поспешное бегство в джунгли, откуда так весело было по примеру других на разные лады завывать темными ночами и пугать бесчестных захватчиков. Во всем решив брать пример с других, рандонанцы взобрались на деревья и осыпали оттуда борлиенцев дождями дротиков и испражнений. Ни о каком планомерном военном сопротивлении не было и речи. За рандонанцев все сделали их родные джунгли.

В джунглях таилось множество болезней, к которым у борлиенцев не было врожденного иммунитета. Употребление в пищу плодов грозило мучительной дизентерией, в воде тишком поджидала свою жертву малярия, ночная сырость несла с собой лихорадку, а насекомые нещадно кусали и пили кровь или же откладывали яйца, из которых у человека под кожей вылуплялись личинки, питающиеся его мясом. Речь шла не о войне; речь шла о простом выживании в болотах и путанице лиан. Один за другим, а иногда и целыми батальонами, борлиенские солдаты исчезали в джунглях, а с ними - и амбиции короля ЯндолАнганола, так страстно уповающие на победу в Западной войне.

Король же, далекий от своей тающей в джунглях армии, изнывал от трудностей, почти столь же запутанных, как и заросли джунглей. Справиться с бумажной волокитой Панновала оказалось сложнее, нежели пробраться сквозь джунгли. С тех пор как королева королев покинула столицу Борлиена, минуло уже много недель, однако грамота с высочайшим разрешением на расторжение брака все еще не была получена из столицы Священной Империи.

Жара усиливалась, и Панновал ужесточал гонения на все племена анципиталов, проживающие на его территории, объявляя один за другим крестовые походы против расы нечестивцев. Спасаясь от неминуемой смерти, фагоры бежали на территорию Борлиена, что вызывало одновременно испуг и ненависть у основной массы подданных короля Орла, которые в душе люто ненавидели двурогих, усматривая в них источник всех бед.

Но мнение короля отличалось от молчаливого желания народа. В своей речи перед скритиной он объявил, что благожелательно примет беженцев и предоставит им для поселения земли в Косгатте, если беженцы согласятся пополнить бойцами его армию. Таким образом король намеревался малой ценой поднять дикую целину Косгатта, освобожденную им от тени ненавистного Дарвлиша, и одновременно локализовать пришельцев, поместив их подальше от коренного борлиенского населения.

Рука помощи, протянутая из Борлиена фагорам, в Панновале и Олдорандо мало кому пришлась по вкусу, и выдачу грамоты с разрешением снова отложили.

Но королю Орлу это не испортило настроения - он был доволен собой. Он достаточно настрадался, и его совесть была чиста.

Надев яркую куртку, он отправился повидаться с отцом. В сотый, тысячный раз он шел по извилистым коридорам дворца и спускался в подвал, стучал в толстые двери и, когда стражи-фагоры открывали ему, направлялся туда, где влачил свое жалкое существование его отец. Подвал показался ему еще более сырым, чем обычно. В первой из камер, бывшей мертвецкой и пыточной, король помедлил. Тьма обступала его со всех сторон. Звуки внешнего мира сюда почти не проникали.

– Отец! - позвал он и не узнал собственный голос.

Миновав вторую камеру, он оказался в третьей, куда снаружи сочился бледный свет. В камине тлело обугленное полено - все как всегда. Старик, как обычно завернутый в одеяло, сидел перед камином, свесив голову на грудь. Ничто не менялось в нем с годами. Все оставалось по-прежнему, и сейчас и всегда. Все, за исключением одного - король ВарпалАнганол был мертв.

Положив руку на плечо отца, король Орел немного постоял так молча. Перед смертью свергнутый монарх так исхудал, что стал походить на скелет.

Повернувшись, король ЯндолАнганол подошел к зарешеченному окошку под потолком и, подняв к нему голову, принялся смотреть на свет. Потом, не оборачиваясь, тихо окликнул отца еще раз. Но позади него ничто не шелохнулось - лысый череп с остатками волос остался недвижим. Тогда он позвал еще раз, громче. Тишина.

– Значит, ты и вправду умер? - спросил ЯндолАнганол, вложив в голос неизмеримое презрение. - Вот и новое предательство… Скажи же мне, Вседержитель, неужели после того, как я расстался с ней, моих страданий тебе было недостаточно?

Ни слова в ответ.

– Итак, ты покинул нас безвозвратно? Ушел навсегда, бросив меня на произвол судьбы, старый ты…

Бросившись к камину, он пинком выбил оттуда тлеющее полено, и по всей подземной темнице поплыл густой дым. Вне себя от ярости король ударил ногой стул с мертвецом. Тело его отца со стуком упало на каменный пол, да так и осталось там лежать.

Остановившись над бренными останками, король брезгливо их осмотрел, словно видел перед собой гада, вроде змеи, потом что-то в нем неожиданно изменилось, и он пал на колени - но не для молитвы, а для того чтобы обнять бездыханное тело и излить ему на грудь потоки слез и бессвязных извинений и упреков в том, что усопший когда-то сумел заставить мать отвернуться от сына, единолично завладев ее любовью, чему приводились десятки примеров, произносимых самым разным тоном, от ненавидящего шипения до бессильных рыданий, и так до тех пор, пока слова не иссякли на языке короля и он не замер, склонившись над телом и прильнув к нему в облаке уже неподвижного дыма.

Лежащий на полу обугленный чурбан сам собой погас от сырости. В конце концов, поднявшись, король с красными то ли от дыма, то ли от слез глазами покинул это мрачное место, торопливо взбежав вверх по лестнице, словно за ним гнались.

Одной из множества древностей дворца была и старая нянька, доживающая век в пристройке для слуг и почти не встающая с постели. В комнатах слуг ЯндолАнганол не бывал уже очень давно, наверное с той поры, как перестал считаться ребенком. Но дорогу туда он нашел без труда и, пройдя по нескольким узким коридорам, вскоре уже предстал перед старухой, которая при виде монарха в ужасе схватилась дрожащей рукой за изголовье кровати в жалкой попытке подняться и сесть. После нескольких тщетных попыток она угомонилась и, отбросив волосы с лица, широко открыла глаза и принялась смотреть на своего короля с идиотским выражением преданности.

– Твой любовник и повелитель умер, - ровным голосом проговорил король ЯндолАнганол. - Распорядись, чтобы его похоронили как подобает.

На следующий день в столице была объявлена неделя траура, и Первый Фагорский полк королевской гвардии промаршировал по улицам города с черными повязками над локтем.

Простой люд, в своей нищете изголодавшийся по любому зрелищу, быстро смекнул, что творится у короля на душе - если не в точности, то довольно верно. Слухи передавались из уст в уста, поскольку не было такой семьи, где не нашлось бы никого впрямую или, по крайней мере, косвенно, даже через вторые или третьи руки, связанного с дворцом. Не было такого, кто не знал бы никого знакомого с кем-то из дворцовой прислуги; а дворцовые слуги умели учуять перемену настроения короля, его радость и горе, в воздухе по особому распространяющемуся по залам электричеству. Люди с непокрытыми головами собирались на солнце в святом месте, где короля ВарпалАнганола с подобающей его величеству торжественностью должны были похоронить в соответствующей земляной октаве.

Отпевание совершалось под руководством самого архиепископа Дома Страждущих, БранцаБагината. Члены скритины тоже были здесь. По такому случаю для них сколотили деревянные трибуны, обшитые флагами дома Анганолов. Суровость на лицах господ депутатов происходила не от печали по усопшему монарху, а по преимуществу от неодобрения действий монарха живого; тем не менее, несмотря на все свое несогласие, они все же не посмели не прийти на похороны, страшась последствий. Со многими членами скритины пришли и жены, на что была своя причина.

Стоящий на краю разверстой могилы король ЯндолАнганол казался одиноким и всеми покинутым. Время от времени он бросал короткие острые взгляды по сторонам, словно все еще надеялся кого-то разглядеть в толпе, быть может РобайдайАнганола. Взгляд короля заметался по лицам еще стремительней, когда тело его отца, завернутое в золотую ткань, со всеми предосторожностями опустили в предназначенное ему углубление в теле земли. За исключением взгляда, ничто не изменилось в выражении лица Орла. Обладатели направленных на него тысяч глаз в точности знали, что может ожидать усопшего внизу, в мире теней и духов, где тяготы верхнего, светлого и материального, мира больше ничего не значат. Когда-нибудь и они уйдут вот так же, хотя при этом и не будут присутствовать двенадцать придворных фрейлин, бросающих букеты на их недвижимые останки, как сейчас.

Архиепископ БранцаБагинат закрыл глаза и начал отпевание.

– Неудержимый ток лет уносит нас все дальше и дальше от мига появления на свет, с каждым шагом приближая к последней октаве. Как в небесах наших сияют два светила, большее и меньшее, так и существование каждого творения божьего имеет две составляющих, жизнь и смерть, одна из них меньшая, а другая большая. Сегодня великий король ушел от нас, вступив в великую фазу существования. Он был мудрым человеком и знал, что любому свету в конце концов суждено кануть во тьму…

Сочный бас архиепископа заглушил последние шепотки, а толпа с жадным любопытством, точно бродячие вездесущие псы, поводящие носами в сторону ямы в земле, чуть подавалась вперед, к могиле, туда, куда с первыми же словами БранцаБагината упали первые пригоршни земли.

В этот миг подал голос король.

– Вот перед вами лежит злодей, разрушивший жизнь свою и моей матери. Как вы смеете молиться за него, продавшего свою честь и достоинство?

Одним скачком перелетев через могилу, он оттолкнул с дороги архиепископа и бросился бежать к далекому дворцу на гранитном холме, что-то выкрикивая на бегу. Толпа скрылась из виду, но он не умерил бег и мчался так, пока не добрался до стойла, где вскочил в седло хоксни и как безумный погнал его к лесу. Любимец Юлий был забыт на полдороге, отстал и теперь, причитая, брел к обители своего повелителя.

Этот неприятный эпизод, оскорбление, прилюдно нанесенное религии ее столпом, религиознейшим человеком, пришлось чрезвычайно по душе простолюдинам Матрассила. Тут было о чем поговорить и посудачить, над чем посмеяться, что похвалить, а что и осудить за стаканчиком дешевой выпивки.

– А он шутник, этот Яндол, - таким был вердикт, выносимый чаще всего за столами в тавернах после продолжительных возлияний, среди посетителей, которые не воспринимали смерть как такое уж горе или по крайней мере не считали ее причиной принародно терять голову. Так, за королем закрепилась слава парня с отличным чувством юмора, закрепилась очень быстро и прочно, к великой досаде оппозиционеров из скритины, вознамерившихся раздуть его выходку чуть ли не в государственную измену.

Слышать это было неприятно не только злокозненным баронам из скритины, но и загорелому молодому человеку, тайно присутствовавшему на похоронах деда и собственными глазами видевшему во всех подробностях скандальное бегство отца. Проводив СарториИрвраша, Робайдай вернулся к столице и поселился неподалеку от нее, на укрытом камышами островке, где бывали одни только рыбаки. Там новость о смерти деда и нашла его. Он поспешил наведаться в столицу, проявляя все повадки осторожной косули, ощущающей близость льва.

Став свидетелем выходки шутника-отца, Роба верхом на хоксни рискнул последовать за ним до самого стойла и дальше, в лес, по знакомой с детства тропинке. Зачем он это сделал, он и сам не мог сказать, так как встречаться с отцом или хотя бы следить за ним в его прежние намерения не входило.

Отец, очевидно обдумывая очередную публичную выходку, такую же искрометную, как и прежняя, направил своего хоксни к тропинке, по которой не ездил с тех самых пор, как СарториИрвраш покинул дворец. Тропинка эта вела к зверинцу, надежно укрытому в роще среди гибких стволов молодого раджабарала; невозможно было сказать, что когда-нибудь, когда Великое Лето Гелликонии сдаст свои позиции холодам, эти нежные на вид деревца, живущие по много веков, превратятся в непоколебимые изваяния с древесной сердцевиной, крепостью не уступающей камню. Уже успокоившись, отец юного принца привязал Ветра к стволику молодого деревца. Прижав руку к тому же стволу, он уткнулся в нее головой. Ему с мучительной остротой вспомнилось тело королевы королев, понимание и гармония, некогда освещавшие их любовь. Все это ушло, умерло, а как и почему, он понятия не имел. Постояв немного в полной неподвижности и молчании, король отвязал Ветра и повел его мимо обрубков родительских стволов раджабарала, черных, как склоны потухшего вулкана. Впереди появился деревянный приземистый забор зверинца. Никто не вышел навстречу королю, не преградил ему дорогу и не спросил, кто он таков. Толкнув калитку, король Орел вошел во внешний двор - запущенный, давно не посещаемый человеком. Бурно разрослась сорная трава. Небольшой домик, хозяйственная постройка были в отчаянном состоянии; совсем недавно сюда перестали заглядывать люди, и разруха, словно ощутив себя полноправной хозяйкой, мигом взяла свое. Из покосившихся дверей домика выполз трясущийся белобородый старец и пеличеству.

– Почему перед воротами нет стражи? - потребовал ответа монарх. - И почему ворота не заперты?

Так вопрошал король, но в словах его, бросаемых через плечо, пока сам он шагал к клеткам, не было решительности - ответ и так был ему известен. Старик, изрядно поживший и знавший повадки короля, был чересчур умен, чтобы впасть в ту же небрежную манеру и отвечать в том же тоне. Он моментально пустился в витиеватые подробные объяснения: все служащие зверинца, кроме него, были отозваны после позорного смещения советника. Оставшись тут один, он продолжал ухаживать за питомцами в надежде угодить его величеству. Король, далекий от того, чтобы выказать хоть какую-то радость или удовольствие, сплел пальцы рук за спиной и задумался, придав лицу меланхолическое выражение. У подножия скалы, возле которой ютился зверинец, были устроены четыре большие клетки, поделенные на отсеки для пущего удобства их обитателей. На этих обитателей и был устремлен мрачный и задумчивый взгляд короля ЯндолАнганола.

Первую клетку занимали другие. От нечего делать лесные акробаты раскачивались на руках, ногах и хвостах; заметив приближающегося к их клетке короля, они, как перезрелые гроздья гвинг-гвинг, попадали вниз, бросились к решетке и принялись тянуть наружу лапы, очень похожие на человеческие руки, делая это с огромной энергией и рвением, словно имели представление о высоком положении своего посетителя.

Во второй клетке звери при виде незнакомцев шарахнулись от решеток. Многие из обитателей второй клетки поторопились спрятаться в свои норы, с глаз долой. Чтобы эти звери не смогли выкопать в земле лазы и сбежать, дома для них были вырублены прямо в камне скалы. Но два самых сильных самца остались - встав возле решетки, они уставились королю прямо в лицо. Эти протогностики - низкорослые существа, часто путаемые с другими и, надо признаться, очень на них похожие - назывались нондадами. Ростом нондады едва доходили людям до пояса, а их вытянутые вперед, точно рыла, морды чрезвычайно напоминали других. Гениталии нондадов прикрывали клочки шкуры какого-то животного; тела покрывал редкий желтоватый, «песчаного» цвета волос.

Двое выступивших вперед нондадов заговорили с королем, а лучше сказать, затараторили, нервно подергивая конечностями. Речь их представляла собой странный поток не столько слов, сколько пощелкиваний, свиста и всхрапываний. Прежде чем двинуться к третьей клетке, король недолго слушал нондадов, глядя на них со смесью презрения и жалости.

В третьей клетке содержалась наиболее развитая из известных форм протогностиков, мади. В отличие от обитателей двух первых клеток при появлении короля мади не сдвинулись с места. Им, отлученным от своего существования вечных странников, некуда было больше идти; все в мире лишилось для них смысла, и они ни на что не обращали внимания: приход короля, так же как и восход и заход солнц, ничего для них не значил. Под любопытным взглядом ЯндолАнганола мади пытались закрыться руками и спрятать лица.

В четвертой клетке, сложенной из грубо отесанного камня, - это была дань целеустремленности и воле ее обитателей, которые звались людьми, - помещались мужчины и женщины, в основном из трибриатских и мордриатских племен. Женщины спрятались в тень, мужчины же поспешили к решетке, желая успеть донести до короля свои жалобы, просьбу освободить их или по крайней мере прекратить издевательство, под которым подразумевались ученые эксперименты СарториИрвраша, бывшего королевского советника.

– Теперь вряд ли вас кто-то побеспокоит, - пробормотал себе под нос король, вышагивая мимо клеток не менее беспокойно, чем мечущиеся в них заключенные.

– Сударь, мы подвергаемся здесь невиданным унижениям… Мы страдаем, государь…

Всюду, на всех выступах и углах, лежал серый вулканический пепел, сквозь который кое-где уже пробилась трава. Извержение и толчки прекратились так же внезапно, как начались. Король раздраженно пнул сапогом кучу пепла, подняв облако серого праха.

Он вернулся к мади, поскольку именно эти создания больше всего интересовали его. Не находя себе места, он рассматривал вечных странников с разных точек, то присаживался на корточки, то заходил так и эдак. Наконец, не выдержав, несколько самцов мади молча выступили вперед и поставили перед решеткой одну из своих самок, предлагая ее в обмен на освобождение остальных.

С перекошенным от отвращения лицом король ЯндолАнганол отпрянул от клетки. Его черты исказила судорога.

Бросившись из тени каменной клетки на солнечный свет, он столкнулся с РобайдайАнганолом. На мгновение отец и сын оторопело замерли друг перед другом, точно пара котов; первым опомнился Роба - подняв руки и растопырив пальцы, он сделал несколько странных энергичных жестов. Из-за спины Робы, шаркая ногами, выступил седобородый сторож, что-то ворча и жалуясь.

– Заключи их в темницу, дабы сохранить им разум, о могущественный король, - нараспев проговорил Роба.

Ни слова не сказав в ответ, король шагнул вперед и, обхватив сына за шею, притянул его к себе и поцеловал в губы, словно уже давно думал об этом и только ждал удобного случая, чтобы осуществить свое намерение.

– Где ты пропадал, сын мой? Почему ты не хочешь остепениться?

– Если мне хорошо среди моих деревьев, то зачем идти во дворец? От добра добра не ищут.

Говоря это, Роба пятясь отступал от отца и одновременно утирал рукой рот, так что б?льшую часть сказанного им разобрать не удалось. Упершись спиной в решетку клетки, он опустил левую руку, чтобы ухватиться за железо покрепче, словно боялся, что отец немедленно потащит его куда-нибудь, возможно во дворец.

Один из самцов моментально бросился вперед, поймал принца за запястье и втянул его руку в клетку. Самка, та, которую только что предложили королю в качестве выкупа, с диким воплем вцепилась зубами в большой палец Робы. Тот закричал от боли. Король вихрем подлетел к решетке с обнаженным мечом в руке. Мади отпрянули в глубь своей темницы.

– Эти мади так же охочи до королевской крови, как и Симода Тал, - простонал Роба, прыгая с зажатым во рту пальцем. - Ты видел, она хотела откусить мне палец! Как прикажешь после этого относиться к будущим родственникам?

Король расхохотался и убрал меч в ножны.

– Никогда не нужно соваться в чужие дела - вперед тебе наука.

– Эти создания очень хитры, сударь, они само порождение сатаны, и потом, им нечего терять, они уже столько здесь натерпелись, - донесся голос седовласого сторожа.

– Ты сжился со своим зверинцем, как лягушка с прудом, и потому не видишь для этих несчастных другой судьбы, - продолжил Роба, все еще приплясывая от боли. - Но прошу тебя: взгляни на этих несчастных и почувствуй их страдания. Отпусти их, умоляю тебя! Рашвен еще умел извлекать из них пользу, пускай и тогда сомнительную, но сейчас они тебе вовсе не нужны, прояви же здравомыслие и милосердие. Держать их в неволе дольше просто глупо.

– Сын мой, у меня в доме живет молодой фагор, рунт, которого я считаю своим домашним зверем и который, хочу надеяться, считает меня своим хозяином. Он привык ко мне и полюбил и везде и всюду следует за мной. Ты же ненавидишь меня, но ходишь за мной хвостом, как и мой фагор - объясни, почему? Забудь ненависть, обратись к разуму и живи нормальной жизнью рядом со мной. Я ничем не обижу тебя. В свое время я решился поднять на тебя руку, но давно пожалел об этом и раскаялся - ты дал мне достаточно времени все обдумать. Прошу, прислушайся к моим словам.

– С мальчиками всегда очень трудно договориться, уж больно они упрямые, - подал голос сторож.

Отец и сын стояли друг против друга и смотрели во все глаза. Погасив полуопущенными веками свой горящий орлиный взор, король ЯндолАнганол казался спокойным. Молодое симпатичное лицо Робы пылало яростью.

– Значит, теперь тебе недостаточно одного рунта, который бегает за тобой? Неужели у тебя мало пленников, над которыми ты мог бы потешаться, - ведь, кажется, в этом зверинце их множество, на любой вкус? Зачем ты пришел сюда? Посмеяться над несчастными в очередной раз?

– Нет, я пришел не для того, чтобы смеяться над ними. Из рассказов Рашвена я узнал многое. И теперь мне нужно выяснить - как мади занимаются… Я понимаю, мой мальчик, мои чувства тебя пугают. Ты боишься ответственности. Ты всегда был таким. Царствовать - большая ответственность…

– А махать крыльями обязанность бабочки…

Сбитый с толку словами сына, король снова заходил перед клетками как дикий зверь.

– Вот перед нами то, за что чувствовал себя ответственным СарториИрвраш. Возможно, он был довольно жесток. Заставлял обитателей этих клеток спариваться друг с другом так, как этого хотел он, чтобы получить заданный результат. Все, что происходило здесь, он тщательно записывал, таков уж он был и не мог никуда уйти от этого. Я решил сжечь все это - таков я, скажешь ты. Что ж, пусть так.

С помощью своих экспериментов Рашвен находил общие правила, которые называл Законом. Он открыл, что другие из клетки Один, спариваясь с нондадами, иногда могли производить жизнеспособное потомство. Дети их выживали, но были бесплодны. Нет, я ошибся - это потомство других и мади было бесплодным. Бог мой, я забыл подробности. В свою очередь мади, спариваясь с людьми из клетки Четыре, тоже порой производили потомство. Некоторые из этих детей могли рожать.

Свои исследования Рашвен проводил в течение многих лет. От других у мади детей не бывало - заставлять их спариваться было бесполезно. Люди и нондады тоже не приносили потомства. Таков, по его мнению, был Закон. Таковы были факты, которые он получал дорогой ценой. Ради нового знания он был готов на многое, если не на все.

Ты спешишь обвинить его, как винишь всех и вся, кроме себя. Но Рашвен заплатил за свои знания. Однажды, два года назад - тебя, Роба, тогда здесь не было, ты уже предпочитал скитания дворцу, - его жена пришла в зверинец накормить пленников, и другим удалось вырваться на свободу. Они растерзали ее. Старик-сторож может рассказать…

– Сперва я нашел ее руку, сударь, - вставил сторож, довольный тем, что о нем вспомнили. - Левую, сударь, если быть точным.

– Рашвен заплатил за свои знания сполна, Роба, как я заплатил за то, что хотел получить. Придет время, когда и ты заплатишь за все. Лето когда-нибудь кончится.

Роба молча обрывал с куста листья, словно непременно хотел раздеть куст догола, и один за другим прикладывал их к своей ране. Сторож подошел к нему, чтобы помочь, но Роба с неожиданной злостью отпихнул старика ногой.

– Этот зверинец… эти клетки смердят… это место мне ненавистно… О чем здесь мог писать Рашвен… сейчас мне кажется, что он, подсматривавший за невозможным, за самым грязным, был не в своем уме… Послушайте, говорят, когда-то давно, когда о королях еще никто слыхом не слыхивал, мир представлял собой большой белый шар в черной чаше. На свете жили только великие кзаххны анципиталов и дочери людей, их королевы - один из двурогих взял самку человека, вошел в нее своим могучим органом, наполнил золотистым семенем. Это румбо потрясло мир, пребывавший в объятиях вечной зимы, и положило начало смене времен года…

Роба не смог закончить - собственные слова настолько захватили его, что он расхохотался закинув голову. Старик-сторож взволнованно и смущенно оглянулся на короля.

– Насколько я помню, сударь, бывший советник никогда не предпринимал здесь ничего подобного. Уверяю вас…

Король ничего не сказал в ответ. Он стоял неподвижно, и взгляд его был исполнен презрения; до тех пор, пока смех его сына не умолк, он не двинулся с места и только ждал. Потом, прежде чем начать говорить, он повернулся к Робе спиной.

– Не так мы говорим, не о том; не к чему нам ссориться - особенно сейчас, когда душа моя переполнена горем. Если хочешь, мы можем уехать на Ветре вдвоем - ты сядешь позади меня.

Роба упал на колени и закрыл лицо руками. Из-под ладоней донеслись звуки, но это не были рыдания.

– Может быть, он голоден и в голове у него мутится? - предположил сторож.

– Убирайся, старик, иначе не сносить тебе головы.

Старик в страхе отпрянул.

– Ваше величество, я каждый день кормлю животных досыта, как раньше. Я сам ношу им еду из дворца, хоть это и нелегко, в мои-то годы…

Король ЯндолАнганол повернулся к своему коленопреклоненному сыну.

– Ты знаешь, что твой дед недавно присоединился к духам?

– Он наконец обрел покой. Я видел, как зияла под небом его могила.

– Я стараюсь изо всех сил, господин, но поймите меня правильно - без раба я просто сбиваюсь с ног…

– Он умер во сне - легкая смерть, и это за все его грехи…

– Я же сказал - он обрел покой. А ты сам: горе от ума, измучен собственной женой, да и закваска в тебе дедовская - вот три кита, на которых ты стоишь. Чего еще от тебя ждать?

Сложив на груди руки, король спрятал ладони под мышками.

– Три кита, значит? Вот что, сын: это не три кита, это три раны. Но к чему ты мне все это говоришь, неужели считаешь, что без твоих слов мне мало мучений? Останься со мной и будь мне утешением, как поступил бы настоящий сын своего отца. Если уж ты нигде не смог найти себе прибежища, даже у мади, значит, тебе следует остаться со мной.

Опершись о землю, Роба принялся медленно подниматься на ноги. Воспользовавшись паузой в разговоре августейших особ, сторож поспешил вставить словцо:

– Они больше не желают спариваться, сударь. Живут только друг с другом, только те, что в одной клетке, просто чтоб убить время, как я понимаю. От скуки…

– Остаться с тобой, отец? Остаться с тобой, как навсегда остался дед, канув в недра дворца? Нет, я возвращаюсь обратно в…

Пока Роба говорил, сторож с умоляющим, но настойчивым выражением лица прошаркал вперед и встал между королем-отцом и принцем. Мельком взглянув на старика, ЯндолАнганол молча отвесил ему такого тумака, что несчастный отлетел на три шага и приземлился спиной в кусты. Сидящие в клетках узники подняли ужасный переполох, завопили и принялись бить по прутьям решетки неизвестно откуда взявшимися металлическими предметами.

Направляясь к сыну, король улыбался или, ощерившись, притворялся, что улыбается. Роба попятился от него.

– Ты не понимаешь, чем твой дед был для меня, какую власть надо мной имел - когда-то, да и сейчас, и наверняка сохранит ее в будущем. Я же не обладаю такой властью над тобой. Я мог взойти на престол, только свергнув твоего деда.

– В крови, пролитой тобой, могли бы захлебнуться все узники тюрем. Пускай я стану мади, а лучше лягушкой. Я отказываюсь быть человеком до тех пор, пока это звание носишь ты, отец.

– Роба, то, что ты говоришь, жестоко. Очень скоро я собираюсь взять в жены - да что там, считай, уже взял - дочь мади. Для того-то я и приходил сюда, хотел поближе увидеть мади. Прошу еще раз, останься со мной.

– Для чего - смотреть, как ты сожительствуешь со своей рабыней-мади? Считать ваше потомство? Следить за их ростом, регулярно взвешивать, вести книгу учета? Отбирать самых способных и плодовитых, которые все равно никогда не забудут, что их собратья бродят где-то на свободе, и вечно будут рваться прочь из твоей проклятой темницы…

Выплевывая слова, молодой принц пятился, впиваясь ногтями в землю и оставляя после себя борозды. Потом, внезапно вскочив на ноги, он стрелой нырнул в кусты. Через мгновение король уже увидел, как шустрая фигурка принца взбирается по скале, у подножия которой был сооружен зверинец. Потом Роба исчез.

Отвернувшись, король прислонился плечом к дереву и закрыл глаза.

От тяжких дум его отвлекли стенания сторожа, до сих пор барахтавшегося в кустах. Оглянувшись на старика, он подошел к нему, протянул руку и помог подняться.

– Простите меня, господин, но хоть маленького раба, мальчика, у меня уже просто не хватает сил…

Устало потирая лоб, ЯндолАнганол ответил:

– Ответь мне на один вопрос, сланджи. Скажи мне, прошу: в какой позе самки мади предпочитают спариваться? Откуда они подпускают к себе самцов - сзади, как животные, или спереди, лицом к лицу, как люди? Рашвен сказал бы мне…

Вытерев руки о тунику, сторож рассмеялся.

– Эх, сударь, насколько я видел, они делают и так и эдак, и поверьте, у меня было время понаблюдать за ними, пока я работал тут в одиночестве. Хотя в основном они занимаются этим пристраиваясь друг к другу сзади, точно как другие. Кто-то считает, что мади спариваются только для продолжения рода, но я-то знаю, что и они находят в этом удовольствие, хотя, конечно, в клетке жизнь другая, особенная.

– Целуются ли женщины и мужчины мади друг с другом в губы, как люди?

– Никогда этого не видел, сударь. Целуются здесь только люди.

– Тогда скажи, может быть, прежде чем спариться, они лижут друг у друга гениталии?

– Вот этим любят заниматься во всех клетках, сударь. И лижут и сосут, этого полно, такой срам, смотреть невозможно.

– Спасибо тебе, старик. Теперь можешь выпустить своих поднадзорных на волю. Они сослужили свою службу и больше не нужны. Отпусти их, пускай бегут куда хотят.

Сказав это, король направился к выходу из зверинца, шагая медленно и задумчиво, держа одну руку на рукояти меча, другой потирая лоб.

К дворцу он ехал через колеблющийся частокол теней раджабарала. Фреир уже клонился к закату. Небеса пожелтели. Вокруг того места, где солнце соскальзывает за горизонт, стояли концентрические коричневые и оранжевые круги, возникшие в результате преломления света в слоях медленно оседающих вулканических частиц. Заходящее светило близ горизонта напоминало пораженную гниением раковину-жемчужницу.

– Я не могу довериться ему, - сказал король Ветру. - Он необуздан - в меня. Я люблю его, но считаю за лучшее убить собственной рукой. Если бы у него хватило сообразительности, он уже давно сумел бы заключить союз со своей матерью и организовать в скритине блок против меня. Со мной легко было бы покончить… я люблю их обоих, хотя и ее предпочел бы убить собственной рукой, даже ее…

Ветер промолчал, даже ухом не повел. Хоксни брел на закат, думая об одном - как побыстрее добраться до родного стойла.

«Как подло я мыслю, - подумал король. - Это невыносимо».

Взглянув на полыхающие небеса, он подумал, что религия давно научила его бороться со злом, и внутренним, и внешним.

– Я должен хранить обет целомудрия, - сказал он. - Помоги мне, о Всемогущий.

С этими словами он пришпорил Ветра. Сейчас он отправится повидать Первый Фагорский. Анципиталы не ведают, что такое мораль, и не знают угрызений совести. Только с ними он мог найти мир и покой.

Коричневый полукруг наконец одолел оранжевый. Фреир скрылся за горизонтом, и раковина принялась рассыпаться в пепел, стремительно, минута за минутой, обрушиваясь сама в себя, меняясь по мере того, как свет Беталикса пронизывал ее насквозь, приканчивая. Красота ушла, и на месте чудесного заката осталась лишь курчавая облачная страна, куда, в свою очередь, неуклонно смещаясь к западу, падал Беталикс. Глядя на это, Акханаба наверняка подумает (это ясно, как и то, что завтра снова будет жара), что всему на свете приходит конец. Все в мире клонится к закату.

Вернувшись в свой тихий дворец, король ЯндолАнганол обнаружил, что у него гости - в дворцовых залах разгуливали какие-то важные персоны; это были посланцы Священного Панновала, доставившие ему долгожданную грамоту. Его друг, Элам Эсомбер, дожидался его, чтобы заключить в крепкие объятия.

Грамота с высочайшим разрешением на развод наконец-то прибыла. Осталось всего ничего - доставить грамоту королеве королев, провести краткую церемонию, и он будет свободен. Свободен для того, чтобы обручиться с Симодой Тал.

Глава 16

Человек, который рубит лед

На смену лету в южном полушарии пришла осень. Близ берегов Геспагората копили силу муссоны.

Пока на северных брегах моря Орла с их мягким климатом королева МирдемИнггала купалась с дельфинами, близ невзрачных южных берегов того же моря, там, где с ним сливались воды Скимитара, умирал авернец по имени Билли Сяо Пин, победитель лотереи «Отпуск на Гелликонии».

Порт Лордриардри заслоняли от буйства открытого моря острова Лордри числом две дюжины, на некоторых из них построили себе хижины китобои. На других островах, безлюдных, большими колониями селились морские игуаны, обитавшие и на отлогом побережье материка Геспагорат. Этих гибких и ловких, покрытых бородавчатым панцирем существ длиной до двадцати футов часто можно было встретить в открытом море. С борта корабля ледяного капитана, «Лордриардрийской королевы», везущей его в Димариам, Билли собственными глазами несколько раз видел в море игуан.

У берега эти животные редко целиком выбирались на сушу, предпочитая крутиться между камнями и водорослями на мелководье, где собирались полчищами. Иногда по изменению поведения игуан, по быстроте извивов и подвижности их кишащих тел знатоки могли предсказать перемену погоды у берегов Димариама в любое время малого года, приближение тумана или шторма; туман образовывался тогда, когда спускающийся с полярных шапок холодный воздух встречался над океаном с теплым. Густой туман окутывал все влажным непроницаемым покрывалом.

Лордриардри, небольшой порт с населением, едва ли достигающим одиннадцати тысяч человек, своим благополучием (читай существованием) был полностью обязан семейному предприятию Мунтрасов. Ничем, за исключением того, что Лордриардри находился на 36,5 градусе южной долготы, всего в полутора градусах от границы тропической зоны, порт примечателен не был. Полярный круг проходил совсем рядом, всего в каких-нибудь восемнадцати с половиной градусах. Внутри, за границей этого круга, царили вечные льды. Там долгие века Фреир даже летом не являл свой лик над горизонтом. Фреир должен был появиться Великой Зимой, чтобы остаться в небесах в продолжение многих жизней людей, чья нога никогда не ступала в пустынный мир полюса.

Обо всем этом Билли узнал, пока его на волокуше везли от пристани, где пришвартовался корабль Мунтраса, к дому капитана. По некоторым причинам о городе Лордриардри Криллио Мунтрас говорил с воодушевлением и гордостью, но при виде собственного дома замолчал.

Стены комнаты, где поместили Билли, были белыми, тщательно оштукатуренными. Окна занавешены белыми же занавесками. Его снова одолела болезнь, и он почти не вставал с постели. Лежа, он смотрел в окно на деревья, на далекие и близкие крыши, на стелющийся в отдалении белый молочный туман. В этом тумане ему иногда удавалось разглядеть мачту.

Только что закончивший одно любопытное путешествие Билли знал, что совсем скоро ему предстоит пуститься в другое, не менее любопытное. Но до начала этого путешествия он должен был лежать здесь, позволяя суровой жене ледяного капитана, Эйви, и его рослой замужней дочери, Имии, ухаживать за собой. Скоро он узнал, что Имия занимала в городской общине высокое положение - она была врачом.

По прошествии нескольких дней усилия Эйви и Имии принесли плоды, и Билли немного полегчало. Неподвижность и отсутствие гибкости в суставах прошли, и он снова почувствовал себя почти нормальным человеком. Жена и дочь ледяного капитана отвели Билли к саням и усадили в них, завернув в одеяла. В волокушу была запряжена четверка удивительных рогатых собак, асокинов. Билли отправился в глубь материка, туда, где незаметно для самого внимательного глаза тек знаменитый Лордриардрийский ледник.

Русло ледника, которое тот прорыл себе сам, пролегало между двумя холмами. Берущий свое начало в горах ледник впадал в озеро, а оттуда его талые воды устремлялись в море.

В присутствии дочери манера держаться Криллио Мунтраса изменилась, и Билли заметил это. Друг к другу отец и дочь относились очень нежно, однако уважение и внимание, которыми ледяной капитан дарил свою дочь, не шли ни в какое сравнение с тем, какое действие ее присутствие оказывало на него самого, хотя бы на его осанку - это подметил наблюдательный Билли, делая выводы по большей части не из того, что говорили друг другу отец и дочь, а из того, как капитан в присутствии Имии втягивал живот, очевидно, считая, что на глазах у нее он должен держаться молодцом во что бы то ни стало.

На берегу ледника сделали привал, и Мунтрас пустился подробно описывать труд работающих здесь бригад ледорубов. После того как Имия, скромно попросив позволения, вставила в рассказ отца несколько слов о численности работников на леднике, Мунтрас без тени злобы попросил ее продолжать вместо него. Что Имия и сделала. Стоящий позади отца и сестры Див только ухмылялся; он, сын своего отца и будущий наследник его дела, ни слова не мог вставить в рассказ и вскоре почел за лучшее незаметно улизнуть.

Имия была не только известным в основанном кланом Мунтрасов городе врачом, но и женой главного городского судьи. Муж Имии, именуемый в присутствии Билли не иначе как Судья, словно таким было данное ему при крещении имя, представлял права города Лордриардри в парламенте столицы, Оишата. Оишат лежал к западу от побережья, на самой границе Димариама с государством Искханди. Процветающий молодой город Лордриардри вызывал у столицы острую зависть, плодами чего становились все новые и новые указы по налогообложению, в которых Судья не уставал находить лазейки.

Но и это было не все. Справедливый Судья без труда находил лазейки и в местном городском законодательстве, составленном членами клана Мунтрасов с выгодой для самого клана и с пренебрежением к участи рабочих и жителей. Поминая зятя в разговоре, Криллио Мунтрас всегда чуть морщился.

В отличие от мужа Эйви придерживалась иного мнения о зяте. Восторженно относясь к его чувству справедливости, она слышать не хотела дурного слова в адрес своих молодых. Ласковая с ними, она была сурова с Дивом, чье поведение - чему немалой виной было холодное отношение матери - дома становилось особенно неприглядным.

– Ты должен изменить завещание, - сказала она мужу, когда после очередной выходки Дива они стояли вдвоем над постелью Билли, - и оставить компанию Имии и Судье - тогда за судьбу дела можно будет не беспокоиться. Как только во главе компании окажется Див, не позже чем через три года всему придет конец. Наша девочка наделена отличным чувством меры и сумеет отличить верный путь от неверного. У нее есть хватка.

Само собой разумелось, что и хватка и чувство меры Имии таковы, какими им надлежит быть у настоящей геспагоратки. Никогда еще Имия не видела чужих краев и всю жизнь провела в родном Лордриардри, словно отгородившемся от остального мира цепочкой из мириад чешуйчатых сторожевых псов, бродящих по побережью Димариама. Однако, как догадывался ее отец, она интересовалась историей и географией и мечтала о путешествиях в южные страны и на континенты.

Внешне Имия Мунтрас очень походила на отца - у нее было такое же простое, широкое лицо человека, не страшащегося открыто смотреть на блеск ледника. Рассказывая Билли о ледяном деле своей семьи, она стояла прямо на льду, крепко упершись в него ногами. В ее словах слышалась нескрываемая гордость.

Берег моря остался далеко позади, и туман сюда не проникал. Высокая ледяная стена, благодаря которой Мунтрас сумел сколотить состояние, ярко блистала на солнце. Чуть поодаль, там, где лучи Беталикса преломлялись в ледяных кавернах, ледник переливался цветами морской зелени и голубизны, как сапфир. Его отражение в озере искрилось словно бриллиантовыми осколками.

Воздух был чист, холоден и свеж. Над гладью озера проносились охочие до рыб птицы. Там, где на границе воды и суши обильно расцветали поля фиолетовых цветов, жили своей жужжащей жизнью бесчисленные насекомые.

На циферблат часов Билли, прямо на три ряда мигающих цифр, опустилась прекрасная бабочка, с головой, напоминающей последнюю фалангу большого пальца. Стараясь разгадать намерения крылатого существа, Билли неуверенно уставился на него.

То, что действительно угрожало ему, было незримо и недоступно ему, не вооруженному ничем, кроме знаний. Его врагом был вирус, уже проникший в гипоталамус, в ствол спинного мозга. Не встречая никакого сопротивления, вирус размножался с огромной скоростью; в организме Билли не было антител, которые могли бы остановить чужака-захватчика. Очень скоро он превратится в неподвижную мумию, станет похожим на предков анципиталов, обитающих в глубине веков.

Но он ни о чем не жалел. Сожалеть можно было только об улетевшей бабочке, которой надоело сидеть на его руке. За то, чтобы вкусить настоящей жизни, той, о которой его наставник мог только догадываться, нужно было платить. Он видел королеву королев - пускай только мельком. Он возлежал с прекрасной Абази. Даже сейчас, уже не способный двигаться, он мог собственными глазами видеть, как далекие склоны ледника на свету переливаются слепяще-синим огнем молний и алым заходящего солнца, вызывая удивление у тех, кто считал лед простой бесцветной субстанцией. Он вкусил всех прелестей и познал совершенство живой природы. За это требовалось уплатить совершенно справедливую цену.

Имия рассказывала, как из тела ледника выпиливают огромные правильные призмы льда. Вооруженные только топорами и пилами работники сначала надкалывают пласты замороженной воды, а потом аккуратно вырезают намеченные слои. Таков был труд лордриардрийских ледяных старателей. Готовый отпиленный блок закрепляли на лотке-тележке и спускали до ведущей к берегу моря особой дороги, представляющей собой деревянные рельсы, змеящиеся под небольшим уклоном вниз; по ним тележки, управляемые опытными возницами, катились целых две мили до порта Лордриардри. Закладывая виражи, груженные ледяными блоками тележки грохотали по деревянным рельсам.

На набережной у моря большие блоки распиливали на малые и грузили в трюмы кораблей компании, имеющие специальную изоляцию из слоев тростника.

Так снег, когда-то выпавший в полярных регионах за 55-м градусом южной широты, а после спрессованный под собственной тяжестью и улежавшийся так при низкой температуре за несколько веков, в конце концов служил людям, живущим в тропиках, охлаждая их питье и ледники с провизией. Там, где природа дала промашку, на помощь ей пришел капитан Мунтрас.

– Пожалуйста, отвезите меня домой, - попросил Билли.

Льющийся гладко и без передышки рассказ Имии прервался. Ее повествование о тоннажах, о многомильной протяженности различных торговых маршрутов, о себестоимости меры льда, поступающего в распоряжение их маленькой империи, закончился; слушатель больше не хотел ничего знать. Молодая женщина вздохнула и что-то сказала отцу, но грохот очередной тележки со льдом, промчавшейся у них над головой, заглушил ее слова. Уже через мгновение ее черты разгладились, и она улыбнулась Билли.

– Давай-ка лучше отвезем Биллиша домой, отец, - сказала она.

– И то верно, - отозвался ледяной капитан, - и то верно.

Не скоро, лишь по прошествии половины Великого Года после того, как планеты-сестры Гелликонии и она сама достаточно отдалились от Фреира и Гелликония снова оказалась в объятиях снегов и ярости зимней стужи, изображение обессилевшего Билли, откинувшегося на спинку волокуши, достигло наконец далекой Земли, став там достоянием миллионов зрителей.

Впечатления от недолгого нахождения Билли на Гелликонии шли вразрез с любыми представлениями Земли о Законе, одно из важнейших положений которого гласило: «Ни один человек с Аверна никогда не должен ступать на поверхность Гелликонии и вмешиваться в или как-то влиять на протекающую там жизнь».

Этому закону, или, точнее, правилу, сформулированному на Земле, было три тысячи лет. С точки зрения культуры эти три тысячи лет были, конечно же, огромным сроком. С поры принятия закона понимание людьми окружающего мира изменилось и углубилось - во многом благодаря наблюдениям большинства населения Земли за жизнью и мытарствами гелликонцев. Подобные передачи способствовали единому и одновременному - а оттого более прочному - качественному изменению самосознания биосферы планеты.

Билли проник в биосферу Гелликонии и моментально стал ее частью. Немедленно последовавший за этим конфликт был очевиден всем землянам. Химические элементы клеток, составляющих тело Билли, включали в себя атомы с умерших звезд в той же степени, в какой те присутствовали в теле Мунтраса и МирдемИнггалы. Смерть Билли символизировала окончательное единение с планетой, слияние без надежды на разделение в будущем. Билли, как и все люди, был смертен. Атомы, из которых состояло его тело, - вечны и нерушимы.

Возможно, это был повод печалиться о канувшей в вечность еще одной человеческой личности, уникальной, неповторимой; но, как бы ни было, на Земле это вряд ли могли воспринять как повод проливать слезы.

Смерть Билли стали оплакивать много раньше, на станции наблюдения Аверн. Билли был драмой авернцев, их доказательством того, что реальность действительно существует, что сами они суть не что иное, как типичные человеческие организмы, управляемые однотипной биологической силой, адекватно реагирующей на изменения условий окружающей среды. Хвалебные слова были сказаны в тот же день.

Семейство Пин, например, оторвалось от обычного пассивного созерцания экранов и пережило небольшую семейную драму. Так, Рози Йи Пин, которая то заливалась слезами, то истерически хохотала, стала центром всеобщего внимания. Она замечательно провела это время.

Бывший наставник Билли был крайне огорчен случившимся.

Свежий воздух, омывший тело Билли и проникший в легкие, освежил его. В голове прояснилось, и он смог насладиться зрелищем блистающего мира. Однако живость этого мира, окружающие звуки мало порадовали его - для него это было слишком. Пришлось закрыть глаза. Когда он снова открыл их, асокины уже резво бежали, волокуша подпрыгивала на кочках, а поднимающийся над морем туман уже заволакивал прежде видную с горы часть горизонта.

Несколько смущенный своим молчанием Див Мунтрас, видимо, желая подняться в собственных глазах, настоял на том, чтобы самому править волокушей. Перекинув вожжи через плечо, он прижал их локтем левой руки, которой держался за переднюю ручку волокуши. В свободной правой руке он сжимал хлыст, которым орудовал очень ловко, то и дело щелкая им в воздухе над асокинами.

– Правь ровнее, Див, - покрикивал на сына ледяной капитан.

Капитан не зря волновался - на одном из поворотов волокуша налетела на камень и перевернулась. Седоков выбросило на землю, прямо под желоб деревянной дороги для тележек с глыбами льда. Капитан приземлился на четвереньки. Отобрав у сына вожжи, он хмуро на него посмотрел, но ничего не сказал. Имия, чьи губы сжались в узкую прямую линию, перевернула волокушу и помогла Билли снова забраться в нее. Ее молчание было выразительнее всяких слов.

– Я не виноват, - оправдывался Див, потирая запястье и притворяясь, что сильно вывихнул его.

Заняв место возницы, отец кивком указал сыну назад, на то место, которое недавно занимал сам. Дальше они уже ехали гораздо спокойнее.

Одноэтажный дом Мунтрасов расползался в стороны, словно пятно мха. Комнаты внутри дома из-за неровности скалистой местности располагались на разных уровнях друг относительно друга, и между собой соединялись короткими лестничными пролетами. Окна комнаты, отведенной Билли, выходили во двор, где капитан Мунтрас каждый теннер расплачивался со своими работниками.

Ограда по границе двора была сложена из гладких валунов, рожденных в полярных горах, которых не видел ни один человек, и принесенных к берегу моря ледником. В каждом камне таилась спрессованная веками история, до которой в Лордриардри никому не было дела - по причине то ли большой занятости, то ли лени (расшифровку истории камней сделали с борта Аверна через посредство электронных глаз). Вдоль каменной стены росли деревья с разделяющимся надвое у самой земли короткими стволами. Билли с кровати мог вволю любоваться этими деревцами.

Когда асокины наконец домчали путешественников до дома, встретившая их на пороге жена капитана, Эйви, захлопотала вокруг мужа точно так же, как недавно хлопотала вокруг Билли. Но Билли был этому даже рад - он предпочитал остаться один в своей комнате с голыми белеными стенами, чтобы смотреть в окно на силуэты деревьев. Постепенно взгляд его замер. Безумие медленно подкралось к нему, задвигало его руками, всячески изгибая их, и так до тех пор, пока руки Билли не взметнулись над головой, где их свела судорога, превратив в подобие древесных сучьев за окном.

В комнату Билли тихо вошел Див. Сын капитана старался двигаться бесшумно и, проявляя всяческую осторожность, тихо затворил за собой дверь и двинулся к кровати. Увидев, что творится с Билли, во что тот превратился, Див замер. Кисть правой руки Билли так далеко загнулась назад, что костяшки пальцев почти касались предплечья, а металлический ремешок часов сильно врезался в кожу.

– Я сниму твои часы, - проговорил Див. Расстегнув ремешок, он неловко снял с Билли часы и положил их на столик так, чтобы тот мог их видеть.

– Деревья, - прохрипел сквозь стиснутые зубы Билли.

– Я хотел сказать тебе кое-что, - угрожающим тоном продолжил Див, сжав кулаки. - Помнишь «Лордриардрийскую деву» и ту девушку, АбазВасидол? Ту, что плыла с нами из Матрассила? - спросил он Билли, присаживаясь на край кровати и испуганно оборачиваясь на дверь. - У нее еще были прекрасные каштановые волосы и высокая грудь?

– Деревья.

– Да, деревья - это абрикосы. Из абрикосов отец гонит свой знаменитый «Огнедышащий». Скажи мне, Биллиш, ты помнишь ту девушку, Абази, о которой я говорю?

– Умирают.

– Не они умирают, Биллиш, а ты. Вот почему я решил поговорить с тобой. Помнишь, как отец унизил меня тогда с Абази? Он отдал ее тебе, Биллиш, будь ты проклят. Он всегда так поступает со мной, унижает при первой возможности. Понимаешь? Откуда мой отец взял эту Абази, а, скажи мне, Биллиш? Если знаешь, скажи, прошу тебя. Я не хочу ничего плохого, просто хочу знать.

Локтевые суставы Билли хрустнули.

– Абази. Спелость лета.

– Я не держу на тебя зла, Биллиш, ты ведь чужеземец и к тому же слабак. Послушай: мне необходимо узнать, как найти Абази. Я люблю ее, понимаешь? После того, что случилось сегодня, мне не следовало возвращаться домой. После того, как отец и сестра так унизили меня - нет, никогда. Она никогда не позволит мне взять компанию отца в свои руки. Послушай, Биллиш, я уезжаю. Я смогу прокормиться и сам - ведь я совсем не дурак. Я найду Абази и начну собственное дело. Сейчас мне нужно знать только одно, Биллиш, - куда отец подевал ее? Быстрее отвечай, парень, пока никто не пришел.

– Да.

Резво жестикулирующие под ветром на улице деревья, казалось, пытались произнести нужное слово на языке немых.

– Анатом.

Подавшись вперед, Див вцепился в сведенные судорогой плечи Билли.

– КараБансити? Отец отвел ее к КараБансити?

Шепот, слетевший с уст умирающего, мог означать только одно - согласие. Уразумев это, Див тотчас разжал руки, позволив Билли чурбаном упасть на подушку. Вскочив на ноги, Див некоторое время стоял посреди комнаты, ломая пальцы и что-то бормоча себе под нос. Заслышав в коридоре чьи-то шаги, он стремглав бросился к окну, прыгнул на подоконник и через миг уже был в саду.

В комнату Билли вошла Эйви Мунтрас. Присев на постель больного, она принялась кормить его кусочками мелко нарезанного нежного белого мяса из тарелки, которую принесла с собой. Уговаривать Билли не пришлось - аппетит у него был отменный, ел он жадно, точно голодный хищник. В мире больных Эйви чувствовала себя уверенной командиршей. После еды она протерла лицо и грудь Билли губкой. Потом, чтобы дать больному отдохнуть, задернула на окнах занавески. Вырисовываясь сквозь занавески силуэтами, деревья превратились в призраки.

Когда еда закончилась, он сказал:

– Я голоден.

– Подожди, дорогой Биллиш, скоро я принесу тебе еще мяса игуаны. Тебе понравилась игуана, верно? Специально для тебя я готовила ее в молоке.

– Я голоден! - выкрикнул он.

Лицо жены ледяного капитана стало озабоченным, и она ушла. Вскоре Билли услышал, как она разговаривает с какими-то незнакомыми людьми. Жилы на его шее напряглись словно канаты, когда он пытался разобрать слова. Но те остались непонятными, лишенными всякого смысла. Он лежал, высоко подняв ноги, и потому плохо понимал звуки речи, доносящиеся до него. Как только он снова перевернулся, смысл слов стал ему понятнее.

– Мама, - говорил нетерпеливый голос Имии, - не глупи. Домашние притирания и питье не спасут Биллиша. У него редкая болезнь, о которой я читала в древних свитках. Это либо костная лихорадка, либо смертельное ожирение. Но симптомы стертые, возможно потому, что он действительно из другого мира, о котором постоянно говорит, и его организм отличается от нашего.

– Имия, дорогая, я ничего не знаю об этом и ничего не могу тебе сказать. Но думаю, что еще немного мяса не наделает ему большого вреда. Может быть, ему понравится гвинг-гвинг…

– По причине его повышенной чувствительности ко всему чужеродному у него в любой миг может развиться булимия. Таковы симптомы смертельного ожирения. В этом случае его лучше будет привязать к кровати.

– Неужели это обязательно, дорогая? Он всегда казался мне таким тихим.

– Когда ожирение скрутит его, он перестанет быть тихим, мама, и станет неукротимым, словно дикий зверь.

Голос, в котором едва заметно сквозило презрение, принадлежал молодому мужчине. Человек говорил терпеливо, но скучно, словно лектор, в тысячный раз выступающий перед желторотыми юнцами. Голос принадлежал мужу Имии, Судье.

– Что ж, не буду спорить, все равно я в этих делах не разбираюсь. Я просто надеюсь на то, что с ним все обойдется.

– Никто не верил в то, что костная лихорадка или смертельное ожирение в это время Великого Года могут оказаться заразными, - отозвалась Имия. - Но, возможно, Биллиш заразился этой болезнью от фагоров, которые считаются ее переносчиками.

Некоторое время разговор продолжался в том же духе, потом внезапно Имия и Судья оказались в комнате Билли. Они стояли над его кроватью и смотрели на него.

– Ты поправишься, - сказала Билли Имия, чуть-чуть наклонившись к нему и проговаривая слова одно за другим, словно он плохо понимал человеческую речь. - Мы вылечим тебя. Но ты можешь стать буйным, и нам придется привязать тебя к кровати. Ты понимаешь меня, Биллиш?

– Умру. Все равно.

Путем огромного напряжения всех сил ему ненадолго удалось превратиться из дерева в обычного человека.

– Костная лихорадка и ожирение - в обоих случаях вирус один. Один микроб. Я не могу объяснить. Действие различное. Зависит от времени года. Великого Года. Это правда.

Силы покинули его. Судорога снова сковала тело. Лишь мгновение он оставался в сознании. Болезни Гелликонии не были его специализацией, но вирус «геллико» давно уже превратился на Аверне в легенду, несмотря на то, что последняя эпидемия на планете случилась давным-давно, за несколько поколений до рождения теперешнего населения станции. Авернцы были знакомы с действием вируса по записям, хранящимся в банках памяти Аверна. Те, кто в бессилии смотрел с неба на мучения Билли, видели в них четкое подтверждение древней легенде, повторяющейся в финале каждый раз, когда новый победитель «Каникул на Гелликонии» ступал на поверхность планеты.

Активация вируса несла с собой невыносимые мучения, но, к счастью, только в течение двух кратких периодов Великого Года: через шесть местных веков после самого холодного времени Года, когда планетарные условия начинали медленно улучшаться, и поздней осенью, после долгого периода жары, который сейчас переживала Гелликония. В первом случае вирус проявлял себя приступами костной лихорадки; во втором случае болезнь называлась «смертельное ожирение». Ни один житель планеты не мог избежать этого бича; болели обязательно все. В обоих случаях смертность составляла приблизительно пятьдесят процентов. Те, кто выживал, становились соответственно на пятьдесят процентов легче или тяжелее, иначе говоря, лучше подготовленными к грядущей жаре или холодам.

Вирус был тем природным механизмом, благодаря которому человеческий метаболизм приспосабливался к кардинальным переменам климата, сотрясающим Гелликонию. Билли менялся.

Стоя рядом с кроватью Билли, Имия молчала, сложив руки на высокой груди.

– Не понимаю. Откуда у тебя такая уверенность? Откуда ты все можешь знать? Ведь ты не бог, поскольку будь ты богом, ты не болел бы…

Теперь все, даже звуки голоса, загоняли его глубже в недра сковывающего его древесного ствола. Но он сумел выдавить:

– Это одна болезнь. Два… существенно отличающихся проявления. Ты доктор, поймешь.

Имия поняла. Она снова присела с ним рядом.

– Если это так, тогда… хотя почему нет? Ведь у нас существует две флоры. Есть деревья, которые цветут и плодоносят только раз в 1825 малых лет, но есть и другие деревья, которые цветут и плодоносят каждый малый год. Многое разделено на две половины, но в то же время все существует в единстве.

Сказав это, она плотно сжала губы, словно испугалась, что выболтала секрет, видимо, сообразив, что подошла к краю чего-то недоступного ее пониманию. Вирус «геллико» не во всем соответствовал двойственности гелликонской флоры. Но в одном Имия была права - она вовремя вспомнила о двойной природе цикла жизнедеятельности растений. После того, как восемь миллионов лет назад Беталикс был захвачен в плен Фреиром, все живое на поверхности Гелликонии начало подвергаться усиленной бомбардировке разнообразными излучениями, следствием чего стали бурные генетические мутации и обилие новых видов ранее почти неизменных растений и животных. В то время как одни деревья продолжали цвести и плодоносить как прежде - иначе говоря, пытаться цвести и приносить плоды каждый из 1825 малых лет Великого Года, какими бы ни были климатические условия, - другие коренным образом перестроили свой метаболизм и давали плоды лишь раз за 1825 малых лет. Одним из таких растений был известный раджабарал. Абрикосовые деревья за окнами комнаты Билли не приспособились к обновленному климату и вымирали и во время невыносимой жары и во время небывалых холодов.

Крохотные складки, зародившиеся вокруг рта Имии, свидетельствовали о том, что она всеми силами пыталась продраться сквозь частокол сложных абстрактных рассуждений; но теперь вместо этого она ухватилась за несколько оброненных Билли слов. Разум подсказал ей, что если сказанное им правда, то правда эта будет иметь громадное значение - если не сию минуту, то уж наверняка несколько веков спустя, когда, как следовало из полуистлевших свитков, смертельное ожирение должно разыграться с новой силой.

Уноситься мыслями в такую даль времени было не в обычаях местных жителей. Имия кивнула Билли и сказала:

– Я подумаю над твоими словами, Биллиш, и доложу об этом на следующем съезде Общества врачей. Если нам удастся понять истинную суть этого недуга, тогда, возможно, мы сможем найти способ его лечения.

– Нет. Для тех, кто выживает, болезнь необходима…

Но он видел: ничто из сказанного им она не примет на веру, он никогда не сможет объяснить ей свою точку зрения. И нашел компромисс:

– Я уже рассказывал об этом твоему отцу, - просипел он.

Она сразу же забыла о медицинских проблемах. Отвернувшись от Билли, Имия замолчала, ушла в себя, задумалась. Когда она заговорила снова, ее голос был ниже и значительней, даже сел от напряжения, словно и ей приходилось общаться из внутренней темницы.

– О чем еще ты говорил с отцом? Чем вы с ним занимались? Я имею в виду в Борлиене. Он там, наверное, без меры пил? Я слышала, на его корабле была молодая женщина - это правда? Она плыла с вами от самого Матрассила, так? Он предавался с ней плотским утехам? Ты должен мне все рассказать.

В ожидании немедленного ответа она наклонилась над ним, в точности как недавно ее брат.

– Он и сейчас пьет. Так у него там была женщина? Я прошу тебя, Биллиш, ответь мне, ради моей матери.

Страстность, с которой были сказаны последние слова, поразила Билли; от испуга он попытался поглубже укрыться в своем дереве, чувствуя, как смыкаются слои коры, отгораживающие его чресла от внешнего мира. Срываясь пузырьками с его губ, слова понеслись к далекой уже поверхности.

Имия затрясла его за плечи.

– У него была там плотская связь? Скажи мне. Если хочешь, умирай, но только скажи.

Он попытался кивнуть. Что-то промелькнувшее в его совершенно уже нечеловеческих чертах подтвердило догадки Имии. На ее лице появились одновременно и осуждение, и удовлетворение.

– Боже мой, вот как они пользуются своим преимуществом над женщинами! Моя несчастная праведница мать страдала без мужа годами, а он развлекался с южанками! Я так и знала. Узнала еще несколько лет назад. Для меня это было настоящим потрясением, кошмаром. Мы, димариамцы, люди почтенные и нравственные, не то что эти дикари с южного материка, которых я, надеюсь, не увижу никогда…

Яростные выкрики Имии постепенно стихли, и Билли попробовал запротестовать. Из его горла вырвался только невразумительный хрип. Этот звук вызвал новую волну негодования Имии.

– А эта девушка, тоже, верно, невинная душа, что стало с ней? А каково, скажите, ее правоверной матери? Вот уже много лет подряд по нашему уговору брат в подробностях сообщает мне обо всем, что творит отец… Мужчины настоящие свиньи, у них в голове нет ничего, кроме похоти, она правит ими, они не способны держать слово…

– Ее зовут…

Но имя Абази так и кануло навсегда в небытие - железная рука судороги сдавила гортань Билли.

Мрак окутал Лордриардри. Фреир исчез, закатившись на западе. Птичьи трели стали тревожными. Зависнув низко над горизонтом, Беталикс светил над водой прямо над чешуйчатыми созданиями, во множестве лежащими вповалку на прибрежной полосе. Туман сгустился, закрыв звезды, а с ними и Ночного червя.

Прежде чем отправиться в спальню, Эйви Мунтрас решила отнести Билли немного супа. Но чем больше он ел, тем больший голод снедал его. Его судорога и неподвижность прошли, и внезапно, не совладав с собой, он набросился на Эйви, впился зубами ей в плечо и вырвал кусок мяса. Потом, крича и с окровавленным ртом, бросился вон из комнаты, совершенно безумный. Такой была последняя стадия смертельного ожирения - булимия. Из своих комнат высыпали остальные члены семейства Мунтрасов, рабы принесли лампы. Билли был изловлен, закован в кандалы и накрепко привязан к кровати.

Так он пролежал час, прислушиваясь к суете в другой части дома, там, где перевязывали рану хозяйки. Билли посещали видения, много раз подряд он переживал сцену пожирания Эйви целиком. Он высасывал ее еще живой мозг. Он рыдал. Потом ему начал грезиться родной Аверн - он снова был дома, на станции. Перед ним появилась Рози Йи Пин, и он набросился на нее, начал рвать ее на части и насыщаться. Потом снова были слезы. Слезы слетали с его ресниц как жухлые осенние листья.

В коридоре заскрипели половицы. В дверях забрезжил свет тусклой лампы, и неверное сияние выхватило из потока тьмы лицо мужчины. Это был тяжко вздыхающий ледяной капитан. Вместе с капитаном в комнату проникли пары «Огнедышащего».

– Как ты, Биллиш, в порядке? Извини, Биллиш, но если ты не умрешь, мне придется выставить тебя из дома.

Продолжая тяжело дышать, капитан помолчал, стараясь успокоиться.

– Жаль, что так вышло… Я знаю, Биллиш, ты ангел из какого-то другого мира, лучшего, чем наш, хоть и кусаешься как дьявол. Человек должен верить в то, что где-то есть лучший мир. Мир добрее и светлее того, чем тот, где приходится жить ему самому, где все думают только о себе. Аверн… если бы я мог, то отвез бы тебя туда. Хотелось бы мне взглянуть на него хоть одним глазком…

Билли снова был деревом - его руки и ноги приняли форму агонизирующих сучьев и корней изнывающего в предсмертной тоске растения.

– Мне лучше.

– Хорошо. Пойду посижу во дворе под твоими окнами, Биллиш. Выпью еще капельку. Подумаю о том о сем. Утром нужно будет платить рабочим. Если я понадоблюсь, Биллиш, только крикни.

Капитану было жаль Билли, в чьей скорой смерти он теперь не сомневался, а хлебнув «Огнедышащего», он начал жалеть и себя. Всегда и во всем ему легче удавалось ужиться и договориться с незнакомцами, даже с королевой королев, чем с собственной семьей, и это было для него загадкой. Чужие люди для него были раскрытой книгой, родные же - тайной из тайн. Он не мог понять их.

Устроившись на скамейке под окном Билли, он прислонился спиной к стене, а кувшин и стакан поставил рядом. В сумрачном молочном свете камни казались ему спящими животными. Ползучий альбик, оплетающий стену дома, распустился цветами; в окружении нежно-сиреневых лепестков пестики ночных цветов напоминали клювы попугаев. Воздух был напоен нежным успокоительным ароматом.

Добившись своего, осуществив свой план тайком доставить Биллиша домой, капитан вдруг понял, что не знает, как быть дальше. В свое время он собирался всем рассказать о том, что жизнь, известная им, не единственная, есть другая, совершенно другая, чему Биллиш должен был явиться очевидным доказательством. Но теперь, когда Биллиш заболел и вот-вот должен был умереть, все пошло прахом; в далеком укромном уголке сознания капитана зародилось подозрение, что он, человек поживший и мудрый, все же знает о жизни до смешного мало. А сидя дома, не узнает ничего нового. Да, он хочет только одного - снова стать бродягой. И что ему не живется в собственном доме, в своем углу?

Через некоторое время капитан с тяжким вздохом поднялся и, повернувшись, заглянул в окно Биллиша.

– Ты не спишь, Биллиш? Див заходил к тебе?

Ответом ему был булькающий хрип.

– Бедный мой сын… бесполезно и надеяться, что когда-нибудь он сумеет взять дело в свои руки, он ни на что не годен…

Застонав, капитан снова уселся на скамью. Потом взял кружку и как следует отхлебнул. Жаль, что Биллишу не понравился «Огнедышащий».

Молочные сумерки постепенно достигли густоты сметаны. Над альбиком закружились ночные мотыльки. За спиной капитана в спящем доме скрипели половицы.

– Где-нибудь должен быть лучший мир… - проговорил капитан Мунтрас и уснул с крепко зажатым в зубах вероником.

Его разбудили голоса. Мунтрас разлепил веки. Во дворе собирались рабочие - наступил день выплат. Еще толком не рассвело. В утреннем мире царила мертвая тишина и спокойствие.

Поднявшись на ноги, ледяной капитан потянулся. Потом взглянул в открытое окно, на кровать Биллиша, где неподвижно лежало скрюченное тело.

– Сегодня день ассатасси - с тобой, Биллиш, я забыл обо всем. Начало сезона муссонов и самый их разгар. На это тебе стоило посмотреть. По большому счету, это одна из местных достопримечательностей. Сегодня вечером у нас будет праздник, самый шумный в году, право слово.

С кровати из комнаты донеслось только одно слово, выдавленное сквозь стиснутые зубы:

– Праздник…

Рабочие и работницы, люди с грубыми лицами и в грубой простой одежде, в нерешительности топтались у ворот в сложенной из источенных временем камней ограде, боясь, что разбуженный хозяин обрушится на них с руганью. Но не таков был Мунтрас.

– Идите сюда, народ. Давненько я не расплачивался с вами звонкой монетой. Сегодня последний раз. Дальше вам будет платить хозяин Див. Давайте же побыстрее покончим со всем этим, потому что сегодня у всех у нас будет много дел - ведь нужно готовиться к празднику. Где мой счетовод?

Вперед выскочил низкорослый худощавый человечек в одежде с высоким воротничком, с волосами, зачесанными не на ту сторону, как принято. Под мышкой человечек держал толстый гроссбух, а следом за ним дюжий сталлун тащил сейф. Несмотря на малый рост, человечек выступал перед рабочими гордо и очень уверенно. Проталкиваясь сквозь толпы, счетовод не сводил глаз с хозяина и беспрестанно шевелил губами, словно даже на ходу продолжал подсчитывать, проверять и перепроверять зарплату каждого рабочего. При появлении счетовода и фагора с сейфом рабочие быстро и безропотно выстроились в очередь в одном им известном порядке первенства. В чудном рассветном сиянии лица рабочих казались неподвижными масками.

– Вы, парни, сейчас получите деньги, отнесете их женам, а потом, как это у вас заведено, надеретесь до чертиков, - продолжал вещать Мунтрас. Он обращался к нескольким мужчинам, стоявшим прямо перед ним, обычным наемным рабочим, среди которых он не видел ни одного своего мастера - тех он знал в лицо. Но уже через миг негодование и жалость поднялись в нем, и он заговорил громче, так, чтобы было слышно всем.

– Ваши жизни проходят впустую. Вы все родились у этого серого моря и здесь же умрете. Где вы были, что видели? Вы слышали легенду о Пеговине, но видели вы его когда-нибудь своими глазами? Кто из вас видел Пеговин?

Что-то приглушенно бормоча, рабочие подались к каменному забору.

– Я видел весь свет, я обошел его на своих кораблях. Я был в Ускутошке, я видел Великое Колесо Харнабхара. Я видел древние разрушенные города и торговал барахлом на базарах Панновала и Олдорандо. Я говорил с королями, мужественными и справедливыми как львы, и королевами, прекрасными как цветы. Каждый из вас мог бы увидеть то же самое, все это ждет вас, нужно только отважиться и сказать: «я могу». У меня есть друзья по всему свету. Я знаю столько народу, что всех и не перечесть. Это мужчины и женщины из разных стран. Мир прекрасен. Я прошел его из конца в конец и помню каждую минуту этого пути.

Сидя здесь, в Лордриардри, вы и представить себе не можете, как велик и прекрасен мир. Это мое плавание было последним, и, видно в награду за мою честную жизнь, мне был послан один человек, странный человек, спустившийся к нам из другого мира. Гелликония не одна, есть и другие миры. Вокруг нашего мира кружится еще один мир, но и это еще не все, есть и другие, их множество, и когда-нибудь мы побываем там. Один из этих миров называется «Земля».

Пока хозяин обращался к рабочим, клерк не терял времени даром: раскрыв на столе под старым абрикосом свою книгу, он вытащил из глубокого внутреннего кармана ключи от сейфа и приготовился открыть его. По указанию счетовода фагор, поводя ушами на звуки голоса ледяного капитана, снял с плеча и опустил сейф в удобной близости от стола. Заметив, что приготовления закончены, рабочие осторожно переместились к столу, сохранив очередь, укоротившуюся оттого, что они в нетерпении прижались друг к другу. В воротах появлялись опоздавшие и, бросив на разглагольствующего хозяина опасливый взгляд, быстро пристраивались к хвосту очереди. На эту мирную и обычную картину взирал с небес пылающий пурпур облаков.

– Говорю вам, есть и другие миры. Попробуйте вообразить их - не совсем же вы отупели от пьянства! - Мунтрас стукнул кулаком по столу. - Неужели вам никогда не бывает жаль, что вы знаете о мире так мало? Неужели вам никогда не хотелось стать умнее и прозреть? Я в молодые годы был совершенно другим. Вот здесь, внутри этого дома, всего в десятке футов от вас, лежит на кровати молодой парень явившийся с другого мира. Он мог бы выйти наружу и поговорить с вами, но он болен и не встает с постели. Он может рассказать вам о вещах удивительных и невероятных, случившихся так давно, что даже ваши прадеды не могут их помнить.

– Он тоже любит «Огнедышащий»?

Вопрос донесся из очереди дожидающихся выплаты работников. Мунтрас замолчал, словно от удара кулаком в грудь. Потом обвел тяжелым взглядом цепочку людей - ни одни глаза не решились встретиться с его.

– Вы не верите; что ж, хорошо, я докажу! - выкрикнул он тогда. - Вам придется мне поверить.

Он повернулся и, спотыкаясь, вошел в дом. Присутствующие покорно наблюдали за происходящим, и легкое нетерпение решался выказывать только счетовод, который сначала принялся барабанить маленькими пальчиками по столу, потом обвел всех острыми глазками, принюхался к запахам маленьким острым носиком, после чего возвел глаза к тяжелому низкому небу.

Мунтрас направился к Билли, лежавшему на кровати без движения, в страшной скрюченной позе. Схватив его за окоченевшее запястье, ледяной капитан внезапно обнаружил, что удивительные часы Билли пропали.

– Биллиш, - тихо позвал Мунтрас. Потом наклонился над больным и позвал его еще более тихо и осторожно. И со страхом ощутил под своими руками жесткое негнущееся тело, холодную как мрамор плоть.

– Биллиш, - не позвал, а просто повторил он снова, потому что все было напрасно, Билли умер, а его часы с тремя рядами мигающих цифр пропали, - кто-то украл их, и капитан знал кто. В доме был только один человек, способный на это.

– Тебе теперь часы ни к чему, Биллиш, - проговорил капитан.

Накрыв лицо Билли большой шершавой ладонью, он пробормотал что-то среднее между молитвой и ругательством.

Еще несколько минут ледяной капитан стоял в комнате неподвижно, приоткрыв рот и задумчиво глядя в потолок. Потом, словно вспомнив о том, что ожидает его снаружи, подошел к окну и молча, знаком скомандовал клерку начинать выдачу денег. Чуть шевельнувшись, очередь плотнее придвинулась к столу.

В комнату тихо вошла его жена, а следом за ней Имия. Плечо Эйви было перевязано.

– Наш Биллиш умер, - сказал им капитан.

– О господи, и это в день ассатасси… - всхлипнула Эйви. - Говори что хочешь, но оплакивать его я не стану.

– Я прикажу, чтобы рабы отнесли его тело в подвал на лед, - подала голос Имия, подходя к постели, чтобы взглянуть на неподвижное тело со сведенными судорогой членами. - Мы похороним его завтра, после праздника. Перед смертью он мне кое-что сказал - это может оказаться ценным вкладом во врачебную науку.

– Имия, ты знаешь, что делать, - займись Биллишем, - попросил Мунтрас. - Ты права, будет лучше, если мы похороним его завтра. Попрощаемся с ним по обычаю, не торопясь. А я пока пойду взгляну на сети. Я еле таскаю ноги, но всем, похоже, на это наплевать.

Не обращая внимания на весело щебечущих женщин, развешивающих на деревянных колах сети для просушки, капитан Мунтрас прошел к воде. Для прогулки к морю он надел высокие крепкие сапоги и руки держал глубоко в карманах куртки. Он широко шагал по берегу, и время от времени то одна, то другая игуана бросалась за ним, как какая-нибудь мелкая дворняжка из-под забора. Ледяной капитан совершенно равнодушно отгонял их, легко пиная ребром ступни в бок. Игуаны лениво лежали на мелководье, среди толстых коричневых колец водорослей, там, где их могли омывать волны. Когда водорослей наваливалось слишком много, игуаны делали несколько гибких резких движений, освобождаясь от нежеланного груза. В некоторых местах игуаны лежали в воде в несколько слоев, словно сельди в бочке, безразличные ко всему на свете, к своему положению и водорослям. Другими обитателями унылого берега были волосатые двенадцатиногие крабы, с которыми у игуан был заключен договор о взаимном ненападении, - крабы, числом превышающие многие миллионы и шустро кишащие среди камней. Крабы подбирали и пожирали кусочки любой пищи, оставшейся после их чешуйчатых собратьев-рептилий, будь то мясо моллюсков или обрывок морской травы; не верилось и в то, что панцирники могли отказать себе в удовольствии полакомиться зазевавшимся детенышем игуаны. Морской берег Димариама отличался от других мест собственным, привычным для его обитателей шумом - хрустом и скрежетом бесчисленных панцирей и жестких лап о мелкую гальку или о чешую равнодушных рена берег волн.

Не обращая внимания на кишащую под ногами и вокруг жизнь, капитан Мунтрас устремил взгляд в море, куда-то за Лордри, горбатый остров-кит.

Его сын покинул родной дом, прихватив с собой часы - то ли как талисман, то ли для того, чтобы выручить немного денег. Украв часы, Див сбежал, не сказав никому ни слова на прощание.

– Почему ты это сделал? - вполголоса спросил Мунтрас у ветра, не сводя глаз с невидимой точки на горизонте пурпурного спокойного моря. - Потому же, почему все мужчины рано или поздно покидают родной дом, так я считаю. Возможно, ты просто больше не мог жить со своими близкими, выносить семью… а может быть, в тебе проснулась жажда приключений, захотелось повидать свет, посетить все его удивительные уголки, вкусить его прелестей, познать женщин. Что ж, если так, удачи тебе, парень. Но ты никогда не станешь лучшим в мире ледяным купцом, это уж наверняка. Будем надеяться, что ты не ограничишься продажей на базаре ворованных колец.

Женщины с сетями, сутулые жены рабочих с его ледника, уже кричали ему, предупреждая о скором приливе. Махнув женщинам рукой, капитан принялся подниматься по прибрежному склону, уходя от кишащей на границе воды и суши серой неприхотливой жизни.

Сомнений больше нет, компания достанется Имии и Судье. Нельзя сказать, что они его любимцы, но сумеют взяться за дело с умом и, может быть, даже преуспеют в ледяной торговле больше его самого. Выбора нет - жизнь решила за него сама. Печалиться и сожалеть не о чем. Никогда он не мог понять свою дочь, никогда не чувствовал себя в ее обществе уютно, но в том, что она женщина порядочная и толковая, не сомневался.

Завтра он позовет своих немногочисленных друзей, и они устроят Биллишу достойные похороны и поминки. И не потому, что он или Биллиш верили в богов - ни тот, ни другой не признавали такой глупости. Просто оба они этого заслуживали; он сделает это ради себя и в память о Биллише.

Капитан торопливо поднимался к берегу и толпящимся там женщинам - добравшись до сетей, он будет в безопасности от поднимающейся воды.

– Все будет хорошо, Биллиш, приятель, - бормотал он едва слышно. - Мы еще всем утрем нос.

Описывая бесчисленные круги около Гелликонии, Аверн был не одинок в своем полете. Вместе с ним по собственным орбитам носились многочисленные отряды вспомогательных спутников. Назначение этих спутников было простым - вести наблюдение за секторами планеты, недоступными в данный момент самому Аверну из-за его положения на орбите. Однако во время погребения Билли случилось так, что Аверн сам проплывал над северным побережьем Лордриардри.

На станции наблюдения любые похороны были событием значительным. Будучи существами хрупкими и понимая это, люди никогда не взирали на чужую смерть как на что-то чуждое, понимая ее как переход к иному существованию, не лишенному определенной приятности. Да и сама по себе меланхолическая грусть, вызываемая видом усопшего и картиной похорон, освежала и вносила некое разнообразие. За похоронами Билли на Аверне следили почти все, среди прочих и Рози Йи Пин, которая сопереживала зрелищу, лежа в постели со своим новым приятелем.

Наставник Билли, человек с совершенно сухими глазами, произнес короткую речь, отдав должное геройству и выдержке покойного, знавшего о неизбежном конце. Эпитафия Билли стала и эпитафией выступлениям недовольных. С облегчением забыв обо всех распрях и недовольстве, поскольку их источник исчез сам собой, люди вернулись к своим ежедневным обязанностям. Один из авернцев написал грустную песню о Билли, умершем вдали от семьи и похороненном в чужом краю; на том все и закончилось.

На Гелликонии уже было похоронено немало авернцев, победителей известной лотереи. Каким образом это может повлиять на развитие планеты - вот о чем разговаривали иногда в комнатах отдыха станции наблюдения.

Будь Билли похоронен на Земле, этот случай наверняка привлек бы меньшее внимание и на это событие смотрели бы не столь отстраненно, без глобального переосмысления. Каждое живое существо в одиночестве проходит свой путь от размера одной клетки до момента рождения, путь, который, в частности, у людей занимает три четверти года. Степень организации живого существа, в особенности разумного, настолько высока, что оно никак, ни при каких условиях не может существовать вечно. Возвращение на неорганический уровень неотвратимо и заранее предопределено. Ослабевая с годами, химические связи наконец распадаются.

Именно это случилось и с Билли. Он не был бессмертен, но бессмертными и вечными были атомы, составлявшие его тело. С атомами ничего не случилось, они остались такими, какими были всегда. И не было ничего необычного в том, что землянина похоронили в почве планеты, удаленной от его родины, Земли, на тысячи световых лет. И Гелликония и Земля по сути были сестрами, рожденными из одних и тех же останков давно угасших звезд.

Но в одном наставник Билли, человек во всех отношениях здравый, заблуждался. Говоря о Билли, он сказал, что тому предстоит теперь долгий отдых, покой. Однако общая вселенская драма, в которой человечество играло свою маленькую, но вполне определенную роль, была частью перманентного взрыва универсума. Потому-то с космической точки зрения покоя быть не могло нигде и ни в чем - только безостановочное движение и перемещение частиц и энергий.

Глава 17

Полет смерти

Генерал ТолрамКетинет щеголял в широкополой шляпе и старых широкие штанах, заправленных в голенища высоких, по колено, солдатских сапог. На груди висел на ремне новенький мушкет. Отчаянно размахивая над головой борлиенским флагом, генерал брел по мелководью навстречу неизвестным кораблям.

Позади раздавались ободряющие выкрики его маленького воинства. Всего с ним было двенадцать человек, во главе их стоял молодой сметливый лейтенант, ГорторЛанстатет. Борлиенцы стояли на узкой песчаной косе; у них за спиной, на другом берегу темного Касола, начинались джунгли. Их плавание из Орделея - по сути бегство с поля проигранной битвы - завершилось; на «Лордриардрийском увальне» они прошли всю реку Касол, и пороги, и те тихие заводи, где течение было настолько слабым, что со дна к поверхности поднимались ростки клубнеплодов, сплетающиеся меж собой подобно соперничающим в брачный период угрям и распускающиеся над водой цветами, источающими запах мертвечины и разложения. Эта вонь была проклятием джунглей.

Заросли по берегам Касола свивались в узлы, змеясь и сплетаясь с не меньшей энергией и ненавистью ко всему пытающемуся проникнуть в них, чем поднимающиеся с речного дна щупальца. Со стороны джунгли казались совершенно непроходимыми; поднявшиеся за короткое время ползучие растения, лианы и прочие охотники до влаги и солнца без следа скрыли проход, по которому совсем недавно, каких-нибудь полтеннера назад, генерал ТолрамКетинет без всяких помех провел своих солдат. Да и сами джунгли стали другими, изменились, превратились из дождевого леса в лес муссонный, подавляли, низко опуская свой полог над головами борлиенских солдат.

Там, где река наконец выносила свои бурые воды в море, из леса выползал зловонный туман, волна за волной поднимаясь по неровным склонам, коими заканчивался горный массив Рандонанис.

Туман этот был как бы лейтмотивом их путешествия, начиная с того самого момента, как (никто не усомнился в том, что за груз везет «Лордриардрийский увалень», как никто не подвергал сомнению статус его теперешних владельцев) отворились тяжелые трюмные люки, и все обволокло густой прохладной дымкой, поднимающейся от тающего льда. Едва лед полетел за борт, новые владельцы судна, решив исследовать пустые трюмы, обнаружили в них тайники, полные (кто бы мог подумать!) сиборнальских мушкетов, завернутых от сырости в рогожи, пропитанные смазкой: таков был тайный промысел капитана «Увальня», вознаграждавший его за все тяготы и риск, коему он подвергался, состоя на службе в ледоторговой компании. Значительно воспрянувшие духом, с новыми силами и вооружившись, борлиенцы пустились в плавание по маслянистым водам, вскоре скрывшись в дымке печально знаменитых испарений, поднимающихся от реки Касол.

Так начиналось их плавание. Теперь они стояли на узкой песчаной полоске, протянувшейся подобно шпоре от подножия каменистого, поросшего лесом островка под названием Киивасиен, отделяющего реку от моря. Темно-зеленый бесконечный тоннель, невыносимая вонь, тишина, наполненная только жужжанием немилосердно жалящих насекомых, влажные туманные испарения - все это осталось позади. Впереди маняще синело море. Море было их спасением, и они смотрели на него во все глаза, загораживая их сложенными козырьками ладонями от невыносимого утреннего блеска отраженных солнц. Отражающийся свет отважно сражался с остатками наплывающего из джунглей тумана.

Спасение явилось как нельзя более вовремя. День назад, когда Фреир уже закатился, а Беталикс лишь клонился к закату и джунгли пятнистой неясной массой темнели на фоне фиолетового неба, они искали среди гигантских корневищ, красных, словно окровавленные внутренности, место, чтобы бросить якорь и причалить к берегу; совершенно внезапно из ветвей на головы борлиенцев свалились шесть змей, каждая длиной не менее семи футов. Это были стайные змеи, которые, обладая зачатками сообразительности, всегда охотились вместе. Команда оцепенела от небывалого ужаса. Вахтенный за штурвалом при виде приближающихся к нему извивающихся невообразимых созданий без раздумий прыгнул за борт, но лишь для того, чтобы тут же угодить в пасть грыбе, которая лишь мгновением раньше неподвижно лежала на воде, напоминая бревно.

Через несколько минут команда мало-помалу опомнилась и перебила стайных змей одну за другой. Однако к тому времени судно, подхваченное течением, уже вынесло на середину реки, в самую стремнину, откуда недалеко было до острых клыков Рандонаниса. Под энергичным командованием ТолрамКетинета «Увалень» начал выворачивать, но беда уже стряслась - течение бросило корабль на подводные камни, и руль сломался. В ход пошли шесты, однако река в устье стала особенно норовистой, широкой и глубокой, и от шестов не было никакого толка. Когда впереди наконец замаячил остров Киивасиен, у них уже не было ни сил, ни возможности выбирать между Борлиеном по правому борту, Рандонанисом по левому и течением посередине. К счастью, река неудержимо несла «Увальня» на камни у дальней северной оконечности острова. У самого острова течение, завихряясь водоворотами, вдруг решило отвернуть от суши в открытое море. Не теряя времени, борлиенцы схватили какие могли пожитки и выпрыгнули за борт.

Ночь не заставила себя ждать. Под нескончаемый гул прибоя, напоминающий далекую орудийную канонаду, сон не шел. Люди были испуганы, и генерал ТолрамКетинет решил устроить ночевку тут же, на косе, вместо того чтобы сразу пытаться добраться до Киивасиена, до которого, как он знал, было рукой подать.

Назначили смены часовых. Ночь вокруг была полна незримой и внезапной смерти. В воздухе кружили огромные светляки, проносились крупные, как воробьи, мотыльки с большими распахнутыми блестящими глазами без зрачков на крыльях, где-то в отдалении среди зарослей светились как угли глаза хищников; все это происходило под бурный аккомпанемент сливающихся неподалеку двух стихий, в месте встречи которых рождалась адская фосфоресценция. С тяжким стоном обреченного вода уносилась в безбрежье океана, теряясь в его дремотной необъятности.

Утром в облаках взошел Фреир. Борлиенцы начали подниматься, почесывая места укусов. ТолрамКетинет и лейтенант ГорторЛанстатет кратко обрисовали своим людям задачу. Взобравшись на горный хребет острова, они смогут увидеть за восточным рукавом реки борлиенский берег. Там, за узкой полоской воды, должен находиться городок Киивасиен, родина знаменитого мудреца ЯрапРомбри, самый восточный оплот их родины, возведенный на берегу небольшой удобной бухточки.

Они взобрались на хребет в самый разгар рассвета; короткое время восточный берег, скрытый за розовой дымкой, был недоступен их взору. Но потом Фреир поднялся, сияние зари погасло, и они увидели перед собой… зубцы домов с провалившимися крышами и почерневшие, обожженные крепостные стены. Через секунду из теперь неполной дюжины глоток вырвался дружный вздох:

– Город разрушен!

Племена фагоров, вынужденные на время покинуть джунгли, которые в преддверии муссонов превратились в непролазную чащу, обильно снабжали рандонанские племена вулвурумом. Времена эти были ознаменованы великими откровениями, полученными рандонанцами от духов умерших предков. Изловив в лесах других, рандонанцы соорудили из бамбука троны, усадив на них своих богов, вышли из леса к порту и за одну ночь сожгли его дотла. От огня не спасся никто. С высоты островного хребта не было видно никаких признаков жизни, только несколько птиц меланхолично кружили над развалинами. Война еще не утихла; истинным патриотам своей родины поневоле приходилось быть одновременно и участниками и жертвами этой войны.

Молча, уже мало на что надеясь, они спустились по южному склону хребта и, с проклятиями миновав полосу колючей растительности, вышли на песчаную косу.

Перед ними было открытое море, девственно голубое, за исключением нескольких коричневых потеков принесенного Касолом ила. Длинные валы с бело-пенными гребнями, медленно и величественно катились к пологому берегу. На западе едва виднелся Пурич, торговый остров, отделяющий море Орла от моря Нармоссет. Довольно скоро из-за Пурича вывернули четыре корабля - два больших и два поменьше.

Подняв борлиенский флаг, найденный среди прочих чудес в трюмных кладовых «Увальня», генерал ТолрамКетинет смело ступил в полосу прибоя навстречу кораблям.

Когда сиборнальская флотилия оказалась в виду устья Касола и нужно было выбирать место для якорной стоянки, вахту на «Золоте дружбы» несла Денью Пашаратид. Руки жены посла стиснули леер; ничем иным она не выдала волнения, охватившего ее при виде медленно и величественно скользнувшего за корму острова Пурич, окутанного утренним туманом, и показавшегося за ним берега Борлиена.

С веселой стоянки и отдыха у мыса Финдовил, где корабли быстро отремонтировали, за кормой оставались шесть тысяч морских миль. За минувшие с тех пор недели госпожа Денью много общалась с Азоиаксиком; в безбрежном океане близость Бога чувствовалась остро как никогда. Она полностью освободилась от всяких уз, связывающих ее с мужем, Ио Пашаратидом. Пустив в ход свои связи, она добилась того, чтобы Ио перевели на «Союз», дабы он не смущал больше ее взора. Все это было проделано ею в самой что ни на есть типичной холодной сиборнальской манере, без какого-либо проявления эмоций. Она была свободна перед Богом и могла распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению, могла даже вступить в союз с другим мужчиной. Даже это…

Все было прекрасно - море, небо, бриз, - но что за тихое щемящее недовольство марало едва заметным черным пятнышком ее мирное, светлое, безоблачное настроение? Да, она заметила, не могла не заметить, что между адмиралом воинов-священников и борлиенцем зарождаются отношения более теплые, чем просто дружеские, - трава, сорная трава, вот на что это похоже, о нет, нет, она, конечно же, совсем не ревнует. Об Ио она тоже больше не вспоминает, ее чувства к нему погасли, все до последней искорки. «Думай о зиме, - говорила она себе, как истинная ускутка. - Остуди свои чувства, охлади надежду».

Теперь даже общение с Азоиаксиком, ставшее до того постоянным и привычным, что начало казаться чрезмерным, сбивало ее с толку. Казалось, Азоиаксик, такой внимательный к ней и ласковый, на самом деле ловко лукавит со своей дщерью, лишив ее места в своем лоне. Она была достойнейшей из дочерей Бога, но Бог оставался к ней равнодушным. Равнодушным, несмотря на ее благонравное, добродетельное поведение.

В этом отношении несомненный мужчина, Вседержитель, Господь Церкви Грозного Мира, как ни странно, напоминал Денью ее супруга, Ио Пашаратида. Именно внезапное осознание этого, а не упокоение на груди возлюбленного Бога, погнало ее через бесконечные лиги моря. Море отвлекало ее от гнетущих мыслей, а для этого годилось все. Вот почему, завидев берег Борлиена, она оторвалась от рулевого колеса и велела горнисту трубить «Добрую весть».

Скоро палубы всех четырех судов заполнили моряки и морские пехотинцы, жаждущие взглянуть на землю, которую им вскоре предстояло завоевать и подчинить.

СарториИрвраш поднялся на палубу одним из последних. Поплотнее запахнув чарфрул, он постоял, вдыхая свежий морской воздух и морщась от вездесущего духа фагоров. На борту их не осталось, однако деться от их едкой вони было некуда, запах держался - запах, бередящий воспоминания.

Выйдя из Финдовила, «Золото дружбы» пошло на юг через залив Понипот, мимо легендарных древнейших краев, через пролив Кадмира - самое узкое место между материками Кампаннлат и Геспагорат. Об этих землях ходили легенды; по некоторым утверждениям отсюда впервые произошли люди, другие твердили, что именно здесь человек впервые обрел дар речи. Таков был Понипот - Понптпандум, о котором маленькая Татро читала в своих книжках сказок, почти необитаемый, вечно глядящий на закат, с развалинами древних городов, имена которых заставляли что-то шевельнуться в человеческой душе: Повачет, Проваш, Гал-Дундар на холодной и беспокойной реке Аза.

Прошлое Понипота спокойно почивало на скалистых плато Рададо, в стране высокогорных пустынь, на южном отроге Барьерного Хребта, где, как считалось, некогда проживали многие миллионы людей - для сравнения можно сказать, что в соседнем теперешнем Рандонане проживало едва ли два миллиона, из которых, может быть, половину составляли фагоры. Рададо венчал великий путь паломничества двурогих, протянувшийся через весь Кампаннлат, это была их Ультима Туле, куда анципиталы стремились каждое Лето Великого Года, дабы исполнить здесь никому не ведомые ритуалы, по большей части состоящие в неподвижном сидении на корточках на краю утесов, лицом к видимому на другом берегу пролива Кадмир Геспагорату, к краю извечного назначения, неведомого другим формам разумных.

В эти жаркие дни однообразного плавания их огромного корабля вырвавшийся из своего кабинета в большой мир СарториИрвраш почувствовал вдруг невероятный покой и умиротворение. Дни проходили в милых его сердцу ученых беседах с адмиралом воинов-священников, госпожой Оди Джесератабхар. Постепенно, как и следовало ожидать от людей не первой молодости, они сблизились. Язык Оди, поначалу переполненный сложными запутанными оборотами временных форм, стал проще. Вынужденное соседство их тесных кают стало казаться им желанным драгоценным даром судьбы. Долгое плавание к далекому Дикому Континенту стало совместным плаванием их душ.

Насытившись любовью, они, борлиенец и ускутка, сидели на палубе, ощущая невероятный покой, и глядели на поразительно спокойное море. Где-то у горизонта неясным силуэтом выступал из туманной дымки Рададо. Совсем рядом тихо проплывал остров Глиат с удобной бухтой, известной всем мореходам. По правому борту три вершины подводных гор, некогда опустившихся в глубины, торчали из груди водной глади, подобно верхушкам темных айсбергов.

Оди Джесератабхар указала на правый борт.

– Так и кажется, что стоит только присмотреться, и увидишь берег Геспагората - точнее, ту его часть, что зовется Зросса, - сейчас мы как раз проплываем мимо нее. По-моему, все, что мы видим, - неоспоримое доказательство того, что в свое время Кампаннлат и Геспагорат были единым целым или, по крайней мере, соединялись перешейком, разрушенным во время некоего катаклизма. Что ты думаешь по этому поводу, Сартори?

Бывший советник задумчиво рассматривал склоны острова Глиат.

– Если верить легендам, фагоры пришли к нам из отдаленной части Геспагората, Пеговина, оттуда, где в далекие времена жили черные фагоры. Фагоры приходят сюда летом, хотя бы раз в жизни, - возможно, их манит древнее воспоминание, они все еще надеются увидеть разрушенный в древности перешеек, связывавший Кампаннлат с Геспагоратом, родиной двурогих.

– Ты видел когда-нибудь в Борлиене черных фагоров?

– Только раз, в темнице.

СарториИрвраш достал вероник.

– Всякий материк славен своими видами зверей. Но если перешеек между Кампаннлатом и Геспагоратом действительно существовал, доказательством тому могли бы служить геспагоратские игуаны, живущие у берегов Рададо. Ты когда-нибудь видела игуан в Рададо, Оди?

– Думаю, игуан там нет, - с внезапным вдохновением начала госпожа Джесератабхар, - но только потому, что люди истребили их всех до единой - жизнь в Рададо очень тяжела, голод там нередкий гость, и в пищу идет все. Но вот что ты скажешь о Глиате? Сейчас штиль, и можно потратить появившееся у нас время с толком, пробуя обогатить своим трудом науку. Как ты смотришь на то, чтобы сплавать на шлюпке на остров и осмотреть его? Устроим небольшую экспедицию.

– Это возможно?

– Все в моей власти.

– После происшествия в бухте Осужденных нужно быть осторожными. В незнакомых местах опасности могут подстерегать повсюду.

– Ты считаешь меня ненормальной?

Оба рассмеялись, и СарториИрвраш сжал руку подруги.

Адмирал приказала спустить на воду шлюпку. На весла сели сильные гребцы-рабы. Мореплаватели тоже уселись, и десятивесельная шлюпка отчалила от борта корабля. По гладкому, словно стекло, морю они проплыли две мили, отделявшие их от острова. Вместе с ними отправилось полдюжины морских пехотинцев, обрадованных возможностью вырваться на приволье из ставшей уже ненавистной корабельной тесноты.

Остров Глиат представлял собой неровный круг диаметром приблизительно пять миль. Для высадки на берег выбрали южную оконечность острова, где берег отлого спускался к морю, переходя в восхитительный пляж из желтого песка. Около шлюпки были оставлены часовые, и экспедиция осторожно двинулась в глубь суши.

Среди прибрежных камней они немедленно заметили игуан. Пресмыкающиеся совсем не боялись людей и немедленно были заколоты. Мясо игуан славилось своей нежностью и могло приятно разнообразить корабельный стол. По сравнению с гигантскими игуанами Геспагората местная живность, редко достигающая в длину пяти футов, выглядела карликовой. Шкура у местных игуан была коричневая в пятнах. Даже обычные соседи игуан, крабы, и те были мельче геспагоратских и имели всего по восемь ног.

Когда Оди Джесератабхар и СарториИрвраш искали между камнями яйца игуан, отряд внезапно подвергся нападению. На солдат набросились выскочившие из засады вооруженные копьями фагоры. Двурогие имели крайне истощенный вид, шерсть на них висела клочьями, в проплешинах виднелись туго обтянутые кожей ребра.

Застав сиборнальцев врасплох, фагоры мгновенно убили двух солдат, а остальных отогнали своим натиском к воде. Однако у полосы прибоя солдаты сплотились и предприняли ответную атаку. Игуаны бросились врассыпную, над берегом закружились с пронзительными криками чайки, послышались звуки рукопашной схватки, стоны и хрип, и довольно скоро с фагорами было покончено. Все двурогие были убиты - все, кроме одной гиллоты, которую Оди пощадила.

Гиллота, значительно более рослая, чем ее соплеменники, была покрыта тусклым черным мехом. Пленницу со связанными за спиной руками отвели в шлюпку и отвезли на борт «Золота дружбы».

Оставшись одни, Оди и СарториИрвраш обнялись, поздравив друг друга с удачей - они получили бесспорное доказательство истинности древней легенды. А кроме того, стоило порадоваться и тому, что они уцелели - как видно, опасность подстерегала повсюду.

К вечеру налетел муссон, и корабли снова устремились к своей цели, на восток. Берега Рандонана во всем своем великолепии проносились по левому борту. Позабыв о красотах внешнего мира, СарториИрвраш проводил теперь время со своей пленницей, заключенной в одном из корабельных отсеков. Гиллоту он назвал Глиат.

Глиат говорила только на родном языке двурогих, да и то лишь на местечковом диалекте. СарториИрвраш, который не знал ни родного, ни даже хурдху, был вынужден общаться с фагоршей через переводчика. Иногда к ним, в темноту трюма, спускалась Оди и, посмотрев как продвигаются дела и усмехнувшись, поднималась обратно на палубу.

– Сколько можно возиться с этим чудовищем - она жутко смердит. Мы доказали, что хотели - Рададо и Зросса когда-то действительно соединялась перешейком. Бог Азоиаксик был к нам благосклонен. Найденная нами колония вырождающихся игуан уцелела только потому, что существовала отдельно от своих соплеменниц на южном материке. Твоя черная фагорша, оставшаяся одна среди белых сородичей, возможно, представляет линию, родственную их черным предкам из геспагоратского Пеговина. На таком маленьком острове, в полной изоляции от остального мира, это вполне возможно.

Бывший советник покачал головой. Признавая остроту ума своей новой знакомой, он все же не мог не отметить, что та обычно слишком торопится с выводами.

– Гиллота сказала, что она и ее товарищи - уцелевшие с галеры, разбившейся о камни острова в прошлом году, в период муссонов, примерно в это же время.

– Она лжет, я уверена. Фагоры никогда еще не выходили в море. Они панически боятся воды.

– Они были рабами-гребцами на галере. На зроссанской галере - вот что она сказала мне.

Оди хлопнула СарториИрвраша по плечу.

– Послушай, Сартори, в сущности, доказать, что между двумя континентами некогда существовала сухопутная связь, гораздо проще - стоило лишь достать из шкафа в моей каюте старинные карты и взглянуть на них. Всем известно, что на рандонанском берегу есть Пупориан, хотя мало кто знает, что на берегу Зроссы есть порт, зовущийся Пупевин. На староалонецком «пуп» означает «мост», а на местечковом алонецком «пу» и «пуп» - одно и то же. Следы прошлого можно найти в языке, если знаешь, что искать.

Госпожа адмирал рассмеялась, и СарториИрвраш почувствовал досаду от ее вечного сиборнальского высокомерия.

– Если тебе невмоготу терпеть запах, дорогая, ты можешь подняться на палубу.

– Мы скоро должны увидеть Киивасиен. Это портовый городок. Ты, наверно, знаешь, что «асс» и «ас» на древнеалонецком означает «море» - почти так же, «аш», слово «море» звучит на понитпотском.

Завершив эту небольшую лекцию очередной улыбкой, госпожа адмирал удалилась, ловко взобравшись по трапу на палубу.

На следующий день Глиат, к немалому удивлению СарториИрвраша, поранилась. Он нашел гиллоту в углу клетки - на полу под ней растеклась лужа золотой крови. Через переводчика он попытался добиться от фагорши ответа. Выслушивая его, СарториИрвраш пристально наблюдал за выражением ее лица, но не сумел отыскать на нем и тени эмоций.

– Нет, она совершенно здорова. Это не рана, а месячные. У гиллоты наступил менструальный период.

Переводчик взглянул на двурогую с отвращением, но промолчал, сознавая свой невысокий ранг.

СарториИрвраш заметил это и тут же понял, что сам не испытывает ненависти к фагорам - она ушла из его жизни, как и многое другое; теперь он лишь сожалел о том, что в прошлом по своему скудоумию пренебрегал историей фагоров, не учил их язык. Все это он предоставил королю ЯндолАнганолу - королю с противоестественной верой в двурогих. Вместе с тем он помнил, что сексуальные особенности фагоров были известны на улицах Матрассила всем до последнего мальчишки; он вспомнил, что менструальный цикл самок анципиталов, не людей, но уже и не животных, - однодневный, с истечением крови из влагалища, - предшествует периоду гона и активного спаривания. Полузабытый брезгливый шепот зазвучал у него в ушах, и он понял, отчего исходящий от фагорши запах гораздо сильнее обычного.

СарториИрвраш почесал щеку.

– Спросите ее, каким словом они называют менструации?

– Это слово на языке фагоров звучит как «теннхр». Сударь, может быть, позвать матросов, чтобы ее окатили водой из шланга?

– Спросите ее, как часто у нее наступают месячные?

Чтобы заставить гиллоту ответить, ее пришлось как следует пихнуть ногой. Фагорша по-прежнему была связана. С громким хлюпаньем она выпускала и втягивала из ноздрей длинные розовые сгустки слизи. В конце концов она призналась, что в течение малого года у нее бывает десять периодов месячных. СарториИрвраш кивнул и вышел на палубу, чтобы отдышаться. Бедняга, думал он о гиллоте; жаль, что люди и фагоры не умеют ужиться мирно. Когда-нибудь, в один прекрасный день, дилемма люди-фагоры так или иначе разрешится. Но вряд ли он доживет до этого времени.

Они шли впереди муссона, подгоняемые его дыханием, всю ночь, весь следующий день и следующую ночь. Пошел дождь, постепенно превратившийся в непроглядный ливень, отгородивший «Золото дружбы» от других кораблей флотилии. Пролив Кадмира остался позади. Вокруг теперь был только серый Нармоссет, нескончаемая череда волн с белыми гребнями. Казалось, весь мир состоит из воды.

На пятую ночь разыгрался шторм, и корабли качало на волнах так, что иногда палуба становилась почти вертикально. Остролисты и апельсины, растущие в кадках вдоль шкафута, все до единого смыло за борт, и очень многие страшились того, что волны перевернут корабль и всем придет конец. Моряки, народ суеверный, пришли к капитану и потребовали выбросить пленную фагоршу за борт, поскольку всем и каждому было известно, что анципитал на борту - дурная примета. Капитан согласился. Он уже перепробовал все другие способы - без толку.

Несмотря на поздний час, СарториИрвраш еще не спал. Во время шторма спать было бесполезно. Увидев, что пленницу волокут к лееру, он запротестовал. Но никто не стал его слушать; по приказу капитана его отвели в трюм, в его каюту. Он был иноземец, к тому же в любую секунду его могло смыть за борт - никому недосуг было возиться с ним. У себя он ничком упал на койку, а Глиат отвели к лееру и бросили за борт, в бушующее море.

Уже через час ветер улегся. К началу полусвета, когда впереди показался Пурич, паруса наполнял только спокойный легкий бриз. На рассвете матросы «Дружбы» увидели и другие корабли, чудом уцелевшие и, как оказалось, все это время пробывшие совсем рядом - Бог Азоиаксик был к ним благосклонен. Вскоре можно было надеяться увидеть сквозь утренний розовый туман у устья Касола порт Киивасиен.

Странный небывалый мрак окутывал края горизонта. Море вокруг кишело дельфинами - они стрелой проносились под самой поверхностью и то и дело выпрыгивали из воды. Над мачтами корабля кружили сотни прибрежных птиц. Птицы летали молча, но биение их бесчисленных крыльев напоминало шум дождя, не ронявшего на палубу ни капли. Когда над палубой разнесся сигнал горниста «Добрая весть», это мало кого обрадовало.

Ветер стих, и паруса обвисли и застучали по мачтам такелажем. В виду близкого берега четыре корабля сошлись плотнее.

Подняв подзорную трубу, Денью Пашаратид осмотрела узкую песчаную полоску, отмеченную бело-пенной полосой прибоя. На песке, прямо перед разбивающимися волнами, стояли вооруженные люди - всего она насчитала двенадцать человек. Один из людей на берегу двинулся вперед. За прошедшие дни корабли миновали береговую полосу Рандонана; здесь начинался Борлиен, вражеская территория, и то, чтобы новость о приближающейся флотилии не достигла раньше времени Оттассола, было крайне важно; здесь их оружием была неожиданность - здесь и частенько потом, в будущей военной кампании.

С каждой минутой становилось все светлее. «Золото дружбы» связалось сигналами с «Союзом», «Доброй надеждой» и белой каравеллой, «Жрецом Ваджабхара», предупреждая их о возможной опасности.

Человек в широкополой шляпе по пояс зашел в пенистые волны. Позади людей на берегу, за косой, виднелся полузатопленный корабль. Возможно, это была ловушка и враг рассчитывал на то, что они, решив подойти к берегу вплотную, потеряют ветер и станут легкой добычей. Денью замерла на мостике; на мгновение она пожалела, что рядом с ней нет ее верного Ио; он всегда очень быстро соображал в любой ситуации.

Стоящий по пояс в воде человек развернул над головой флаг. Полосы Борлиена затрепетали на ветру.

Денью отдала приказ стрелкам готовить к залпу мушкеты по левому борту.

Дистанция между кораблями неуклонно сокращалась. Человек в прибое продолжал махать флагом. Он держался очень уверенно и безбоязненно. Эти борлиенцы - настоящие сумасшедшие…

Денью объяснила задачу капитану стрелков. Отдав честь, капитан торопливо сбежал по трапу на огневую палубу, чтобы отдать приказ своим людям. Стрелки работали в парах - один целился из мушкета, другой поддерживал дуло.

– Огонь! - скомандовал капитан. После короткой паузы над морем словно разодрали надвое огромное матерчатое полотнище.

Так началось сражение на Киивасиенской косе.

Перед тем как прозвучал первый залп, «Золото дружбы» подошло к берегу достаточно близко для того, чтобы генерал Ханра ТолрамКетинет сумел разглядеть сквозь прорези в бортах лица солдат. И не только - он увидел нацеленные в сторону берега ружья.

Еще раньше он разглядел значки на парусах, выдавшие принадлежность кораблей Сиборналу, стране, чьи территориальные воды были очень далеко от этих берегов. Первая мысль генерала была о том, не решил ли его лукавый король заключить союз с Сиборналом, дабы с его помощью переломить ход Западной войны. Он не подозревал сиборнальцев во враждебных намерениях - до тех пор, пока не было поднято оружие.

«Дружба» повернулась к нему левым бортом, так, чтобы он и его товарищи оказались на линии прицела. Паруса сиборнальского корабля были опущены и ход замедлился - по оценке генерала, ближе к берегу судно подойти уже не могло. «Союз» чуть обогнал своего флагмана, обойдя генерала с левого фланга, и в результате сам оказался в крайне неудобном положении - берег острова Киивасиен был в опасной близи. ТолрамКетинет услышал крики: по приказу капитана на «Союзе» убрали большие и средние паруса.

Два меньших корабля, шедшие ближе к рандонанскому берегу, заходили генералу справа. «Добрая надежда» отчаянно сражалась с широким бурлящим водоворотом коричневой жижи, вносимой в море Касолом, через которую уже сумел пробиться «Жрец Ваджабхара», получивший теперь отличную возможность зайти генералу в тыл, хотя ждать этого можно было еще не скоро. На всех кораблях, за исключением «Доброй надежды», генерал заметил поблескивающие на солнце наведенные на песчаную косу стволы мушкетов.

Послышалась резкая команда: «Огонь!» Генерал отшвырнул флаг, бросился в воду и быстро поплыл к песчаному берегу.

Лейтенант ГорторЛанстатет уже прикрывал его огнем. Рассредоточив своих людей за низким песчаным прибрежным валом, лейтенант направил половину огня на сиборнальский флагман, а половину на белую каравеллу, «Жреца Ваджабхара». Каравелла еще не потеряла ход и шла к косе очень быстро. Вооружившись мушкетами, борлиенцы не расстались и с луками, в стрельбе из которых были весьма искусны; по команде лейтенанта приготовили зажигательные стрелы.

Пули с плеском падали в воду вокруг генерала. Он нырнул и поплыл под водой, выныривая за глотком воздуха как можно реже. Он чувствовал рядом с собой присутствие дельфинов, снующих по сторонам, но ни одного из них не видел.

Неожиданно стрельба прекратилась. ТолрамКетинет вынырнул и оглянулся. Белая каравелла со знаком Великого Колеса на парусах опрометчиво заслонила собой генерала от флагмана, «Золота дружбы». Солдаты из Шивенинка, собравшись на носу, заряжали мушкеты, готовясь стрелять по залегшим на берегу.

Генерала накрыло волной. Берег оказался неожиданно крутым. ТолрамКетинет ухватился руками за какие-то корни и, рывком выскочив на сушу, торопливо вломился в кусты, упал на землю, потом вскочил на ноги, пробежал несколько шагов к своим залегшим людям и снова упал. Прижавшись к песку щекой, он тяжело дышал. Ни одна пуля не достала его, на нем не было ни царапины.

Внезапно ему почему-то вспомнилось милое сердцу прекрасное лицо королевы королев, МирдемИнггалы. Королева, чем-то расстроенная, говорила с ним очень серьезно. Он отлично видел, как шевелятся ее губы. Он выжил - поистине это было божье чудо. Он будет сражаться за честь и спасение королевы, он все сделает для ее избавления.

В прошлом он не всегда поступал мудро. Например, не стоило становиться генералом. Природного дара командовать людьми, такого, каким, к примеру, был наделен Ланстатет, у него не было. Но тем не менее…

С тех пор как в Орделее он узнал об обращенной к нему лично, пусть и через вторые руки, просьбе королевы - а это случилось впервые, - он не переставал думать о решении короля Орла развестись с женой. Перед королем ТолрамКетинет испытывал безотчетный страх. Он был предан королевскому дому, но теперь, когда монаршая чета разделилась, уменьшилась вдвое и его преданность. Он видел в жестоком решении ЯндолАнганола смысл и даже необходимость, понимал все выгоды, которые сулил династический брак с дочерью дома Олдорандо, но коль скоро королева королев страдала, равнодушно взирать на это он не мог. Решительные действия короля изменили отношение к нему ТолрамКетинета. В свое время он твердил себе едва ли не по десять раз на дню, что чувства, которые он питает к королеве королев, сродни государственной измене. Теперь же многое переменилось - королева в изгнании выступала совершенно в другом свете; вопрос об измене родине и сюзерену больше не стоял перед генералом. Не последнюю роль тут сыграло и коварство короля, из ревности пославшего его умирать в джунгли Рандонана. Ни о какой верности такому монарху речи быть не могло. Генерал вскочил и что есть духу побежал к залегшим за песчаным валом борлиенцам.

Его люди приветствовали появление своего командира победными криками. Он хлопал солдат по плечу и коротко обнимал, сам то и дело посматривая на маневрирующие перед косой сиборнальские корабли.

Тем временем обстановка изменилась весьма неблагоприятно для борлиенцев. «Золото дружбы» убрало паруса и отдало носовой и кормовой якоря. Флагман отделяло от берега примерно две сотни ярдов. Несколько удачно выпущенных с косы стрел подпалили такелаж «Дружбы», и пока матросы карабкалась на мачты, чтобы сбить пламя, на воду были спущены две весельные шлюпки с морскими пехотинцами; одной из шлюпок командовала лично адмирал Оди Джесератабхар - отважно стоя на носу, она неотрывно глядела на приближающийся берег; СарториИрвраш настоял на том, чтобы сопровождать подругу, и теперь осмотрительно сидел возле ее ног.

«Союз» подошел вплотную к косе несколько южнее залегших борлиенцев, отдал якорь и тоже начал высадку десанта - солдаты спускались по веревочным лестницам прямо на мелководье и вброд добирались до суши. «Жрец Ваджабхара» застыл на мели и потерял ветер, спущенная с него на воду шлюпка с солдатами, направляемая неопытной рукой, шла к берегу гораздо менее уверенно, чем те, что отваливали от «Дружбы». Шлюпка «Жреца» была самой выгодной целью, и сосредоточенный на ней огонь уже успел вызвать немалые потери.

Только «Добрая надежда» все еще не изменила позиции. Продолжая сражаться с густым коричневым течением Касола, каравелла рвалась на чистую воду, держа курс на остров Киивасиен, указывая на него рострой и не внося никакой лепты в сражение.

– Им, должно быть, кажется, что перед ними весь гарнизон Киивасиена, - заметил лейтенант ГорторЛанстатет.

– Помощь гарнизона действительно была бы очень кстати. А если мы останемся здесь еще хотя бы на полчаса, нас так или иначе прикончат.

Двенадцать плохо вооруженных человек не могли оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление четырем военным кораблям, под завязку набитым солдатами с мушкетами новейшей системы.

Вот что происходило за мгновение до того, как море вздыбилось, ощетинилось и на воду и землю излился дождь ассатасси.

По всему морю Орла, от берега до берега, из воды к суше подобно бесчисленным дротикам, летели ассатасси.

Морские народности, понимающие толк в море, знали этот день и ждали его, чтобы запастись легкой добычей и попировать от души. День этот, настающий раз в году, каждым летом Великого Лета во время самого высокого прилива, отмечали празднеством по всему побережью. В Оттассоле вдоль всего берега расстилали промасленную парусину. В Гравабагалинене местные жители предупредили королеву о грозящей на побережье опасности. Ибо то, что было источником дармовой добычи для понимающих толк в море, грозило мучительной и неизбежной смертью несведущим.

Огромные косяки ассатасси из далеких морских глубин стремились к берегу. Рыбы-мигранты, ассатасси за свой жизненный цикл несколько раз огибали земной шар. Местом нереста и выкармливания молоди ассатасси было море Ардент, на берега которого очень редко ступала нога человека. Достигнув зрелости, косяки ассатасси начинали долгое плавание на восток, преодолевая на своем пути океанские течения. Путь рыбок лежал через море Климента и узкие врата пролива Кадмира.

Косяки из многих миллионов рыб проходили узкий пролив в страшной давке. Теснота и скученность, вместе с переменой климата, происходящей всегда где-то посреди моря Нармоссет, значительно меняли поведение рыб. То, что начиналось как ленивое, неторопливое плавание без определенной цели, оборачивалось сумасшедшей гонкой, в конце концов изливавшейся на землю «полетом смерти».

Однако следовало признать, что так случалось не всегда: чтобы полет смерти во всей своей красе развернулся по всему побережью, необходимо было соблюсти еще одно условие - приближение ассатасси к берегу должно было совпасть с моментом наивысшего прилива.

За долгие века зимы моря Гелликонии забывали о приливах. После апоастра и темных лет Фреир, приблизившись к планете, снова начинал напоминать о себе. Гигантская масса звезды не только возрождала замерзшую планету к жизни и свету, но и принималась раскачивать ее моря. Теперь, когда до периастра оставалось 118 лет и массы Беталикса и Фреира суммировали свое воздействие, подъем океана становился весьма существенным. Результатом совместного действия двух соседних звезд было увеличение высоты прилива на 60 процентов сравнительно с зимними показателями.

Узкие, словно прорези в теле земли, моря между Геспагоратом и Кампаннлатом, а кроме того, мощное течение с запада, приводили к тому, что в дни своей наивысшей силы приливы налетали с пугающей внезапностью и мощью. На гребне этих нежданных волн и неслись к берегам косяки ассатасси.

Внезапно море ушло из-под сиборнальских кораблей, обнажив дно, и вслед за тем из океана сразу, без всякого предупреждения, на берег хлынула огромная приливная волна. Прежде чем команда успела понять, что происходит, ассатасси обрушились на них во всей своей мощи. «Полет смерти» удался на славу.

Ассатасси была рыбой-некрогеном, а еще точнее, рыбой-пресмыкающимся, полуящерицей. К наступлению полной половой зрелости эти рыбки достигали восьми футов, их глаза представляли собой сложное фасеточное устройство, но главным отличительным признаком ассатасси был острейший костяной рог на лбу, венчающий мощный череп. В своем «полете смерти» ассатасси развивали такую высокую скорость, что, попав человеку в грудь, без труда могли пронзить своим рогом сердце.

Близ Киивасиена косяк ассатасси вырвался из воды в ста футах от «Золота дружбы». Воздух на пятьдесят футов от поверхности, где рыбы-ящерицы летели особенно густо и быстро, мгновенно наполнился летучей смертью. В полете рыбки блестели подобно мириадам обнаженных мечей.

Флагманский корабль подвергся удару косяка ассатасси на всем протяжении от носа до кормы. Все живое, что находилось в тот момент на палубе, было убито или тяжело ранено. Борт, которым корабль был повернут к морю, оказался сплошь утыкан ассатасси, вонзившимися в дерево своим рогом. Примерно то же самое случилось и с тремя другими кораблями сиборнальской флотилии. Но более всего пострадали шлюпки, которые приливные волны наполнили водой и лишили всякой возможности маневра. И гребцы и пехота были ранены, многие убиты на месте. Борта шлюпок были пробиты, и они начали быстро тонуть.

Над морем разнеслись крики ужаса и боли, совсем скоро заглушенные другими, более пронзительными криками птиц, которые ринулись за дармовой добычей, хватая ее прямо из воздуха или подбирая с земли.

Первая волна ассатасси длилась около двух минут.

Ничего не случилось только с людьми ТолрамКетинета. Приливная волна прошла у них над головами, оглушив и затопив, и они, полузахлебнувшиеся и ослепленные, еще только приходили в себя, когда дождь из ассатасси поутих и сошел на нет.

Едва живой град закончился, борлиенцы подняли головы и увидели, что за хаос творится вокруг. Сиборнальские солдаты барахтались в воде, окруженные морскими хищниками, уже высматривающими добычу. «Добрую надежду» уносило в море, и казалось, что она осталась совсем без управления; фок-мачта корабля треснула и накренилась. Вокруг все - и камни, и деревья - в общем все, что только возможно, было усеяно блестящими телами еще влажных рыбин, по большей части разбитыми и кровоточащими. Очень много ассатасси висели высоко на стволах и сучьях деревьев, вонзившись туда своим рогом, некоторые, угодив в небольшие расселины на скалах, застряли там. Полет смерти занес некоторое количество рыб далеко в глубь суши. Мрачные заросли джунглей стояли потрепанные недавним удивительным дождем из живых рыб, теперь умирающих и разлагающихся прямо на глазах. До заката Беталикса все выброшенное на сушу превратится в гниль, испускающую невыносимую вонь разлагающейся плоти.

Странности мрачноватого стиля поведения ассатасси объяснялись не чем иным, как одной из многообразных попыток представителей животного мира сохранить род. Подобно совершенно разнородным разновидностям копытных, таких как лойси, двулойси и гуннаду, в зимнюю пору в больших количествах населяющих ледяные равнины Кампаннлата, некрогены-ассатасси были способны производить потомство и давать начало новой жизни только через собственную смерть.

Ассатасси были гермафродитами. Снабженные от природы одновременно двумя органами размножения, рыбы-ящерицы могли продолжить род только самоуничтожением. Созревающие во внутренностях рыб зародыши походили на нитевидных червей. Под защитой родительского тела зародыши в целости и сохранности переживали «полет смерти», после чего продолжали расти и развиваться, питаясь продуктами разложения.

По мере роста зародыши прогрызали себе путь наружу. На позднейшей стадии зародыши-черви претерпевали метаморфоз, становясь снабженными лапками личинками, напоминающими миниатюрных игуан. С наступлением осени малого года маленькие игуаны, до тех пор проживавшие только на суше, пускались в дальний путь к прародине-морю и бесследно исчезали в его глубинах, подобно упавшим в воду бесчисленным крупицам песка, чтобы следующим летом вновь исполнить заключительную необходимую часть круговорота жизни.

Поворот в развитии событий был столь крутым и неожиданным, что ошарашенные ТолрамКетинет и лейтенант Ланстатет, как только пришли в себя, поднялись и стали озираться вокруг в величайшем недоумении. Первая высокая приливная волна, перехлестнувшая через косу, оказалась лишь прелюдией к последующей череде волн, сделавших и без того бедственное положение сиборнальских солдат совершенно отчаянным.

Преодолев косу, прилив устремился вверх по Касолу. Излитая влага вернулась в реку и тотчас же, поднявшись до предела, рванулась обратно, на этот раз увлекая с собой черный донный ил, быстро смешавшийся с водоворотами прежнего однотонного коричневого выноса. Словно для того, чтобы еще более усугубить зловещую атмосферу, из устья реки в море вдруг устремился целый поток мертвых тел, сопровождаемых пронзительно кричащими морскими птицами. Как догадался генерал, то были погибшие жители Киивасиена, несомые к месту своего последнего упокоения.

Напор приливной волны перевернул шлюпку, спущенную с «Золота дружбы». Те, кто вынырнул на поверхность раньше других, приняли на себя всю силу последующего удара «полета смерти».

Оказавшись на поверхности, СарториИрвраш обнаружил вокруг себя расплывающуюся кровяную муть, бьющихся и захлебывающихся раненых и умирающих, среди которых он довольно быстро сумел разыскать Оди Джесератабхар. У адмирала была разорвана щека, а одна рыба-ящерица свисала сзади из ее шеи, удерживаясь рогом. Раненые уже стали объектом пристального внимания хищных чаек. Сам СарториИрвраш не пострадал. В несколько сильных гребков подплыв к Оди, он подхватил ее на руки и направился к берегу. Схлынувшая было вода начинала быстро прибывать.

Когда стихия поднялась ему до груди, он, держа адмирала как можно выше, взглянул в глаза засевшей в ее шее ассатасси, в чьем оке, уставленном на него из отверстия в костяной пластине рога, еще теплилась жизнь.

– Как человеку надеяться оградить себя от буйства природы, если та готова нести ему любые бедствия, каких бы жертв они ей ни стоили? - пробормотал он себе под нос. - Когда же ты, пес Акханаба, насытишься людским страданием!

Он был способен только на одно - удерживать голову бесчувственной бедняжки Оди над бурлящей водой. До берега оставалось каких-нибудь несколько футов, но течение и водовороты не давали ему преодолеть их. От страха и отчаяния советник закричал - и словно в ответ на его призыв на песке появился размахивающий мечом человек, до крайности напомнивший ему матрассильского генерала, столь ненавистного королю ЯндолАнганолу, Ханру ТолрамКетинета.

Генерал ТолрамКетинет и его лейтенант продолжали следить за сиборнальским кораблем, «Жрецом Ваджабхара», находившимся справа от них, совсем неподалеку. Прилив выбросил сиборнальца на берег, но обратный водяной вал, хлынувший из Касола, опять отнес корабль в море, хотя и оставил на мели. За исключением сильно поврежденной ассатасси надводной части левого борта, теперь смахивающей на головку перечницы, судно было в хорошем состоянии. Перепуганная и полностью деморализованная команда поспешно покидала корабль и, добравшись до суши, разбегалась по кустам кто куда.

– Нельзя терять ни минуты, Гортор, - мы можем захватить корабль, но только сейчас или никогда. Что скажешь?

– Я не моряк, но, по-моему, со стороны берега поднимается попутный ветер.

Генерал повернулся к дюжине своих людей.

– За эти несколько дней вы не раз и не два доказали свою отвагу. Храбрости никому из вас не занимать, потому что прояви кто-то из вас трусость или слабость духа хотя бы раз, нам всем бы давно пришел конец. Сию минуту решается наша общая судьба - осталось сделать последний шаг навстречу спасению… или погибнуть. Киивасиен пал, и помощи оттуда ждать не приходится - на всем здешнем побережье мы единственный организованный оплот Борлиена. Нам предстоит захватить вот эту белую каравеллу. Это дар судьбы - нужно только немного напрячь силы, чтобы окончательно завладеть им. Обнажим же мечи! За мной, в атаку!

С этими словами генерал, увлекая за собой своих людей, бросился вперед и почти у самой воды столкнулся с пытающимся выбраться на берег обессиленным человеком с женщиной на руках. Генерал вскинул меч - и человек в ужасе выкрикнул его имя. Меч генерала застыл в воздухе.

– Ханра - это ты! Помоги мне!

Замерший в изумлении генерал заметил не меньшее изумление и на измученном лице бывшего придворного советника. «Вот еще одна жертва короля Орла», - такой была первая мысль, мелькнувшая в голове генерала.

Он знаком остановил своих бойцов. Ланстатет помог СарториИрврашу выбраться на сушу, двое борлиенцев приняли от него бесчувственную женщину. Она уже приходила в себя и начинала стонать. Не пускаясь в объяснения, в таком составе они заторопились к борту «Жреца Ваджабхара».

Среди команды и солдат шивенинкского корабля было множество раненых и убитых. Мертвые и тяжело раненные остались на палубе; почти все легко раненные и уцелевшие в панике уже разбегались по берегу. Над каравеллой кружили птицы, склевывая засевших в снастях и мачтах рогатых рыб. Организованное сопротивление пыталась оказать лишь горстка солдат под командой единственного офицера. Забирающиеся один за другим на палубу борлиенцы сумели одержать победу в короткой рукопашной - их гнало отчаяние, ведь ничего другого им не оставалось. Перепуганный неожиданными действиями противник сдался почти сразу. После минутной стычки оружие с охотой сложили, и остатки неприятеля торопливо высадились на берег. Лейтенант ГорторЛанстатет с тремя бойцами обшарил нижнюю палубу в поисках тех, кто в страхе спрятался там, - все найденные тоже были отправлены на сушу. Еще через пять минут каравелла была готова выйти в открытое море.

Восемь борлиенцев спустились в воду, чтобы столкнуть судно с мели. Медленно, но верно каравелла двинулась на глубину. Были подняты изорванные паруса с висящими на них рыбами-ящерицами.

– Быстрее, быстрее! - торопил с мостика товарищей генерал ТолрамКетинет.

– Не люблю я корабли, - вполголоса проговорил лейтенант ГорторЛанстатет. Опустившись на одно колено, он помолился, воздев к небесам руки. За бортом прогремел мощный взрыв, и брызги поднявшегося водяного столба окатили тех, кто стоял на палубе.

Вылазку борлиенцев заметили с борта стоящего неподалеку «Золота дружбы». Пушкарь навел на них орудие и выстрелил. Начиненное порохом тяжелое ядро пролетело над водой почти две сотни футов.

Когда «Жрец» медленно, не быстрее, чем идущий скорым шагом пешеход, наконец выбрался из-под защиты нависающих над водой джунглей, его паруса разом наполнил свежий бриз. Борлиенцам не нужны были команды генерала, они и без того знали, что делать, - зарядив одну из пушек на орудийной палубе, они направили ее на сиборнальца. Однако прицел не мог быть точным - угол между двумя расходящимися кораблями был велик, и повернуть дуло пушки в квадратном окне так, как нужно, не удавалось. Выпущенное с громом ядро не достигло цели.

Орудийный расчет на флагмане испытывал те же трудности. Ими был произведен еще один выстрел по захваченной неприятелем каравелле; ядро упало на песок косы, где и взорвалось, подняв к небесам столб дыма и огня. Затем наступила тишина. Восемь борлиенцев, столкнувших «Жреца» с мели, взобрались по бортовой сети на палубу, и каравелла, быстро набирая ход, взяла курс на открытое море.

Заросли острова остались за кормой. Среди деревьев полчища крикливых птиц торопились насытиться на дармовщинку мясом ассатасси; потревоженные осы и пчелы грозно жужжали вокруг пернатых. «Жрец» поравнялся с ускутошским кораблем, «Союзом», беспомощно застрявшим на берегу.

– Нужно выпустить в сиборнальцев хороший заряд, - предложил лейтенант Ланстатет. - Эй, у пушек, готовы к стрельбе? - крикнул он, свесившись к орудийной палубе.

Борлиенцы бросились заряжать и разворачивать неуклюжую пушку, торопясь, но все же не поспевая приготовить выстрел вовремя.

Бесчестный и впавший в немилость Ио Пашаратид вместе со своими солдатами и матросами оставил «Союз» и бросился спасаться от «полета смерти» в джунглях. Среди беглецов он был первым. Однако его прыть объяснялась скорее расчетом, чем паникой.

Некоторое время назад он, высший чин посольства, посол при дворе короля Борлиена, единственный из матрассильских сиборнальцев получил право посетить Киивасиен. Сейчас, хорошо знакомый с этим местом, он рассчитывал во время паники, когда два-три часа его точно никто не хватится, наведаться в город и прикупить кое-какой еды, чтобы разнообразить скромный рацион корабельного питания.

Но, едва увидев оставшееся от города пепелище, он мигом изменил свои намерения. Довольно скоро он вернулся к месту действия, как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Жрец Ваджабхара» быстро проходит мимо его выброшенного на берег корабля. К немалому изумлению бывшего посла, в человеке, горделиво стоящем на мостике захваченной каравеллы, он узнал ТолрамКетинета, друга королевы королев.

Ио Пашаратида нельзя было назвать человеком, потакающим всем своим прихотям и оттого порывистым и беспечным, хотя в последовавших сразу за этим действиях ревность, которой он немедленно воспылал при виде соперника, сыграла немалую роль. Он бросился вперед и криком заставил подняться сиборнальцев, отсиживающихся в кустах; во главе небольшого отряда он поднялся на борт «Союза». Как раз в это время приливная волна, нахлынувшая на берег, увлекла за собой корабль обратно в море. За исключением причиненных рогами рыб-ящериц царапин, корабль не получил особых повреждений.

После недолгих маневров при помощи весел и благодаря попутному течению «Союз» очень скоро был готов к плаванию. Подняли паруса, и сиборнальский корабль начал набирать ход.

По приказу отважного Ио на мачте подняли сигнальный флаг, возвещающий о том, что судно преследует пирата. Сигнальный флаг предназначался для глаз Денью Пашаратид, плывущей на «Золоте дружбы»; однако все старания Ио пропали даром - Денью уже никакие сигналы не интересовали. Когда ливень ассатасси обрушился на палубу «Дружбы», госпожа Пашаратид погибла одной из первых.

Только когда бухта Киивасиен и джунгли остались позади и свежий морской ветер, наполнивший паруса, понес корабль в открытый океан, ТолрамКетинет и СарториИрвраш наконец получили возможность оглядеть друг друга и обняться.

После обмена короткими рассказами о случившемся ТолрамКетинет проговорил:

– Мне нечем гордиться. Я солдат, и мне не пристало жаловаться на то, куда меня занесла судьба - моя жизнь в распоряжении моего короля. Командиром я оказался никудышным - мое генеральство закончилось раньше, чем подчиненная мне армия сумела дать хотя бы одно сражение. Я навсегда запятнал себя несмываемым позором. Рандонан никого не отпускает, не взяв с него дань.

Немного помолчав, бывший советник ответил так:

– Что касается меня, то я благодарен судьбе, подарившей мне возможность повидать свет. Пуститься в подобное путешествие я собирался много лет. И вот все сложилось так, как я и не мечтал - в этом мы с вами схожи, генерал. Сиборнальцы решили использовать меня, полагая, что мой опыт может быть сколько-нибудь ценным для их авантюры. Возможно, они и правы. Но пока что они проиграли, а в выигрыше лишь я.

СарториИрвраш кивком указал на сидящую на палубе Оди Джесератабхар, чью рану уже перевязали. Госпожа адмирал с закрытыми глазами прислушивалась к разговору мужчин.

– Я уже немолод, и любовь человека моего возраста всегда вызывает смех у молодых людей вроде вас, Ханра. Нет-нет - не возражайте!

СарториИрвраш рассмеялся.

– Кроме того, за время путешествия я сделал ценнейший вывод, а именно: нашему поколению невероятно повезло - мы живем в лучший период Великого Года, во времена теплые, если не сказать жаркие. Вы когда-нибудь задумывались, каким чудом нашим предкам удавалось пережить зиму? А ведь смену времен года не в силах остановить никто, и зима снова нагрянет - это так же верно, как верно то, что вечером Беталикс и Фреир скроются за горизонтом. Сколь печальна судьба тех, кто взрослеет во времена, когда Фреир безнадежно далек от нас и впереди только бесконечные холодные дни! Эти люди не знают никаких прелестей жизни. Например, жители крайнего севера Сиборнала на протяжении многих веков зимы не видят ни единого луча Фреира.

ТолрамКетинет пожал плечами.

– Ничего не поделаешь - кому что выпало.

– Но нравственные ценности, на которых воспитываются дети зимы, постепенно превращаются у них в тягу к бессмысленному разрушению… Возможно, противопоставляя себя природе и понимая себя вне ее, мы совершаем огромную ошибку. Знаю, что подобные вопросы вряд ли смогут захватить ваше, молодого человека, воображение. Но я все же хочу, чтобы вы услышали от меня одно: я разрешил вопрос поистине революционного значения…

СарториИрвраш помолчал, поглаживая свои еще мокрые усы. ТолрамКетинет, с трудом скрывая улыбку, попросил его продолжать.

– Уверен, что подобная мысль не приходила в голову еще никому на свете. За многое, в том числе и за это, я благодарен даме, которую вы видите перед собой, - она была моей музой и вдохновительницей. Мое открытие столь важно, что я хочу немедленно, при первой же возможности, отправиться в Панновал или Олдорандо и изложить свои мысли отцам Святой Церкви. Я добился такого блестящего результата методом беспристрастных логических рассуждений, методом дедукции, как я назвал бы его. Совершивший подобное открытие обязательно будет вознагражден, и мы с Оди заживем на славу в покое и довольстве.

С трудом удержавшись от смеха, ТолрамКетинет бросил:

– Логика всегда была в цене. Ее должны оценить звонкой монетой!

«Человек - глупое животное, я всегда это знал», - подумал бывший советник, но все-таки объяснил:

– Видите ли, дорогой Ханра, - начал он, понизив голос настолько, что его слова стали едва слышны за хлопаньем парусов у них над головой, - в отличие от моего бывшего повелителя я ненавижу анципиталов. Возможно, в этом и был корень наших с ним вечных противоречий. Тем не менее мои мысли во многом касаются именно двурогих. Так-то, Ханра, и несмотря на это, я все-таки уверен, что в Панновале меня ждет награда.

С трудом поднявшись на ноги, Оди Джесератабхар поспешила взять СарториИрвраша за руку и вставить словечко, обращаясь к генералу и лейтенанту Ланстатету, присоединившемуся к ним:

– Вы, наверное, знаете, что советник много натерпелся от короля ЯндолАнганола, под конец уничтожившего труд всей его жизни, знаменитую «Азбуку Истории и Природы». Это деяние короля можно расценивать как преступление, за которое он должен понести заслуженную кару. Мысли советника, как он скромно назвал свои открытия, станут его местью ЯндолАнганолу и, возможно, опираясь на них мы со временем сможем заново написать «Азбуку».

– Сударыня, - резко перебил адмирала Ланстатет, - вы наш враг, явившийся принести смерть на нашу землю. Вам бы не обличать нашего монарха, а сидеть в трюме, в кандалах.

– То, о чем вы говорите, лейтенант, - быстро вставил СарториИрвраш, - в прошлом. Сейчас вы видите перед собой всего лишь двух ученых, людей, честнее которых не найти на всем свете. Мы ученые-бродяги - у нас нет ни дома, ни родины, мы смотрим на мир с высоты своей свободы.

– Ученые-бродяги… - задумчиво повторил генерал, которому начали надоедать лишенные видимого практического смысла рассуждения СарториИрвраша. - Так как же вы намерены добираться до Панновала?

– Меня вполне устроит и Олдорандо - это гораздо ближе, к тому же я надеюсь, если повезет, прибыть туда раньше короля Орла, чтобы подпортить ему медовый месяц с принцессой-мади. Думаю, Ханра, что и вы не питаете к нашему монарху нежных чувств - у вас ведь есть на то свои причины, верно? Если вы согласитесь быть моим спутником, это будет как нельзя более кстати.

– Я направляюсь в Гравабагалинен, - мрачно отозвался ТолрамКетинет. - Если только эта посудина сумеет туда добраться, не перевернувшись по дороге, и нас не потопят враги.

Все как по команде оглянулись. «Жрец Ваджабхара» шел вдали от берега параллельно суше. Вдалеке виднелись паруса «Союза», только что покинувшего бухту Киивасиен и вряд ли способного в скором времени (или вообще когда-нибудь) настигнуть их.

– В Гравабагалинене вы сможете повидаться со своей сестрой, Мэй, - заметил генералу СарториИрвраш. Генерал молча улыбнулся.

В течение всего дня «Союз», на мачте которого развевался яркий флаг, упрямо держался у них за кормой, не отставая, но и не приближаясь заметно. Постепенно небо над кораблями затянули тяжелые облака с краями тревожного цвета тусклой меди - передовыми предвестниками бури. Из тяжелых облаков в море то и дело срывались ломаные нити молний.

Вторая волна ассатасси, поднявшаяся из моря и обрушившаяся на сушу, напоминала смерть, распростершую свои крылья.

К счастью, «Жрец» достаточно удалился от берега, чтобы избежать удара живых летучих стрел. Всего несколько рыб-ассатасси, упав на палубу, вонзилось в доски. Довольные борлиенцы смотрели на то, что совсем недавно помогло им вырваться из лап смерти, при этом перепугав чуть не до одурения. Их медленное, но верное плавание в Гравабагалинен продолжалось, и на смену свету дня приходила ночь, зажигая на недалеком берегу множество огоньков там, где местное население праздновало день обильной и дармовой добычи.

Одновременно с кораблем к деревянному дворцу королевы МирдемИнггалы приближался некто, лишенный всяких признаков прежней индивидуальности. Дело же было так: решив во что бы то ни стало опередить отца, РобайдайАнганол поспешил пуститься в плавание вниз по Такиссе из Матрассила в Оттассол. Его походка и поведение изменились: куда бы он теперь ни шел, в его движениях сквозили торопливость и настороженность, он приобрел манеру часто украдкой бросать быстрый взгляд назад; если бы он только знал, как он напоминал этой привычкой человека, опасающегося преследования и слежки, - своего отца. Но он ни о чем не мог думать - желание отомстить отцу переполняло его душу.

В Оттассоле вместо того, чтобы, как обычно отец, первым же делом отправиться в подземный дворец, Роба навестил своего старого друга Бардола КараБансити, астролога и анатома. КараБансити без восторга относился как к самому борлиенскому монарху, известному своей вспыльчивостью и эксцентричными выходками, так и к его странноватому сыну.

В тот день, когда беглый сын Орла навестил анатома, у того были в доме гости - также анатомы, из других городов страны, помельче, например Валлгоса. Без особой радости приняв у себя Робайдая, анатом предложил ему ночлег в своем втором доме, около гавани, где ему в служанки была дана некая девушка.

Интерес Робайдая к женщинам отличался подчеркнутой нерегулярностью. Тем не менее он немедленно оценил и уединенное положение припортового дома КараБансити, и прелести молодой служанки, девушки с чудесными каштановыми волосами и не вполне понятной многозначительностью в манере держаться, словно она владела важной тайной, делиться которой ни с кем не хотела или не смела.

Робайдаю девушка назвалась Мэтти, и, услышав это имя, он немедленно вспомнил ее. Около года назад, в Матрассиле, он уже имел удовольствие насладиться ее обществом. Ее мать помогла его отцу, королю Орлу, когда тот, раненный при Косгатте, едва держась на ногах, тащился по улицам столицы. Девушка обманывала его - в действительности ее звали Абази.

Сама она не узнала принца. Разгадать причину не составило Робе особого труда: Абази наверняка давно уже не вела счет любовникам, махнув рукой на это безнадежное дело. Поначалу, желая разузнать побольше, Роба ничем не выдал, что узнал Абази. Сохраняя невозмутимое выражение, он завел с ней беседу на общие темы. Разговорившись и желая произвести впечатление, Абази упомянула о своем участии в скандале, связанном с видным сиборнальским дипломатом, с которым в Матрассиле у нее якобы была интимная связь; наблюдая за лицом Абази, Роба думал о том, насколько взгляд этой девицы на мир своеобразен и отличен от его взгляда на мир, полный появляющихся без устали тайн.

– Вижу, ты не узнаешь меня, и немудрено - меня теперь трудно узнать, хотя в прежние дни мы были ближе, чем язык с зубами. Помню, тогда твои глаза были острее…

Абази охнула, назвала имя принца и обняла его, всем своим видом показывая, что рада встрече.

Позже она рассказала, что исправно посылает деньги матери, которой очень благодарна за то, что та научила ее премудростям обращения с мужчинами. В самой Абази быстро зародился вкус к богатым и знатным любовникам; недавно, ужасно смущаясь, ее соблазнил анатом, но в будущем она надеялась найти более могущественных и влиятельных покровителей.

Не переставая щебетать, Абази невинно скинула чарфрул, явив взору принца свое белое упругое тело. Тот с азартом обшарил это дивное тело пристальным взглядом и остановил его на «паучьей ловушке». Потом с восторгом вошел в нее. Через некоторое время - они уже просто лежали рядом и целовались - Абази смеялась над ним. Он одновременно любил и ненавидел ее.

Разум гнал его в Олдорандо, но он дал поблажку чувствам и остался с девушкой еще на день. Весь этот день он ощущал, как любовь и ненависть к ней продолжают переполнять его.

Наступил его второй вечер с Абази. «История не повернет вспять, если я останусь здесь еще на одну ночь», - сказал себе Роба. И снова Абази распустила свои чудесные волосы, скинула одежду и забралась к нему в постель.

Он сжал в объятиях ее прекрасное тело. Они занялись любовью. Абази была выше всех похвал. Верх блаженства. Абази принялась играть с ним, вовлекая в невиданные им доселе любовные утехи, когда в дверь громко и решительно постучали. В страхе оба замерли.

Стук в дверь повторился. Потом стучащему, как видно, надоело ждать на пороге - дверь с оглушительным треском распахнулась и в комнату ворвался упитанный молодой человек в платье явно димариамского фасона. Это был Див Мунтрас, решительно настроенный завоевать сердце Абази и в своем решении по-бычьи непреклонный.

– Абази! - со смесью восторга и ужаса воскликнул он. Девушка не произнесла ни звука.

Завершив свое одиночное плавание в гавани Оттассола, Див принялся изыскивать следы Абази с усердием, достойным всяческого уважения. За время поисков он продал все ценности, оставив себе только волшебные часы, украденные у Билли, - их он теперь считал своим талисманом и прятал в поясном кошеле. И вот когда его мучительные поиски наконец увенчались успехом, волшебная девушка, некогда лениво возлежавшая на палубе «Лордриардрийской девы» рядом с его хмельным отцом, оказывается, проводит время в объятиях другого мужчины.

В лице Дива радость сменилась яростью. Вскинув кулаки, он бросился на обидчика.

Вскочив на ноги и стоя на кровати, Робайдай прижался спиной к стене. Его лицо тоже было залито краской гнева - его прервали в самый ответственный момент, да еще так бесцеремонно! Никто не смеет кричать на сына короля - тем более в такой миг! Кровь ударила ему в голову, и мгновенно он принял решение убить незнакомца. В его одежде скрывался небольшой, но грозный обоюдоострый кинжал, выточенный из рога фагора. Метнувшись к штанам, он выхватил клинок.

Оружие в руках противника распалило Дива еще пуще. Этот парень, деревенский увалень, защищающийся ножом, скорее всего трус, и избавиться от него не составит труда.

Абази испуганно вскрикнула, но дерущиеся не обратили на нее никакого внимания. Прижав руки ко рту, она застыла, широко раскрыв от ужаса свои прекрасные глаза. Испуг на лице Абази подстегнул Дива. Отлично, изменница будет следующей, до кого он доберется.

Он ринулся в атаку и одним прыжком очутился на кровати. Острейший рог анципитала вонзился ему чуть ниже ребер, по рукоятку уйдя в тело. Острие добралось до ребра на противоположной стороне и со скрипом соскользнуло. Разогнавшийся Див сам нанизался на клинок, рассекший и селезенку и желудок, прежде чем лезвие в руках принца отломилось от черенка.

Долгий мучительный стон вырвался из горла Дива. Он с разгона рухнул на стену и съехал по ней, оставляя на обоях кровавую полосу.

Вне себя от злости, Роба забыл о рыдающей Абази. Выскочив на улицу, он заплатил каким-то двум оборванцам-матросам и с их помощью избавился от тела, выбросив его в Такиссу.

После этого, едва распрощавшись с Абази, он бросился из города с такой поспешностью, словно за ним гнались бешеные псы. О том, чтобы провести в припортовом домике еще хотя бы час, уже не было и речи. К тому же у него было неотложное дело, которым он по легкомыслию пренебрег, - дело это ждало его в Олдорандо. Широко шагая по дороге, он то заливался слезами, то бормотал себе под нос проклятия.

Уносимое течением, то цепляясь за низко склоненные ветви кустов, то медленно кружась в водоворотах, тело Дива Мунтраса устремилось к устью Такиссы мимо кораблей, стоящих у больших и малых пристаней. Никто не заметил плывущего мертвеца - все поголовно, даже рабы, были заняты тем, что с увлечением собирали на морском берегу ассатасси. Когда едва видневшееся на поверхности воды тело наконец достигло моря, его обнаружили рыбы, полакомившиеся плотью его щек, губ и пальцев. Оказавшись в море, тело непутевого сына ледяного капитана вместе с устремляющимся на запад течением поплыло вдоль берега к Гравабагалинену.

Вечером того же дня огромное количество простого люда вышло на морской берег и выступающие в море мысы. Никто не звал народ к морю и не устраивал это шествие специально - оно возникло стихийно, из общего порыва, из благодарности, которую люди испытывали к морю. То же творилось и в других приморских странах, в Рандонане, Трибриате, Искханди, Димариаме, Зроссе - везде и всюду.

Великое празднество в честь ассатасси завершилось. Настала пора сделать перерыв в гулянии и обратиться со словами благодарности к небесам и духам, обитающим в водах.

Пока женщины плясали на прибрежном песке и пели, мужчины заходили по колено в море и опускали на воду маленькие лодки. Эти лодочки представляли собой мясистые листья деревьев. В каждой стояла маленькая свеча, источающая сладкий аромат.

Так с наступлением сумерек по всему побережью в плавание устремились целые флотилии крохотных лодок. Многие лодки-листья горели достаточно долго, чтобы успеть отплыть от берега и обратиться в простые тихие огоньки, навевающие мысли о душах предков, чьи останки, похожие на эти огни, покоились в глубинах земли, во мраке, значительно более непроницаемом, чем любая самая темная ночь. И прежде чем свечи догорели и погасли, несколько корабликов унесло в море очень далеко.

Глава 18

Гости из глубин

Всякий подплывающий к Гравабагалинену еще издали видел деревянный дворец королевы королев МирдемИнггалы, ее последнее прибежище. Дворец стоял в полном одиночестве, заброшенный, словно забытая ребенком на прибрежном песке игрушка.

О дворце ходили легенды - там-де обитают духи, и якобы в незапамятные времена на месте ветшающей деревянной постройки стояла мощная крепость. Во время осады превосходящими силами неприятеля крепость была взята жестоким штурмом, разрушена и стерта с лица земли.

Никто не мог сказать, кто и когда сражался здесь и из-за чего вспыхнула война. Известно было лишь одно - в битве при Гравабагалинене погибло огромное количество воинов, и все они будто бы похоронены прямо на месте сражения в неглубоких, вырытых наскоро могилах. Тени павших воинов, упокоенных вдали от надлежащих земляных октав, не смогли обрести покой и с наступлением темноты бродили по земле.

И вот теперь на древней грешной земле Гравабагалинена разыгрывалась или готова была разыграться новая трагедия. Одним из главных ее событий стало прибытие во дворец короля ЯндолАнганола, пришедшего на двух кораблях с множеством придворных и фагоров, с послом Эсомбером и КараБансити, известным анатомом и астрологом.

Услышав призыв короля, королева МирдемИнггала покорно спустилась к нему по деревянной лестнице и достойно приняла известие о разводе. После официальной части принесли вино, чем был подан знак забыть о регламенте и перейти к неофициальной части. По прошествии нескольких часов после подписания грамоты о разводе посол Элам Эсомбер, посланник великого Це'Сарра, попытался проникнуть в покои королевы с намерениями, далекими от деловых или богоугоднических. Сразу же после этого - не прошло и часа - из Олдорандо пришло известие о том, что дочь тамошнего королевского дома, принцесса Симода Тал, убита. Эту печальную весть довели до сведения короля с первыми лучами Беталикса, поднявшегося из-за восточного горизонта и выжелтившего облупленные стены дворца.

Таким образом, по мере того как история неумолимо близилась к развязке, в делах людей и фагоров все более заметны становились неизбежность и воля рока, - те самые, что заставляют всех действующих лиц, даже особ великих и благороднейших с любой точки зрения, беспомощно кувыркаясь уноситься во тьму подобно кометам.

Когда король ЯндолАнганол, преисполненный бессильной ярости и потрясенный, рвал на себе волосы, взывая к незримому Акханабе, его голос звучал глухо.

– Твой слуга повергается ниц перед тобою, о Всемогущий и Единственный. Твоим произволением мои армии терпят поражение за поражением. Твоим произволением мой сын превратился в дикаря и безбожника и забыл отца. Твоей волей я развелся со своей возлюбленной женой, королевой МирдемИнггалой. Твоей волей наемный убийца направил кинжал в сердце моей невесты… Какие еще испытания ты уготовил мне?

Молю, избавь мой народ от страданий. Услышь мои молитвы, о Великий, услышь приносящего себя в жертву за свой народ.

Когда король наконец поднялся с колен и надел тунику, бледноликий АбстрогАзенат небрежно заметил:

– Говорят, наша армия ушла из Рандонана, потерпев там окончательное поражение. Но это ничего не значит, ибо нет такой цивилизованной страны, которая смогла бы одолеть варваров, с коими сражаться бесполезно, поскольку они не признают привычных законов честной войны. Но мы еще вернемся туда, не с мечом, но со словом Господним.

– Крестовые походы, викарий, удел Панновала, а не такого захудалого королевства, как наше.

Поведя под туникой истерзанными плечами, король нащупал в кармане странный прибор, часы с тройным циферблатом, полученный им в Оттассоле от КараБансити. Сейчас, как и когда-то давно, он смотрел на эту вещь только как на дурное предзнаменование, но расстаться с ней теперь не мог.

АбстрогАзенат переложил хлыст из руки в руку.

– Но хотя бы на одно мы еще способны - возблагодарить Господа за то, что родились людьми, и во все продолжение нашей жизни стараться избегать н?люди.

С внезапной злостью ЯндолАнганол влепил викарию пощечину:

– Занимайся божьим, священник, а политику оставь мне.

Смысл недосказанного викарием отлично дошел до короля Орла. АбстрогАзенат намекал, что давно пора изгнать фагоров из пределов Борлиена.

Не запахивая на груди тунику и чувствуя, как кровь, выступившая из ран после недавнего бичевания, впитывается в холст, король быстро поднялся по темной лестнице из подземной часовни на свет, в залы деревянного дворца. Навстречу ему прыгнул довольный Юлий.

Голова короля пульсировала и раскалывалась от боли; ему начинало казаться, что он слепнет. Но верного рунта он приветствовал ласково и привычно запустил пальцы в его густой мех.

Вокруг дворца на земле лежали густые тени. Король не знал, как встречать это утро - ведь только вчера он прибыл сюда, в Гравабагалиненский дворец, в обществе посланца святейшего Це'Сарра, Элама Эсомбера, с ужасной целью - развестись с женой, королевой королев.

За минувшую ночь дворец ничуть не изменился - стены по-прежнему выглядели старыми и обветшалыми. Изменилось одно - сегодня в комнатах, прежде пустых, лежали и спали тяжелым хмельным сном вповалку мужчины. Пробивающийся снаружи солнечный свет ложился на пол крест-накрест, и идущему к двери королю казалось, что он движется внутри плетеной корзины.

Распахнув дверь, он увидел ряды анципиталов Первого Фагорского, неподвижно застывшие в торжественном строю, выпяченные длинные нижние челюсти, гордо задранные рога. «Сегодня стоило встать хотя бы ради того, чтобы увидеть вот это», - сказал себе король, и тоска, стискивающая грудь, немного ослабила хватку.

Он направился к морю, решив искупаться прежде, чем наступит жара. Издали увидев море, он почувствовал на своем лице дуновение свежего бриза, но ничто не радовало его - он просто не обращал ни на что внимания. Перед рассветом, когда король еще спал тяжким от обильных возлияний сном, его разбудили Элам Эсомбер и новый советник, КараБансити. Едва растолкав монарха, они сообщили, что его невеста-мади, на которой он собирался в скором времени жениться, пала от руки наемного убийцы.

Таковы были последние новости, и с тех пор ничего не произошло.

Какой бес подтолкнул его свалять дурака и развестись с женой? Что за туман заволок его разум? Жизнь порой преподносила такие сюрпризы, что человек, даже самый стойкий, не мог пережить их без последствий.

Он хотел поговорить с ней.

Из деликатности он решил не посылать к ней в покои слугу с запиской. Он знал, что она не захочет с ним говорить и ждет сейчас со своей малолетней дочерью, принцессой Татро, только одного - когда он уберется прочь, прихватив с собой своих солдат. Возможно, она уже узнала новость, принесенную ночью на устах пропыленных насквозь гонцов. Может быть, сию минуту она ждет смерти, уверившись, что кончина принцессы Симоды Тал - смертный приговор ей и принцессе Татро. Возможно, она, переполняемая ненавистью к нему, не может думать сейчас ни о чем, кроме мести.

Неожиданно остановившись, он быстро обернулся, словно поймал себя на недозволенной мысли. К нему торопился его новый советник, человек упитанный, а потому шагавший тяжело, так что тряслись мясистые щеки.

Бегло взглянув на КараБансити, ЯндолАнганол отвернулся. Оттассолец был вынужден забежать вперед, обогнав короля и маленького фагора, и уже там неуклюже поклониться.

Король взглянул на него непонимающе. И король и советник молчали. Не выдержав мутного взгляда короля, КараБансити опустил глаза.

– Мне не до тебя, анатом, - ступай прочь.

– Сударь, этой ночью я тоже не спал. Хочу выразить вам свои соболезнования в связи с новым постигшим вас несчастьем.

– Мне кажется, ты не понял, анатом, - у меня дурное настроение, и я готов излить его не только перед самим Всемогущим, но и перед тобой, которого всемогущим никак не назовешь, - понятно?

– Чем я прогневал вас, сударь?

Король Орел сдвинул брови и стал еще больше похож на пернатого хищника.

– Я знаю, что втайне ты замышляешь против меня недоброе. Говорят, ты хитрая бестия. Я заметил усмешку в твоих глазах, когда ты явился ко мне, чтобы объявить о смерти… сам знаешь кого.

– Принцессы-мади? Сударь, если вы не доверяете мне, то для чего тогда назначили своим советником?

Король снова повернулся к советнику спиной, явив пятна подсыхающей крови, сложившиеся на ткани туники в малопонятный узор, напоминающий какой-то старинный герб.

Поняв, что разговор окончен, КараБансити вздохнул и поплелся обратно ко дворцу. Он бездумно глядел на деревянные стены, отмечая самые большие пятна облупившейся краски. Только что ему ясно дали понять, что значит быть простым смертным, а что - королем.

Свою жизнь он проживал со вкусом, с удовольствием. Знал столько народу, что не сосчитать, и радовался своей полезности обществу. Любил жену. Был обеспеченным человеком. Но пришел король и забрал его с собой, по сути дела, помимо его воли, словно последнего раба.

Покорно приняв новую роль, он, человек чести и гордого нрава, старался исполнять свои обязанности как можно лучше. И вот теперь король заявил, что он-де тайно плетет сеть заговора против своего сюзерена. Королевской непоследовательности и неблагодарности не было предела - но, несмотря ни на что, анатом понимал: уйти от короля нет никакой возможности, остается одно - покорно следовать за ним в Олдорандо.

Сочувствие, которое он только что испытывал к переживающему серьезные жизненные неурядицы королю, исчезла без следа.

– Ваше величество, дело в том, - начал было он снова, но вдруг, глядя на спину в подсыхающих пятнах крови, испугался звука собственного голоса, собственной опрометчивости. - Это, конечно же, пустяк, но перед нашим отплытием из Оттассола вы взяли у меня одну вещицу, необычные часы с тремя циферблатами. Они до сих пор у вас?

Король даже не обернулся на голос советника.

– Здесь, у меня, в кармане туники, - ответил он.

Тогда, глубоко вздохнув, КараБансити спросил, куда более развязно, чем намеревался:

– Нельзя ли будет попросить эти часы обратно, ваше величество?

– Рановато ты решил просить меня об услугах. И это тогда, когда Борлиену грозит война со Священной Империей.

То были слова истинного Орла.

Стоя неподалеку друг от друга, оба смотрели, как Юлий роется в кустах у дворцовой стены. После краткого подготовительного обряда, свойственного его виду, рунт помочился в выкопанную ямку.

Не поворачиваясь к советнику, король неторопливой размеренной походкой двинулся к морю.

«Я просто-напросто жалкий раб», - сказал себе КараБансити.

Сорвавшись с места, рунт бросился вслед за хозяином, вдруг ускорившим шаг, да так неожиданно, что дородному анатому пришлось попотеть, чтобы догнать его. Больше о своих часах он не вспоминал. На ходу король заговорил.

– В течение моей жизни Акханаба почти всегда относился ко мне благосклонно, усыпая мой путь дарами своей доброты. У этих даров всегда оказывался более тонкий и глубокий вкус, чем было обещано и представлялось после первой пробы, - за первым днем всегда следовал день второй, за ним третий, и так без конца. Чего бы я ни пожелал, я всегда получал больше.

На своем веку я познал множество поражений и снес немало ударов судьбы, но по большому счету ничто из этого не шло вразрез с тем, что я считал своей главной мечтой. Я потерпел поражение при Косгатте - что ж, я вынес из этого урок и сделал неудачу достоянием прошлого, одержав победу там же и над тем же неприятелем.

Теперь они шли через рощу деревьев гвинг-гвинг. Не останавливаясь, король сорвал с дерева плод и жадно съел его до косточки, обливая подбородок сладким соком. Сопроводив свои слова энергичным жестом, он раздавил огрызок в кулаке.

– Сегодня я впервые взглянул на свою жизнь в совершенно новом свете. Только что мне пришло в голову, что, возможно, все обещанное и отведенное мне в жизни я, человек торопливый, уже получил сполна… Ведь, как ни крути, мне уже двадцать пять…

Слова давались королю с большим трудом.

– Может статься, это лето - мое последнее, и в следующем году, когда я тряхну ветвь фруктового дерева, к моим ногам не упадет ни одного плода. Мне больше не на кого положиться. Церковь предупреждает нас о скором пришествии лет великого голода. Ха! Акханаба похож на сиборнальца, не может думать ни о чем, кроме скорого прихода зимы.

Они шли мимо невысоких прибрежных утесов, границы между прибрежным песком и плодородной землей, приближаясь к тому месту, где королева любила совершать морские омовения.

– Скажи мне, советник, - продолжил ЯндолАнганол, внезапно меняя тон на легкомысленный, - если в твоей жизни, жизни атеиста, нет опоры - веры, - каким образом ты можешь понять мои затруднения?

КараБансити молча отвернулся, словно страшась, что цепкий взгляд короля оставит на его лице отметины. «Ну же, соберись с духом», - подстегнул он себя.

– Так что же? Отвечай, когда тебя спрашивают! Ибо терпение мое иссякло! Только что меня истязал мой дражайший викарий, и потому…

На этот раз когда остановился КараБансити, остановился и король.

– Сударь, не так давно по просьбе моего доброго друга я взял к себе в служанки одну молодую девушку. Нам с женой приходится заниматься делами многих живых, а кроме того, я провожу исследования на телах усопших; я также изучаю строение тел различных животных и фагоров, которых держу в доме в качестве слуг и охраны. Могу сказать одно - у меня большой опыт общения, но никто не доставлял мне больше хлопот, чем эта девица.

Я люблю свою жену и могу поклясться в этом. Но то, что я испытываю к нашей служанке, иначе как безумной страстью не назовешь. Она презирает меня, однако же моя страсть к ней не утихает. Я сам себя презираю, но все равно - страсть…

– Ты поимел ее?

КараБансити усмехнулся, впервые в присутствии короля его лицо прояснилось.

– Эх, сударь, я имел ее столько раз, сколько плодов гвинг-гвинг - этой прелести самого благодатного времени года и сумеречного дня - вы отведали за этот год. Сок, сударь, стекал точно так же… сок… И все это был кхмир, а не любовь, сударь, но стоило кхмиру утихнуть - хотя длиться это может и подолгу - это все лето виновато, сударь - стоило кхмиру утихнуть, я сразу же проникался отвращением к себе и больше не хотел ее видеть. Чтобы не видеть ее, я устроил так, что она больше не живет в нашем доме. Я многое о ней узнал, например то, что она пошла по стопам матери, унаследовав ее профессию, и что из-за нее убили по меньшей мере одного человека.

– Какое все это имеет отношение ко мне? - спросил король, пристально глядя на анатома.

– Сударь, по моему мнению, главной движущей силой вашей жизни была страсть, а не любовь.

Вы сказали, что Акханаба был благосклонен к вам и усыпал ваш жизненный путь дарами. Иными словами, в своей жизни вы получали все, что хотели, поступали как заблагорассудится, и теперь желаете, чтобы так продолжалось и дальше. Вы заключаете союз с анципиталами, используя их как орудие своей страсти, не ведая, что фагоры никогда не станут друзьями людей. Ничто не может заставить вас свернуть с этого пути - ничто и никто, кроме королевы королев. Она мешает вам, потому что только она одна во всем свете смогла обуздать вашу любовь, чем завоевала ваше немалое уважение. Ваша ненависть к ней объясняется одним - любовью.

Она стоит между вами и вашим кхмиром. Только она может служить для вас средоточием и того и другого. В вас, как и во мне, и в любом другом человеке, правят два начала - вот только в вас эти начала противоборствуют с гораздо большей силой, поскольку и сами вы - человек недюжинный.

И если вы предпочитаете верить в Акханабу, то советую вам взглянуть на вещи так, словно Бог путем неудач и несчастий последних дней дает вам понять, что ваша жизнь готова войти в неверную колею. Подумайте и попытайтесь выправить течение своей жизни, пока еще есть время.

Остановившись на самом утесе, король и анатом, не обращая внимания на дующий с моря сильный ветер, напряженно взглянули друг другу в лицо. Последние слова своего нового советника король выслушал молча и с большим вниманием, не шелохнувшись. Юлий валялся в густой траве неподалеку.

– Можешь посоветовать, как это сделать? Как мне исправиться?

В голосе короля слышался испуг, который мог различить даже менее наблюдательный и сведущий в психологии человек, чем КараБансити.

– Вот вам мой совет, ваше величество: во-первых, откажитесь от поездки в Олдорандо. Симода Тал мертва. У вас больше нет причин торопиться в столицу ваших извечных врагов. Говорю это как астролог - в Олдорандо вас не ждет ничего хорошего.

Чуть нахмурив брови, КараБансити придал голосу продуманную суровость, с тем чтобы его слова произвели на короля ЯндолАнганола должное впечатление.

– Ваш дворец - вот ваше королевство, тем более сейчас, когда в памяти ваших врагов еще свежа расправа с мирдопоклонниками. Возвращайтесь в Матрассил.

Ваша правоверная жена здесь, рядом с вами. Упадите перед ней на колени, попытайтесь вымолить прощение. Порвите грамоту Эсомбера у нее на глазах. Возвращайтесь к той, кого любите больше всего. Не только ваше счастье, но и ясность рассудка зависит от королевы королев. Отвергните лукавые предложения Панновала!

Часто моргая, король отвернулся к морю.

– Постарайтесь жить праведно, сударь. Довольно безумств, пусть и равных подвигам святых мира сего. Попробуйте завоевать любовь сына; я уверен, что он вернется к вам. Возьмите твердый тон с Панновалом, распустите гвардию и прогоните фагоров, живите со своей королевой как все обычные люди, светло и разумно. Откажитесь от лживого Бога, который ведет вас…

Он зашел слишком далеко.

Безмерный гнев короля наконец вырвался на волю. Чувства переполняли его уже давно, и вот наконец перед ним оказался благодатный объект для их излияния. Вихрем сорвавшись с места, он бросился на КараБансити. Похолодев от вида нечеловечески исказившегося королевского лика, КараБансити упал на землю как подкошенный, пока король не успел до него добраться. Нагнувшись над распростертым телом, король выхватил из ножен меч - анатом испустил умолящий вопль.

– Пощадите, ваше величество! Сегодня ночью я спас вашу королеву от бесчестья и надругательства.

Замерев с занесенным мечом, монарх медленно выпрямился и опустил клинок, нацелив его острие в грудь лежащему перед ним трепещущему анатому, поджимавшему колени к выступающему животу.

– Кто посмел прикоснуться к королеве, когда под одной крышей с ней находился я? Отвечай!

– Ваше величество… - голос КараБансити дрожал; его щека крепко прижималась к земле и губы тряслись, но слова прозвучали вполне отчетливо: - Вы позволили себе выпить лишнего и крепко уснули. Воспользовавшись этим, посланец Элам Эсомбер пробрался в покои королевы, чтобы обесчестить ее.

Король шумно втянул воздух сквозь зубы. Резко вложил в ножны меч. И застыл.

– Ты, простолюдин! Не тебе пытаться понять жизнь королей! Я никогда не пойду второй раз по однажды хоженой тропе. Пусть у тебя есть жизнь, целиком принадлежащая мне, но у меня есть предназначение, к которому меня ведет Всемогущий.

Ползи же восвояси, червь! Не тебе давать мне советы. Прочь с моего пути!

Однако король не сделал попытки уйти, а продолжал стоять над скорчившимся на земле анатомом. Но тут за спиной короля послышалось сопение Юлия - словно опомнившись, король повернулся и заторопился обратно к деревянному дворцу.

По его команде гвардия пришла в движение. Через час они оставляют Гравабагалинен. Им предстоит марш по суше в Олдорандо - согласно плану. Голос короля, его ледяная ярость мгновенно пробудили и дворец, встревожено зашевелившийся, словно колония улиточников, обитающих на тыльной стороне гнилого бревна, внезапно перевернутого и открытого солнцу. Отовсюду неслись голоса викариев Эсомбера, перекликавшихся друг с другом, высокие и истошные.

Звуки суеты достигли и покоев королевы. Застыв посреди своей янтарной комнаты, МирдемИнггала прислушивалась к происходящему. Ее телохранитель стоял у дверей. Мэй ТолрамКетинет вместе с несколькими другими фрейлинами сидела в маленькой комнатке-прихожей, держа на коленях принцессу Татро. Все окна на половине королевы были задернуты толстыми шторами.

МирдемИнггала была в любимом длинном платье из кисеи. Ее лицо было бледнее крыла птицы-коровы на снегу. Вдыхая и выдыхая теплый воздух, раз за разом наполняя им легкие, она прислушивалась к крикам мужчин и топоту хоксни, к ругательствам и громким командам, доносящимся снизу, и даже двинулась было к шторам; но потом, словно презирая себя за слабость, опустила руку и, резко повернувшись, возвратилась туда, где стояла. В комнате царила жара, и на бледном высоком лбу королевы выступили жемчужины пота. Лишь раз она услышала голос короля, разобрав несколько слов.

Что касается КараБансити, то, едва король ушел, анатом с трудом поднялся на ноги. Он спустился к морю, туда, где никто не мог его увидеть и где можно было успокоиться. По прошествии некоторого времени анатом начал тихонько напевать. Он опять получил свободу, хотя и остался без часов.

Изнемогая от душевной боли, король поднялся в маленькую комнату одной из скрипучих башенок дворца и запер за собой дверь на задвижку. Пыль, медленно оседающая в лучах солнца, пробивающегося сквозь ветхое кружево на окнах, казалась призрачным мельчайшим золотым песком. Здесь пахло пером, плесенью и старой соломой. На широких половицах виднелись пятна голубиного помета, но, не обращая на них внимания, король лег на спину и усилием воли погрузил себя в п?ук.

Отделившись от тела, его душа стала прозрачной. Подобно крылышку мотылька, дух короля поплыл вниз, в нежную бархатистую тьму. Очень скоро все краски мира остались позади - вокруг властвовал только чернильный мрак.

Парадокс пребывания в мире забвения состоял в том, что душа могла свободно перемещаться и ориентироваться там без всякого руководства; находясь везде и всюду в своем самом долговечном пристанище, она чувствовала себя здесь так же уютно и привычно, как ребенок в укромной тьме под своим одеялом.

У души не было глаз в привычном понимании смертных. Душа «видела», но суть ее зрения заключалась в ином. Она видела дальше и глубже, сквозь обсидианово-черные слои, для нее словно пронизанные сумеречным светом, неподвижные, но словно бы текущие мимо вместе с нисходящим движением самой души. Свет исходил от субстанций, некогда бывших живыми людьми. Теперь все они возвращались к Всеобщей Прародительнице, существовавшей до сотворения мира и способной намного пережить его гибель, к Матери Всего Живого, женскому созидающему началу, к более могущественной и всевластной, чем такие боги, как Акханаба, например, - или по крайней мере совершенно независимой от них.

Целью путешествия в бездну, предпринятого душой короля Орла, была точно определенная искра света, исходящего от останков его отца, свергнутого короля.

Пятно света, некогда бывшее настоящим живым существом, королем Борлиена ВарпалАнганолом, сейчас, если вглядеться, представляло собой легкий набросок пробивающимся сквозь листву солнечным лучом на древней стене - смутно обозначенная грудная клетка, тазовые кости и прочее, но все весьма условно. Все, что осталось теперь от головы, некогда носившей на себе корону, стало небольшой бесформенной каменной глыбой с парой горящих янтарей, вкрапленных в глазницы. Ниже, прямо под этим верхним утолщением, совершенно прозрачные, струилась подобно праху субстанция останков.

– Отец, я, твой недостойный сын, пришел вымолить у тебя прощение за нанесенные тебе обиды.

Так сказала душа ЯндолАнганола, повиснув в пространстве, лишенном всяких следов воздуха.

– Дорогой сын, я рад видеть тебя здесь и всегда буду рад встрече с тобой, когда бы ты ни пришел ко мне, твоему любящему отцу, теперь принадлежащему к сонму усопших. Я не таю обид на тебя, и мне не в чем тебя упрекнуть. Ты всегда был и останешься моим возлюбленным сыном.

– Отец, я готов выслушать любые твои упреки. Более того, я готов понести самое суровое наказание, ибо теперь понимаю, насколько тяжкий грех совершил по отношению к тебе.

Паузы между фразами не поддавались измерению, поскольку речь не требовала присутствия воздуха, который нужно было бы вдыхать и выдыхать.

– Молчи, сын мой, ибо в мире мертвых, среди подобных мне, не говорят о земных грехах. Ты мой возлюбленный сын, и этого достаточно. Больше никаких слов не нужно. Все темное и тяжелое осталось в прошлом.

Когда останки говорили, из того места, где полагалось бы быть ротовому отверстию, словно бы вырывался тусклый огонь, не ярче трепетного мерцания потухающей свечи. Зарождаясь где-то в недрах грудной клетки, светящаяся дымка слов поднималась по стеблю гортани и, выплеснувшись наружу, так же неторопливо оседала, уплывая в бесконечность.

Душа короля Орла заговорила снова.

– Отец, молю, не щади меня и покарай - теперь, когда я готов принять кару - за все зло, какое я причинил тебе за свою жизнь, отчего и послужил причиной твоей смерти. Облегчи мои страдания. Бремя их невыносимо.

– На тебе нет вины, сын мой, ты виновен не больше, чем морская волна, бьющая в берег. Здесь, в этом тихом прибежище, обретенном после смерти, мне не в чем упрекнуть тебя.

– Отец, десять лет я держал тебя в заточении в дворцовой темнице. Разве можно это простить?

Ответ останков ВарпалАнганола обозначило облако, которое поднялось вокруг его головы, заблистав мельчайшими искрами.

– Сын мой, то время забыто. Годы, проведенные в заключении, я теперь вспоминаю с трудом, потому что и там я был не одинок - ты часто приходил ко мне поговорить или спросить совета. Твои появления были радостью для меня, и когда ты пребывал в нерешительности и просил совета, я с готовностью выступал в роли советчика - в меру своих возможностей, конечно.

– Там, в этой подземной тюрьме, было вовсе не весело.

– Зато тихо и покойно - и я наконец-то смог задуматься над крушением своей жизни, над ее неудачами и хорошенько приготовиться к тому, что ждало меня впереди, тут, где я теперь нахожусь.

– Отец, твое всепрощение ранит хуже самой страшной брани! Ударь меня по-отечески, чтобы горе отпустило.

Но в царстве Прародительницы прикосновение живых к усопшим было под страшным запретом. Если паче чаяния раз установленное разграничение нарушалось бы, то оба нарушителя, и душа живого и останки усопшего, вместе канули бы в небытие. Чтобы превозмочь соблазн, душа короля Орла отплыла от отцовского светового пятна и повисла во мраке.

– Если можно, утешь меня еще одним советом, отец.

– Говори, сын.

– Во-первых, прошу тебя, скажи, если можно, нет ли среди вашего братства моего блудного сына. Во время последней нашей встречи я с тревогой заметил в его лице крайнее отчаяние.

– Мы с радостью принимаем к себе любого вновь прибывающего, и твоего сына, своего внука, я буду приветствовать лично - однако сейчас он еще не закончил свои странствия по миру света.

Обдумав услышанное, душа ЯндолАнганола снова заговорила.

– Отец, ты знаешь о моем положении в мире живых лучше кого бы то ни было. Посоветуй, куда мне теперь идти, что делать? Вернуться в Матрассил? Или остаться в Гравабагалинене? А может быть, идти, как и было задумано, в Олдорандо? Что мне сделать, чтобы будущее принесло лучшие плоды?

– Куда бы ты ни направился, везде есть те, кто ждет тебя с нетерпением. Многих ты знаешь, хотя и не всех - например, в Олдорандо тебя ждет не дождется некто, о ком ты понятия пока не имеешь. Твоя судьба сейчас в руках этого человека. Отправляйся в Олдорандо.

– Спасибо, отец. Твои советы всегда помогали мне справиться с трудностями жизни. Как послушный сын, я так и поступлю.

С этими словами душа короля устремилась вверх, к свету, оставив светящиеся сонмища усопших позади, двигаясь поначалу медленно, а затем все быстрее, словно сгорая от спешки и нетерпения. Где-то, неизвестно где, гулко били барабаны. Сумрачные звездочки усопших растворились внизу, канув в лоно Всеобщей Прародительницы.

Неподвижная человеческая фигура на полу деревянной колокольни едва заметно пошевелилась. Сначала ее охватила легкая дрожь. Потом человек поднялся и сел. На бледном лице открылись глаза.

Единственным живым существо, приветствовавшим его в этом мире, был Юлий, который, заметив, что король пришел в себя и задвигался, подкрался ближе и понимающе пробормотал:

– Мой бедный король спускался к предкам.

Вместо ответа король взъерошил рунту мех на загривке, потом ласково пригладил.

– Эх, Юлий, что за штука жизнь!

Помолчав с минуту, король хлопнул маленького фагора по плечу со словами:

– Ты хороший парень. Ты не причинишь мне зла.

Услышав похвалу, рунт завертелся около своего повелителя, начал жаться к нему, и тогда король вдруг почувствовал, что в бок ему давит какой-то предмет - засунув руку в карман, он выудил оттуда часы с тройным циферблатом, которые забрал у КараБансити. Едва взглянув на часы, он немедленно ощутил безотчетную тревогу, но все равно не мог заставить себя выбросить их.

Часы эти когда-то принадлежали Биллишу, человекоподобному созданию, утверждавшему, что оно явилось из другого мира, где не властны законы Акханабы. Биллиша необходимо было изгнать из памяти (как он изгнал когда-то из памяти проклятых мирдопоклонников), поскольку Биллиш воплощал вызов всей стройной концепции веры, на которой зиждилась Священная Панновальская Империя. Иногда, вдруг с ужасом подумав о том, что его могут лишить веры, король, поразмыслив, с еще большим ужасом убеждался, что это вполне возможно - ведь лишили же его многого другого. У него больше ничего не осталось - только вера да вот этот жалкий слабый агуман.

Король испустил стон. С большим трудом он поднялся на ноги.

Через час король ЯндолАнганол уже ехал верхом на Ветре во главе своей свиты. Рядом с ним, тоже верхом, ехал посланник Элам Эсомбер. Следом за королем ехали его капитаны, за ними свита посланника, а дальше, насторожив уши и выпучив неподвижные розовые глаза, маршировали ровные ряды Первого Фагорского, следуя уже пройденным много столетий назад путем на Олдорандо, теперь под началом нового короля.

Отбытие короля из дворца в Гравабагалинене и все сопутствующие этому тревоги и переживания произвели сильное впечатление на обитателей Аверна. Когда король наконец возвратился из п?ука и пришел в себя, многие незримые наблюдатели, если не подавляющее их большинство, испытали облегчение. Все они, даже самые преданные поклонницы с женской половины, не могли не признать, что лежащее на пыльном полу дворцовой башенки неподвижное тело короля, временно расставшееся с душой, пребывающей неизвестно где, - зрелище малосимпатичное.

В среде обитателей Гелликонии погружаться в п?ук, или искать «утешения у предков», было делом столь же обычным, как, скажем, плевать. Сам по себе п?ук не имел никакой важной религиозной подоплеки и зачастую существовал в стороне от религии. Как женщина способна зачать и выносить плод, так и душа любого обитателя Гелликонии могла покинуть свою телесную оболочку и отправиться странствовать в мире, доступном только усопшим.

На традицию обитателей нижнего мира погружаться в п?ук на Аверне смотрели как на приблизительную аналогию периодического обращения с молитвой к своему божеству. Но даже в подобном понимании п?ук не укладывался в рамки расхожего представления авернских семейств о «стройной» картине мира, следствием чего стало некоторое смущение и замешательство. Сексуальные пристрастия гелликонцев ничуть не смущали авернцев: неотрывное наблюдение за «соседями снизу» давно уже превратило выставленные напоказ сексуальные сцены в обычное дело; авернцы понимали любовь и вообще любое проявление высших эмоций среди обитателей «планеты наблюдения» лишь как побочный эффект повседневной деятельности, не всегда желательный, но неизбежный и потому, когда возможно, отбрасываемый за ненадобностью; но с религией невозможно было поступить так же просто, тут возникали особые трудности.

Авернские семьи видели в религии особый вид примитивной одержимости, болезнь психики, опиум для тех, кто не решался пока смотреть правде в глаза. В ту пору, когда СарториИрвраш, известный атеист, еще состоял при дворе в Матрассиле, семьи Аверна лелеяли надежду на то, что в конце концов советник сумеет склонить короля на свою сторону, убедить его, что за именем «Акханаба» кроется великий обман, и тем самым положит начало ослаблению религии и ее падению, в результате сильно упростив дело. Авернцы не понимали и не любили п?ук. На п?ук взирали как на нечто, также подлежащее скорейшему устранению.

Что касается далекой Земли, там отнюдь не разделяли взгляды Аверна. На жизнь и смерть там давно уже смотрели как на нерасторжимые половины единого целого: там, где жизнь протекает достойно, смерти не боится никто. Занятия гелликонцев п?уком вызывали у землян живейший интерес. В эпоху первых передач с Гелликонии напоминающее транс состояние аборигенов рассматривалось как подобие астральной проекции, во многом схожее с медитацией. Позднее появилась более углубленная теория, утверждавшая, что люди Гелликонии наделены удивительной способностью достаточно легко перемещаться через незримую грань, отделяющую жизнь от смерти, и возвращаться обратно. Эта открывающая новое измерение способность была предоставлена гелликонцам как бы в качестве компенсации за ущербность жизни, связанную с известными особенностями протекания Великого Года. Способность к вхождению в п?ук развилась эволюционным путем и по сути своей означала укрепление связи обитателей с их столь изменчивой планетой.

Именно такое понимание п?ука больше всего привлекало землян. Именно в этот период земляне открыли связь между населением Земли и самой планетой, что не могло не привести к возникновению симпатии и пониманию событий на Гелликонии.

Несколько дней после отбытия короля МирдемИнггалой владела неодолимая усталость, отчего королева не поднималась с постели.

Происшествия недавнего времени лишили ее существование былого аромата. После бури цветам уже не суждено поднять головки так же высоко, как прежде. Терзаясь глубоким чувством вины оттого, что каким-то образом послужила причиной неудач своего короля, она вместе с тем жгуче ненавидела его. Даже если она действительно явилась причиной всех его неудач, то не по своей воле, ибо в ее жизни рядом с Орлом не было мгновения, когда она не думала бы, как угодить и помочь ему. Теперь же оказалось, что годы, на протяжении которых она была ему верной и любящей женой, прошли даром и забыты им, как нечто малозначительное и не заслуживающее внимания. Понимая это, она сознавала и то, что под бурлением гнева в ней все еще продолжает струиться любовь. Вот это и было по-настоящему жестоко. Сомнения короля ЯндолАнганола были понятны ей, как, может быть, никому другому в его королевстве, да и во всем мире. Узы, раз связавшие их, оставались крепкими, и оборвать их она при всем желании была не в силах.

Каждый день, помолившись, королева погружалась в п?ук, чтобы поговорить с останками матери. Вернувшись в реальный мир и каждый раз вспоминая, что СарториИрвраш, воинствующий неверующий, отзывался об «утешении предков» как о зловредной форме суеверия, МирдемИнггала, сама не своя от терзающих душу сомнений, снова и снова спрашивала себя, не было ли свидание с матерью просто плодом воображения, случилось ли это на самом деле или нет, существует ли призрак действительно или порожден ее утомленным горестями рассудком, вслед за чем обычно приходили мысли о том, что же на самом деле случается после смерти и есть ли там хоть какое-то существование, отличное от того, что зарождается в голове пока еще живущих на этом свете и не ступивших на «тот» берег, откуда уже нет возврата.

Сомнения не давали ей покоя. И вместе с тем п?ук (и море) был единственным ее утешением. Ее брат, ЯфералОборал, пребывал теперь в царстве теней, и каждый раз, опускаясь туда к лону Всеобщей Прародительницы, она ощущала его нисходящую на нее любовь. Ее тайные страхи, что брат пал от руки короля Орла, оказались напрасными. О том, кто был настоящим убийцей брата, она узнала довольно скоро и была благодарна судьбе за это.

Когда для ненависти к королю у нее стало одной причиной меньше, она почувствовала лишь сожаление. В море ее окружали, возможно, единственные на всем белом свете верные друзья. Но каждый раз по возвращении на берег она ощущала, что душевный покой, в котором она ступала в море, покидает ее. Она садилась в носилки, и фагоры несли ее обратно во дворец; по мере того как деревянные стены приближались, в ней росло чувство обиды. День уходил за днем, а она не становилась моложе. О своих переживаниях она не говорила даже с Мэй, от которой в последнее время отдалилась. Когда горечь овладевала ею и становилась особенно невыносимой, она требовала, чтобы ее оставили в ее покоях одну. Закрыв руками лицо, она подолгу лежала на кровати.

– Я вижу, у вас почти не осталось сил выносить долее свое изгнание - может быть, вам лучше отправиться в Панновал и умолять Це'Сарра об отмене развода? - однажды предложила ей Мэй, едва сдерживая нетерпение и раздражение.

– Если ты считаешь возможным, чтобы я бегала за королем как комнатная собачка, - отозвалась МирдемИнггала, - то я иного мнения.

Ее память обожгли воспоминания о том, как в лучшие времена эта женщина, ее первая фрейлина, по повелению короля восходила на его ложе, и король наслаждался одновременно ими обеими, как распоследними продажными девками, обе они обязаны были ублажать его. Ни она, ни ее фрейлина ни разу не вспоминали об этом вслух - но случившееся когда-то лежало меж ними осязаемо, как лезвие меча.

Желая обрести умного и приятного собеседника, королева уговорила КараБансити остаться во дворце на несколько дней, которые уже растянулись в неделю. Анатом просил отпустить его, напоминая, что дома, в Оттассоле, его ждет жена. В ответ королева просила его остаться с ней еще на денек-другой. КараБансити просил извинить его и отпустить, но, будучи человеком сметливым, понимал, что даже на вежливые просьбы королевы непозволительно отвечать отказом. Каждый день они вдвоем гуляли по пляжу; иногда им навстречу попадалось небольшое стадо косуль. Обязанная следовать за своей госпожой Мэй неохотно плелась позади.

По прошествии недели и двух дней со дня отъезда короля ЯндолАнганола, посланника Эсомбера и их свиты из Гравабагалинена королева МирдемИнггала сидела в своих покоях перед открытым окном, задумчиво глядя на узкую прибрежную полоску своих владений. Внезапно дверь с треском распахнулась и вбежала дочь королевы, принцесса ТатроманАдала, о чем-то радостно и возбужденно крича и весело приветствуя мать.

Татро была на полдороге от двери к креслу матери, когда взгляд МирдемИнггалы, брошенный из-под спутанных волос и исполненный небывалой злобы, пригвоздил девочку к месту.

– Мама? Можно мне с тобой поиграть?

На мгновение королева увидела перед собой лицо короля-мужа - настолько были похожи дочь и отец. Что еще принесет с собой отравленная кровь Анганолов - новые беды в будущем? Королева злобно прикрикнула на Татро:

– Пошла вон, маленькая ведьма!

Изумление, обида, злость, потрясение, испуг - все это мгновенно пронеслось по лицу девочки. Она покраснела, черты ее словно бы набрякли и расплылись, и она залилась слезами.

Не в силах терпеть душераздирающие звуки, королева королев вскочила на ноги и босиком бросилась к ребенку. Рывком развернув девочку лицом к дверям, она крепко схватила ее за плечи и, вытолкав в коридор, с силой захлопнула за ней дверь. Потом силы вдруг оставили королеву, она прислонилась спиной к стене, прижала руки к лицу и разрыдалась.

Выплакавшись, королева почувствовала себя лучше. Разыскав девочку, она попросила у нее прощения и приласкала ее. Усталость в ней сменилась бодростью. Набросив мантию из сатара, королева спустилась вниз и вышла на воздух. Немедленно были доставлены ее носилки с золоченым троном и балдахином, защищающим ее от полуденного гравабагалиненского солнца, припекающего немилосердно. Послушные фагоры с отпиленными рогами осторожно подняли носилки и двинулись к морю. Вместе с ними в путь пустились мажордом СкафБар, принцесса Татро с нянькой и служанка няньки с игрушками принцессы и ее веселыми книжками.

Вскоре участникам маленькой процессии - а королеве с возвышения ее трона чуть раньше - открылось море. В этот час никто из придворных не сопровождал их. Фреир был благосклонен к купальщикам и светил вполсилы, заслоняясь вершиной скалистого утеса, слабосильный же Беталикс сиял в зените.

Ленивые волны, новенькие и отливающие глянцем, словно в первый день сотворения мира, одна за другой накатывали на берег, лишь на короткий миг являя пенные курчавые гребешки. Неподалеку от берега, на камнях острова Линен, маняще шумел прибой. От недавнего ливня ассатасси не осталось и следа, о них можно было забыть до будущего года.

Спустившись с носилок, МирдемИнггала некоторое время постояла на песке, оглядываясь по сторонам и любуясь природой. Четверка анципиталов неподвижно застыла по бокам от трона. Принцесса Татро уже подняла суету и крик, приказав нянькам и служанкам строить для нее «самый что ни на есть крепкий песчаный дворец» и сама принявшись за постройку, недовольная неловкостью подчиненных, в общем всячески репетируя роль, которую ей уже довольно скоро предстояло играть в жизни, эдакое «пианиссимо-грандиссимо». Быстрым, свободным и решительным движением королева освободилась от платья. Свет солнц обласкал ее умащенное благовониями тело.

– Подожди меня, мама! - крикнула Татро.

– Я ненадолго, - ответила дочери королева и, бегом добравшись до воды, ринулась в манящие волны.

Едва оказавшись в прозрачной соленой воде, рожденное на суше создание мгновенно словно бы обернулось рыбой с длинным раздвоенным хвостовым плавником, такой же гибкой, как рожденные в море существа, и почти такой же быстрой. Сильно разгребая воду руками и волной изгибая тело, королева проплыла мимо темной массы рифа Линен и остановилась, только когда бухточка осталась далеко позади. Побережье, вид на которое открылся слева, поворачивало к морю, создавая вместе со скалой Линен ощущение относительной укромности. Королева МирдемИнггала призывно крикнула. Почти тотчас вокруг нее появились дельфины - добрые друзья, с кем ей никогда не надоедало разговаривать.

Ее призывом был сладкий и манящий запах женщины. Достаточно был выпустить в воду капельку мочи, как серебристые тени немедленно принимались кружить около нее, быстро сужая круги, подплывая все ближе и ближе и замедляя свой бег настолько, чтобы она могла, как только ей того захочется, надежно опереться на спины двух своих приятелей, устроившись словно на золоченом троне.

Такой чести удостаивались не все морские обитатели - только избранные осмеливались подплывать к королеве. Всего ее приближенных насчитывалось двадцать один. За пределами этого круга оставались многочисленные придворные, не менее шестидесяти пяти голов. Лишь в редких случаях придворным наружного круга разрешалось присоединиться к кругу внутреннему и приблизиться к ней. Свою свиту, плавающую за пределами внешнего круга придворных, МирдемИнггала даже не бралась пересчитать. Возможно, их было около тысячи трехсот сорока пяти, а то и больше. Там были матери и дети, а также молодые самцы, все составляющие один косяк - как догадывалась МирдемИнггала.

По большому наружному кругу стаю все время стерегла от возможной опасности особая охрана. Королева королев своими глазами видела этих стражей всего считанные разы и, всякий раз испытывая от соседства с ними растерянность, вместе с тем понимала, что сторожей должно быть не меньше, чем дельфинов в основном косяке. В морских глубинах таились враги дельфинов - очевидно, ужасные и внушающие страх, коль из-за них принимались постоянные меры предосторожности. В обязанности сторожей входило охранять двор и молодняк косяка и немедленно оповещать всех при первых признаках приближения опасности.

Своим водоплавающим друзьям королева МирдемИнггала доверяла больше, чем спутникам-людям; но, как и в любых взаимоотношениях между живыми существами, что-то приходилось скрывать, о чем-то умалчивать. И как королева не могла поделиться с дельфинами своими переживаниями на суше, так и они скрывали от нее нечто пребывающее в глубинах, что-то темное, находящееся за пределами ее понимания. Не понимая сути тайны морских обитателей, она вместе с тем ощущала исходящую от этой тайны суровую музыку, не обещающую пощады.

Ближний круг придворных обращался к ней на своем музыкальном напевном языке. Раздающийся близ ее рук писк дельфинов был мелодичен и приятен для слуха - главный смысл сказанного ими был ей доступен, ибо вне всякого сомнения она была принята как королева не только на суше, но и на море. Так говорили ей ее приближенные, но откуда-то из морских далей доносились и другие голоса, незнакомые и наполненные чрезвычайной озадаченностью и болезненным сомнением.

– Кому принадлежит этот голос, друзья мои, мои верные подданные?

В ответ дельфины поднимали улыбающиеся морды и целовали ее плечи. Каждого из ближайших придворных она знала в лицо и давно уже наградила их именами.

Что-то беспокоило хвостатых созданий. Расслабившись, королева попыталась окружить себя ореолом спокойного понимания и уверенности, распространившихся в воде с выделениями ее желез, как чуть раньше - струйка мочи. Вместе с дельфинами она погрузилась в глубину, к холодным водяным слоям. Подданные кружили около нее, изредка благодарно касаясь ее своей нежной кожей.

Втайне она надеялась хоть краем глаза увидеть, как внизу, на глубине, промелькнет тень темного чудовища, подлинного хозяина неведомых глубин. Никогда прежде она не видела в воде под собой ничего подобного, возможно потому, что ей ни разу еще не приходилось проводить здесь, в Гравабагалинене, столько времени, никогда раньше ее не отправляли сюда в изгнание. На сей раз она не сомневалась, что увидит желаемое, судя по повадкам ее друзей, приближающееся с запада.

Дельфины предупредили ее о приближении поры «полета смерти» ассатасси. Они пытались предупредить ее и на этот раз, хотя и не могли точно указать срок пришествия беды, поскольку не обладали свойственным для человека чувством времени, хотя одно они ясно дали понять королеве - нечто надвигалось на берег, медленно, но неудержимо, и ждать его появления оставалось недолго. Ее тело трепетало в предчувствии небывалого. На каждое ее движение хвостатые друзья королевы откликались ответной музыкой.

Понимая, чт? манит ее в глубины, дельфины тем не менее решительно вынесли ее наверх, к свету.

Вдохнув воздух, королева осмотрелась по сторонам, всюду находя только спокойную и умиротворенную гладь моря с плавными рядами волн. Слуги принесли ее к мелкому месту на краю обрывистого основания скалы Линен, оставив среди зарослей морской травы, колеблющихся под напором набегающего на камень и отступающего течения. Под ногами у нее был мягкий гладкий песок. Оставив свою госпожу, дельфины отплыли на несколько футов в море. Выстроившись многочисленными рядами, ее морские придворные застыли в ожидании, все как один повернувшись рылами к западу.

За рядами ближайших придворных плавали сторожа и часовые, коих при большой скученности было столько, что море, насколько хватал глаз, казалось черным от блестящих тел, зачастую прижатых друг к другу. Никогда прежде королева не видела всего косяка сразу, никогда даже не подозревала, как он огромен, как много в нем дельфинов. Огромное скопище испускало звук необычайной слаженности, который из-за огромного количества участников понять королева не могла, ибо это превышало человеческие способности.

Она снова нырнула, чтобы осмотреться под водой, потом опять высунула голову на поверхность - свита последовала за ней. МирдемИнггала могла оставаться под водой от трех до четырех минут, но ее друзьям, дельфинам, так же как и ей, нужно было иногда делать вдох.

Королева оглянулась на берег. До берега было далеко. «Когда-нибудь, в один прекрасный день, эти великолепные создания, единственные, кому я могу доверять и кого люблю, унесут меня на своих спинах от человечества. И тогда я изменюсь, стану другой». Она не могла сказать, были ли эти ее мысли о смерти или о чем-то ином.

На далеком пляже суетились фигурки людей. Кто-то махал ей чем-то белым, развевающимся. Первое, о чем королева подумала с негодованием: «Уж не мое ли это платье?» Если так, ситуация на берегу была действительно критической. Она устыдилась и вспомнила о малышке-принцессе.

Внезапное понимание стеснило ей грудь. Несколькими короткими фразами объяснив кругу приближенных, что она уходит, королева поплыла к берегу. Ее спутники устремились туда же, по-прежнему полные жизни, расположившись перед ней строем, по форме напоминавшим наконечник стрелы, благодаря чему вода перед ней словно расступалась и плыть становилось значительно легче.

Оказалось, что ее платье в полной неприкосновенности лежало на троне, охраняемое фагорами, как обычно ссутулившими плечи и не ведающими эмоций. Одна из служанок, не сумев докричаться до королевы, скинула собственное одеяние и махала им. Едва королева появилась из воды, прислужница быстро оделась, испытывая неловкость от того, что все так запросто могут сравнить ее тело с великолепием королевского.

– На горизонте парус! - крикнула матери Татро, довольная тем, что первая успела сообщить новость. - Корабль, он идет сюда!

Уже с прибрежного утеса МирдемИнггала рассмотрела корабль в принесенную СкафБаром подзорную трубу. К тому времени, когда поднесли трубу, к первому парусу, видному уже вполне четко, на западном горизонте прибавились два других пятнышка, различимых еще смутно, но определенно также означающих паруса.

Вернув подзорную трубу СкафБару, КараБансити потер глаза тяжелой ладонью.

– Ваше величество, мне кажется, что самый ближний к берегу корабль не борлиенский.

– А чей же?

– Подождем еще полчаса, тогда можно будет сказать наверняка.

– Какой же вы упрямец, - вспылила королева. - Если вы что-то заметили, скажите и мне. Откуда этот корабль? Вам удалось прочитать знаки на его парусах?

– Мадам, мне показалось, что я вижу «Великое Колесо Харнабхара», но этого не может быть, сиборнальские корабли никогда не заходят так далеко от своих берегов.

Королева выхватила трубу из руки анатома.

– Конечно же это сиборнальский корабль - и преогромный. Что ему может быть нужно в этих водах?

Прежде чем ответить, анатом с мрачным видом сложил руки на груди.

– Плохо, что во дворце совсем нет гарнизона. Будем надеяться, что этот корабль держит курс на Оттассол, а сюда решил заглянуть за какой-нибудь пустяковой надобностью, с добрыми намерениями.

– Меня предупреждали - мои друзья, - едва слышно проговорила королева.

День мало-помалу клонился к закату. Корабли приближались еще медленнее, чем опускались за горизонт солнца. Во дворце поднялся переполох. Из сараев добыли несколько бочек смолы и откатили их к берегу над маленькой бухтой, где сиборнальский корабль предположительно должен был бросить якорь, если в его намерения действительно входило посещение Гравабагалинена. Если намерения команды окажутся враждебными, то бочонки можно будет поджечь и вылить смолу на берег, чтобы защититься хотя бы этим.

К вечеру стало душно. Теперь рисунок на парусе можно было различить даже невооруженным глазом. Беталикс уже коснулся горизонта и зажег вокруг себя концентрические кольца вечерней зари. Слуги и придворные без конца вбегали и выбегали из дверей дворца. Фреир тоже добрался до граничной черты и утонул за ней в таких же нимбических кругах, как ранее его сосед по небосклону. Сумерки запаздывали, и паруса в море словно светились: команда подняла их, чтобы не упустить ветер.

Сгустилась тьма, и на небе одна за другой зажглись звезды. Ночной червь сиял ярче других, затеняя тускло светящийся ниже Шрам королевы. Во дворце никто не спал. Отчаяние, смешанное с надеждой, гнало усталость и сон; беззащитным обитателям дворца не на что было уповать, только на удачу.

Приказав завесить окна в своих покоях, королева ждала прибытия кораблей сидя в кресле. Рядом с ней на столе мерцали свечи из белого китового жира. Вино в высоком, толстом стеклянном бокале, налитое для королевы рабом и охлажденное лордриардрийским льдом, стояло нетронутое, в пронизывающем свете свечей отбрасывая на стол трепетные блики. В ожидании своей участи королева неотрывно смотрела в стену прямо перед собой, словно вычитывая там незримые для других знаки судьбы.

В дверь тихонько вошел грум и попросил позволения сообщить последнюю новость.

– Госпожа, с берега доносится звон цепей. Они отдают якорь.

Королева велела привести КараБансити, и они вместе направились к берегу, где в засаде ждали несколько мужчин и фагоров, готовых по первому знаку из дворца поджечь смолу. Факел уже горел наготове. Решительно взяв в руку факел, королева принялась спускаться по извилистой тропинке к морю. Подойдя к пенящимся волнам, с шипением набегающим на берег, она с факелом в руке смело вошла в воду. Ее платье мгновенно намокло, но она не заметила этого, целиком сосредоточив внимание на пятне света, приближающемся к ее огню. Лишь оказавшись в воде, она почувствовала, что ее друзья нежно целуют ей ноги.

Постепенно сквозь шелест прибоя стал все яснее доноситься скрип весел.

Декорацией к сцене на море служила деревянная неясная громада корабля с подвязанными к реям парусами, закрывающая собой полнеба. Королева уже различала на веслах голых по пояс мужчин, дружно напрягающих могучие спины. На носу лодки стояли двое, один с лампой в руках - к несчастью, свет заливал их лица, делая неразличимыми черты.

– Кто посмел бросить якорь у этих берегов? - спросила королева у подплывающих.

Ответом ей был голос, исполненный несказанного восторга, трепещущий от предчувствия, срывающийся:

– МирдемИнггала, королева королев, вы ли это?

– Кто говорит со мной? - снова спросила она. Но она уже узнала этот голос, узнала прежде, чем ответ донесся к ней над волнами.

– Ваш генерал, госпожа, Ханра ТолрамКетинет.

Генерал спрыгнул в воду и вброд двинулся к берегу. Королева подняла руку, предупреждая тех, кто затаился на утесе, что поджигать бочонки рано. Оказавшись перед ней, генерал пал на одно колено и взял для поцелуя руку, украшенную кольцом с блестящим голубым камнем. Другая рука королевы легла ему на голову, ибо это было ей нужно, чтобы успокоиться. По сторонам от них полукругом стояли фагоры-стражники, личная охрана королевы. Тупые морды двурогих были едва различимы во тьме.

Следующим на берегу, кому пришла пора удивляться, стал КараБансити. Сделав несколько шагов навстречу вышедшему из лодки человеку, он заключил его в объятия. Перед ним был его друг и учитель СарториИрвраш.

– Я думал, ты бежал в Димариам - у меня были причины подозревать это. Я снова ошибся.

– Ты редко ошибаешься, но на этот раз промахнулся на целый материк, - отозвался СарториИрвраш. - С недавних пор я путешествую вокруг света. А что делаешь здесь ты?

– Я прибыл сюда с королем, но потом тот, вспылив, оставил меня. ЯндолАнганол решил испытать меня на твоем прежнем посту, и едва я открыл рот, как он чуть было не зарубил меня. Госпожа бывшая королева попросила меня ненадолго остаться, и я согласился, не в силах отказать ее милости. Несчастной женщине тут невесело, и я развлекал ее, как мог.

Тут КараБансити оглянулся на королеву, а вслед за ним и СарториИрвраш - ссыльная, не выказывая и следа грусти, во все глаза глядела на генерала ТолрамКетинета.

– Что слышно о принце Робе, ее сыне? - спросил СарториИрвраш. - Он не подавал о себе вестей?

– Вести о нем доходят, но где он сейчас и чем намерен заняться в будущем, не знает никто, - КараБансити нахмурился. - Несколько недель назад он был у меня в Оттассоле, как раз после полета ассатасси. Он пробыл в моем доме, в том, что в порту, всего два дня, но и за это короткое время успел надолго оставить там память о себе. Я склоняюсь к мысли, что он действительно спятил… - анатом хотел сказать больше, но передумал. - С королевой о нем лучше не говорить.

Пока на берегу шел оживленный разговор, лодка совершила еще один рейс к «Жрецу», чтобы забрать на берег Оди Джесератабхар и лейтенанта Ланстатета. Когда лодка во второй раз ткнулась в берег и гребцы вытянули ее достаточно высоко, чтобы ее не смыл самый высокий прилив, вновь прибывшие и встречающие вместе отправились во дворец, возглавляемые королевой и ТолрамКетинетом. Уже стояла глубокая ночь, но в окнах дворца горел свет, и их там ждали.

СарториИрвраш в самых напыщенных выражениях представил Оди Джесератабхар КараБансити. Анатом отвечал подчеркнуто холодно, дав понять, что сиборнальский адмирал на борлиенской земле не самая долгожданная гостья.

– Я понимаю ваши чувства, - неопределенно отозвалась Оди. Госпожа адмирал была бледна, ее лицо очень осунулось, губы от переживаний последних дней посерели, а волосы висели спутанными прядями.

Для нежданных гостей накрыли импровизированный ужин, перед началом которого генерал наконец встретился со своей сестрой Мэй и заключил ее в объятия.

– Ох, Ханра, что с нами со всеми будет? - спросила брата Мэй. - Увези меня обратно в Матрассил.

– Теперь все будет хорошо, - уверенно ответил генерал.

Судя по лицу Мэй, она не верила брату. Она мечтала только освободиться от королевы - ей совсем не хотелось получить ту в свояченицы.

На ужин была подана рыба, а после оленина под соусом гвинг-гвинг. Выпили все вино, оставленное свитой короля. В вино слуги обильно кололи лучший лордриардрийский лед. За ужином генерал ТолрамКетинет рассказал присутствующим о злоключениях Второй армии в джунглях Рандонана. Время от времени он, желая получить подтверждение своим словам, поворачивался к лейтенанту Ланстатету, занявшему за столом место рядом с сестрой генерала. Рассказ предназначался в основном королеве, но та, казалось, совсем не слушала. МирдемИнггала едва притронулась к пище и во все время ужина почти не отрывала от стола прикрытых пушистыми ресницами глаз.

Когда с ужином было наконец покончено, королева, взяв с каминной полки подсвечник, сказала:

– Ночь уже перевалила за половину. Я покажу дорогим гостям их комнаты. В отличие от моих предыдущих посетителей, вам я по-настоящему рада.

Солдат и лейтенанта Ланстатета устроили на заднем дворе. СарториИрврашу и Оди отвели спальню по соседству с покоями королевы. К ним немедленно послали рабыню, которая должна была помочь Оди раздеться и позаботиться о ее ране.

Когда все были устроены, МирдемИнггала и ТолрамКетинет остались одни в просторном, гулком обеденном зале.

– Вы, наверное, устали, - сказал генерал королеве, когда они начали подниматься по лестнице на верхний этаж. Королева ничего не ответила. Поднимаясь по ступеням впереди генерала, она пошатывалась не от усталости, а от охватившего ее волнения.

В коридоре второго этажа на окнах стучали незатворенные ставни, их раскачивал свежий ночной ветерок, подсвеченный сиянием ложной зари. Во дворцовых башенках ворковали голуби. Быстро, искоса взглянув на генерала, королева сказала:

– У меня нет больше мужа, у вас не было и нет жены. Я уже не королева, пусть меня и продолжают так называть. С тех пор как я прибыла сюда, я забыла, что значит быть женщиной. Вам, генерал, предстоит узнать, что я такое, прежде чем эта ночь умрет.

Распахнув дверь своей опочивальни, королева жестом предложила ТолрамКетинету войти туда первым.

Тот замер в нерешительности:

– Всемогущего ради…

– Всемогущий может только то, что в его силах. Я отринула веру, как сброшу сейчас это платье.

Генерал вошел в опочивальню, и королева, одним движением освободив завязки на шее, распахнула платье, явив взору взволнованного воина чудесную грудь, с сосками, обведенными широкими коричневыми кругами. Выдохнув имя королевы, генерал закрыл дверь.

Сделав над собой усилие, она отдалась ему.

Они не спали до самого рассвета, жадно используя то, что осталось от ночи. ТолрамКетинет сжимал в объятиях королеву, и его плоть была внутри ее.

Таким был ответ на письмо королевы, отданное ею ледяному капитану, - ответ, наконец нашедший ее.

Следующий день принес с собой тревоги, забытые за радостью ночной встречи. Сиборнальские корабли, «Союз» и «Добрая надежда», готовились бросить якорь в бухте Гравабагалинен, которую некому было защищать. Небольшой флотилией предводительствовал Пашаратид.

Положение было критическим и требовалось торопиться, но Мэй удалось уговорить брата уделить ей полчаса для приватного разговора; пока она рассказывала ему о своей несчастной жизни в Гравабагалинене, генерал заснул. От злости Мэй выплеснула на брата стакан воды, и генерал мигом проснулся и вскочил со стула, рассерженный и недоумевающий. Пошатываясь после бессонной ночи, он торопливо вышел из дворца и бросился на берег, где его уже ждала королева. МирдемИнггала стояла на краю обрыва в обществе КараБансити и одной из пожилых служанок. Все не отрываясь смотрели в море.

Солнца стояли по разные стороны небосклона, а черные курчавые тучи наползали на них, отчего казалось, будто светила пылают особенно ярко, словно из последних сил. В этом яростном свете паруса сиборнальцев блестели как кварцевые.

«Союз» был уже близко, тогда как «Доброй надежде» оставался добрый час хода до берега; эмблема на туго надутых парусах была отчетливо видна стоящим на берегу. Вышедший вперед «Союз» убрал часть парусов, чтобы дождаться своего спутника и войти в бухту вместе с ним.

Борлиенские воины под командой Ланстатета уже вовсю трудились, выгружая с борта «Жреца» снаряжение и оружие.

– Они собираются войти в бухту - да поможет нам Акханаба! - крикнул лейтенант генералу.

– Что здесь делает эта женщина? - сурово спросил ТолрамКетинет.

Пожилая служанка, личная рабыня королевы и давнишняя экономка деревянного дворца, помогала людям Ланстатета разгружать «Жреца». Возможно, она считала, что таким образом сможет выказать королеве свою преданность. Дюжий солдат поднимал из трюма бочонки с порохом и спускал их по пандусу на берег. Старуха-рабыня следила за тем, чтобы бочонки спускались ровно, и расставляла их на берегу, предоставляя мужчинам возможность заниматься другими неотложными делами.

– Что делаю? - помогаю! - крикнула она генералу в ответ. - А вы что думали?

На мгновение старуха отвлеклась, и следующий бочонок, покатившись по пандусу, сбил ее с ног, да так, что бедняжка, развернувшись, упала ничком на гальку.

Солдаты подняли рабыню и, не обращая внимания на слабые протестующие стоны, отнесли подальше от воды и устроили поудобнее. По разбитому лицу старухи стекала кровь. МирдемИнггала торопливо спустилась на берег, чтобы помочь своей верной служанке.

Увидев, что королева склонилась над несчастной рабыней, генерал ТолрамКетинет подошел к ней и коснулся ее плеча.

– Торопясь к вам, сударыня, я навлек на вас беду. Я ни в коем случае не хотел этого. Жаль, что я сразу не взял курс на Оттассол.

Ничего не ответив, королева присела рядом с пострадавшей и положила ее голову себе на колени. Глаза рабыни были закрыты, но дышала она ровно.

– Надеюсь, вы, сударыня, не жалеете о том, что я не сразу же взял курс на Оттассол? Вы слышите меня?

Когда королева подняла лицо, ее глаза взволнованно блестели.

– Ханра, я никогда не пожалею о том, что эту ночь мы провели вместе. Я сама этого хотела. Мне нужно было освободиться от Яна. К сожалению, я не добилась того, чего желала. Но это моя вина, а не твоя.

– Вы свободны от короля и перед Богом, и перед законом. Ведь он развелся с вами, не так ли? Я не понимаю, о чем вы?

В голосе генерала слышалось раздражение.

– Я знаю, генерал из меня никудышный, но в остальном…

– Ах, прошу тебя, прекрати! - нетерпеливо вскричала королева. - Ты здесь ни при чем и ни в чем передо мной не виноват. Разве я говорю о твоей войне в джунглях, разве я хоть словом упрекнула тебя за то, что ты не принес мне на своем копье победу? Я говорю об узах, о чувствах первоочередной важности чувствах, подолгу связывающих людей. О, которые не могут угаснуть сразу, как мы того пожелаем. Ян и я - это как бесконечный сон. Нет, не могу описать это словами…

Уже не пытаясь скрыть злость, генерал бросил:

– Вы просто устали. Я знаю, что случается с женщинами, когда жизнь поворачивается к ним своей темной стороной. Поговорим обо всем этом позже. Перед нами враг, и в первую очередь нам необходимо выяснить отношения с ним.

С этими словами генерал повернулся к морю и, указывая рукой на корабли сиборнальцев, продолжил уже совершенно другим тоном - тоном опытного воина:

– «Золото дружбы» так и не пришел, и это может означать только одно - причиненные ему повреждения очень велики. Адмирал Джесератабхар говорит, что команду на «Дружбе» наверняка примет Денью Пашаратид. И если Денью погибла, то Ио Пашаратид, командующий «Союзом», жаждет мести.

– Этот человек внушает мне опасения, - тихо проговорила МирдемИнггала. - И неспроста.

Сказав это, она снова склонилась над рабыней.

Генерал быстро взглянул на свою бывшую повелительницу.

– Вам нечего бояться, я здесь и защищу вас от любых врагов.

– Хочу надеяться, что так и будет, - пустым голосом отозвалась королева. - Ваш лейтенант уже занят делом - значит, надежда еще есть.

Король Орел позаботился о том, чтобы в деревянном дворце не осталось никакого оружия и его обитателям нечем было бы защититься. От скалы Линен в море выдавалась цепочка камней, образующая с прибрежной полосой узкий пролив, и всякое крупнотоннажное судно, подобное «Союзу», обязательно должно было пройти через это горло - в том-то и состоял единственный шанс защитников бухты. ГорторЛанстатет укрепил борлиенские силы дворцовыми фагорами. Совместными усилиями людей и двурогих с орудийной палубы «Жреца» были сняты три пушки и доставлены на берег, откуда их должны были перенести на косу и установить так, чтобы держать под прицелом всю бухту.

СкафБар вместе с другим слугой поспешно спустились на берег с носилками, чтобы забрать оттуда старуху-служанку, отнести ее во дворец и приложить к ее ранам лед.

Поклонившись королеве, ТолрамКетинет бегом отправился к своим людям, торопясь помочь им установить пушки. Опасность их положения была ему отлично видна. Не считая фагоров и безоружных слуг из дворца, в его распоряжении по-прежнему оставалась все та же дюжина, с которой он проделал далекий путь из Орделея. На борту каждого из сиборнальских кораблей, готовых вот-вот войти в бухту, было не менее пятидесяти хорошо вооруженных солдат.

Корабль Пашаратида, «Союз», развернулся, подставив берегу борт.

Дружно впрягаясь в веревки, защитники бухты силились втянуть на предназначенное ей место вторую пушку.

Умоляюще сложив на груди руки, КараБансити предстал перед королевой:

– Не далее как несколько дней назад я позволил себе дать королю совет, который тому не пришелся по нраву и едва не стоил мне жизни. Сейчас, с вами, я хочу рискнуть подобным же образом в надежде на лучший результат. Мне кажется, будет лучше, если вы и ваши фрейлины немедленно оседлаете хоксни и попытаетесь ускакать как можно дальше от моря.

На лице королевы зажглась печальная улыбка.

– Я ценю вашу заботу, Бардол. Но думаю, что сейчас уехать лучше вам. Возвращайтесь к жене. Я же останусь здесь, поскольку именно здесь мой дом. Вы ведь наверняка слышали о том, что Гравабагалинен населен душами воинов, павших здесь во время великой битвы много веков назад. Я предпочту присоединиться к сонму умерших, а не бежать.

Анатом понимающе кивнул.

– Возможно, вы правы. В таком случае, сударыня, я тоже остаюсь.

Уловив перемену в лице королевы, он понял, что ей приятно слышать от него такие слова. Под влиянием мгновенного порыва королева спросила:

– Что вы думаете по поводу «предательского» союза между вашим другом Рашвеном и ускутской леди - ведь она, кажется, адмирал, ни более ни менее?

– Ускутка все больше помалкивает, но я все равно ей не верю. Лучше будет, если оба они уедут отсюда как можно скорее. В рукавах сиборнальца всегда скрываются не только руки. На хитрость, сударыня, нужно отвечать хитростью - тем более что ничего иного нам не осталось.

– Но мне показалось, что она предана нашему бывшему советнику.

– В таком случае, сударыня, она - сиборнальский дезертир, что дает Пашаратиду еще один повод для высадки на наш берег. Нужно куда-нибудь отослать ее ради общей безопасности.

В море появился быстро разрастающийся клуб дыма, укрывший весь «Союз». Через несколько мгновений до берега донесся отдаленный грохот выстрела.

Ядро упало в море у подножия низкого утеса. Сделав «вилку», пушкари смогут навести орудие получше. Наверняка маневры на берегу и подготовка пушек не ускользнули от внимания дозорных на сиборнальских кораблях.

Выстрел с «Союза» был предупредительным. Вновь выполнив поворот, сиборналец на всех парусах устремился в бухту.

Так и не прибранные с ночи волосы королевы, стоящей теперь в одиночестве, развевались на ветру. Глядя по сторонам, она рассматривала пейзаж, который мог стать декорацией для сцены ее смерти. Может быть, так будет лучше для всех - смерть разом разрешит все ее проблемы. Она уныло подумала о том, что близость с ТолрамКетинетом, человеком благородным, но бесчувственным, не доставила ей никакой радости. Теперь их с генералом связывали эмоциональные обязательства, и это раздражало ее. По правде сказать, ласки генерала, его тело только острее пробудили в ней воспоминания о Яне. Она чувствовала себя одинокой как никогда.

Безошибочным чутьем она угадывала, что и Ян, ее гордый Орел, тоже одинок. И прояви она чуть больше выдержки, ее голод и тоску можно было бы утолить гораздо успешнее.

Далеко в море приближающийся муссон, переполненный дождевой водой, нес по небу волны темноты и косо падающего света. Полосы ливня плясали по далеким волнам. Облака неслись удивительно низко. «Добрая надежда» почти потерялась во мраке. Вглядевшись, МирдемИнггала заметила, что ее добрые друзья отчаянно сражаются с волнами. То, что поначалу МирдемИнггала приняла за льдины, оказалось кувыркающимися на водяных валах телами дельфинов. Быстро налетевший на берег ливень стегнул ее каплями по лицу.

В следующее мгновение берег принял на себя удар водяной завесы.

Пушка застряла, ее колеса увязли в грязи. Борлиенцы упали на колени, осыпая бранью разверзшиеся небеса. Ругались и кричали все, кто мог говорить. Если ливень не утихнет в ближайшие минуты, то о стрельбе можно забыть - вода зальет фитили в их дырчатых жестяных банках.

С надеждой выставить пушки на выгодную позицию пришлось распрощаться. С первыми же каплями дождя поднялся и ветер. «Союз» несся к бухте с бешеной скоростью.

Когда до входа в бухту осталось всего ничего и скала Линен уже поравнялась с правым бортом сиборнальца, дельфины пришли в движение. Морские подданные королевы двигались строем, ближайшие приближенные и собственно двор впереди. Не прошло и минуты, как узкое горло бухты было запружено их телами.

Моряки с «Союза», наполовину ослепшие от падающей сверху воды, с испуганными криками тыкали пальцами в кишащие у бортов их корабля черные гладкие тела. Упираясь носами в бока сиборнальца, дельфины не пускали его в бухту. Доски «Союза» затрещали и он замедлил ход.

Вскрикивая от восторга, королева МирдемИнггала, забыв обо всех печалях, бросилась к воде. Хлопая в ладоши, она подбадривала своих друзей. Вода, смешанная с песком, испачкала ее платье, но она не обращала на это внимания, забыв о буйстве природы. Внезапно решившись, она бросилась в волны. Даже генерал, устремившийся было вслед за королевой, остановился. Проплыв мимо «Жреца», королева исчезла во мраке и хлещущих струях дождя.

Вскорости после того, как она оказалась в воде, рядом с ней вынырнул один из приближенных ее двора и легко прихватил ртом край ее платья. Узнав в нем одного из важных чинов узкого круга, королева назвала его по имени. В суматошном ответе дельфина крылась тревога, которую она сумела распознать: держись подальше, великаны уже близко и - она не совсем смогла уловить смысл - они могут схватить тебя. Нечто из невообразимых глубин, какое-то огромное существо, учуяло ее запах.

Подобное известие испугало бы кого угодно, даже королеву королев. Она повернула к берегу, до которого добралась, сопровождаемая дельфинами. Пробравшись через пену у самого пляжа, она отжала платье и обернулась.

До «Союза» уже было рукой подать - его и королеву разделяло расстояние в несколько корпусов судна. Дельфины все еще тормозили ход корабля, плотной массой собравшись перед его носом - и ближайший двор, и совершенно неизвестные королеве. Сквозь завесу дождя королева различила на мостике сиборнальского корабля фигуру Пашаратида - он бешено жестикулировал, отдавая команды. Ио тоже заметил ее.

Пашаратид, высокий и стройный, стоял в распахнутой куртке, подставив ливню грудь, его борода вызывающе торчала вперед, морская фуражка была лихо сдвинута на затылок. Впившись в королеву взглядом, он внезапно оживился.

У ног Пашаратида лежало копье. Подхватив его за древко, он сбежал по трапу к борту, перемахнул через леер и, держась одной рукой за веревки, принялся остервенело бить острием вниз. После каждого удара морская вода окрашивалась красным. У бортов корабля закипела пена. Пашаратид без устали продолжал колоть.

У суеверных моряков дельфины считались неприкосновенными. Ближайшие друзья духов из морских глубин, эти животные, по мнению мореходов, не могли причинить вреда. Но попробуйте причинить вред дельфину, тем более убить его, и за жизнь такого глупца, за судьбу его корабля никто не даст и ломаного гроша.

Испуганные моряки пытались вырвать копье из рук Пашаратида. Не скоро, но это им удалось, и оружие убийства полетело за борт. Некоторое время после этого разъяренный Пашаратид продолжал драться на палубе, куда его оттащили несколько человек, но от него никому уже ничего не было нужно. Довольно скоро драка утихла сама собой. Добрые друзья королевы, защитники бухты Гравабагалинен, одержали победу в схватке с человеком.

Ливень и ветер бушевали с небывалой яростью. Буря достигла апогея. Высокие водяные валы в невиданном бешенстве обрушивались на берег. Королева закричала, торжествуя победу. В своем восторге она очень напоминала свою мать, Шаннану Дикую; испугавшись, как бы королева снова не бросилась в воду, генерал ТолрамКетинет заботливо увел ее от беснующихся волн.

Из брюха туч в море и землю били молнии, которым вторили громовые раскаты. Несущиеся по небу тучи расступились, выпустив из своей завесы «Добрую надежду», словно озаренную призрачным серебряным светом. Оба сиборнальских корабля разделяло едва ли треть мили, и матросы на отстающем судне прилагали все силы, чтобы подоспеть ко входу в бухту сразу за товарищами.

Целая армия дельфинов, вырвавшись из горловины бухты, устремилась навстречу «Доброй надежде», словно по команде невидимого военачальника.

Внезапно море содрогнулось. Волны вокруг лорайского корабля словно вскипели. Находившиеся на берегу впоследствии клялись, что море вокруг «Надежды» действительно кипело. Вода пошла водоворотами и забурлила, в ней замелькали какие-то огромные тела. Вдруг поднявшееся из моря невероятных размеров существо стряхнуло с головы воду. Существо поднималось и поднималось, и так до тех пор, пока его темя не оказалось выше мачт «Доброй надежды». На морде существа горели жарким огнем глаза, а ниже зияла огромная, как ворота, зубастая пасть и вились напоминающие угрей усы. Вслед за первым из моря поднялись еще несколько чешуйчатых тел, толщиной в несколько раз превышающих человеческое. Они казались порождением бури и волн.

Судя по резким, дерганым движениям голов, змеи были разъярены. Некоторые из них, постояв над водой, снова ныряли и плыли кругами, показывая над поверхностью в напитанном влагой воздухе гладкие черные тела.

Огромная голова одного из змеев вынырнула у борта «Доброй надежды», подняв водяной вал, от которого корабль закачался. Два змея принялись за дело совместно. Они что было сил вспенивали море, заставляя его бурлить. От могучего удара хвостом борт каравеллы затрещал.

Еще через мгновение невиданные змеи исчезли. Там, где они последний раз появлялись на поверхности и куда нырнули уходя, вода лежала ровно, без волн, заряженная внутренним напряжением. Явившись на зов дельфинов, змеи вновь ушли туда, откуда нагрянули, в невероятные, тишайшие глубины океана. Человеку редко доводилось видеть их воочию, и тем не менее змеи-великаны составляли неотъемлемую часть круговорота жизни Гелликонии, приспособившейся к суровым переменам Великого Года.

На теперешней стадии своего существования змеи были бесполыми. Период их активного спаривания давно миновал. Когда-то летучие, змеи веками предавались лишь любовным утехам, неустанно производя потомство. Подобно гигантским стрекозам, они и им подобные кружили, ухаживая друг за другом, над бескрайними просторами полярных шапок планеты, где у них не было не только врагов, но и свидетелей их забав.

С наступлением Великого Лета летучие змеи, совершив перелет на юг, к океанам, селились в морях, в том числе и в море Орла, названном так в честь змеев не слишком сведущими в орнитологии рыбаками прошлого. На далеких островах, Пуриче и Лордри, змеи сбрасывали крылья. Лишенные конечностей, извиваясь, сползали в море и исчезали в его глубинах.

В море змеи проводили все лето и в конце концов умирали. Огромные тела шли на корм ассатасси и другим морским обитателям. Прожорливый молодняк был известен под именем скаппер, рыба-ящерица. На самом деле скапперы рыбами не были. С первым дыханием зимних холодов они выбирались на сушу и принимались обживать иную стихию, уже под другим именем, внушающим ужас и отвращение: Червь Вутры.

В теперешнем бесполом состоянии змеи были взбудоражены воспоминанием о своем давнем прошлом. Воспоминания эти принесли им дельфины, со следами запаха, собранного возле королевы королев во время ее периодов. Вне себя от снедающей их страсти, змеи свивались в клубок, стискивая что есть силы друг друга в объятиях; но ничто не могло вернуть им силу и сладость того, что они познали когда-то в прошлом.

Зловещее явление из глубин сломило боевой дух плывущих на борту «Союза» и «Доброй надежды». Гравабагалинен слыл вотчиной армии призраков. Теперь захватчики убедились в этом на собственном опыте, став свидетелями явления духов глубин. Поставив все возможные паруса, сиборнальские корабли бросились навстречу буре, взяв курс на запад. Вскоре облака укрыли их, и они исчезли из вида.

Дельфины тоже исчезли.

Но шторм не утихал, и волны долго еще обрушивались на камни скалы Линен с монотонным грохотом, разносящимся по всему берегу.

Защитники Гравабагалинена, не сделав ни единого выстрела, вернулись под защиту деревянного дворца.

Стук дождя по крыше дворца эхом разносился по его залам. Дождь утихал - менялся и звук, но тут ливень, словно спохватившись, принимался за дело с новой силой.

Военный совет под председательством королевы собрался в главном зале дворца.

– Во-первых, нам нужно точно понять, с каким человеком мы имеем дело, - сказал ТолрамКетинет. - Советник СарториИрвраш, расскажите нам, что за тип этот Пашаратид, и, пожалуйста, говорите кратко и по существу.

Поднявшись, СарториИрвраш погладил ладонью лысину и поклонился королеве. То, что он намеревался сейчас сказать, без труда могло вместиться в несколько коротких фраз, хотя при этом вряд ли могло кому-нибудь показаться приятным. Он извинился за то, что начнет с упоминания о прошлых неудачах, но так уж устроена жизнь: будущее всегда смыкается с прошлым и эти связи редко бывают понятны даже мудрейшим из мудрых. Например, он может рассказать, как…

Заметив, что Оди Джесератабхар делает ему страшные глаза, он решительно перешел к ответу на поставленный вопрос, резко вскинув при этом плечи. В его бытность придворным советником в Матрассиле в обязанности СарториИрвраша входило распутывать дворцовые интриги. В ту пору, когда светлой памяти брат королевы королев ЯфералОборал был еще жив, ему, советнику, удалось разузнать, что Пашаратид - подвизавшийся тогда послом своей страны - пользовался благосклонными услугами одной юной особы, простолюдинки, дочки содержательницы дома терпимости. При этом он, советник, слышал от отца короля, ВарпалАнганола, что Пашаратид не упускал случая подсмотреть купание королевы королев, полюбоваться ее нагим телом. На основании всего изложенного становится ясно, что это человек похотливый, совершенно беспринципный и отчаянный и что его, по слухам, могла держать в узде только жена - которая, вполне возможно, теперь мертва.

Кроме того, он хочет поделиться с присутствующими слухом - он уверен, что это не более чем слух, - который пересказал ему один колоритный тип по имени Указатель Тропы, с кем он сдружился во время перехода через пустыню к поселениям сиборнальцев на землях Кампаннлата, откуда отплыл на корабле на северный континент. Так вот, по словам Указателя, именно Пашаратид убил брата королевы.

– Я подозревала это, - тихим голосом произнесла МирдемИнггала. - Таким образом, у нас есть все основания считать Ио Пашаратида опасным человеком и коварным противником, способным на любую подлость.

ТолрамКетинет поднялся с места.

Приняв картинную позу военного, он заговорил цветисто, как настоящий ритор, изредка бросая быстрые взгляды на королеву, чтобы узнать, как принимают его речи и вид. Он сказал, что теперь им стали ясны сильные и слабые стороны Пашаратида, конечно же человека опасного. Кроме того, ясно, что, встав во главе «Союза», он вскоре правдами и неправдами объявит себя командующим обоими кораблями, то есть и «Доброй надеждой». Он, ТолрамКетинет, поставив себя на место врага, всесторонне рассмотрел сложившееся положение, исходя из чего может теперь предположить, что дальнейшими шагами Пашаратида могут быть следующие: во-первых…

– Прошу вас, покороче, иначе наш совет рискует растянуться до бесконечности, - подал голос КараБансити. - Хотя, конечно, если вы такой же хороший генерал, как оратор, то волноваться не о чем.

Нахмурившись, ТолрамКетинет сказал, что с двумя кораблями Пашаратид никогда не рискнет напасть на Оттассол. В его положении наилучшим решением может быть попытка пленить королеву, чтобы с этим козырем на руках диктовать условия Оттассолу и принудить город к сдаче. По его мнению, Пашаратид скорее всего может попробовать высадиться где-нибудь на побережье к западу от Гравабагалинена, где нет рифов и пляжи чисты и удобны. Он, ТолрамКетинет (при этих словах генерал стукнул себя кулаком в грудь), требует, чтобы все имеющиеся во дворце силы немедленно приготовились к отражению возможной атаки с суши. Лично он обязуется отдать жизнь во имя спасения королевы.

После краткого обсуждения королева наконец объявила свое решение. Пока она говорила, вода, натекшая сквозь прохудившуюся крышу, закапала на стол, за которым собрался совет.

– Вода - моя стихия, и я ничуть не против того, что крыша протекла именно сейчас, - заметила она между прочим.

Королева повелела выстроить укрепление по периметру дворца, а также со стороны моря, оснастив его всем имеющимся в распоряжении генерала ТолрамКетинета оружием, которое надлежало забрать с борта «Жреца Ваджабхара». Необходимо было также произвести во дворце пересмотр всего, что могло сойти за оружие.

Потом, повернувшись к СарториИрврашу и Оди Джесератабхар, она приказала им немедленно оставить дворец. Они могут выбрать хоксни в дворцовой конюшне.

– Вы очень добры, сударыня, - отозвался СарториИрвраш, хотя по выражению его физиономии можно было с уверенностью судить, что думает он иначе. - Но нельзя ли узнать, почему вы хотите избавиться от нас?

– Я хочу избавиться от вас? Скажите, ваша спутница может сидеть в седле?

– Думаю, это ей по силам.

– Я хочу избавиться от вас потому, что вас пощадил Ян. Ведь это вы предложили ему расстаться со мной, подсказали этот хладнокровный план? Глядя на вашу подругу, я понимаю, что в свое время она состояла в деловых сношениях с Ио Пашаратидом и была его командиром?

СарториИрвраш смешался.

– Милостивая государыня, в ту пору многое так усложнилось… была вовлечена большая политика. Я заплатил за свою службу королю сполна.

– В свое время вы утверждали, что всегда и во всем стоите только на стороне правды.

СарториИрвраш рассеянно поискал по карманам чарфрула, словно нашаривая там вероник, потом успокоился и вместо того разгладил усы.

– Иногда приходится играть сразу две роли. Я знаю, что вы, с вашим добрым сердцем, как и король, стоите за фагоров в нашей стране. Но вместе с тем я знаю, что фагоры - источник всех людских несчастий. Сейчас, летом, когда число двурогих невелико, мы имеем все шансы избавиться от них навсегда. А вместо этого тратим лето на братоубийственные войны, забывая, что именно фагоры - наши исконные враги на все века. Поверьте, госпожа, я много лет потратил на изучение исторических хроник «Бракста Трибриатца» и знаю…

На этот раз королева взглянула на советника не без симпатии и сдержала свой гнев.

– Рашвен, довольно болтовни! Мы с вами друзья, но с недавних пор наши пути разошлись. Ступайте с миром.

Неожиданно СарториИрвраш, вскочив, обежал вокруг стола и схватил руку королевы.

– Хорошо, мы уйдем, уйдем! В конце концов, к неблагодарности мне не привыкать. Но прежде чем мы уйдем, нам нужно исполнить свой долг… Речь идет об одной просьбе. Благодаря помощи и содействию Оди я совершил открытие, жизненно важное для всех нас. Я считаю необходимым добраться до Олдорандо и поставить в известность об этом открытии святейшего Це'Сарра - надеюсь, он велит щедро наградить нас. Это в равной мере касается и вашего бывшего мужа, и потому я уверен, что вам будет небезынтересно об этом услышать…

– Что за просьба? - в голосе королевы послышалось раздраженное нетерпение. - Прошу вас, если это возможно, покороче. У нас еще много важных дел.

– Моя просьба тесно связана с моим открытием, сударыня. Когда-то, в давно прошедшие дни нашего безопасного существования в Матрассиле, я частенько читал вашей дочери забавные сказки. Вряд ли вы сейчас помните подробности этих чтений. Что касается меня, стоит закрыть глаза, и я сейчас же вижу перед собой прекрасную книгу сказок, принадлежащую принцессе. Так вот моя просьба: я прошу разрешить мне взять эту чудесную книгу сказок Татро с собой в Олдорандо.

МирдемИнггала издала странный звук, нечто среднее между смешком и стоном.

– Мы здесь готовимся к неравной схватке с врагом, а вы позволяете себе думать о каких-то детских книжках! О сказках! Если вам так это нужно, забирайте книжку и можете прихватить еще пару других понравившихся - да поторопитесь собраться и побыстрее отправляйтесь в путь, поскольку у меня нет больше сил выслушивать ваши легкомысленные речи.

СарториИрвраш почтительно прикоснулся губами к руке королевы. Пятясь вместе с Оди к двери, он смущенно улыбался и говорил:

– Дождь уже перестал. Здесь мы нежеланные гости - что ж, скоро мы избавим вас от своего присутствия.

Когда дверь за советником закрылась, королева запустила ему вслед подсвечником.

С одной стороны дворец был окружен большим садом, в основном состоящим из гряд полезных трав и плодовых кустарников. Кроме того, в саду находился загон, кораль, где содержались свиньи, куры, гуси, козы и прочие домашние животные. Позади, сразу за изгородью кораля, начиналась полоса деревьев с искривленными стволами. Дальше, за кривыми деревцами, начинались луга, переходящие на востоке в болотистую местность - именно с этой стороны, по расчетам защитников дворца, могли появиться силы Пашаратида, если, конечно, это все-таки случилось бы. В лугах имелись древние земляные укрепления, редуты, теперь густо заросшие травой и местами полностью обвалившиеся; они огибали дворец дугой.

Проведя быструю рекогносцировку, генерал ТолрамКетинет и лейтенант Ланстатет решили устроить линию обороны на месте старых редутов.

Речь шла о том, чтобы вывезти обитателей дворца морем. Но, как неожиданно выяснилось, «Жрец» затонул. Очевидно, во время шторма его корпус был поврежден, а надежды произвести ремонт в краткие сроки и малыми силами не было никакой.

С корабля сняли все, что имело хоть какую-то ценность. Кроме того, часть бортов «Жреца» разобрали, и из досок соорудили на самых высоких деревьях площадки для дозорных.

Когда земля после бури подсохла, часть фагоров отрядили на восстановление брустверов и редутов на месте старых укреплений. Оставшиеся двурогие копали новые траншеи, замыкая линию обороны.

Пока шли бурные приготовления, СарториИрвраш и Оди Джесератабхар выехали из ворот дворца. Они трусили друг за другом на хоксни, третье животное, навьюченное поклажей, замыкало маленький караван. Заметив КараБансити, производившего инспекцию редутов и следившего за продвижением работ, СарториИрвраш остановился.

– Хочу попрощаться со старым другом, - сказал он.

– Только недолго, - отозвалась Оди. - Из-за меня у тебя здесь не осталось друзей.

Кивнув, бывший советник спешился и, ссутулив плечи, зашагал к анатому.

КараБансити наравне с фагорами бросал лопатой раскисшую землю. Подняв голову и заметив СарториИрвраша, он потемнел лицом, но потом, видно не удержавшись, разулыбался - тучный анатом не умел долго копить злость. Он махнул СарториИрврашу рукой, подзывая его.

– Несколько веков назад здесь были укрепления, часть фортификационной системы здешнего дворца. Фагоры откопали тут такое - легенды оживают прямо на глазах…

Они подошли к ближайшей свежевыкопанной траншее - КараБансити, за ним СарториИрвраш. КараБансити встал на колени на краю траншеи, не обращая внимания на то, что испачкал штаны в липкой жирной земле. На глубине в руку под слоем дерна из стены траншеи торчало нечто, что СарториИрвраш поначалу принял за старый коричневый мешок, перекрученный и грязный. Приглядевшись, он распознал полуистлевшее тело человека. Мертвец лежал на левом боку, вытянувшись во весь рост. Судя по остаткам кожаных доспехов и сапогам, он когда-то был воином. Из-под останков выглядывала рукоять меча. Давление земли сплющило мертвецу голову, и оттого казалось, что его изъеденный червями рот с торчащими наружу зубами издевательски улыбается. То, что сохранилось от кожи, было блестящим и коричневым. Тело превратилось в мумию.

Эта находка оказалась не единственной - были отрыты и другие тела. Фагоры работали, не проявляя к мертвым особого интереса, выбрасывали их из траншей, точно ненужный мусор, а если заставить, то счищали с них грязь пальцами, сохраняя равнодушное выражение на тупых мордах. На глазах у СарториИрвраша из земли извлекли еще одного солдата с зияющей в груди страшной раной. Черты лица этого воина были на удивление четки и напоминали собой рисунок карандашом. Глазные яблоки мертвеца провалились, что придавало ему несколько меланхолическое выражение.

Спертый подвальный запах вынутой из глубины земли ударил им в ноздри.

– Чистота земли предохранила их от тлена, - проговорил СарториИрвраш. - Это солдаты, и, должно быть, они пали в бою. Сколько лет прошло с тех пор… возможно, целый век.

– Гораздо больше, - отозвался КараБансити, спрыгнув в траншею. Там он выковырял из земляной стены то, что СарториИрвраш поначалу принял за камень, и положил на край бруствера, чтобы его друг смог внимательно рассмотреть предмет.

– По-моему, именно это убило того парня с выбитыми зубами. Семечко дерева раджабарал, крепкое как железо. Перед тем как пустить его в ход, семечко обжарили, и потому оно не проросло. С тех пор как раджабарал давал весной семена, минуло не менее семи веков. Так вот, сдается мне, что одна из сторон использовала эти семена вместо ружейных пуль. Вот как происходило легендарное сражение у Гравабагалинен. Нам удалось выяснить все это только благодаря стечению обстоятельств, потому что мы собрались использовать это место для подобных же целей.

– Бедняги!

– Кто - эти солдаты или мы?

С этими словами КараБансити выбрался из траншеи и направился к тылу линии обороны. Там, в следующей траншее, он указал бывшему советнику на пару выкопанных тел - человека-солдата и фагора, лежащих крест-накрест друг на друге. Морда двурогого почернела, шкура свалялась и окрасилась от стоячей воды в ржаво-коричневый цвет овощной гнили.

– Видите, здесь сражались не только люди, но и фагоры. Они умирали бок о бок.

СарториИрвраш фыркнул от отвращения.

– Ну не знаю, с таким же успехом они могли быть и неприятелями. У нас нет подтверждения ни одной, ни другой теории.

– Ясно одно - это дурной знак. Я не хочу, чтобы королева королев видела и даже знала обо всем этом. ТолрамКетинету я тоже много рассказывать не стану. Не то у него поубавится бойцовского духа. Я решил снова закопать эти останки.

Бывший советник повернулся, чтобы уйти.

– Не все из нас вновь прячут тайны, которые удается раскрыть. Я располагаю фактами, благодаря которым, едва о них узнают в Священной Империи, по всем входящим в нее странам - да и всему Кампаннлату - немедленно будет объявлен общий крестовый поход против анципиталов.

Криво улыбнувшись, КараБансити покосился на друга налитыми кровью глазами.

– И за то, что начало этой войне будет положено благодаря тебе, ты надеешься получить награду? Живи сам и давай жить другим - вот мое правило.

– Да, так считаешь ты, Бардол, но только не эти рогатые бестии. Их убеждения коренным образом отличаются от наших, людских. Если мы не примемся за дело сейчас же, то рано или поздно они неслыханно размножатся и изничтожат нас. Видел бы ты эти бесчисленные стада фламбергов…

– Не давай воли чувствам, не позволяй им завладевать твоим разумом. Голова должна быть холодной, иначе добра не жди… Но пора за работу. Думаю, что здесь, на этом поле, в земле лежит не менее нескольких сотен тел.

Сложив руки на груди, СарториИрвраш сказал:

– Ты берешь пример с королевы и тоже прощаешься со мной холодно.

Выбравшись из траншеи, КараБансити ответил:

– Ее высочество дала тебе то, что ты у нее просил, - книгу сказок и трех хоксни.

Прикусив костяшки пальцев, он пристально взглянул на бывшего советника.

– Значит и ты, Бардол, против меня? Неужели ты забыл те времена, когда мы, оба еще молодые, наблюдали в твой телескоп фазы Кайдау, проносящегося по небу над нами? В ту пору нам впервые пришло в голову понимание космической геометрии, правящей миром.

– Я ничего не забыл. Ты пришел сюда с офицером армии Сиборнала, извечным и убежденным врагом Борлиена. Под угрозу были поставлены жизнь нашей королевы и существование королевства вообще. Я не питаю горячей любви ни к ЯндолАнганолу, ни к его фагорам, но все же хочу, чтобы Орел остался у власти и такие люди, как мы с тобой, могли смотреть в свои телескопы.

А перевернув королевство, чего хотите вы с сиборналкой, вы перевернете и телескопы.

КараБансити, напряженно приподняв плечи, с непроницаемым лицом, горько уставился в сторону моря.

– Ты рассказывал, что сам был свидетелем тому, как Киивасиен, некогда центр мировой культуры и родина великого ЯрапРомбри, был бездумно стерт с лица земли. Лично я считаю, что под гнетом старой власти, пусть и несправедливой, страна будет благополучнее, чем под властью новой, но тоже несправедливой. Вот мое слово.

– Значит, вот как ты теперь смотришь на вещи, вот как живешь?

– Я всегда отстаивал свой образ жизни. Мне вечно приходилось отвоевывать возможность жить так и там, как и где я хочу. Даже тогда, когда сражаться приходилось с самим собой. Иди же. Прощай, будь счастлив со своей женщиной, но помни - в рукавах сиборнальца всегда скрываются не только руки.

– Почему ты говоришь со мной так? Я - просто жертва. Бродяга, изгнанник. Работа всей моей жизни уничтожена. Крупица удачи - и я мог бы стать ЯрапРомбри своей эпохи… Меня не в чем винить, я невиновен. Я ничего не сделал.

КараБансити покачал своей большой головой.

– Знаешь, Рашвен, ты уже в том возрасте, когда невинность и бездействие равносильны преступлению. Тебе пора - твоя дама заждалась. Езжай и изливай по пути свой яд.

Бывшие друзья посмотрели друг на друга с вызовом. СарториИрвраш вздохнул. КараБансити отвернулся и спрыгнул в траншею.

Поняв, что разговор закончен, СарториИрвраш зашагал туда, где его ожидали Оди и хоксни. В глазах его блестели слезы. Ни слова не говоря, он забрался в седло и дернул повод.

Выехав за пределы дворца, они свернули на вьючную тропу, ведущую на север, в Олдорандо. Всего несколько дней назад по этой же дороге проехали ЯндолАнганол и его свита, держа путь к одру невинно убиенной невесты.

Глава 19

Олдорандо

Сияние в безоблачном небе двух солнц, объединивших усилия, нещадно жгло застывший в неподвижности вельдт.

Король ЯндолАнганол, он же король Орел, наслаждался походом - на лоне дикой природы он чувствовал себя великолепно. Его горести и радости сильно отличались от горестей и радостей обычных людей. По большому счету радость королю доставляли долгие изматывающие переходы, чередующиеся с краткими привалами, чего нельзя было сказать о любителе изысканных наслаждений, посланнике святейшего Це'Сарра, Эламе Эсомбере.

К Олдорандо король и его свита, в том числе несколько духовных лиц, подъехали с юга, по Дороге пилигримов, за многие века хорошо утоптанной паломниками, чей путь в Священный Панновал пролегал через Олдорандо.

Город Олдорандо стоял на перекрестке дорог Кампаннлата. Тропы фагоров и несколько уктов мади пролегали совсем рядом, чуть восточнее и чуть западнее городской черты. Старая извилистая соляная дорога уходила от города на север к Кзинту и озеру Дорзин. На западе лежал Кейце, угрюмый и невежественный, родина хладнокровных убийц, искусных ремесленников, бродяг и злодеев; к югу от Олдорандо начинался Борлиен - дружественный и родственный, родина еще больших злодеев, чем уроженцы Кейце.

Когда король ЯндолАнганол ступил на земли Олдорандо, эта страна вела собственную войну с варварами, очень напоминающую войну самого Борлиена в Рандонане. Война Олдорандо с Кейце приключилась как из-за неспособности короля Сайрена Станда вести переговоры и решать дела мирным путем, так и по причине гнусного нрава самих кейце.

Поставленный перед фактом исчезновения, если не сказать уничтожения, Второй армии, король ЯндолАнганол заключил союз с кланами кейце, прирожденных кочевников и пустынников, что многие расценили как проявление трусости. Чтобы скрепить достигнутый договор, в холмы к кейце были отправлены караваны с грузом зерна и вероника.

Что касается самих кейце, то они не придавали подобным договорам серьезного значения и, давно привыкнув к постоянной войне на несколько фронтов, смотрели на мир как на нечто временное и непрочное. Воспользовавшись передышкой, они положили боевые луки в удобное место у дверей своих хижин и занялись обычным делом, то есть охотой, междоусобицами и кровной враждой, а также гончарным ремеслом - кейце были искусными гончарами, и их горшки и кувшины славились на весь Кампаннлат. За свои кувшины кейце выменивали у мади ковры. Кроме того, степной народ не брезговал разбоем и воровством, знал, где можно отыскать в земле драгоценные камни, и старался ублажать своих малосимпатичных нескладных женщин, на что также уходило немало времени. Война на несколько фронтов, с Борлиеном и Олдорандо, то вспыхивающая с большей силой, то затухающая, благоприятно сказалась на кланах кейце - разрозненные племена сплотились и научились действовать заодно.

Каким-то чудом не перессорившись во время бурного празднования победы, приуроченного к дележу дара ЯндолАнганола и перекладыванию его в разнообразную более мелкую тару, главный клан кейце, самый могущественный и многочисленный, выбрал своим верховным вождем могучего и недалекого здоровяка по прозвищу Скрумппабовр. Дабы ознаменовать свое избрание на столь почетный пост, Скрумппабовр объявил великую резню всех олдорандцев, на свое горе живущих на землях кейце. Подобная забава на местном диалекте называлась «просадить на кольях».

Следующим великим деянием Скрумппабовра стало восстановление оросительных сооружений на юге края и заселение тамошних деревень. Чтобы претворить свой план в жизнь, он предложил фагорам, терпящим гонения в Олдорандо, Куайне и Рандонане, поселиться на этих землях. В обмен на рабочие руки вождь кейце гарантировал анципиталам избавление от крестовых походов, столь популярных в Олдорандо. Язычники-кейце не видели причин притеснять фагоров, по крайней мере до тех пор, пока те пристойно себя вели и не засматривались на женщин кейце.

Новость эта пришлась по душе королю ЯндолАнганолу. Видя, как другие страны следуют его примеру, он убеждался в том, что силен на ниве дипломатии. Что касается Берущих, те были не так довольны. Берущие, воины-священники Священной Панновальской Империи, обладали широкой сетью агентов и соглядатаев во всех странах, считающих себя членами Империи. Поговаривали, будто Киландр IX в дни своей молодости тоже был Берущим.

Однажды ночью небольшой, но прекрасно обученный отряд конницы Берущих, выехав из столицы Олдорандо, совершил отчаянный набег на уютно расположенный в холмах Акейце, считающийся столицей Кейце, а на самом деле большую деревню, вырезав там в одночасье около тысячи фагоров, а заодно с ними отправив на тот свет и несколько кейце.

Однако Берущие рано праздновали победу. На обратном пути в Олдорандо они угодили в засаду, хитро устроенную Скрумппабовром, и были перебиты в бою или взяты в плен и после все равно казнены самыми садистскими и изощренными способами. В Олдорандо вернулся только один из Берущих, скорее ходячий мертвец, чем живой человек, который и поведал всю историю. В задний проход Берущему кейце искусно воткнули тонкий бамбук, вышедший наружу у правой ключицы. Именно это и называлось «просадить на кольях».

Известие о кошмарной выходке варваров достигло слуха короля Станда. Он немедленно объявил о начале священной войны с Кейце и назначил хорошую цену за голову Скрумппабовра. С начала священной войны было пролито немало крови с обеих сторон, хотя приходилось признать, что потери Олдорандо несравненно больше. Сейчас больше половины армии Олдорандо, в которой никогда не служил ни один фагор, рыскало по поросшим шоатапракси холмам Кейце в погоне за неуловимыми коварными племенами.

Король Станд очень быстро потерял всякий интерес к войне. После гибели старшей дочери, Симоды Тал, он заперся во дворце и редко показывался на людях. Услышав о том, что к его столице приближается король ЯндолАнганол, Станд немного приободрился, да и то лишь благодаря усилиям своих советников, жены - королевы-мади - и оставшегося единственного ребенка, младшей дочери, Милуи Тал.

– Как мы встретим этого великого короля, Станд, дорогой? Чем бы нам развлечь его? - певучим голосом вопрошала мужа королева Бакхаарнет-она. - Я, твоя бедняжка, создание-цветок, очень слаба, и ты должен принять решение сам. А я всего лишь слабый цветок. Хочешь, я спою королю Орлу песни Пути?

– Честно признаться, мне этот человек безразличен. Он дикарь, и его край - оплот варваров, - отозвался муж королевы-мади. - Король Орел ведет с собой своих гвардейцев-фагоров, поскольку у него нет денег, чтобы нанимать солдат-людей. Если у нас хватит выдержки вынести присутствие этой зловонной толпы в нашем городе, возможно, не мы их, а они нас развлекут - своими животными выходками.

Жаркий климат Олдорандо не располагал к деятельности. Взрыв на горе Растиджойник положил начало извержению сразу нескольких вулканов, составляющих цепочку в гористой стране Кампаннлата. Пепел, насыщенный парами серы, укрыл землю отравленным покрывалом. В ознаменование визита своего кузена король Станд неохотно велел развесить на улицах города флаги, но в безветренном воздухе полотнища висели безжизненно, не только не создавая атмосферы праздника, но еще более углубляя отчаяние.

Что касается короля Орла, тот сгорал от переполняющего его энергичного нетерпения. Переход из Гравабагалинена занял почти целый теннер. Сначала дорога шла через лёссовые равнины с фермами, потом через пустоши и необитаемую местность. ЯндолАнганол торопился, и как бы быстро ни скакали хоксни, ему все казалось мало. Жалобы сыпались отовсюду, но только не из рядов Первого Фагорского.

Дурные новости догоняли королевский караван. Неурожай и голод свирепствовали в королевстве; искать тому свидетельств не приходилось - они бросались в глаза повсюду. Вторая армия не просто была разбита - она так и не вышла из джунглей. Те горстки людей, что выбрались из непроходимого леса, разбрелись по домам, поклявшись никогда больше не вставать под знамена короля. Уцелевшие батальоны фагоров растворились в чаще.

Новости из столицы тоже не поднимали настроения. Верный союзник короля, архиепископ БранцаБагинат, писал, что в столице наблюдается брожение, что бароны грозятся взять власть в свои руки и править именем скритины. Архиепископ заклинал короля действовать со всей осмотрительностью и как можно скорее.

Королю нравилась походная жизнь, нравилось жить тем, что давала охота, он отдыхал в ночных бивуаках, терпеливо сносил дневную жару и нестерпимый солнечный блеск и не вспоминал о том, что у побережья, где гулял муссон, теперь дышится свободней. Казалось, переживания придают ему новые силы, а его жизни - особую остроту. Лицо короля осунулось и заострилось, стало напряженным, свое своенравие он больше не сдерживал.

Энтузиазм же Элама Эсомбера убывал с каждым новым днем. Выросший в Панновале в подземном особняке своего отца, он неуютно чувствовал себя под открытым небом на лоне природы и получал от длительных скорых маршей мало удовольствия. Время от времени посланник святейшего Це'Сарра останавливался и категорически требовал привала, зная, что на его стороне будут все следующие с ними в свите придворные, хилые и тщедушные создания.

С наступлением сумерек в глянцевитой траве раскрывались лепестки сочных поблескивающих цветов, столь привлекательные для ночных мотыльков; перекликались какие-то птицы, без конца повторяющие две однообразные звонкие металлические ноты.

Но вот лёссовые равнины остались позади, и они углубились в край почти необитаемый, где за несколько дней пути человеческое поселение встретилось им всего раз. На привале свита бросалась в тень раскидистых дэнниссов, чья листва успокоительно шелестела под порывами ветра. Из подземного материнского корневища дэннисса произрастало множество стволов, и совсем молодых и свежих, и древних, насчитывающих несколько десятков лет, - вся эта растительность, томно льнущая друг к другу - совсем как Эсомбер, - тянулась вверх, выставляя во все стороны ветви, словно костлявые локти.

– Какая сила занесла нас сюда, Яндол? - вопрошал Эсомбер. - Куда мы так спешим? В такую жару любой повод для спешки кажется смехотворным. Для чего так торопиться, ведь в Олдорандо тебя вряд ли ожидает нечто отличное от того, что ты недавно оставил в Гравабагалинене?

Положив ноги поудобней, посланник снизу вверх взглянул на уверенного в своей цели и спокойного короля и удивленно поднял бровь.

Король Орел расположился неподалеку от посланника, но в отличие от того не лежал, а неподвижно сидел на корточках. Внезапно, учуяв слабый запах дыма, он зорко оглядел горизонт в поисках источника запаха. Время от времени он поднимал с земли небольшие камешки и бросал их в пыль перед собой.

Несколько королевских капитанов, среди них королевский оружейник, не смея сесть в присутствии монарха, стояли поодаль, облокотившись на копья. Кто-то курил вероник, кто-то дразнил Юлия, подталкивая его древком копья.

– Причина для спешки только одна - мы должны добраться до Олдорандо как можно скорее.

Король говорил как человек, изрекающий непреложные истины и уверенный, что ему не станут возражать. Но Эсомбер не считался с этим.

– Мне и самому охота взглянуть на сей пыльный городишко, в особенности тянет отмокнуть в его знаменитых на весь свет горячих источниках, если они еще не пересохли - я многое отдал бы сейчас за то, чтобы полежать в горячей ванне минут триста. Но даже мое нетерпение не заставит меня всю дорогу до ванны бежать. В Панновале ты был другим. С тех пор ты сильно изменился, Ян, - куда делся твой веселый нрав, хотелось бы знать?

Король с силой швырнул камешек о землю.

– Борлиену необходим союз с Олдорандо - иначе говоря, с Сайреном Стандом. Этот анатом и астролог, тот, что принес мне часы с тремя циферблатами, говорил, что в Олдорандо мне делать нечего. В тот же миг я понял, что именно это я и должен сделать - пойти туда, в Олдорандо. То же говорил и отец. Его последними словами перед смертью (а ведь он умер у меня на руках) были: «Иди в Олдорандо». Теперь, когда этот глупец ТолрамКетинет потерял Вторую армию в Рандонане, мне ничего не остается, кроме как искать союзников в Олдорандо. Судьбы Борлиена и Олдорандо всегда шли рука об руку.

Последний камешек король Орел швырнул особенно сильно, словно поставив в споре последнюю точку.

В ответ Эсомбер промолчал. Сорвав травинку, он сунул ее в рот и принялся посасывать, внезапно смутившись под пристальным взглядом короля.

Еще через несколько секунд король упруго вскочил на ноги и помахал руками в воздухе, разминаясь. Потом топнул по земле.

– Вот я стою. И пока я буду попирать эту землю, ее сила будет питать мое тело. Я - соль земли Борлиена. Я - сила моей страны.

Подняв руку, он сжал пальцы в кулак.

Рядом, на солнце, как исхудавший скот, стояли фагоры, не выпускающие из рук мушкеты. Несколько двурогих переворачивали камни и разламывали трухлявые пни, чтобы найти в них грабов и улиточников, которых тут же поедали живьем. Другие фагоры стояли совершенно неподвижно, лишь изредка поводя головой или дергая ухом, чтобы отогнать мух. Кусачая летучая мерзость жужжала всюду. Чувствуя непонятное волнение, Эсомбер поднялся и сел:

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, но если это развлекает тебя, то с моей стороны нет никаких возражений, - сказал он сухо.

– Пускай это поможет тебе лучше понять таких, как я, - проговорил король, критически обозревая горизонт. - По каким бы причинам я ни отказался от королевы МирдемИнггалы, все равно она осталась моей. И если бы я, к примеру, узнал, что ты, Элам, позволил себе какие-то вольности с королевой, пытался вломиться в Гравабагалинене к ней в покои, пока я спал, тогда я, невзирая на нашу дружбу, убил бы тебя без жалости, а после отрезал бы твоего дружка и повесил на дереве на корм птицам.

Король замолчал. Ни он, ни посланник не двинулись с места. Потом Эсомбер поднялся и прислонился спиной к стволу дэннисса. Его смазливое худое лицо покрыла смертельная бледность.

– Я просто хотел узнать: тебе никогда не приходило в голову, что эти твои фагоры, которых ты вооружил сиборнальскими мушкетами, могут испугать своим видом простых парней? Что Сайрен Станд не обрадуется, увидев этакое диво в своем городе, где крестовые походы привычное дело? Ты никогда не думал, что со временем сам можешь стать похожим на своих фагоров? Здесь есть чего испугаться, верно?

Король медленно обернулся, в его лице не отразилось ни тени интереса к заданным вопросам.

– Смотри.

Внезапно в его глазах мелькнуло глубочайшее презрение, и он тут же, глубоко, с шумом втянув воздух ноздрями, сорвался с места и бросился вперед. На пути короля, параллельно земле, на высоте почти четырех футов, лежал ствол поваленного дерева. Собравшись, король грациозно перемахнул через ствол - великолепным, почти звериным прыжком. Развернувшись с противоположной стороны, он разбежался и вновь перепрыгнул через дерево, приземлившись почти рядом с Эламом Эсомбером.

Король был почти на голову выше посланника. От неожиданности Эсомбер схватился было за рукоятку меча, но потом, опомнившись, опустил руки и неловко замер. Король смотрел на него с улыбкой.

– Мне двадцать пять, я в отличной форме, и на земле я не боюсь ни человека, ни фагора. Мой секрет в том, что я всегда исхожу из обстоятельств. Олдорандо - не более чем одно из обстоятельств на моем пути. Я планирую свои действия, сообразуясь с обстоятельствами, и из них черпаю силы… Не зли меня, Эсомбер, и никогда не зарься на то, что принадлежит мне, - это священно. Для тебя я - одно из твоих обстоятельств. Обратное - неверно.

Сделав шаг в сторону, посланник, чтобы под каким-нибудь предлогом убрать руку с рукоятки меча и поднести ее ко рту, кашлянул и изобразил бледную улыбку.

– Ты силен и ловок и отлично подготовлен ко всему - так, что это просто ужасно, я убедился в этом. Я завидую тебе, Всемогущий тому свидетель. Досадно, что я и мои викарии, проводящие дни по преимуществу в размышлениях, за теоретическими выкладками, физически подготовлены гораздо хуже и теперь задерживаем тебя. Я часто задумываюсь о том, что молитвы редко идут на пользу мускулатуре. Знаешь, мне сейчас пришла в голову отличная мысль - что, если тебе с небольшой свитой и твоими возлюбленными зверями двинуться вперед со всей головокружительной скоростью, на которую ты способен, - а мы последуем за тобой в хвосте, поспешая как можем? Что скажешь?

ЯндолАнганол взглянул на посланника, сохраняя непроницаемое выражение. Потом сильно поморщился.

– Хорошо. Края здесь малообитаемые и мирные, но если что, вам придется защищаться самим. Разбойники редко делают скидку викариям. Помни, что везешь мою грамоту с разрешением на развод.

– Езжай вперед, если хочешь, дорогой Ян, и не волнуйся ни о чем. Я доставлю твою грамоту Це'Сарру вовремя и в сохранности.

Взмахнув рукой, посланник выставил ее перед собой для прощального рукопожатия. Рука его так и осталась висеть в воздухе - король не потрудился ее заметить.

Вместо этого король, круто развернувшись, подозвал свистом Юлия. Потом громко скомандовал командирше-гиллоте, Гххт-Мларк Чзахн, выступать. Быстро построившись, колонна агуманов пришла в движение и вскоре скрылась в клубах пыли; следом за ней поднялись и выступили менее стройными рядами люди, королевская свита. Вскоре Элам Эсомбер и его викарии остались под сенью дэннисса одни. Вокруг воцарилась тишина. Королевский караван исчез, слившись со степью. Раскаленный двумя солнцами воздух звенел от жары.

Два дня спустя король остановился совсем рядом с Олдорандо - всего в двух милях от города. Ветер нес по степи клочья дыма с близкого пожара.

Встав в тени древнего каменного идола, которые встречались в степи во множестве, король долго вглядывался вперед. Сгорая от нетерпеливого желания добраться наконец до места, он нарочно медлил, заставляя себя размышлять. Задумчиво водил пальцем по грубому изъеденному ветрами и непогодой знакомому рисунку, высеченному на камне, - два концентрических круга один в другом, соединенные извилистыми линиями. На мгновение он задумался о том, что мог означать этот идол и рисунок на нем; но, как правило, подобные загадки - ведь он мог рассчитывать услышать в ответ только то, что этот столб возведен в давние времена таким-то и таким-то королем, давно умершим, - никогда не завладевали его мыслями долее чем на несколько мгновений. И теперь королевская мысль быстро свернула в иное русло, обратилась к тому, что лежало впереди, прямо перед ним, совсем рядом. Они давно миновали границу Олдорандо и вступили на земли, которые можно было назвать исконными, ближайшими к сердцу страны, ее легендарной столице.

До города оставалась не более двух миль, но ни одной постройки еще не было видно. Впереди лежали лишь гряды низких, донельзя выветренных холмов, край подножия того, что дальше превращалось в горы Кзинт, образующие прочнейший хребет материка. Непосредственно перед королем местность пересекал укт, протянувшийся вдоль всего горизонта.

Тропа мади была вовсе не зеленой, как можно было бы ожидать, а рыжевато-коричневой. Там редко попадались большие деревья, в основном кустарник и циклады, густо оплетенные и опутанные ползучей мантлой, пестревшей яркими, кричащими бутонами, - мантлой, семена которой жевали на ходу вечные странники.

Укт был шире любой протоптанной человеком дороги. Но отличался от дорог тем, что ни один человек никогда не пытался путешествовать, следуя маршруту укта. Несмотря на постоянные опустошительные набеги арангов и флебихтов на растительность укта, он оставался практически непроходимым. Племена мади шли и вели своих животных только вдоль внешних краев тропы. Таким образом протогностики бессознательно расширяли укт, разбрасывая на своем пути семена и оставляя кал. Год за годом тропа медленно превращалась в протянувшуюся через континент лесную полосу.

Не везде ширина этой полосы была одинакова. Кое-где, там, где почва была подходящей, ровный как древко стрелы покров леса вздымался буграми чужеродной растительности вроде шоатапракси, похожей на клочья старой невыпавшей шерсти на шкуре животного во время линьки. Мади либо обходили полуострова молодого кустарника, либо проламывались прямо сквозь него, оставляя за собой бреши, быстро затягивающиеся новой свежей порослью.

То, что возникло стихийно, стало привычным и непременным. Укт стал преградой на пути. Бывало так, что определенные виды бабочек и мелких животных, в изобилии представленные с одной стороны укта, не встречались на другой его стороне. Многие птицы, грызуны и смертоносные золотистые змеи с некоторых пор обитали исключительно в укте, никогда не пытались выбраться за его пределы и передвигались по материку, следуя только этой полосе. Известно было два или три вида проказливых других, живущих только на тропах мади.

Люди воспринимали укт только как преграду на пути, в зависимости от обстоятельств досадную или же полезную в смысле упреждения вылазок неприятеля. И северную границу между Борлиеном и Олдорандо отмечала полоса укта.

Но сейчас эта граница была охвачена пламенем.

Лава, излившаяся из недавно проснувшегося вулкана, добралась до укта и положила начало стихийному бедствию. С высоты казалось, что огонь ползет по укту, словно по запальному шнуру.

Чуткие приборы Аверна регистрировали каждую подробность вулканической деятельности планеты внизу, приближающейся к своему периастру. В отправленных по радиолучу на Землю данных сообщалось, что пепел, выброшенный во время пика извержения Растиджойника, поднялся на высоту 50 километров. Ветры быстро понесли нижние пепельные слои на восток, и те обогнули Гелликонию всего за 15 дней. Пепел, поднявшийся на высоту более 21 километра, попал в слои стратосферного движения, был унесен на запад и обогнул земной шар за 60 дней.

Подобные данные были получены и в отношении других проснувшихся вулканов. Пепел, собирающийся в стратосфере, почти вдвое уменьшил альбедо атмосферы Гелликонии, увеличив отражательную способность планеты, путь для определенной части лучей Фреира к поверхности планеты оказался закрыт, и жара на материках немного спала. Таким образом чуткая геосфера планеты, действуя как предохранительный клапан машины, защищала существующую на своей поверхности жизнь от окончательного уничтожения.

В течение самых тяжелых десятилетий, когда Гелликония более всего сблизится с Фреиром, эти облака должны будут предохранять ее от испепеляющего жара гигантского светила.

Обитатели Аверна, непосредственные свидетели этого необычайного, поистине космического явления природы, взирали на него с гораздо большим интересом и замиранием сердца, чем земляне.

На Гелликонии вспыхнувшие почти одновременно на различных континентах многочисленные лесные пожары означали мучительный конец для бесчисленных насмерть перепуганных живых созданий. Но с глобальной точки зрения вулканические взрывы и пожары можно было расценивать как стихийную самопроизвольную реакцию планеты-матери, стремящейся защитить зародившуюся на ее поверхности органическую жизнь.

В небольшой ложбине между двумя невысокими холмами решено было устроить привал и переждать пожар. Клубы дыма, валившие с востока, знаменовали приближение огня. То и дело между крайними деревьями укта в зарослях кустарника мелькали густощетинистые дикие свиньи или косули, убегающие от пламени. Жалобно блеющие на разные голоса флебихты обыкновенно спасались небольшими стадами.

Наверху, перемахивая с ветви на ветвь и совсем по-человечески подгоняя шлепками молодь, проносились семейства других. Они были покрыты темным мехом, со светлой опушкой на морде. Некоторые особи были заметно выше и сильнее других. Мелькнув перед глазами пережидающих огонь наблюдателей, другие моментально скрывались в зарослях.

Король ЯндолАнганол, в эти, как и во все прочие, дни сгорающий от нетерпения, поднялся, чтобы поглядеть на спасающуюся от пожара дичь. Рунт Юлий, резвясь, последовал за хозяином. Фагоры продолжали отдыхать, неподвижные, как скот, невозмутимо пережевывая жвачку дневного рациона, кашу и пеммикан.

От огня спасались не только дикие животные - перепуганные пожаром, на восток бежали и прародители укта, мади, угоняя свой скот. Чувствуя приближение страшного бедствия, домашний скот мади пытался спастись бегством и бросался в заросли лесной полосы, в то время как сами протогностики, не тратя времени на то, чтобы ловить бестолковых животных, как и прежде следовали только вдоль границы растительности.

– Глупцы, как они слепы! - воскликнул ЯндолАнганол.

В его голове быстро сложился план. Выбрав себе в помощь с десяток фагоров посметливей, король устроил на пути мади засаду. Как только очередное племя дошло до условленной черты, путь им преградила внезапно поднявшаяся с земли прочная веревка, прежде замаскированная лианами и колючками. Все племя растерянно остановилось - и сами мади, и овцы, и асокины, и мелкие собаки, путающиеся под ногами.

Лица мади чем-то напоминали попугаев. Скошенные лбы и подбородки и клювообразно выступающие носы придавали пустынникам вид вопрошающий и недоверчивый ко всему миру, волосы у мади были коричневые и блестящие. У самцов имелись небольшие утолщения-выступы на лбах и подбородках. Мади перекликались полными отчаяния воркующими голосами.

По команде короля из засады выскочили фагоры. Каждый бросился к заранее присмотренному мади. Каждый двурогий схватил двух или трех странников за руки, обожженные солнцем до коричневого цвета и припорошенные пылью тропы. Мади и не пытались сопротивляться. Гиллота поймала вожака асокинов с колокольчиком на груди. Самки асокинов покорно двинулись следом за самцом.

Наконец мади опомнились и попытались бежать. Ударами кулака король ЯндолАнганол сбил двоих из них с ног. Те, кого он ударил, остались лежать в пыли, проливая слезы. Другим, тем, что не оказывали сопротивления, не причинили никакого вреда.

Они прошли сквозь укт, использовав свою добычу вместо тарана. Фагорам было все равно - их толстая шкура, поросшая густой шерстью, была неуязвима для самых острых колючек и шипов. Следом за мади они пересекли укт, оказавшись в Олдорандо и оставив за спиной Борлиен. Когда огонь наконец показался, они давно уже были в безопасности. Пламя двигалось со скоростью идущего быстрым шагом человека, оставляя за собой только пепел.

Прибывший в столицу королевский караван больше напоминал шествие пастухов, чем нечто имеющее хотя бы отдаленное отношение к дворцам и престолам. Пленники-мади были исполосованы в кровь колючими зарослями укта, но и людям досталось не меньше. Король был покрыт пылью с головы до ног.

Во всем Олдорандо чувствовалось нечто театральное, быть может отчасти потому, что в самом сердце столицы стоял красочный амфитеатр, где происходили роскошные служения быколикому Акханабе Всемогущему. Истинная вера требовала единого бога; как только религии начинают смешиваться, богослужения превращаются в карнавалы.

Лежащий в самом центре Кампаннлата, омываемый рекой Валворал, соединяющей его с Матрассилом и далее с морем, Олдорандо был городом путешественников. Те, что являлись не для преклонения, молитв и очищения, приходили сюда торговать.

В облике города отчетливо проступало его древнее происхождение, основание его на двух противоположностях. Район Холивал, протянувшийся по диагонали с юго-запада на северо-восток, поднимался над разросшимися как бурьян рынками и торговыми площадями подобно изъеденному непогодой утесу. В Холивале находился Старый Город с его удивительными семиэтажными башнями, в которых традиционно обитали деятели культа - и обычного ранга, и самого высокого полета. Здесь располагались и академии, где правили женщины. Сюда стекались нищие и бродяги, здесь толпились юродивые, бьющие себя кулаками во впалые груди. Здесь можно было найти тенистые дворики и прохладные молельни, спрятанные глубоко под землей. Здесь был собор с прилегающими к нему монастырями. Здесь, наконец, стоял дворец короля Сайрена Станда.

Бытовало всеобщее мнение, в особенности среди тех, кто проживал в непосредственном соседстве с Холивалом, что второго такого места нет в целом свете, ибо только здесь могли существовать в такой близости святость и низменность, человеческая клоака и чистота помысла.

Однако при всей внешней неприступности и помпезности ветхие стены Холивала изобиловали разнообразными лазейками и дверьми. Часть дверей открывалась только в честь крупных праздников и церемоний. Сквозь другие в Священный Город даже в праздники могли попасть только особо привилегированные и посвященные. Иные двери предназначались только для мужчин, иные для женщин - но не для фагоров, ибо двурогие искони были заклятыми врагами Холивала. При всем том большая часть дверей постоянно использовалась, пропуская любого мирянина, пускай даже и самого падшего. Воздвигнутый между святостью и грехом барьер, как и условную грань между жизнью и смертью, мог с легкостью преодолеть любой.

В «несвятой» части города жили не столь роскошно, хотя и тут люди побогаче могли позволить себе возвести среди бульвара какое-нибудь более или менее просторное жилье, подобное дворцу. Как и везде, здесь процветали хитрые и ловкие, честные же едва сводили концы с концами. Из восьмисот девяноста тысяч городского населения церковники и прислужники Акханабы составляли около ста тысяч. Почти столько же в городе было рабов, суровых приверженцев веры и совершенно неверующих.

Встречу короля ЯндолАнганола в Олдорандо обставили в излюбленном духе: у южных ворот соседа-монарха должны были ожидать четверо гонцов, облаченных в костюмы цвета неба и золота, и карета. Карета в сопровождении почетного эскорта гонцов должна была доставить Орла во дворец Сайрена Станда.

Король ЯндолАнганол отказался от кареты и, вместо того чтобы проследовать по намеченному триумфальному маршруту вдоль улицы Возен, направил свой пропыленный караван в Пок. Пок, чрезвычайно уютный райончик у подножия холма, состоял в основном из кабачков, таверн, постоялых дворов и небольших рынков, где купцы с удовольствием покупали как диких и домашних животных, так и протогностиков.

– В Эмбруддоке мади сейчас не пользуются особенным спросом, - называя Олдорандо его старинным именем, сказал королю торговец, тертый калач. - Мади здесь сколько угодно, но, как и нондады, они никудышные работники. Вот если бы вы захотели продать своих фагоров, был бы другой разговор, но, к сожалению, в этом городе запрещено торговать фагорами.

– Мне нужно продать этих мади вместе со всеми их животными - называй цену, купец, иначе я отправлюсь еще куда-нибудь.

Ударили по рукам, и мади были проданы в рабство, а животные отправлены на бойню. Король был вполне доволен сделкой. Теперь у него были деньги на то, чтобы подготовиться к встрече с королем Сайреном Стандом. Когда он вступал в город, в его карманах едва ли нашлось бы несколько рун. Путешествие из Матрассила встало недешево и вконец опустошило и без того тощую казну.

Построившись в колонну, Первый Фагорский прошествовал наконец по улице Возен, где короля Борлиена давно уже поджидали толпы народа. При появлении короля Орла и Юлия в толпе послышались приветственные крики. Правитель Борлиена пользовался популярностью среди низшего сословия Олдорандо, даже несмотря на его связи с официально гонимыми фагорами. Простому народу нравился тот разительный контраст, который этот живой, энергичный человек составлял с их местной знатью, по преимуществу упитанными и ленивыми многочисленными родственниками ныне правящего короля. Простолюдины не знали королевы королев. Простой народ сочувствовал королю, чью невесту так злодейски умертвили - пусть даже эта невеста была всего лишь мади или полумади.

Среди простолюдинов попадались и служители культа. Духовенство размахивало транспарантами. «ПОКАЙТЕСЬ В ГРЕХАХ СВОИХ». «КОНЕЦ СВЕТА БЛИЗОК». «ПРИДИ К БОГУ ПОКА ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ». В Олдорандо, как и повсюду в Борлиене, церковь ловко пользовалась тревожным временем, чтобы призвать в свое лоно сомневающихся.

Пыль и песок летели из-под ног фагоров и копыт лошадей. Марш продолжался. Мимо древней пирамиды Дэнниса. Через местечко Возен. По широкой площади Лойлбрайден. Через площадь и на мост через бурливый поток, в Парк Свистуна. За парком перед борлиенцами предстали Великий собор Страстотерпцев и выложенный разноцветной мозаикой дворец правителя страны. В центре дворцовой площади, в золотом павильоне, Орла ожидал правитель Олдорандо, король Сайрен Станд. Он пожелал приветствовать соседа лично.

Рядом с королем, чуть ниже и левее, восседала королева Бакхаарнет-она, облаченная в серый кидрант с черными розами, с весьма неудобной короной на голове, золотой, украшенной драгоценными камнями. Между их величествами на маленьком стульчике сидела их дочь, вторая и последняя, Милуя Тал. Ожидавшая гостя в тени павильона троица представляла собой нелепый символ роскоши и повергающего в священный трепет могущества; позади трона на солнцепеке потела толпа придворных. В невыносимо жарком воздухе жужжали мухи. Оркестр заиграл бравурный марш. В глаза бросалось полное отсутствие почетного караула, однако несколько престарелых военных чинов в сверкающих роскошных мундирах с траурными черными повязками на рукавах при появлении короля Орла отсалютовали ему мечами. Милиция сдерживала толпу, не давая ей выплеснуться из переулков на площадь.

Двор Олдорандо славился своей нестерпимой приверженностью к формальностям. Однако, зная своего соседа, Сайрен Станд сделал все, чтобы сократить предписанную этикетом процедуру приветствия. Тем не менее на площади в толпе придворных высшие чины королевского совета и церковные дигнитарии в парадных облачениях нетерпеливо ждали, когда же можно будет лично пожать королю ЯндолАнганолу руку и поцеловать его в щеку.

Выступив на середину площади, пропыленный король остановился и с вызовом осмотрел строй вышедших приветствовать его. Его капитаны и горбун-оружейник стояли рядом.

– Такой прием достоин упоминания в исторических хрониках, кузен Станд, - приветствовал он правителя Олдорандо.

На Сайрене Станде был чарфрул полувоенного образца, напоминающий форму королевских офицеров, с такой же траурной повязкой повыше локтя. Поднявшись с трона, правитель Олдорандо сделал несколько шагов навстречу королю ЯндолАнганолу, протягивая к нему руки. Король Орел коротко кивнул, не выказав особого стремления обниматься. Стоя на шаг позади хозяина, Юлий хлюпал в щелях ноздрей молоками, попеременно то в одной, то в другой, в остальном оставаясь неподвижным.

– Во имя Всемогущего, приветствую тебя. Двор Олдорандо рад видеть тебя, прибывшего с братским и дружественным визитом в нашу столицу. Будем надеяться, что волей Акханабы наша встреча закончится более чем плодотворно.

– Во имя Всемогущего, приветствую тебя. Благодарю за сердечный прием. Сожалею о безвременной кончине твоей дочери, Симоды Тал, моей невесты, и скорблю вместе с тобой.

Пока король ЯндолАнганол говорил, его лицо оставалось неподвижным, жил только взгляд из-под темных бровей: король быстро рассматривал придворных и королевскую семью. Сайрену Станду он никогда не доверял. После приветствия, взяв гостя под руку, король Станд провел его вдоль строя дигнитариев, которым было позволено пожать тяжелую руку властителя сопредельной державы и прикоснуться губами к его пыльной щеке.

По напряженной позе и отрывистой речи короля Олдорандо было видно, что тот замыслил против гостя недоброе. Сознавать это было мучительно. И душу, и сердце этого человека источило лютой ненавистью. Смерть дочери его королевское величество, государь Олдорандо, не перенес, его рассудок помутился, и трагедия требовала немедленного разрешения.

Сразу после приветствий придворных наступила очередь королевы, которая подошла к Орлу, прихрамывая и ведя под руку дочь, Милую Тал. Глаза Бакхаарнет-она потухли, но вместе с тем в выражении ее лица, в том, как она держала голову - покорно и одновременно дерзко, - было нечто, неприятно задевшее короля ЯндолАнганола. Он вспомнил слова короля Сайрена Станда, о которых ему однажды донесли соглядатаи - почему эта фраза так крепко засела в его памяти? - «Стоит хоть раз попробовать женщину мади, и никогда не захочешь другой».

Лица королевы Бакхаарнет-она и ее дочери удивительно напоминали облик птиц, попавших в неволю, что было так свойственно их народу. В жилах Милуи Тал текла изрядная доля человеческой крови, но, несмотря на это, она казалась совершенно экзотическим существом - темнокожая красотка, редкостный бриллиант, пара огромных глаз, сияющих по сторонам от загнутого клювом носа. Пока мать представляла девушку гостю, та смотрела королю Орлу прямо в глаза, и он понял значение этого взгляда - это был Взгляд Согласия. На мгновение в голове короля всплыли воспоминания о научных опытах по скрещиванию разных видов, которыми занимался СарториИрвраш; похоже, возможность заняться любопытным скрещиванием вполне может представиться и ему самому.

Как приятно было увидеть единственное милое лицо среди сотен тупых.

– Ты очень похожа на сестру, в особенности на тот ее портрет, что она прислала мне. Но нет - ты еще красивее, - сказал он.

– Мы с Симодой были очень похожи, хотя во многом различны - это обычно для сестер, - отозвалась Милуя Тал. Музыка ее голоса заставила короля подумать о многом: о кострах в ночи, о маленькой Татро, гукающей в одиночестве в пустой комнате, о голубях в деревянной башне.

– Бедняжка Милуя потрясена убийством своей сестры, как и все мы, - вставил Станд, издав в заключение звук, больше всего похожий на отрыжку. - Мы разослали людей по всему материку и гораздо дальше, они всюду охотятся за убийцей, сумевшим под личиной мади пробраться во дворец.

– Это тяжелый удар и для меня.

Еще один многозначный вздох.

– Что ж, на следующей неделе состоится Священный Совет и пройдет специальная служба в память о моей усопшей дочери. Сам Первосвященный Це'Сарр обещал почтить своим присутствием эту церемонию. Это известие несколько нас ободрило. Ты, кузен, можешь остаться с нами и присутствовать на Совете, если хочешь, - я приглашаю. Первосвященный будет рад личной встрече с таким высоким слугой Церкви, правителем доминанта своей Империи - а тебе, я уверен, в любом случае будет полезно встретиться с Первосвященным по причинам, тебе известным. Ты уже встречался с его святейшеством?

– Я хорошо знаком с его посланником, Эламом Эсомбером. Кстати, он скоро должен быть здесь.

– Ага. Да, гм. Эсомбер. Умная голова и хитрая бестия.

– И авантюрист, - добавил ЯндолАнганол.

Оркестр заиграл новую мелодию. Отвернувшись от строя придворных, короли проследовали через площадь ко дворцу, и через некоторое время ЯндолАнганол обнаружил, что Милуя Тал как ни в чем ни бывало идет рядом с ним. Когда он взглянул на девушку, она открыто ему улыбнулась. Он заговорщицки сказал ей:

– Госпожа, если вы соизволите сказать, сколько вам лет, я сохраню это в строжайшей тайне.

– Ах, и вы такой же, как все, - этот вопрос я слышу чаще всего, - весело откликнулась она, ловко уклоняясь от прямого ответа. - Следующим будет: «Вам нравится быть принцессой?» Обычно люди, угадывая мой возраст, специально прибавляют мне лет и на самом деле оказываются правы. Нынешняя жара благоприятствует созреванию во всех отношениях. Вот уже несколько лет мне снятся совершенно взрослые сны. Представляете, мне недавно приснилось, что меня сжимает в объятиях неотразимый огненный бог! Ну не удивительно ли?

Нагнувшись к симпатичному ушку принцессы, король Орел прошептал, принимая игру:

– Прежде чем я позволю себе явиться в обличье этого самого огненного бога, я все-таки хотел бы получить ответ на свой вопрос. Я дал бы вам не больше девяти лет.

– Мне девять лет и пять теннеров, - ответила девица, - но в счет идут не года, а страсти - вот что ценится в наше время.

Длинный фасад трехэтажного дворца вертикально пересекали полированные колонны из раджабарала. Яркая, искусно выгнутая крыша была выложена голубой черепицей, творением гончаров кейце. Дворец Олдорандо впервые был отстроен триста пятьдесят малых лет назад, после того как город был частично разрушен во время нашествия фагоров; с тех пор он неоднократно перестраивался и реставрировался, так что судить о первоначальной планировке было практически невозможно. Украшенные сложной резьбой ставни берегли от света солнц внутренность дворцовых залов. Подобная же резьба украшала и двери, но здесь на деревянные панели было наложено чеканное серебро. Внутри дворца ударили в цилиндрический гонг, двери величественно растворились, и Сайрен Станд пригласил гостя внутрь.

Засим последовали два дня пиршеств и пустых цветистых тостов. Воздали должное и купальням с водой из горячих источников, которыми так славился Олдорандо. В соборе была устроена благодарственная служба, на которой присутствовали многие высшие сановники церкви. Певчие были выше всяких похвал, облачения церковников поражали роскошью, мрак в подземном святилище Акханабы наверняка заслужил бы одобрение самого Бога. ЯндолАнганол от души молился, пел, говорил, послушно участвовал во всех необходимых по протоколу церемониях, не пропуская ни одной.

Странный гость вселял неуверенность в любого, кто пытался с ним заговорить, и никто не смел открыто смотреть ему в глаза. Зато его взгляд внимательно изучал лица всех встречных. Становилось понятно, отчего его прозвали Орлом.

Он лично проследил за тем, чтобы его Первый Фагорский полк был расквартирован с удобством. Для города, где люто ненавидят фагоров, двурогих ЯндолАнганола оделили вполне сносным фуражом. Напротив собора, за площадью Лойлбрайден, начинался Парк Свистуна - его с окрестностями кольцом опоясывал Валворал. В парке росли редкостные деревья брассимпсы. Здесь же обитал «Ежечасный Свистун», прославленный на весь Кампаннлат. «Свистуном» назывался гейзер, каждый час с удивительной регулярностью выбрасывавший в небо струю воды с характерным пронзительным свистом. Было известно, что «Свистуну» если не тысячи, то уж точно сотни лет и каждый час его свист разносится среди деревьев. Говорили, что и мера времени «час», состоящая из сорока минут, была когда-то взята по величине именно того отрезка времени, который отмеряла бьющая из земли струя воды.

На окраинах парка стояли красивейшие древние постройки, например знаменитые семиэтажные башни, и более современные разнообразные павильоны, не уступающие по красоте старинным. Четыре моста, ведущие в парк, тщательно охранялись - фагорами с внутренней стороны и людьми-солдатами с наружной, с тем чтобы никто не мог проникнуть в парк и причинить анципиталам вред.

Довольно скоро слух о том, что в парке квартируют двурогие, разнесся по городу, и на том берегу канала стала собираться толпа желающих поглазеть на строевые занятия фагоров. Отлично вымуштрованные добродушные воины гвардейского полка короля Борлиена разительно отличались от образа, сложившегося в общественном воображении, рисовавшем фагоров богоподобными созданиями, несравненными всадниками на рыже-красных скакунах, разъезжающими по градам и весям с невероятной быстротой и несущими смерть и разрушения простым людям. Но создания, стройными рядами марширующие по аллеям парка и ловко выполняющие повороты, имели мало общего с богами.

Устроив свои когорты, ЯндолАнганол возвращался к Сайрену Станду в тревожном состоянии духа - анципиталы нервничали и были чем-то обеспокоены. Он говорил с предводительницей фагоров Чзахн, но сумел добиться только одного - вокруг казарм ее собратьев необходимо выставить регулярный караул.

Возвращаясь в Олдорандский дворец, король Орел предположил, что, возможно, двурогих беспокоит резкий ежечасный голос Свистуна. Постаравшись ободрить фагоров, он ушел, а за ним затрусил его рунт. Дышать было нечем из-за сернистых паров извергающегося неподалеку вулкана.

Милуя Тал встретила его перед серебряными вратами дворца. За прошедшие дни он чрезвычайно полюбил ее, веселую и задорную, и уже не мог обходиться без ее успокоительного птичьего щебета.

– Прибыл кое-кто из ваших друзей. По их словам, они церковники, но в этом городе все имеют то или иное отношение к церкви. Тот человек, что у них главный, совершенно не похож на церковника. Для церковника он чересчур красив. Он странно посмотрел на меня, очень дерзко. Как вы относитесь к дерзким людям, ваше величество? Дело в том, что я - очень дерзкая. По крайней мере, мне самой так кажется.

ЯндолАнганол рассмеялся.

– Да, вы дерзки, не спорю. Впрочем, тем же грешат многие. Включая и кое-кого из тех, кто имеет отношение к церкви. Они дерзкие и очень избалованные.

– Значит, чтобы выделяться из толпы, стоять над нею, нужно быть исключительно дерзким? Или избалованным?

– Прекрасное логическое заключение.

– И потому вы стоите над толпой? По той же причине?

Ручка Милуи скользнула в его ладонь, и он осторожно пожал ее.

– Нет, причина не только в этом. Например, одна из причин в том, что я - огненный бог.

– Я разочаровываюсь во многих людях, ужасно разочаровываюсь. Вы знаете, что мы нашли сестру мертвой в кресле, полностью одетой и все такое? Снаружи крови вообще не было видно. Вот это по-настоящему меня разочаровало. Я воображала себе лужи крови. Вообще я представляла себе, что, умирая, люди мечутся и принимают самые невероятные позы, ведь им наверняка больно уходить с этого света. Кому такое понравится.

– Как была убита ваша сестра? - ровным голосом спросил король ЯндолАнганол.

– Зиганкис, да неужели вы не знаете? Ее закололи прямо в сердце рогом фага. Папа говорил, что это был рог фага. Ударили в грудь, и рог прошел сквозь одежду и все остальное и попал прямо в сердце.

Милуя с любопытством взглянула на Юлия, плетущегося чуть позади хозяина, но рога у рунта были спилены.

– Вы сильно испугались? - спросил король Орел.

Принцесса презрительно хмыкнула и гордо на него посмотрела.

– Я никогда не думаю о страхе. Я думала о том, как она умирала, сидя вот так, совсем прямо. Глаза у нее так и остались открытыми.

Они вместе вошли в парадный зал дворца, где стены были завешаны богатыми гобеленами. Благодаря Милуе ЯндолАнганол был готов к появлению посланника Святейшего, Элама Эсомбера, и его небольшой «кучки викариев», как изволил выражаться о своей свите сам посланник. «Кучку» уже окружил высший свет, олдорандские придворные, и от этой пестрой массы исходило вежливое гудение приветственных голосов.

Орлиный взор короля сумел проникнуть за спины присутствующих и обнаружил там еще одну знакомую фигуру, при появлении короля немедленно метнувшуюся в боковую дверь, но на бегу обернувшуюся, да так неловко, что ее глаза, несмотря на целое море спин, все-таки встретились с глазами короля. Фигурка исчезла, и дверь за ней затворилась.

Завидев короля, Эсомбер вежливо оставил свою компанию и с неизменной лукавой улыбкой на устах двинулся к ЯндолАнганолу, чтобы раскланяться с ним.

– Вот мы и настигли тебя, Ян, я и моя группа священников, так сказать. Одна вывихнутая нога, один случай отравления дурной пищей, общая грязь и неизмеримое желание забраться в горячую ванну, а в остальном - без потерь. Несколько поистрепались за время долгого путешествия по вашей вотчине, это само собой…

Король и посланец обнялись, только ради проформы.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Элам. Здешние горячие ванны сильно испортились по сравнению с моими предыдущими визитами - но надеюсь, что ты не будешь разочарован.

Эсомбер с улыбкой взглянул на рунта, стоящего по правую руку от короля. Потянувшись было похлопать его по плечу, он вдруг отдернул ладонь.

– А ты не кусаешься, приятель?

– Я воспитанный, - пробурчал Юлий.

Эсомбер поднял бровь.

– Хочу, чтобы ты правильно понял меня, Яндол. Осмелюсь намекнуть, что вся здешняя публика - очень чопорный народец, начиная с самого Сайрена Станда и заканчивая последней кухаркой. Они не станут долго терпеть у себя под боком черт знает что, даже очень воспитанное. Сейчас в деревнях повсюду устраивают крестовые походы - кстати, совсем неподалеку от Олдорандо. Говорят, причина этих походов - твоя расстроившаяся помолвка, так я слышал…

– Мне никто ничего не говорит - хотя теперь, может быть, и скажут, ведь скоро в Олдорандо прибывает Це'Сарр. Так что ванну тебе лучше принять сегодня же. Кстати, я только что видел моего бывшего придворного советника, СарториИрвраша. Что он здесь делает, ты не знаешь?

– Гм. Да, сударь мой, кое-что слышал.

Эсомбер почесал пальцем кончик изящного носа.

– Вскоре после того, как мы с тобой, Ян, расстались и ты ушел вперед во главе фагорской пехоты бравым и скорым походным шагом завоевателя, СарториИрвраш в сопровождении одной дамы - кстати, родом из Сиборнала - присоединился к моему маленькому отряду викариев. Они ехали на хоксни, оба, он и эта сиборналка. Весь остаток пути они проделали вместе с нами.

– Зачем он приехал в Олдорандо, по делу?

– Может быть, тоже бани?

– Сомневаюсь. Попробуй угадать еще раз. Он что-нибудь говорил тебе?

Прежде чем ответить, Элам Эсомбер устремил взгляд в пол, словно напряженно пытался поймать за хвост ловко ускользающую мысль.

– Зиганкис, от тряской дороги у меня в голове стало пусто, как в порожнем ведре. Гм… я действительно ничего не могу припомнить по этому поводу. Может быть, лучше ты спросишь его сам?

– Откуда он едет, уж не из Гравабагалинена часом? Чем он там занимался?

– Государь, возможно, его и его даму потянуло взглянуть на море. Я слышал, перед смертью это со многими случается.

– Тогда Сартори можно поздравить - его предчувствие наверняка оправдается, - негромко проговорил ЯндолАнганол. - Сегодня вечером, Элам, ты свободен?

– К сожалению, нет. Ноги уже почти не держат меня, а голова, как я уже говорил, в ужасном состоянии - перед глазами все плывет. Я собираюсь принять ванну и как следует подкрепиться - вот после этого, скажем, завтра к середине дня, я буду в полном твоем распоряжении. В заключение, Ян, хочу заверить, что с твоим бывшим советником я ни в какие сговоры против тебя не вступал.

Мужчины смерили друг друга взглядами.

– Но в одном вы с ним вполне могли найти общий язык - ведь вы оба мечтаете только об одном: поскорее избавить мир от фагоров.

– Об этом мечтаем не только мы с ним, но и большинство благородных и отважных людей нашей Империи. С фагорами дрались еще наши отцы.

Они еще помолчали, глядя друг на друга.

– На твоем месте я не стал бы говорить о чести, особенно в подобном аспекте, - холодно заметил ЯндолАнганол, прежде чем уйти.

Отвернувшись от посланника, ЯндолАнганол подошел к группе облаченных в роскошные вышитые чарфрулы придворных с замысловатыми прическами. Окружив короля Сайрена Станда, они почтительно внимали ему и витиевато извинялись, прежде чем вставить хотя бы слово. Королю Сайрену Станду явно льстило такое внимание, и он время от времени принимался просить гостей не обращать на его персону излишнего внимания и развлекаться, что тут же вызывало бурю протеста. Перед королем Борлиена придворные расступились, позволив ему беспрепятственно пройти к королю Олдорандо. К ним немедленно подлетел невесть откуда взявшийся слуга с серебряным подносом в руках и с поклоном предложил принять кубки с вином, охлажденным льдом. Король ЯндолАнганол неудачно повернулся. Ловко притворившись неуклюжим, он выбил поднос из рук слуги.

– Та-та-та, - проговорил Сайрен Станд. - Ничего страшного, сейчас все будет в порядке. Чего-чего, а вина у меня предостаточно. И льда тоже, в особенности много его стало после того, как за дело взялась одна весьма энергичная дама - ледяной капитан, можешь себе представить? Некая Имия Мунтрас. Вот так меняется мир, и ничего не поделаешь, ко всему приходится привыкать.

– Брат-король, прошу прощения за то, что прервал вашу светскую беседу, но мне показалось, что ты привечаешь во дворце моего бывшего советника, от которого я сам поспешил в свое время избавиться и которого с тех пор считаю своим недругом, в особенности после того, как он бежал в Сиборнал и примкнул там к нашим исконным врагам. Я говорю о СарториИрвраше. Что он делает в твоем дворце? Быть может, он привез тебе тайное послание от моей бывшей жены, МирдемИнггалы?

– Человек, о котором ты говоришь, появился в моем дворце всего двадцать минут назад в обществе духовного лица образцовой репутации - кажется, его зовут Элам Эсомбер. Он попросил меня предоставить ему убежище, и я дал согласие. Вместе с ним была его женщина. Но если у тебя есть сомнения на его счет, то я распоряжусь, чтобы его и духу не было во дворце - его устроят где-нибудь в городе.

– Эта его женщина - сиборналка. А СарториИрвраша я прогнал из своего дворца. Зная его, я полагаю, что он здесь не случайно и наверняка замыслил против меня что-то недоброе. Где его сейчас можно найти?

– Дорогой брат, думаю, что ни тебе, ни мне не пристало интересоваться такими вопросами. Ночной мотылек должен держаться темноты, так у нас говорят.

– Так ты не скажешь, где он остановился? Ты решил защитить его от меня? Прошу, будь со мной откровенен.

Сайрен Станд опустился на свой трон с высокой спинкой. С достоинством вскинув голову, он ответил:

– Здесь становится жарко. Предлагаю всем выйти освежиться, пока мы, друзья, не схватили тепловой удар.

Жестом он велел жене оставить их с королем Борлиена одних.

Они двинулись по коридору со сводчатым арочным потолком. Никто не пошел за ними, только рунт Юлий. Сад был освещен укрытыми в нишах факелами, стоящими в искусно выполненных чеканных сосудах. В этом дворце не любили сквозняков, и потому пламя факелов горело ровно, почти неподвижно. Над ровными, аккуратно расчищенными дорожками висел сладковатый смолистый дух.

– Не хотелось бы портить тебе настроение, брат Сайрен, - сказал ЯндолАнганол. - Но ты должен понять, что здесь, в Олдорандо, у меня есть враги, которых я не знаю. Мне достаточно было один раз взглянуть на СарториИрвраша, чтобы по выражению его лица понять: он мой враг и пришел сюда навлечь беды на мою голову. Уверен, ты согласишься с тем, что это правда.

Сайрен Станд отлично умел держать себя в руках. Он, человек тучный, задыхался теперь даже от недолгой ходьбы.

– Надеюсь, ты знаешь, - заговорил он холодно, - что простой народ моей страны, жители Олдорандо или Эмбруддока например, как считается, смотрит на твоих борлиенцев - и по моему мнению, в этом есть доля справедливости, понимаешь, о чем я? - как на самых настоящих дикарей. Как я ни тщусь, я не могу изжить это мнение в своем народе даже настойчивыми стараниями, привить им родственное чувство к борлиенцам, нашим братьям по вере.

– Так как же с ответом на мой вопрос?

– Дражайший брат, у меня одышка. Наверное, аллергия - сейчас, похоже, начнется приступ. Могу я в свою очередь спросить тебя, сколько можно изводить меня - ты нарочно всюду таскаешь с собой этого маленького фага, чтобы оскорбить меня и мою королеву?

От такого неожиданного поворота беседы король ЯндолАнганол несколько смешался.

– Но он у меня вместо… вместо собаки, к примеру гончей. Ночью он спит у дверей моих покоев и лает, если кто-то проходит по коридору.

Резко остановившись, Сайрен Станд хлопком соединил руки за спиной и впился напряженным взглядом в кусты.

– Наши страны сейчас переживают тяжелые времена - у меня неприятности с кейце, у тебя дома, в Матрассиле, если верить доходящим до меня слухам, тоже не все спокойно, и нам не стоит затевать ссору. Но я хочу настоятельно попросить тебя об одном - больше никогда не приводи эту тварь в мой дворец, тем более что весь двор настроен против него и при всем желании я ничего тут не могу поделать.

– Почему ты ничего не сказал мне об этом два дня назад, когда я только приехал?

Король Олдорандо тяжело вздохнул.

– Первые два дня гостю оказывают особый почет, таков наш обычай. Вот тебе и ответ. Довольно скоро в мой город прибывает святейший Це'Сарр - прими во внимание, пожалуйста, и это. Принимать его святейшество в своем дворце - великая честь, но и огромная ответственность. Его святейшество не станет терпеть рядом с собой фагоров. С тобой не просто ладить, Яндол. Вот почему я предлагаю тебе в том случае, если все твои дела в этом городе окончены, завтра же отбыть на родину, избавив нас от вида твоих животных.

– Значит, я теперь не желанный гость в Олдорандо? Не ты ли сам приглашал меня оставаться в твоем дворце до визита Це'Сарра? Какой такой яд СарториИрвраш накапал тебе в уши?

– Я хочу, чтобы ничто не омрачило посещение его святейшеством моей столицы, и приложу к этому все усилия. Возможно, причина в том, что мое государство, в отличие от твоего, граничит с Панновалом, и потому союз с ним для меня важнее, чем для тебя. Признаться честно, Яндол, в этой части мира фагоры и их приспешники не пользуются всенародной любовью. Так что, если у тебя не осталось больше никаких дел, то завтра мы можем по-доброму распрощаться.

– А если у меня еще есть дела, что тогда?

Сайрен Станд откашлялся.

– Дела? Какие же? И ты и я, мы оба верующие люди, Яндол. Пойдем же помолимся и вместе примем бичевание, а утром распрощаемся как друзья и союзники. Согласись, ведь так будет лучше для всех. Тебе самому будет приятно вспомнить посещение нашего города, если, конечно, его не омрачат никакие неприятности. Я прикажу снарядить для тебя корабль, на котором ты сможешь быстро спуститься по Валворалу до самого Матрассила - и окажешься дома, не успеешь и глазом моргнуть. Чувствуешь, как дивно пахнет цветущий сандал? Поистине чудесный запах!

– Да, пахнет приятно.

Король ЯндолАнганол сложил руки на груди.

– Ну что ж, если ты, Сайрен, так настаиваешь и если причиной тут действительно твоя безмерно глубокая вера, которую оскорбляет мое присутствие, то завтра же я и моя свита откланяемся и избавим от себя ваш святой город.

– Очень печально, что все так вышло, Яндол. Мне в самом деле грустно с тобой расставаться. Королева и принцесса будут очень огорчены.

– Завтра я исполню твою просьбу и избавлю от своего присутствия, что бы сам я об этом ни думал. А теперь, коль скоро я удовлетворил твою просьбу, пойди и ты мне навстречу, ответь на мой вопрос. Так где СарториИрвраш?

Неожиданно король Олдорандо выказал характер.

– Зря ты так плохо думаешь обо мне, моя просьба продиктована лучшими побуждениями. Задумайся - не стань моя дочь твоей невестой, может быть, она сейчас была бы в добром здравии? Убийство явно носило политическую окраску - ведь у несчастной девочки не было врагов! И вот теперь, после того как моей дочери не стало, ты позволяешь себе являться в мой дворец с этим волосатым чудовищем и еще удивляешься, что тебя здесь принимают без восторга.

– Сайрен, я никогда не кривил перед тобой душой. Я сожалею, что Симода погибла, это и для меня большое горе. Если мне удастся найти убийцу, я знаю, что с ним сделаю. Но не усугубляй мое горе, взваливая на меня очередное напрасное обвинение.

Рука Сайрена Станда поднялась в плавном жесте и улеглась поверх ладони его брата-короля.

– Не принимай это так близко к сердцу, и вот еще что: ты напрасно о нем беспокоишься - я о твоем бывшем советнике СарториИрвраше. Мы отвели ему несколько комнат в обители для странствующих монахов, той, что позади дворца, рядом с собором. Думаю, там ты сможешь его застать. Мы не враги, Яндол, и я не веду с твоим советником никаких дел. Никаких, это не в моих правилах.

Король Сайрен громко высморкался.

– Прошу тебя, Ян, уезжай завтра, как мы договорились - так будет лучше для всех.

Короли церемонно поклонились друг другу, и ЯндолАнганол направился в свои покои в один из флигелей дворца в сопровождении плетущегося позади понурого Юлия.

Пол в комнате короля Анганола был из навощенного паркета, а стены, в соответствии с его вкусом, завешаны простыми, но явно очень дорогими гобеленами без рисунков. Остановившись у дверей одного из своих капитанов, король постучал. Никакого ответа - в комнате было пусто. Повинуясь внутреннему порыву, он прошел до комнаты Фарда Франтила и постучал. Королевский оружейник был у себя. Сидя на кровати, горбун чистил сапоги; заметив, кто к нему пожаловал, он немедленно вскочил. У окна неподвижно и молчаливо стоял часовой-фагор с копьем в руке.

Желая быстрее перейти к делу, король ЯндолАнганол не стал терять времени на предисловия.

– Ты тот, кто мне нужен. Ты родился в Олдорандо, знаешь этот город как свои пять пальцев и знаком с местными обычаями, чего обо мне, например, не скажешь. Завтра мы уезжаем - да, отъезд будет неожиданным, так нужно, и тут ничего не поделаешь. Мы возвращаемся в Матрассил по реке.

– Неприятности, сударь?

– Да.

– Он очень хитер, этот король Станд.

– Не твое дело. Я хочу увезти с собой СарториИрвраша, он будет моим пленником. Сейчас он здесь, в городе. Я хочу, чтобы ты выследил его, схватил и тайно доставил сюда, в эти покои. Было бы лучше сразу перерезать ему глотку - но тогда выйдет много шума, а скандал мне не нужен. Понял, что я сказал? Его нужно доставить сюда так, чтобы никто не видел.

Нахмурившись, Фард Франтил быстро заходил по комнате.

– Это невозможно, ваше величество. Просто невозможно. Ни под каким видом. Закон в Олдорандо очень суров. А в чем его вина?

ЯндолАнганол с силой ударил себя кулаком в ладонь.

– Мне доподлинно известен ход мыслей этого старого червяка. Наверняка он прибыл сюда, имея в запасе очередное безумное открытие, при помощи которого сумеет напакостить мне. Я более чем уверен, что его открытие каким-то образом касается фагоров. Вот почему, прежде чем об этом открытии услышит весь город, а следом и весь мир, я должен обезопасить себя, а это возможно только единственным способом: заставив мерзавца замолчать. Он станет моим пленником. Завтра мы засунем его в сундук и увезем с собой в Матрассил. Никто ничего не узнает. Он поселился на одном из монашьих постоялых дворов позади дворца. Я надеюсь на тебя, Фард Франтил. Докажи мне свою преданность. Ты умен и понимаешь, что такая услуга королю может дорого стоить. Я щедро тебя награжу, даю слово.

Оружейник по-прежнему колебался.

– Если меня поймают, то наверняка казнят.

Ровным голосом король проговорил:

– Здесь, в твоей комнате, фагор. Недавно я особо отмечал, что запрещаю фагорам находиться во дворце и что все анципиталы должны поселиться в Парке Свистуна. За неподчинение моему приказу я обычно велю сечь своих придворных, а потом понижаю их в должности - на неопределенное время.

– Но этот фагор - мой личный слуга, господин.

– Так ты доставишь мне СарториИрвраша?

Фард Франтил угрюмо кивнул.

Король бросил на кровать оружейника кошель с золотом. Это были остатки тех денег, что он выручил от продажи мади на рынке два дня назад.

– Вот и отлично. Переоденься монахом. Иди прямо сейчас. Своего фагора возьми себе в помощники.

Когда оружейник и фагор ушли, ЯндолАнганол некоторое время стоял в темной комнате, размышляя. Взглянув в окно, он увидел в северной половине неба, низко над горизонтом, комету ЯрапРомбри. Вид яркой точки в темном небе воскресил в нем воспоминания о последнем свидании с тенью отца, предсказавшей, что в Олдорандо он, его сын, встретится с кем-то, кто решит его судьбу. Может быть, речь шла о СарториИрвраше? Взгляд короля метался по закоулкам сумрачной комнаты, и так же быстро металась его мысль, перебирая возможные кандидатуры.

Убедив себя в том, что в этом враждебном ему городе он сделал все возможное, король вернулся в свои покои, где Юлий уже устраивался спать перед дверью, как обычно. Проходя мимо, король машинально погладил верного рунта по голове.

У его кровати стояли на подносе заботливо приготовленные вино и чаша со льдом. Возможно, таким образом Сайрен Станд выказывал свое расположение отбывающему гостю? Поморщившись, король ЯндолАнганол выпил полный бокал сладкого вина и отставил поднос с графином подальше. Сбросив одежду, он забрался в постель и немедленно провалился в сон. Обычно король спал очень чутко. Но в эту ночь он спал как убитый.

Ему снились сны - снов было много, и все очень необычные, тревожные. Он был многими персонажами и предметами, был и огненным богом, мчащимся сквозь языки золотого пламени. Бушующий вокруг него огонь был необычным, похожим скорее на жидкость, чем на пламя. Король был огненным богом в море, и королева МирдемИнггала плыла впереди на спине у дельфина. Он силился нагнать ее, но тщетно. Море сковывало его движения.

Но наконец ему удалось настигнуть королеву королев. Он схватил ее за ногу. Вокруг было сплошное золото. Сон быстро таял, и сквозь его трепещущие края пробивался невесть откуда берущийся черный ужас. То, что он принял за МирдемИнггалу, на поверку оказалось совершенно иным. Едва прикоснувшись к телу королевы, он почувствовал в своих членах невероятную тяжесть и болезненную ломоту. Стремясь освободиться, он принялся бороться, но, поняв бесполезность своих усилий, пронзительно закричал. Золото подступило к самому его горлу. Королева начала превращаться в…

Он очнулся в холодном поту. И несколько минут, лежа с бешено колотящимся сердцем, не решался открыть глаза. Потом вспомнил, где находится - лежит в постели в отведенных ему покоях во дворце правителя Олдорандо Сайрена Станда. Какая-то тяжесть навалилась ему на грудь. От ужаса король задрожал.

Лишь огромным усилием воли ему удалось заставить себя открыть глаза. От его сна не осталось ничего, только золото. Оно пятнало простыни и шелк подушки. Пятнало его самого.

Вскрикнув, он вскинулся с кровати, оттолкнув «это», и торопливо откинул мокрую простыню. Лежавший рядом с ним Юлий, уже холодный, скатился на пол. Рунту отрубили голову. Осталось только тело. Вся кровать была забрызгана золотистой кровью двурогого. Кровь Юлия натекла под короля большой лужей и уже подсыхала. Все было в крови, и труп, и сам король.

Скатившись с кровати, король прижался щекой к холодному, гладкому паркету. Он не мог сдержать слез. Рыдания, зарождавшиеся где-то в недрах души, сотрясали его мускулистое тело.

Каждое утро в королевском дворце Олдорандо по традиции служили заутреню, в подземной королевской часовне, ровно в десять. Каждое утро король Сайрен Станд приглашал своего почетного гостя, короля ЯндолАнганола, вместе слушать - таков был собственный обычай короля Олдорандо - чтение глав из всеми почитаемой книги «Заветы РайниЛайана». В это утро появление в часовне августейших радетелей веры сопровождалось шепотками и шушуканьем. Многие были уверены, что борлиенский король вообще не придет, попросту не соизволит явиться.

Но король пришел - спустился по лестнице, ведущей из его флигеля. Перед тем как идти на молитву, он тщательно вымылся и переоделся, на этот раз выбрав не чарфрул, а тунику до колен, сапоги и легкий плащ. Его лицо было невероятно бледно. Он шел осторожно, словно наконец поднявшийся с кровати выздоравливающий после тяжелой продолжительной болезни, тщательно выбирая место для следующего шага, и держать себя в руках явно стоило ему огромных трудов.

Вслед за королем по лестнице бежал его оружейник, торопливо тараторя:

– Сударь, рано утром я стучался к вам, но ответа не получил. Простите. Интересующий вас узник, тот, о ком вы говорили вчера - в моей комнате. Я крепко связал его и спрятал в шкафу. Пока корабль не будет готов к отплытию, я глаз с него не спущу. От вас я прошу одного - скажите, когда я должен быть готов тайком пронести его на корабль?

– Планы могут измениться, Фард Франтил.

Состояние короля и его слова не на шутку испугали оружейника.

– Вы часом не заболели, сударь?

И Фард Франтил метнул на монарха совсем не сочувственный, а пристальный и настороженный взгляд снизу вверх.

– Оставь меня и возвращайся к себе.

Бросив этот отрывистый приказ, король, не оборачиваясь, продолжал спускаться на первый этаж дворца и еще ниже и глубже, к подземной королевской часовне. В молитвенный зал он вошел последним. В часовне играла музыка - враха и бубны. Когда ЯндолАнганол показался в дверях, все лица повернулись к нему, чтобы увидеть, как он на негнущихся ногах, словно мальчик на ходулях, идет по живому проходу к своему пюпитру, такому же, как у короля Сайрена Станда. Король Станд неотрывно смотрел вниз, на алтарь, часто моргая. Казалось, он не замечает ничего необычного.

Королевские пюпитры, украшенные изящной резьбой по дереву и серебряными накладками, стояли отдельно, впереди всех молящихся. Вниз к ним вели шесть ступеней. Рядом с пюпитрами королей находились два других, поменьше и с пятью ступенями, для королевы Бакхаарнет-она и ее дочери, принцессы Милуи.

Встав рядом с хозяином дворца и тоже не глядя в его сторону, король ЯндолАнганол приступил к молитве. Служба пошла своим чередом. Только после длинного гимна во славу Акханабы король Сайрен Станд наконец повернулся к гостю и знаком предложил ему прочитать главу из Заветов - по заведенному порядку.

Мерно стуча каблуками, король ЯндолАнганол по красным и черным плиткам пола обошел пюпитры, медленным шагом поднялся на все шесть ступеней и, повернувшись, предстал перед присутствующими. Повисла мертвая тишина. Своей бледностью лицо короля напоминало пергамент.

На лица перед собой он смотрел без всякого выражения. В глазах людей он читал любопытство, скрытую усмешку, ненависть. Нигде он не смог найти сочувствия, ни у кого - только в глазах девятилетней девочки, покорно стоящей рядом с матерью. Девочка смотрела на него неспроста - присмотревшись, он узнал древний Взгляд Согласия мади, тот, которым она наградила его в день их первой встречи.

Король ЯндолАнганол заговорил. Поначалу его голос звучал неожиданно глухо, но уже вскоре набрал силу и окреп.

– Я хочу говорить - да, это так, ваше королевское величество, благородный властелин, я хочу говорить. Можете приказать казнить меня за то, что я не стану сегодня читать, но я не могу не воспользоваться счастливой возможностью обратиться к вам и вашим придворным в святом месте, где Всемогущий слышит всякое слово и видит то, что творится во всяком сердце.

Я знаю, что, заглянув в ваши души, он без труда узнает, чего вы желаете мне, добра или зла. Я уверен, что вы желаете мне добра, как и я вам. Мое королевство - одно из самых богатых и могущественных в Кампаннлате, а возможно и во всем мире. И тем не менее я посчитал необходимым оставить свою страну и прийти сюда, к вам, практически в одиночку, да, в одиночку. Мы, короли, весь свой век озабочены только одним: сражаемся за мир и процветание для своих подданных. Таков мой удел, таков был удел моего отца, так заведено вот уже много веков. Цель своей жизни я вижу в процветании Борлиена. Восходя на престол, я поклялся в этом и намерен сдержать свое слово.

Но в этом мире у меня есть и меньшие цели, в чем-то даже личные. Вышло так, что я потерял то, о чем человек все же вправе мечтать даже целиком отдавшись служению родине и чего ему обычно не хватает для того, чтобы и его чаша была полной. Я говорю о королеве. Вышло так, что я с недавних пор вынужден обитать в своем дворце один.

Полгода назад я столкнул с вершины горы первый камень, и лавина, возникшая вслед за этим, до сих пор не утихла. В ту пору я принял решение взять в жены дочь королевского дома Олдорандо, дочь короля Сайрена Станда. Меня постигла неудача, но намерение мое сохранилось.

ЯндолАнганол замолчал, словно то, что он собирался сказать, пугало его самого. Глаза всех находящихся в часовне впились в его лицо, стараясь отыскать там хотя бы намек на то, что могло сейчас прозвучать.

– Так вот, здесь, в этой обители святости, перед троном того, кто наделен на земле властью превыше любой вообразимой, и в присутствии его королевского величества Сайрена Станда я, король ЯндолАнганол, потомок дома Анганолов, объявляю, что намерен соединить народ Борлиена и Олдорандо кровными узами. Я намерен взять в жены возлюбленную дочь короля Сайрена Станда, принцессу Милую Тал Станд, и хочу, чтобы свадьба состоялась как можно скорее. Великое празднество в честь бракосочетания будет устроено в столице моего королевства, Матрассиле, ибо сегодня же я уезжаю из вашего чудесного города, покидаю его.

Чтобы узнать, как на эту потрясающую новость отреагирует Сайрен Станд, многие из присутствующих, не удержавшись, повскакали с мест. Поднялся шумный переполох. Но едва король ЯндолАнганол замолчал, эти люди превратились под его холодным взглядом в ледяные статуи и под сводами часовни снова повисла тишина.

Король Сайрен Станд ушел от своего пюпитра и скрылся из глаз. Молчание нарушила принцесса Милуя Тал - первой опомнившись от первоначального потрясения, она бросилась через весь зал к королю ЯндолАнганолу, чтобы заключить его в объятия.

– Я останусь с вами навсегда, мой король, - сказал она. - Я буду вам верной женой.

Глава 20

Как восторжествовала справедливость

Фейерверк сопровождался шумом и грохотом. Собрались огромные толпы народа. Ремесленники были пьяны в стельку. Во всех храмах города шли службы.

Так жители Олдорандо отмечали помолвку короля ЯндолАнганола и принцессы Милуи Тал. Событие повсеместно восприняли с воодушевлением и как отличный повод для гуляний, хотя это было довольно странно: и королевский дом Станда, и тесно связанная с ним церковь по сути существовали за счет простонародья. Но повод для веселья появился, и народ наслаждался от души.

После гибели принцессы Симоды Тал народ проникся особенным сочувствием и симпатией к королевской семье, ибо свойство простолюдинов - испытывать благодарность к сильным мира сего за яркие душевные переживания.

Теперь младшая сестра обручилась с прежним женихом старшей, убиенной, сестры, и это казалось всем пикантным и увлекательным поворотом событий. Представление обещало быть захватывающим. Охочие до клубнички вели разговоры о том, давно ли у принцессы пришли первые месячные, обычно завершая эти разговоры - чего и следовало ожидать - рассуждениями о сексуальных обычаях мади. Живет ли все племя друг с другом без разбору или все же мади моногамны? Согласия в этом вопросе так и не достигли - отчасти потому, что мнение большинства мужского населения города склонялось к первому.

ЯндолАнганол как жених получил всеобщее одобрение.

С точки зрения горожан, король Борлиена отлично подходил на роль жениха - достаточно зрелый, уже видавший виды и еще вполне сильный и энергичный мужчина; не заносчиво и оскорбительно молодой, но и не непозволительно старый. В свое время его женой была самая красивая женщина в Кампаннлате, которую он, с Высочайшего дозволения оставил. Теперешняя невеста борлиенца была моложе его собственного сына, но в династических браках это встречалось сплошь и рядом - обычное дело; невероятное количество детей, промышляющих проституцией, у Восточных ворот и в Уйдоке приучило олдорандцев ко всему.

В отношении той благосклонности, что ЯндолАнганол проявлял к фагорам, горожане были более терпимы, чем полагал дворец. Легкомысленно было бы считать, что давно минувшие времена, та пора, когда орды фагоров захватили их город и практически сровняли его с землей и спалили дотла стерлись из памяти олдорандцев. На самом деле об этом вам мог рассказать любой первый встречный на улице. Но в том, что те ужасные времена давно минули, также никто не сомневался. Войны с фагами стали историей - двурогие притихли и присмирели, не собирались больше бесчисленными полчищами и утратили прежний воинственный пыл. Благодаря государственной политике фагоры в Олдорандо стали редкими гостями. То, что сейчас можно было увидеть в Парке Свистуна, на том берегу Валворала, где квартировал Первый Фагорский, очень нравилось людям, ибо любое новшество вносило разнообразие в серость существования. В некотором роде фагоры короля Анганола приобрели в городе популярность, если не стали любимцами.

Короче говоря, ничего из того, чем отличался бодрый борлиенский сосед, не было в скучном роскошестве собственного короля, Сайрена Станда.

Никогда не отличавшийся решительностью и твердостью духа король Станд теперь проклинал тот час, когда дал согласие на брак своей младшей дочери, но теперь деваться было некуда, сделанного не воротишь. Кляня себя, он срывал зло на королеве, Бакхаарнет-она, тоже благоволившей молодым.

Бакхаарнет-она была женщиной простой. Король ЯндолАнганол ей нравился. «Мне нравится облик твой», - пела она в своих песнях, заменявших ей обычную речь. Не питая особой симпатии к расе анципиталов, она все же с тревогой прислушивалась к барабанам крестовых походов, понимая, что насилие легко может перекинуться и на ее собственный народ; в Олдорандо мади не пользовались особой любовью и случаи гонений на них были не столь уж редки. Человек, взявший под свою защиту фагоров, скорее чем кто-либо другой будет ласков и внимателен с ее единственной оставшейся в живых дочерью, наполовину мади.

Кроме того, Бакхаарнет-она были известны намерения мужа выдать принцессу Милую за панновальского принца Тайнца Индредда, противного толстяка много старше короля ЯндолАнганола. Ей, королеве Олдорандо, Тайнц Индредд совершенно не нравился. Ей противна была сама мысль о том, что ее красавица-дочь навсегда скроется в сумрачных недрах Панновала, подземного города, укрытого под горами Кзинта. Такая судьба ни в коем случае не годилась мади, даже если ее кровь наполовину разбавлена человеческой. Король ЯндолАнганол и Матрассил казались королеве куда лучшим жребием.

Таким образом оказалось, что согласия в семье Стандов нет. Изливать гнев на жену-мади, покорную и безответную, было бесполезно. Король Сайрен Станд нашел иной выход своим чувствам. Тем более что объект для этого под рукой.

Внешне король сохранял полную доброжелательность и спокойствие. Он категорически отверг свою причастность к гибели Юлия. И пригласил короля ЯндолАнганола обсудить различные детали совсем недалекой процедуры бракосочетания. Короли встретились в зале, где под потолком, в руках стоящих на балконах слуг, колыхались огромные опахала, цвел в горшках вулус, а на стенах были развешаны коврики мади, окон же в панновальском стиле не было.

Вместе с королем явились его жена и советник по вопросам религии, долговязый, худой, с унылым сплюснутым по бокам лицом. В продолжение всего разговора советник стоял в сторонке, помалкивал и только переводил свой рыбий взгляд с одного действующего лица на другое.

Король ЯндолАнганол явился в полном облачении главнокомандующего, в сопровождении одного из своих капитанов, старого закаленного воина, пребывающего в некотором замешательстве из-за своей новой дипломатической роли.

Разлив по бокалам вино, король Сайрен Станд предложил один из бокалов королю ЯндолАнганолу.

Последний отверг угощение коротким жестом.

– У вас чудесные лозы, ваше величество, но в последнее время меня что-то стало клонить в сон от вина.

Король Сайрен Станд снес укол не моргнув глазом и перешел к делу.

– Дорогой монарх, как мне стало известно, в ваши намерения входит взять в жены мою дочь, принцессу Милую Тал. Как мы все хорошо помним, ранее вы намеревались сочетаться браком с другой моей дочерью, Симодой Тал, ныне убиенной, причем было условлено, что церемония будет проходить в Олдорандо. На этом основании мы, родители принцессы и представитель церкви, изъявляем желание, чтобы ваша новая свадьба также проходила в Олдорандо, на сей раз под патронажем святейшего Це'Сарра, который вскоре почтит нас визитом.

– Но насколько я понял, сударь, не далее как вчера вы недвусмысленно заявили, что были бы рады, если бы я уже сегодня покинул вашу столицу.

– Вы не совсем верно поняли меня. Речь шла не о вас, а о ваших дрессированных животных, оскорбительных для нашего города. От них мы действительно хотели бы поскорее избавиться.

При этих словах взгляд короля Сайрена Станда скользнул к унылому церковнику, словно король искал поддержки, желая настоять на своем.

– Спешу заверить, что сами вы можете гостить в моем дворце сколько захотите. На вашу с моей дочерью свадьбу будут устроены роскошные гулянья, чтобы это событие запечатлелось в памяти моих подданных навсегда.

– Можно рассчитывать на то, что Це'Сарр прибудет сюда не позже чем через три дня?

– Его посланцы уже тут. Для сношения с караваном Святейшего мной высланы гонцы. По моим расчетам, сейчас Святейший проезжает озеро Дорзин. Уже завтра мы ожидаем прибытия других почетных гостей, например панновальского принца Тайнца Индредда. Уверяю вас, дорогой брат, ваша свадьба станет знаменательным событием, которое войдет а анналы нашей Империи.

Понимая, что король Станд пытается выгадать время и тем самым добиться для себя какого-то преимущества, ЯндолАнганол вместе со своим капитаном удалился в угол зала для переговоров. В его собственные планы входило покинуть столицу Олдорандо как можно скорее, прежде чем в ход будет пущено очередное коварство. Но для того, чтобы отправиться тотчас и со всей возможной скоростью, требовался корабль, который можно было получить только у короля Сайрена Станда. Кроме того, короля вынуждал торопиться спрятанный в комнате оружейника Фарда Франтила СарториИрвраш: он лежал там крепко связанный, с кляпом во рту, и находился на грани удушья.

– Насколько мы можем быть уверены, что святейший Це'Сарр не откажется сочетать нас браком? Вряд ли он ведет службу сам, ведь он уже давно старик.

Сайрен Станд надул губы.

– Его святейшество, конечно, не молод, но достаточно бодр. Несмотря на почтенный возраст, силы еще не покинули его. И я бы не назвал его стариком, по крайней мере глубоким старцем. Ему тридцать девять, это так, хотя, быть может, я и ошибаюсь на теннер-другой. Само собой, он может и не пожелать лично сочетать вас браком или вообще будет против вашего союза с моей дочерью, например потому, что Борлиен по-прежнему привечает на своих землях фагоров и пренебрегает священной традицией крестовых походов. Сам я не придерживаюсь в этом отношении каких-либо догм; но окончательное мнение мы сможем услышать только из уст его святейшества.

На щеках ЯндолАнганола разгорелись пятна яростного румянца.

С усилием цедя слова сквозь стиснутые зубы, он объявил:

– По моему мнению, есть все основания полагать, что наша путеводная звезда, религия, горячим, может быть самым горячим, приверженцем которой я являюсь, началась с незатейливого поклонения фагорам. Верование это зародилось в ту пору, когда люди и фагоры находились на более низкой, примитивной, ступени развития. Сейчас церковники тщательно скрывают этот факт, но, судя по сохранившимся рисункам, в свое время Всемогущий удивительно напоминал анципитала. С тех пор прошло много веков, и образ Бога расплылся и принял более приемлемые очертания. Но, тем не менее, это так.

Сегодня никто не станет звать фагоров всемогущими. Теперь это трудно даже вообразить. Из собственного опыта я знаю, что при хорошем и умелом обращении двурогие могут быть очень послушными и понятливыми. Своим появлением вера обязана анципиталам. И тем не менее церковь ополчилась против них.

Сайрен Станд повернулся к своему советнику-церковнику, вновь ища у того поддержки. Церковник заговорил глухим и ровным уверенным голосом:

– По мнению церкви, все это вряд ли покажется убедительным его святейшеству Це'Сарру, который скорее всего сочтет слова короля Борлиена ЯндолАнганола кощунством, противным Акханабе и направленным на подрыв спокойствия его правления.

– Вот именно, - подхватил Сайрен Станд. - А кроме того, все это вряд ли покажется убедительным кому-то из нас, брат мой. Однако ж, если ты постановишь держать свое мнение при себе, Це'Сарр скорее всего обручит тебя с моей дочерью без всяких осложнений.

Итог встрече подвели очень быстро. Оставшись наедине с женой и советником, Сайрен Станд, потирая руки, заметил:

– Теперь ему ничего не остается, кроме как дожидаться Це'Сарра. У нас есть три дня; надо успеть сделать все, чтобы свадьба не состоялась. Нам нужен СарториИрвраш. В лагере фагоров в Парке Свистуна его нет - там уже искали. Значит, он еще во дворце, иначе быть не может. Сегодня же мы обыщем флигель короля Яндола, осмотрим там каждый угол и закуток.

Советник-церковник кашлянул.

– Не все ясно с этой женщиной, Оди Джесератабхар, что прибыла сюда вместе с СарториИрврашем. Сегодня утром она, обнаружив исчезновение своего спутника, встревожилась и попросила убежища в посольстве Сиборнала. По моим сведениям, она адмирал флота. По сведениям моих агентов, в посольстве ее приняли не лучшим образом. С ней вполне могут обойтись как с дезертиром и предателем. Но для нас она теперь недосягаема - или почти недосягаема.

Энергично обмахиваясь веером, Сайрен Станд налил себе еще вина.

– Мы сумеем обойтись и без нее.

– Церковный стряпчий недавно сообщил мне еще об одном обстоятельстве, которое может оказаться на руку вашему величеству, - ровным голосом продолжал священник. - Грамота с разрешением на развод короля ЯндолАнганола и МирдемИнггалы по сию пору остается в руках посланца Элама Эсомбера. Король Яндол уверен, что, подписав грамоту, вправе считать себя полностью свободным, хотя на самом деле это нет так - он не знает, что в соответствии со старинным законом панновальского права особы королевской крови могут считать себя свободными от брачных уз лишь тогда, когда грамота с высочайшим разрешением на развод побывает в руках у Це'Сарра. Этот закон был принят для того, чтобы исключить поспешность и необдуманность при заключении династических союзов. Так что в настоящее время король ЯндолАнганол по-прежнему муж королевы королев.

– И, следовательно, не может жениться?

– Не может - до тех пор, пока все условия соответственного закона панновальского права не будут соблюдены в точности.

От удовольствия Сайрен Станд хлопнул в ладоши и рассмеялся.

– Чудесно. Замечательно. Пусть он напорист и дерзок, но того, что у него связаны руки, он не знает.

– А как же ваше желание получить Борлиен в союзники, ваше величество? - тихонько спросила королева.

Король пренебрежительно взглянул на супругу.

– Дорогая, сейчас у нас другая задача - в первую голову мы должны остудить пыл нашего дорогого Яна, осрамить его и ослабить его позицию, и тогда Матрассил отвергнет его сам. Мои агенты доносят о продолжающихся беспорядках в столице Борлиена. В этих обстоятельствах я могу выступить в качестве спасителя Борлиена и взять правление обоими королевствами в свои руки, так, как когда-то в древности, когда Борлиен был всего лишь провинцией Олдорандо. История часто возвращается к истокам, совершив полный оборот, разве ты не знала, дорогая?

Что касается короля ЯндолАнганола, тот отлично сознавал сложность своего положения. Но всякое отчаяние и растерянность немедленно отступали, стоило ему вспомнить то зло, которое причинил ему король Сайрен Станд. Утром, обнаружив на кровати рядом с собой обезглавленное тело Юлия и едва придя в себя, он пережил новое потрясение, сначала наткнувшись в коридоре на голову Юлия, а потом на труп безжалостно зарубленного солдата-борлиенца, стражника, охранявшего его покои. Лицо солдата было почти полностью срезано жестоким и искусным ударом меча. От вида окровавленного тела короля вырвало. Целых два дня, этот и последующий, он чувствовал себя нездоровым. Во дворце было невыносимо жарко, но его бил озноб.

После известного разговора с Сайреном Стандом король Борлиена отправился в Парк Свистуна, где небольшая толпа зевак приветствовала его радостными криками. Проведя немного времени со своими фагорами-гвардейцами, он успокоился.

Он начал с того, что с особенной тщательностью осмотрел все постройки, отведенные для жилья двурогим солдатам. Командиры фагоров неотступно следовали за ним. Один из павильонов, прилично обставленный, специально предназначался для приема гостей. Верхний этаж павильона представлял собой обычные жилые комнаты.

– Сегодня же переселюсь сюда, - объявил король ЯндолАнганол.

– Это место будет вашим, король. Ни один человек из Хрл-Дрра Нхдо не войдет сюда.

– Фагоров здесь тоже не должно быть.

– Фагоров не будет.

– Вы будете стеречь эти покои пуще глаза.

– Понимаем и повинуемся.

Король ЯндолАнганол не уделил особого внимания и не удивился тому, что верховная командирша фагоров назвала Олдорандо его старинным именем, бывшим в употреблении у двурогих много веков назад, поскольку знал об отличной памяти анципиталов, из которой, казалось, не стиралось ничто и никогда. К старинной манере разговора двурогих он тоже давно привык.

Когда король Орел в сопровождении четырех фагоров шел через парк, земля содрогнулась. В Олдорандо землетрясения были весьма часты. Это был уже второй случай с прибытия Орла. Вскинув голову, король в нетерпении взглянул через площадь Лойлбрайден на дворец. О землетрясении достаточно сильном, чтобы разрушить эти вычурные стены - вот о чем он мечтал. Но одного взгляда на деревянные колонны было достаточно, чтобы понять - по замыслу зодчего они должны выдерживать даже самые сильные толчки.

На зевак и праздношатающихся подземная дрожь не произвела особого впечатления. Торговцы лепешками спокойно продолжали свою стряпню. С внутренним трепетом ЯндолАнганол вдруг подумал, что, несмотря на все заверения мудрецов, гибель мира все же может быть очень близко.

– Если так, пусть все идет прахом, - сказал он себе.

И тотчас вспомнил о Милуе Тал.

Перед закатом Беталикса во дворец прибежал гонец с известием, что панновальский принц Тайнц Индредд въехал в Восточные ворота, прибыв в столицу раньше, чем предполагалось. Королю Борлиена ЯндолАнганолу немедленно было выслано официальное приглашение прибыть на площадь Лойлбрайден, на торжественную встречу принца. Отказаться от такого приглашения он не мог.

Легкомысленно взирающий на дела политические и на то, что всюду, куда ни глянь, кипела война, принц Тайнц Индредд развлекался в Кзинте охотой и теперь прибыл в Олдорандо, тяжело груженный трофеями этого увлекательного занятия - шкурами, гривами и бивнями. Сам он путешествовал в паланкине, а вслед за ним везли несколько клеток с дикими зверями, которых его охотникам удалось поймать живьем. В одной из клеток пронзительно кричали на прохожих либо, впав в тоску, понуро сидели по углам другие числом с дюжину. Продвижение каравана по улицам Олдорандо происходило под аккомпанемент походного оркестра из двадцати музыкантов, наигрывающего бравурные марши. Повсюду реяли знамена. Прибытие принца Индредда было обставлено с еще большей помпой, чем появление короля ЯндолАнганола. И, конечно же, панновальскому принцу не пришлось делать крюк и терять время на рынке, раздобывая жалкие гроши.

В свите принца находились и панновальские придворные, давние знакомые короля Орла, например Гуаддл Улбобег. Путешествие утомило этого пожилого человека. Когда наконец приветственная церемония постепенно перешла в обильные возлияния, грозящие затянуться до утра, король ЯндолАнганол улучил момент, чтобы переговорить с советником Улбобегом.

– Годы берут свое, и подобные визиты мне становится в тягость, - сознался королю Гуаддл Улбобег. Понизив голос, он добавил: - Только между нами - в последнее время общество Тайнца Индредда теннер от теннера кажется мне все более утомительным. Жду не дождусь, когда наконец смогу отдохнуть от этой беспокойной службы. Ведь, как-никак, мне уже тридцать шесть, да еще с четвертью.

– Так отчего бы не уйти на покой уже сейчас?

Гуаддл Улбобег положил руку на рукав ЯндолАнганола. В этом жесте было столько неожиданного порывистого дружелюбия, что король Борлиена расторгался.

– Это будет стоить мне звания епископа Прайна. Если вы, ваше величество, случайно позабыли, то напоминаю вам, что я - епископ Священной Панновальской Империи, да благословит ее Господь. Если вдруг, паче чаяния, я вздумаю уйти на отдых, то немедленно буду исключен из числа ближайших служителей церкви, потеряв все блага, которые к оному посту прилагаются… Кстати сказать, ваше величество, спешу предупредить: у принца Тайнца Индредда на вас зуб.

Король ЯндолАнганол рассмеялся.

– Сдается, в последние дни меня возненавидел весь свет. И чем же я так досадил принцу Индредду?

– Не секрет, что они с вашим добрым другом королем Сайреном Стандом давно уговорились женить принца на принцессе Милуе Тал, чему вы теперь так ловко помешали.

– В самом деле? И вы об этом знали?

– Да, естественно. Знал - как знаю, что сейчас отправлюсь в свою комнату, приму ванну и завалюсь спать, по каковой причине прошу извинить меня. В мои годы обильные возлияния - не лучшее времяпрепровождение.

– Поговорим утром. Спокойной вам ночи.

Новые подземные толчки случились в самом начале ночи. На этот раз дрожь земли была достаточно сильной, чтобы посеять среди горожан тревогу. В беднейших районах города сыпалась черепица с крыш и обваливались балконы. На улицы с криками выбегали женщины. По дворцу метались встревоженные рабы.

Все это устраивало ЯндолАнганола как нельзя лучше. Для его предприятия нужна была суматоха. Осмотрев задний двор дворца, борлиенский капитан обнаружил - как и следовало ожидать, поскольку Олдорандский дворец давным-давно не выступал в роли крепости, - множество выходов, вполне укромных и доступных для тех, кто тайно хотел ими воспользоваться. Многими из этих дверей пользовалась для своих частных целей дворцовая челядь. Фасад дворца охранял многочисленный караул, но задний двор был доступен для кого угодно. Любой мог без труда и незаметно проникнуть во дворец, а также тайно уйти оттуда. Что король ЯндолАнганол и сделал.

И оказался снаружи как раз вовремя, чтобы стать свидетелем тайного деяния, суть которого осталась ему неизвестна. По аллее, тянущейся вдоль северного крыла дворца, прикатил фургон, запряженный шестеркой хоксни. Из фургона выбрались шестеро крепких мужчин. Пока трое из приехавших отодвигали деревянные засовы на боковой двери фургона, четвертый держал под уздцы хоксни, готовясь провести повозку во дворец. Как только дверь фургона растворилась, все четверо наперебой принялись громогласно приказывать кому-то выйти наружу. Ответа изнутри не последовало, и двое мужчин с руганью и проклятиями влезли внутрь и вытащили на улицу упирающуюся связанную фигуру. На голову пленнику был наброшен и увязан веревкой мешок. Вытаскиваемый наружу несчастный испустил несколько слабых стонов, в наказание за что его несколько раз сильно ударили по плечам кнутом.

Действуя дальше без лишних слов, четверка здоровяков отомкнула железную дверь в задней стене дворца и втащила туда пленника. Дверь за ними захлопнулась, и все стихло.

Все это король ЯндолАнганол видел, спрятавшись в тени портика. Рядом с ним замерло еще одно трепещущее хрупкое существо - принцесса Милуя Тал. Их окутывал густой сладковатый запах сандала, тот, о котором король Станд говорил ЯндолАнганолу совсем недавно.

Они собирались устроить свое убежище в Парке Свистуна, в Белом павильоне. Там, под защитой двурогих Первого Фагорского полка, они будут в безопасности. Но и добравшись до павильона, они никак не могли забыть то, свидетелями чему оказались на заднем дворе дворца.

– Я слышал, твой отец хочет убить меня, не позволить уехать из Олдорандо.

– Если бы. Убийство - это еще не так плохо. Он задумал нечто худшее - опозорить тебя. Не знаю, каким образом он намерен это сделать - я пыталась выведать у него хоть что-нибудь, но в ответ получала только молчание и суровые взгляды. Неужели и вправду со всеми королями так тяжело? Надеюсь, после того как мы сбежим в Матрассил, ты не станешь таким же? Мне не терпится отправится в путь, уплыть вниз по реке. Говорят, лодки, плывущие вниз по течению, развивают такую страшную скорость, что на ходу обгоняют птиц.

А в Борлиене есть пекубы? Мне хотелось бы завести там нескольких, устроить так же, как в комнатах моей матери. Четыре пекуба было бы в самый раз, ну, может быть, пять - надеюсь, мы сможем это себе позволить? Отец сказал, что ты хочешь отомстить и наверняка отрежешь мне голову, но я только посмеялась над ним и показала ему язык - видел, какой длинный у меня язычок? - и спросила: «За что ему мне мстить, старый король-глупец?», а он ничего не ответил, только покраснел от злости как вареный рак. Я думала, его тут же на месте хватит удар.

Весело щебеча обо всем этом, принцесса быстро заглядывала в комнаты, осматривая обстановку.

Шагая с единственной лампой в руке, король ЯндолАнганол отвечал:

– Я не собираюсь тебя обижать, Милуя, и даже в мыслях у меня никогда такого не было. Можешь мне поверить и успокоиться. Все почему-то считают меня отъявленным злодеем. На самом же деле я такой же послушный сын Акханабы, как и все остальные его дети. Твоему отцу я тоже ничего плохого не сделаю.

Плюхнувшись на постель, принцесса уставилась в окно, и легшие на лицо тени резче подчеркнули ее птичьи черты, превратив нос в клюв.

– То же сказала и я, но мои слова для него пустой звук. Он был настолько вне себя, что однажды все-таки проговорился. Ты знаешь СарториИрвраша?

– Знаю, и очень хорошо.

– Он снова в руках моего отца. Его нашли в одной из задних комнат.

Король отрицательно покачал головой.

– Этого не может быть. Он сидит в шкафу с кляпом во рту. Ночью мои капитаны приведут его сюда, в этот дом. Здесь он будет в безопасности.

Милуя Тал сдержанно хихикнула.

– Отец обманул тебя, Ян, обвел вокруг пальца. В твоем шкафу сидит другой человек, раб, которого они подменили, пользуясь темнотой. Настоящего СарториИрвраша выкрали, когда все встречали этого противного толстяка принца Тайнца.

– Всемогущего ради! Как бы хитер ни был старик, что бы он против меня ни замышлял, но он явно угодил в беду. В свое время он был моим придворным советником. Что же он натворил? Наверное, опять что-то открыл, и открытие вышло ему боком. Что бы ни случилось, Милуя, я должен узнать, в чем состоит его открытие. Я должен обязательно узнать это, ведь здесь замешана моя честь!

– Ох, зиганкис, «Замешана моя честь!» Сейчас ты говоришь в точности как мой отец. А мне ты ничего не скажешь? Например, что мое детское очарование сводит тебя с ума или что-нибудь вроде? Что ты сходишь с ума от моих глаз?

ЯндолАнганол поймал принцессу за руку.

– Может быть, и скажу, любезная моя Милуя. Но в простом безумии, если за ним не стоит ничего более, нет ничего хорошего. Такое безумие не должно тебя привлекать. Бесчестие же требует пристального внимания к себе, поскольку обращаться с ним нужно крайне осторожно, чтобы не заразиться им навсегда. Раз потеряв честь, ее не вернуть. Но стоит мне достойно встретить бесчестие и дать ему надлежащий отпор, как всеобщего уважения ко мне немедленно прибавится. После этого станет возможно все, в том числе и союз между моим королевством и королевством твоего отца, каким бы удивительным сейчас это ни казалось. Я давно думал об этом союзе и желал его - и добьюсь своего, с твоим ли отцом или с кем-то другим, кто взойдет на престол после него.

Милуя всплеснула руками.

– После него королевой Олдорандо стану я! Тогда под твоей властью окажутся обе страны.

Несмотря на все напряжение, на гнетущее предчувствие того, что еще одна беда способна сломить его, король Орел рассмеялся, подхватил Милую на руки и прижал к себе ее тоненькое изящное тело.

Земля снова содрогнулась.

– Мы ляжем спать вместе? - шепнула она ему на ухо.

– Нет, так не годится. Утром мы пойдем навестить моего друга Эсомбера.

– Вот уж не думала, что он твой друг.

– Он будет моим другом, я сделаю так, что будет.

Подземные толчки прекратились. Вскоре сошла на нет и ночь. Над горизонтом во всей силе поднялись Беталикс и Фреир, окутанные желтой дымкой. Жара начала быстро усиливаться.

В этот день во дворце почти не попадалось сколько-нибудь важных особ. Король Сайрен Станд объявил, что отменяет на сегодня все аудиенции. Напрасно те, кто потерял во время ночного землетрясения ребенка или кров, взывал в приемной дворца о вспомоществовании - им пришлось отправиться обратно ни с чем. Не видели во дворце и борлиенского короля. Не видели и юной принцессы.

В середине дня отряд дюжих олдорандских гвардейцев арестовал короля ЯндолАнганола.

Солдаты окружили его, едва он спустился по лестнице из своих покоев. Он пытался оказать сопротивление, но его подняли в воздух и отнесли в дворцовую темницу. Солдаты спустили его в каменный мешок, и, упав на холодный пол, он не сразу пришел в себя.

Несколько минут он лежал на полу, задыхаясь от ярости, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

– Юлий, Юлий, - твердил он без конца. - Они снова просчитались - им не удалось своей жестокой выходкой вывести меня из терпения, я все еще сохранил трезвость рассудка и могу предчувствовать опасность… Я все вижу и все понимаю… все понимаю…

Несколько минут полежав молча, он продолжал:

– Я был слишком самоуверенным. Отсюда постоянные ошибки, которые преследовали меня. Я считал, что могу управлять обстоятельствами, верил, что все держу в своих руках…

Полежав еще немного, он наконец с трудом поднялся и беспомощно огляделся по сторонам. Скамья у стены служила одновременно и нарами. Из маленького окна высоко под потолком сочился свет. В углу стояла кадка, в которую, очевидно, можно было справлять нужду. Опустившись на скамью, он задумался, вспомнив о том, как много лет подряд держал в заточении своего отца.

Довольно скоро он пал духом еще сильнее и принялся думать о Милуе Тал.

– Сайрен Станд, если с ее головы упадет хотя бы волос, ты заплатишь мне, слизняк…

Сказав это, король резко выпрямился и сел ровнее. Заставив себя успокоиться, он прислонился к стене камеры, влажной от стекающих по ней испарений. Но, не выдержав и минуты, с рычанием вскочил на ноги и принялся мерить свою темницу шагами, вперед и назад, вправо и влево, от двери к стене и обратно.

Остановился он, только когда услышал, как под чьими-то ногами скрипят камешки на винтовой лестнице. В скважине заскрежетал ключ, и в темницу вошли несколько облаченных в черное священников в сопровождении двух вооруженных стражников. Когда один из священников поклонился, король Орел узнал в нем скучноликого советника короля Сайрена, Криспана Морну.

– По какому праву я, король дружественной страны, гость в этом дворце, заключен в темницу?

– Я пришел к вам сообщить, что вы обвиняетесь в убийстве и завтра на восходе Беталикса будете по этому обвинению подвергнуты пытке перед церковным советом королевского двора.

Загробный глас черного священника стих. Потом он тихо добавил:

– Приготовьтесь.

Король ЯндолАнганол взорвался от ярости.

– В убийстве? В убийстве? И это вы собираетесь обвинить меня в убийстве, вы, кучка презренных преступников? Что за новая подлость? И кого я убил на этот раз?

Острия копий уперлись ему в грудь.

– Вы обвиняетесь в убийстве принцессы Симоды Тал, старшей дочери короля Олдорандо Сайрена Станда.

Еще раз поклонившись королю, священник удалился.

Словно громом пораженный, король замер, молча уставившись на закрытую дверь.

Его орлиный взор не мигая буравил широкие доски двери, словно обладатель этого взора присягнул, что ни разу не моргнет, и твердо вознамерился держать слово до тех пор, пока не окажется на свободе.

Всю ночь король пролежал на кровати без сна почти в полной неподвижности. Силы бушевали внутри него, скрытые от внешнего мира, сворачиваясь и свиваясь как пружины. Его глаза отлично приспособились к темноте, и он готов был броситься на любого, кто посмеет подкрасться к нему тайком.

Но никто не пришел. Никто не принес ни пищи, ни воды. В середине ночи земля слабо дрогнула - так слабо, что причиной тому могло быть и землетрясение, и отдаленный взрыв или залп пушек; от сотрясения из щелей меж камнями посыпался какой-то прах и известковая пыль. Больше ничего примечательного за всю ночь не случилось. Никто не пришел навестить короля ЯндолАнганола, даже ни одна крыса носа не высунула.

Когда наконец сквозь окошко наверху в его темницу проник первый бледный утренний свет, он поднялся и прогулялся к отхожему месту. Присев на корточки и ухватившись пальцами за выщербину между двумя камнями, пробитую узниками, томившимися тут до него, он с тоской смотрел на занимающийся в окошке рассвет. Облегчившись, он встал на кровать и некоторое время смотрел вверх, на свет, подставляя лицо веющему снаружи свежему ветерку.

По его расчетам темница, куда его бросили, располагалась перед королевским дворцом, возможно, в угловом крыле собора. Приподнимаясь на цыпочки, он видел уголок площади Лойлбрайден. Подняться выше он не мог, и потому его взгляду открывались лишь верхушки деревьев в парке и крыши домов.

С площади не доносилось ни звука - очевидно, горожанам было еще слишком рано выходить из дома. Если он проявит настойчивость, то, может быть, услышит голос Милуи Тал и крикнет ей что-нибудь, если, конечно, король Станд не бросил за решетку и ее.

Чуть повернувшись, он обратил взгляд на запад. Небольшой клочок неба, видный ему, был безоблачен и чист. Беталикс уже взошел - деревья начинали отбрасывать тени. Постепенно тени побледнели, а после раздвоились - над горизонтом появился Фреир. Небо мало-помалу затянула дымка, и тени снова поблекли. Начало припекать.

Дверь камеры стукнула, и в темнице появилось несколько молчаливых мастеровых. С собой они принесли деревянные щиты и несколько шестов. Поведение мастеровых было типичным для рабочих всего мира: работу они выполняли, но не спеша. Мало-помалу посреди камеры был воздвигнут эшафот.

Король возвратился к кровати и сел на нее, стиснув виски.

Пришли стражники. Он вздумал сопротивляться, и тогда его заковали в кандалы. Он осыпал солдат страшными ругательствами, рычал как дикий зверь. Но его толкнули вперед и повели по каменным ступеням наверх.

Все сложилось наилучшим образом. Умело направив непрерывный поток печальных событий в русло своей выгоды, Сайрен Станд ловко сумел одержать победу над человеком, который раньше, казалось, торжествовал победу над ним самим. Ликующе прохаживаясь по залу, он то и дело с улыбкой обнимал жену, Бакхаарнет-она, и время от времени бросал осторожные, исполненные злорадства взгляды на свою непокорную дочь.

– Видишь, дочь моя, как все обернулось - злодей, которому ты столь опрометчиво бросилась в объятия, теперь известен всем и каждому как жестокий убийца.

Повернувшись к дочери, он нервно улыбнулся.

«Скоро он будет в полном твоем распоряжении, правда в виде трупа, с которым ты сможешь обниматься дни на пролет. Еще двадцать пять часов - и твоя девственность навсегда будет избавлена от посягательств короля ЯндолАнганола».

– Почему бы тебе не повесить и меня заодно, чтобы разом избавить себя от всех неприятностей, связанных с дочерями?

Для заседания суда был приготовлен особый зал дворца. Монахи освятили это место, дабы оно служило только интересам веры. На стенах развесили пучки вероника, скантиома и пелламонтейна - трав, известных своими успокоительными и охлаждающими свойствами, чтобы сделать жару хоть сколько-нибудь терпимой и умастить ноздри присутствующих особ королевской крови и судей приятными запахами. В члены суда были включены видные церковники и толкователи Завета города Олдорандо, выбранные с таким расчетом, чтобы течение их мыслей и поведение полностью соответствовали тому ходу событий, который король Станд уготовил своему узнику.

Основные роли в близящейся драме предстояло сыграть самому королю Олдорандо, его мрачному и невозмутимому советнику, Криспану Морну и судье по имени Кимон Эурас, известному служителю церкви, секретарю Министерского совета.

Кимон Эурас был тощ и ходил ссутулившись, словно натянутая кожа искривляла его позвоночник; кроме того, он был совершенно лыс, а точнее сказать, без каких-либо заметных внешних признаков волосяного покрова; его сероватая кожа оттенком напоминала пергамент, с которым по долгу службы ему приходилось иметь дело очень часто и который он исписывал чрезвычайно экономным почерком. Мрачный вид, с каким он усаживался в судейское кресло, черный кидрант и тощие голые ноги в сандалиях - все говорило о том, что, верша правосудие, он будет отпускать милосердие с тем же скупым расчетом и экономией, что и при заполнении письменами бумаги.

Едва все наиболее важные сановники заняли места, прозвучал гонг, и два стражника, выбранных для этой цели за свою недюжинную силу, ввели, а точнее втащили в зал суда короля ЯндолАнганола. Его поставили прямо посередине, на виду у всех присутствующих.

Дистанция между свободными людьми и заключенными при любом дворе очень велика. При дворе Олдорандо это расстояние было особенно ощутимым. Краткого пребывания в темнице оказалось достаточно для того, чтобы одежда, лицо и руки короля Анганола стали грязными. Но осанка его по-прежнему была горделивой, взгляд - орлиным, и своим видом он пуще прежнего напоминал скорее хищную птицу, высматривающую добычу, чем человека, намеренного взывать к милосердию. Его движения отличались обычной точностью и целесообразной экономностью, выражение лица было спокойным и осмысленным.

Судья Кимон Эурас начал зачитывать обвинение скрипучим сухим голосом. Пыль древних манускриптов, чрезмерно часто просматриваемых в поисках точных формулировок старинных законов, испортила и иссушила его горло. Добравшись до слов: «…жестоком убийстве возлюбленной принцессы Симоды Тал в этом самом дворце путем пронзания рогом анципитала, вы, король ЯндолАнганол, обвиняетесь как организатор и вдохновитель преступления…» - Эурас особо повысил голос.

Король ЯндолАнганол не преминул выкрикнуть несколько слов в свою защиту и шагнуть по направлению к судьям. Его немедленно схватили за руки и осадили холодным замечанием: «Преступникам в этом суде не полагается говорить. Больше с вашей стороны не должно раздаться ни звука, иначе вы будете немедленно препровождены в камеру».

По случаю такого знаменательного события Криспан Морну облачился в одежду цвета густой черноты. Тьма ложилась на его щеки, на скулы, на глаза, а когда он начинал говорить, то и на рот и горло.

– В наши намерения входит доказать несомненность вины короля ЯндолАнганола, явившегося теперь во дворец с очередным злодейским намерением умертвить вторую дочь короля Сайрена Станда, принцессу Милую Тал, и тем самым положить конец существованию дома Стандов. Сейчас присутствующим будет предъявлено орудие, при помощи которого было совершено это жестокое деяние. Кроме того, сразу же после этого будет представлен истинный исполнитель убийства. Мы намерены доказать, что все улики однозначно указывают на подсудимого как на непосредственного автора ужасного плана. Принесите кинжал.

Деловитый раб с важным видом заторопился к судейскому столу, где представил всем требуемый предмет.

Не в силах и далее держаться в стороне от происходящего, король Сайрен Станд бросился вперед и схватил кинжал раньше, чем это успел сделать Криспан Морну.

– Это рог чудовища анципитала. Рог обоюдоострый, то есть имеет две острые кромки, и его невозможно спутать с рогом никакого другого животного. Форма рога в точности соответствует ране в груди покойной принцессы. Моей несчастной дочери, бедной девочки.

– Мы не собираемся сейчас утверждать, что именно этим оружием было совершено убийство. Тот роковой кинжал, к несчастью, утерян. Вы сейчас видите перед собой совершенно новый рог, только недавно отпиленный у фагора.

– Хочу напомнить суду, хотя, быть может, этот факт и не имеет отношения к делу, что подсудимый держал у себя в качестве домашнего зверя ручного фагора-рунта. Этого рунта подсудимый нарек именем величайшего воителя нашей нации, Юлия, причисленного к лику святых, что, конечно же, можно рассматривать только как святотатство. Было ли это оскорбление нанесено умышленно или по невежеству, не имеет значение.

– Когда-нибудь ты заплатишь за свое бессердечие сполна, Сайрен Станд, - проговорил со своего места ЯндолАнганол, и заработал крепкий тычок в бок от стражника.

После того как кинжал был пущен по кругу, чтобы все смогли налюбоваться им вдоволь, согнутая фигура Кимона Эураса разогнулась достаточно, чтобы выдавить вопрос:

– Что еще обвинение может предъявить в качестве доказательства вины подсудимого?

– Только что вы видели перед собой оружие, которым было совершено жестокое деяние, - объявил заупокойным тоном Морну. - Теперь же суду будет представлен человек, державший в тот роковой день это оружие в руках.

В зал суда был наполовину введен, наполовину внесен отчаянно вырывающийся молодой человек. Голову его закрывал рогожный мешок, но король ЯндолАнганол немедленно узнал невольника, привезенного ночью ко дворцу в деревянном фургоне.

Приведенный был представлен пред очи суда. Прозвучал приказ, и мешок с головы человека был сдернут.

Явившийся зрителям юноша, казалось, состоял только из яростно взъерошенных длинных волос, покрытого синяками лица и рваной рубашки. Один из приведших его стражников сильно толкнул его в бок, и он поник, перестал вырываться и захныкал. Король ЯндолАнганол тут же узнал в нем своего сына, РобайдайАнганола.

– Роба! - крикнул король, за что незамедлительно получил такой удар по почкам, что согнулся от боли пополам. Продохнув, он упал на скамью, совершенно лишившись сил при виде сына, попавшего в неволю, - и это Роба, который неволи боялся больше всего на свете…

– Этого молодого человека агенты его величества задержали в порту Оттассол, в Борлиене, - объявил Криспан Морну. - Его не так-то легко оказалось выследить, поскольку иногда он выдавал себя за мади, ловко имитируя манеру поведения этих протогностиков и одеваясь в их традиционную одежду. Тем не менее, он человек. Его имя РобайдайАнганол. Он сын обвиняемого, и его необузданный и дикий образ жизни уже давно стал притчей во языцех.

– Это ты убил принцессу Симоду Тал? - грозно потребовал ответа судья голосом, напоминающим треск рвущегося пергамента.

Робайдай разразился рыданиями, прерываемыми судорожным лепетом о том, что никаких принцесс он не убивал, в Олдорандо никогда прежде не был и сейчас просит только об одном - как можно скорее отпустить его туда, где он мог бы продолжать жить своей прежней жизнью, простой и понятной.

– По чьему наущению ты совершил убийство? - потребовал ответа Криспан Морну, и каждое его слово напоминало стук топора, опускающегося на плаху. - Твой отец велел тебе?

– Я ненавижу отца! Я боюсь его! О чем бы он ни попросил меня, я никогда не исполнил бы его просьбы!

– Тогда почему ты убил принцессу Симоду Тал?

– Я не убивал ее. Не убивал. Я невиновен, клянусь.

– Не убивал ее? Тогда кого же ты убил?

– Никого. Я никому не причинял зла. Я невиновен.

Криспан Морну, словно всю жизнь только и ожидал этих слов принца, вскинул над головой покрытую старческими пятнами руку и вслед за рукой задрал тонкий нос, да так высоко, что тот засиял, пронизанный лучами солнца, словно кусок медвяного воска.

– Только что вы слышали, как этот молодой человек заявил, что в жизни никого не убивал. Сейчас мы представим вам свидетеля, который уличит его во лжи. Приведите свидетеля.

В зал суда вошла молодая женщина, девушка, вошла как будто бы добровольно, хотя и в сопровождении двух стражников. Пока она шла от двери зала к свидетельскому месту перед столом судей, где в конце концов остановилась, весь зал с живейшим интересом рассматривал ее фигуру и лицо. Девушка была молода, красива и соблазнительна. Щеки были ярко нарумянены. Черные тщательно расчесанные волосы блестели. На ней был обтягивающий бедра чаргирак, его цветочный рисунок выгодно подчеркивал фигуру. Остановившись перед судейским столом, девушка уперла одну руку в бедро, чуть вызывающе, что придавало ей вид одновременно невинный и манящий.

Судья Кимон Эурас качнул своим алебастровым черепом вперед и вниз, быть может для того, чтобы лучше оценить тугие формы свидетельницы, поскольку голос его в этот момент прозвучал чуть человечнее, чем несколькими мгновениями раньше:

– Назови свое имя, девица.

– Извольте, ваша честь, - меня зовут АбазВасидол, - тихо отозвалась Абази. - Друзья обычно называют меня Абази.

– Уверен, что друзей у тебя немало.

Криспан Морну, которого этот обмен репликами совершенно не затронул, объявил:

– Сия молодая девица привезена во дворец агентами его величества. Она согласилась ехать без принуждения, по собственной доброй воле, за что, после того как истина восторжествует, получит щедрую награду. Абази, не расскажешь ли ты нам, когда ты в последний раз видела этого молодого человека и при каких обстоятельствах?

Прежде чем заговорить, Абази облизала и без того уже ярко блестевшие губы.

– О, сударь, это было в моей комнате - в моей комнатушке в домике в оттассольском порту. Со мной был мой друг по имени Див. Мы сидели на кровати и разговаривали. Внезапно дверь распахнулась, и этот человек…

Абази замолчала.

– Продолжай, девица.

– Это ужасно, ваша честь…

В зале суда повисла напряженная тишина, словно все, даже прохладительные травяные сборы в пучках на стенах, потонуло в жаре.

– В общем, сударь, этот человек вбежал в мою комнату с кинжалом в руке. Он хотел увести меня с собой, но я отказалась. Я не позволяю ничего такого. Див пытался защитить меня, и тогда этот человек… он ударил Дива своим кинжалом - это был рог фагора, хотя вы, наверно, и так знаете - и убил. Он ударил Дива кинжалом прямо в живот.

Свои слова девушка сопроводила плавным жестом, указав себе куда-то в район лона, отчего все присутствующие невольно вытянули шеи.

– И что же произошло после этого?

– Сударь, я уже говорила вам - этот человек забрал с собой бедного Дива и выбросил его тело в море.

– Все это ложь, все специально придумано, чтобы опорочить нас! - закричал со своего места король ЯндолАнганол. - Ах ты, лживая сучка!

Ему ответила не кто иная, как сама девица-свидетельница, которая уже почти совсем освоилась при дворе, и начала получать удовольствие от своей роли.

– В том, что я сказала, нет ни слова лжи. Все истинная правда. Обвиняемый забрал из моего дома тело Дива и выбросил в море. Но удивительнее всего, что несколько дней спустя это самое тело вернулось в Оттассол в повозке со льдом. Вторично я видела его, то есть мертвого Дива, в доме моего опекуна и хозяина, Бардола КараБансити - впоследствии ненадолго ставшего советником короля Борлиена.

Издав сдавленный смешок, король ЯндолАнганол на этот раз обратился прямо к судье:

– Эта история - сплошная выдумка, ибо она совершенно невероятна. Как вы могли поверить такому?

– Здесь нет ничего невероятного, и я сейчас докажу это, - дерзко отозвалась Абази. - У Дива был при себе удивительный предмет, драгоценность, представляющая собой часы с тремя рядами цифр. Эти цифры менялись сами собой, словно живые. Див хранил эти часы в своем кошельке, который носил на поясе.

С этими словами Абази вновь указала на соответственное место своего тела, и присутствующие опять вытянули шеи, чтобы увидеть это получше.

– Труп Дива был доставлен к КараБансити вместе с драгоценными часами. КараБансити нашел эти часы и передал его величеству, королю ЯндолАнганолу, у которого они, должно быть, находятся и посейчас.

С этими словами девушка драматически указала пальчиком на короля Орла.

Король ЯндолАнганол заметно сник и замолчал. Часы действительно были у него - лежали забытые в кармане туники.

Только сейчас, когда стало уже слишком поздно, он вдруг вспомнил, как всегда страшился этой чужеродной вещи, произведенной силой ученой мысли, приводящей его в трепет. Когда БиллишОвпин, человек, объявивший, что он прибыл с другого мира, с каких-то далеких звезд, преподнес ему в дар эти часы, он с отвращением бросил их ему обратно. Таинственным образом эти же часы вернулись к нему позднее, через оттассольского анатома и астролога. Как он ни старался, избавиться от этого странного предмета так и не смог.

И вот теперь часы сыграли в его судьбе роковую роль.

Говорить он больше не мог, да и сказать ему было нечего. Злые чары сковали его: теперь он видел это и не сомневался, хотя и не мог сказать, с чего все началось. Ничто не спасло его от исхода, предрешенного заклятием, даже верность Акханабе.

– Итак, ваше величество, мой дорогой брат, при себе ли у вас эта драгоценность? - спросил, наслаждаясь минутой, король Сайрен Станд.

– Эти часы предназначались в качестве свадебного подарка принцессе Милуе Тал… - слабым голосом отозвался ЯндолАнганол.

Под сводами зала суда разнесся невнятный гул. Люди пришли в движение и носились туда-сюда, король Сайрен Станд спрятал лицо в руках, чтобы скрыть торжество.

Когда порядок был наконец восстановлен, Криспан Морну задал Абази новый вопрос:

– Решительно ли ты, девица, убеждена в том, что этот молодой человек, сын короля ЯндолАнганола, принц РобайдайАнганол, и есть тот самый убийца, чья рука оборвала жизнь твоего друга Дива? Ведь со дня убийства ты его не видела?

– Сударь, насколько вы понимаете, его жестокий поступок навлек на меня большие неприятности. На другой день РобайдайАнганол вернулся. Я не знаю, что бы со мной было, если бы ваши люди не пришли и не забрали его.

Вслед за словами Абази в зале на миг суда наступила тишина - присутствующие пытались представить себе, что могло бы случиться с такой привлекательной молодой девушкой.

– Позволь, Абаз, задать тебе последний и отчасти личный вопрос, - заговорил наконец Криспан Морну, пригвоздив Абази к месту своим оцепенелым взглядом. - Ты по рождению простолюдинка, но тем не менее у тебя много высокопоставленных друзей, обладающих обширными связями. Слухи связывают твое имя с именем некоего сиборнальского посла. Что ты можешь сказать по этому поводу?

– Какой стыд, - раздался возглас со зрительских скамей, но Абази была спокойна, как и прежде.

– Я имела удовольствие быть знакомой с одним сиборнальским господином, сударь. Сиборнальцы любезны, и мне нравится их общество.

– Благодарю тебя, девица Абаз, твои показания были для нас очень ценны, - проговорил Криспан Морну ледяным тоном, сопроводив свои слова острой, как лезвие стилета, улыбкой. После этого он опустился на место и вновь заговорил лишь после того, как Абази покинула зал.

– По моему мнению, доказательств вины достаточно. Эта достойная девушка сообщила нам все, что мы хотели услышать. Благодаря ее показаниям сын короля Борлиена уличен как убийца. Только что мы слышали, как он совершил одно из своих убийств в Оттассоле, возможно по наущению отца, а может быть, по собственной прихоти, по капризу развращенного сознания. Его излюбленным оружием был рог фагора; прежде он тем же рогом убил Симоду Тал. Все это время его отец выжидал в своем дворце, чтобы, как только убийство совершится, отправиться в наш город, насладиться нашим гостеприимством и осуществить свой замысел до конца, на этот раз совершив злодейство над единственной оставшейся в живых дочерью нашего короля, младшей, принцессой Милуей Тал. Здесь, господа, перед нами раскрывается мрачный план, беспримерно жестокий и кровожадный. Мы без колебаний требуем - не только перед судом, перед всем народом - смертной казни и для отца, и для сына.

Всякие попытки выразить несогласие РобайдайАнганол прекратил, едва в зале суда появилась АбазВасидол. Он превратился в обычного мальчишку, способного только на то, чтобы просить тихим умоляющим голосом:

– Пожалуйста, отпустите меня. Я рожден для жизни, а не для смерти, не для придворного коварства, а для свободного и простого степного ветра. Я не был исполнителем воли отца, да и ничьей другой воли, и никого не убивал - я отвергаю предъявленные мне обвинения.

Медленно и театрально повернувшись, Криспан Морну взглянул на молодого человека.

– Итак, ты не убивал Симоду Тал?

РобайдайАнганол торопливо облизнул губы.

– Разве может лист дерева убить? Я лишь древесный лист, сударь, не более того, листок, подхваченный всемирной бурей.

– Ее величество Бакхаарнет-она готова опознать тебя как особу, посетившую ее во дворце некоторое время назад в обличье мади, кем ты прикинулся, чтобы легче совершить свое злодеяние. Желаешь ли ты, чтобы ее величество указала на тебя при всех, в этом зале?

Робайдай отчаянно задрожал.

– Нет, не хочу.

– В таком случае доказательств более чем достаточно. Этот молодой человек, ни более ни менее как борлиенский принц, пробрался в наш дворец и - по приказу своего отца - убил нашу возлюбленную принцессу, Симоду Тал.

Все взгляды устремились на судью. Прежде чем объявить приговор, тот некоторое время смотрел в пол перед собой, словно бы размышляя.

– Вердикт будет следующим. Рука, совершившая убийство, принадлежит сыну. Разум, управляющий всем делом и направляющий руку, принадлежит отцу. Кто виновен больше? Ответ ясен…

Робайдай испустил стон подлинной муки. Выбросив вперед руку, он вскочил с места, словно хотел помешать словам сорваться с губ Кимона Эураса.

– Ложь! Все ложь! Все, что сейчас прозвучало в этом зале, от начала до конца ложь. Я скажу вам правду, пускай тем самым подпишу свой смертный приговор! Признаюсь: Симоду Тал действительно убил я. Но не потому, что был в сговоре с отцом. Нет, это невозможно. Мы с ним - как день и ночь. Я сделал это, чтобы причинить ему боль.

Вот он стоит пред вами - обычный человек, не король! Да, обычный человек - до тех пор, пока моей матерью остается королева королев. Вы утверждаете, что я был с ним в сговоре? Я не желал по его просьбе жениться, а вы говорите, будто я по его просьбе согласился отнять у кого-то жизнь! Говорю вам, этот злодей невиновен. Пусть я обречен на мучительную смерть после никчемной жизни, но никогда, слышите - никогда я не войду в сговор со своим отцом, и пусть это услышат все под сводами этого зала. Быть может, мне и хотелось бы жить в согласии с отцом, но до сих пор это было невозможно. Зачем мне было помогать тому, кто никогда не помогал мне?

Принц затряс головой так решительно, словно хотел сбросить ее с плеч.

Наступила тишина.

– Если бы ты промолчал, то отомстил бы отцу гораздо страшнее, - ледяным тоном заметил наконец Криспан Морну.

Вскинув голову, Робайдай окинул священника холодным и совершенно разумным взглядом.

– Я всегда боялся в людях зла - но в вас я вижу нечто еще более темное и устрашающее, чем в этом несчастном человеке, чья голова клонится под тяжестью короны Борлиена.

Сидя на скамье, король ЯндолАнганол упрямо смотрел в потолок, словно желал во что бы то ни стало оторваться от всех земных переживаний и тягот. В действительности он плакал.

Плохо скрывая волнение, судья откашлялся.

– Ввиду чистосердечного признания сына отец, само собой, признается невиновным. История знала немало неблагодарных сыновей… Перед лицом Всемогущего Акханабы я объявляю, что отец сию минуту может быть освобожден из-под стражи и располагать собой по своему усмотрению, а сын будет препровожден из зала суда в тюрьму и предан казни через повешенье тогда, когда его величеству королю Олдорандо, Сайрену Станду, будет угодно назначить казнь.

– Не он должен был умереть, а я, и не я должен был править, а он, - ровным голосом произнес король ЯндолАнганол.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Заседание закрыто.

Заглушая шарканье ног, под сводами зала разнесся голос короля Сайрена Станда:

– Не забудьте, после того как отдохнете и освежитесь, что сегодня в полдень нас ожидает продолжение спектакля: СарториИрвраш желает выступить перед нами с речью. Послушаем, что он нам скажет.

Глава 21

Убийство Акханабы

За драмой, разыгравшейся во дворце Олдорандо, и последовавшим за этим унижением короля ЯндолАнганола наблюдало гораздо больше глаз, чем король Сайрен Станд мог бы представить.

Однако нельзя сказать, что наблюдение за событиями, в которых король ЯндолАнганол играл решающую роль, увлекло все без исключения население Аверна. Некоторые ученые гораздо больше внимания уделяли коренным природным переменам, происходящим в разных уголках планеты, или же глобальным и не менее значительным событиям ее общественной жизни, в которых король Борлиена был всего лишь второстепенной проходной фигурой. К примеру, группа ученых дам из семейства Тан занималась выявлением корней многовековых местечковых раздоров. Они прослеживали развитие конфликтов из поколения в поколение, определяя, где брало начало то или иное неразрешимое противоречие, где оно переходило рубеж конфликта и когда и каким путем, наконец, изредка разрешалось. В частности, одним из объектов наблюдения этой группы была деревенька в северной провинции Борлиена, через которую, направляясь в Олдорандо, недавно проехал король. Там отправной точкой конфликта был вопрос о том, имеют или не имеют право свиньи, принадлежащие двум соседям, пить из одного ручья. Через некоторое время и свиньи, и ручей были забыты, но свара и не думала утихать, и постепенно дошло до легкого взаимного кровопролития, хождения соседей «стенка на стенку» с кольями в руках. Появление на деревенской улице короля ЯндолАнганола с эскортом фагоров способствовало новому всплеску вражды, в результате которого в последовавшей той же ночью стычке одному из молодых людей сломали палец.

Правда, в текущий момент ученые дамы из семейства Тан еще ничего не знали об этом любопытном аспекте развития ссоры. Все их научные заметки автоматически сохранялись в памяти компьютера для последующего изучения на Земле. В настоящее время дамы Тан работали над ссорой, имевшей место два столетия назад и вспыхнувшей из-за чрезвычайно неприличного происшествия - старик в одной деревне был ограблен жителями другой деревни. После того как инцидент был наконец исчерпан, о нем сложили очень красивую песнь, с тех пор традиционно исполнявшуюся при каждом удобном случае на каждом деревенском празднике. По мнению авернских ученых дам, подобный инцидент был столь же жизненно важен для культуры планеты, сколь и суд над ЯндолАнганолом - и, конечно же, гораздо важнее всех текущих перипетий неорганического мира.

Другая группа ученых занималась исследованием предметов еще более эзотерических. Эти люди особенно пристальное внимание уделяли упадку, который претерпевали теперь фагоры. Факт миграции фагоров, столь удивительный для жителей Гелликонии, на Аверне не удивлял никого. Анципиталы имели уходящие корнями в древность рефлексы и манеру поведения, от которых они не смогли освободиться по сей день, хотя многие на Гелликонии предполагали обратное. Появились так называемые «одомашненные» фагоры, с готовностью принявшие руководство человека, как в свое время сделали кзаххны; но была и другая группа анципиталов, тайная и скрытая от глаз человека, выживающая во время резкой смены сезонов и выжидающая, как когда-то их предки, от которых они забирали все лучшее и двигались с полученной основой дальше. Это были свободные создания, независимые от человека и не испытавшие на себе его влияния.

У истории Олдорандо тоже были свои исследователи, более всего интересовавшиеся процессом. Эта группа отслеживала основные этапы жизненного пути наиболее ярких представителей населения страны.

Когда электронные глаза Аверна впервые взглянули на Олдорандо, в ту пору еще Эмбруддок, это место славилось только своими горячими источниками да еще слиянием двух рек. Вокруг горячих источников среди бескрайней ледяной пустыни стояло несколько приземистых башен. Уже в ту пору, в годы первых авернских исследований, заметили, что место это расположено очень выгодно стратегически и в будущем, когда климат наконец изменится к лучшему, наверняка станет центром активного развития цивилизации.

В настоящее время Олдорандо стал городом гораздо более известным и популярным, чем в ту далекую пору мог предположить кто-либо из членов шести семейств. Подобно живому организму, город разрастался в благоприятное время года и съёживался во время холодов или невыносимой жары.

Однако, и многие на Аверне с этим соглашались, история этого края только-только начиналась. Авернцы вели регистрацию всех событий на поверхности планеты, они передавали накапливающиеся сведения на Землю, и те пакеты информации, что посылались излучательными антеннами станции наблюдения в настоящий момент, должны были достигнуть Земли только в 7877 году. О сложности устройства биосферы Гелликонии и взаимоотношений ее компонентов, о ее изменениях в течение Великого Года на Земле должны были узнать только после того, как тут, на станции, пройдет два полных больших цикла.

Ученые будут и дальше анализировать и пытаться предсказывать. Будут предпринимать попытки создать на основе проводимых ограниченных изысканий стройную картину. Но ни один из обитателей Аверна, каким бы проницательным он ни был, не мог заглянуть в будущее дальше, чем пытался это сделать в утро своего падения король ЯндолАнганол.

Король Сайрен Станд пребывал, быть может, в наилучшем расположении духа с той поры, как была убита его старшая дочь. После суда, в предвкушении событий, которые должны были последовать в полдень, и все еще остро переживая восторг от унижения короля ЯндолАнганола, король Станд, подкрепившись легким завтраком, состоявшим из мяса дорзинской козы, созвал в дворцовом саду своих советников, чтобы похвастать перед ними, каким ловким хитрецом и умницей он себя показал.

– Не скрою, я вовсе не рассчитывал так легко одолеть короля ЯндолАнганола, - откровенно признался он совету. - Угрозой смертной казни я хотел лишь немного осадить его, и этот его сын-чужак, это волосатое грязное ничтожество, пришелся здесь как нельзя более кстати. Король Анганол полагал, будто ему позволено все, чего он ни пожелает. Но это не так.

Когда Станд наконец закончил свои излияния, его старший советник, выступив вперед, произнес благодарственную речь его величеству.

– Мы с радостью наблюдали, как умело вы, ваше величество, поставили на место монарха, привечающего на землях своего королевства фагоров и обращающегося там с ними… почти как с людьми. Здесь, в Олдорандо, нам издавна известно, что в действительности фагоры всегда были и останутся лишь грязными животными и ничем иным. У двурогих все повадки и ужимки животных. Пускай они говорят. Попугаи и приты тоже говорят.

Но в отличие от попугаев и притов фагоры во все времена были враждебно настроены к людям. Никому не известно, откуда фагоры пришли. Есть мнение, что они появились во второй половине Времен Холодов. Но одно мы отлично знаем, о чем король ЯндолАнганол не имеет представления, - этих мерзостных, враждебных нам созданий следует истребить без остатка, сначала устранить из рядов человеческого сообщества, а потом и вовсе стереть с лица земли.

По сию пору нам приходится терпеть присутствие в городской черте, в Парке Свистуна, фагоров короля Анганола. Сегодня днем, и так думаю не только я один, мы еще раз докажем нашему доброму королю Сайрену Станду свою преданность, избавив его и город от этого зловонного стада вместе с его гнусным гуртовщиком. Вышвырнуть их из города!

Со всех сторон послышались дружные аплодисменты. Хлопали все, даже сам король Сайрен Станд. Речь министра словно бы отзывалась эхом его собственных мыслей.

Подобная лесть пришлась весьма и весьма по душе королю Олдорандо. Однако при этом он был далеко не дурак. Олдорандо требовалось заключить союз с Борлиеном. Но король Станд хотел заранее закрепить за собой старшинство в этом союзе. Кроме того, он горячо надеялся, что то, что должно случиться очень скоро, в наступающий полдень, окажет серьезное влияние на нацию, с недавних пор начавшую разувериваться в монархе-союзнике, - на панновальцев. Сегодня он намеревался бросить вызов монополии Це'Сарра на веру и военное первенство; всего этого он мог достигнуть, насаждая господствующую в Панновале философию, направленную против расы анципиталов. Коротко переговорив с СарториИрврашем, он понял, что открытие этого ученого поможет ему добиться желаемого результата.

С самим СарториИрврашем он заключил сделку. В обмен на небольшое выступление перед придворными и избранными церковниками в сегодняшний полдень и окончательное сокрушение авторитета короля ЯндолАнганола Сайрен Станд обещал бывшему советнику помочь освободить Оди Джесератабхар из сиборнальского посольства, несмотря на зубовный скрежет сиборнальцев. Он обещал предоставить Оди и СарториИрврашу безопасное жилье при дворце, где они смогли бы жить и работать в мире и покое. Договор был скреплен согласием с обеих сторон, причем каждая сторона довольно улыбалась, считая себя единственной не оставшейся внакладе.

* * *

Жара отняла силы у многих, кто в то утро пришел во дворец; по слухам, доходившим до обители Сайрена Станда, в этот день в городе было отмечено до сотни смертей от теплового удара. Полуденное представление решено было устроить во дворцовом саду, где били фонтаны и на листве блестела влага, а между деревьями были устроены навесы для создания приятной тени.

Когда важнейшие из придворных и представителей Церкви наконец собрались в саду, появился король Сайрен Станд под руку с королевой. Следом за высочайшей четой шла принцесса-дочь. Подняв бровь, король Олдорандо обвел присутствующих взглядом в поисках ЯндолАнганола. Милуя Тал увидела короля Орла первой и заторопилась к нему через лужайку. Король ЯндолАнганол стоял под деревом в компании своего оружейника и двух капитанов.

– А эти парни смелые ребята, - пробормотал Сайрен Станд. Сразу же после суда он приказал доставить Анганолу украшенное виньетками письмо, в котором извинялся за ошибочное обвинение и заключение в темницу, что, по мнению хозяина дворца Олдорандо, оправдывала внешняя вескость улик. О чем король Станд не знал, так это о том, что его жена, Бакхаарнет-она, в тот же час отправила борлиенцу сходное письмо, в котором выразила свою боль и муку из-за случившегося и в частности назвала своего мужа «палачом любви».

Когда король наконец удобно уселся на троне, ударили в гонг и на поляне появился облаченный в черное Криспан Морну. Кимон Эурас, секретарь министров, очевидно был слишком утомлен утренними событиями, чтобы участвовать в чем-то еще. Криспан Морну выступал один.

Поднявшись на помост, возведенный посреди лужайки, Морну поклонился королю и королеве и заговорил. О его голосе один из придворных остряков однажды заметил, что в нем столько же благозвучия, сколько любовного пыла в публично повешенном.

– Сегодня должно произойти достаточно редкое и необычное событие. Сегодня мы станем свидетелями совершенного силой мысли открытия, представленного на наш суд, первыми вкусим плоды исторических и натурфилософских исследований. В настоящем поколении мы, одна из самых просвещенных наций, понимаем, в чем причина прерывистости истории нашего народа да и многих других народов. Причина эта - в цикличности Великого Года, состоящего из 1825 малых лет, а отнюдь не в войнах или лености, как иногда заявляют. Великий Год имеет два противоположных периода - глубокого леденящего холода и испепеляющей жары. Таково наказание, насылаемое Всемогущим на человечество за его грехи. В холодные годы развитие культуры, как правило, замирает, а иногда и откатывается назад.

Сегодня мы услышим того, чей острый разум сумел пронизать периодичность темных лет и выкристаллизовать крупицы знания, связавшие нас теперешних с отдаленными временами. Открытие это сегодня для нас чрезвычайно интересно. Коротко говоря, оно касается чудовищ, преследующих нас и насланных на нас Всемогущим, - фагоров.

Благородное собрание, я призываю вас внимательно выслушать известного ученого и философа, доктора СарториИрвраша.

Над лужайкой разнеслись вялые вежливые хлопки. Музыка и непристойные представления интересовали подавляющее большинство присутствующих значительно больше, чем умные беседы.

Под затихающие аплодисменты на помост взошел СарториИрвраш. Приглаживая знакомым жестом усы, он быстро оглянулся направо и налево. Он казался совершенно спокойным и уверенным. Вместе с ним на помост поднялась Оди Джесератабхар в красивом чаргираке с цветочным рисунком. Уже совершенно оправившись от раны, нанесенной ей ассатасси, она чувствовала себя отлично и была очень подвижна. На присутствующих она взглянула как типичная ускутка, холодно и надменно. Но когда глаза ее наконец остановились на СарториИрвраше, взгляд их смягчился.

На его голове красовалась полотняная шляпа, прикрывающая лысину. Бывший советник матрассильского двора принес с собой несколько книг, которые, прежде чем начать говорить, тщательно разложил на столе, стоящем на помосте. Академический бесстрастный тон, в котором он начал свое выступление, ничем не предвещал оцепенение и ужас, которые вскоре должны были породить слова советника.

– Я благодарен королю Сайрену Станду за предоставленное мне при дворе Олдорандо убежище. За свою долгую жизнь я познал немало превратностей судьбы, и даже здесь, в этой древней процветающей столице, оказалось, что я по-прежнему не вырвался из рук тех, кто издавна был известен как противник знания. Однако, как ни странно, нередко именно те, кто сам не тянется к знанию и ненавидит науки, способствуют их развитию.

Много лет я служил советником у короля ВарпалАнганола, а после перешел на службу к его сыну, сегодня утром испытавшему на себе всю силу правосудия и сейчас присутствующему здесь. Этот человек, король Борлиена, в пылу ярости изгнал меня с поста советника, совершенно несправедливо. Состоя советником при королевском дворе Борлиена, я имел возможность в течение многих лет проводить исследования накопленных в нашем мире знаний и сжато описывал их в труде, названном мною «Азбукой Истории и Природы», причем одной из главных целей ставил отделение домысла и мифа от того, что имело место на самом деле. Примерно о том же я собираюсь говорить и сейчас.

После того как я попал при матрассильском дворе в немилость и был изгнан, все мои бумаги были безжалостно сожжены и труд моей жизни погиб. Но знание я сохранил в неприкосновенности в своей голове. Используя это знание и соединив его с полученным после изгнания из Борлиена опытом, а также в большой степени благодаря помощи прекрасной дамы, что стоит рядом со мной, Оди Джесератабхар, адмирала воинов-священников сиборнальского флота, я сумел разрешить многие из тех важнейших загадок, над которыми ломал голову с давних пор.

Среди прочих есть и загадка, ответ на которую показался мне чрезвычайно важным, имеющим космологическое значение, - это то, с чем мы сталкиваемся ежедневно. Прошу вас потерпеть немного и, несмотря на жару, выслушать меня до конца, а я в свою очередь постараюсь быть как можно более краток, хотя, как известно, это не всегда входило в мои привычки.

Улыбнувшись, он еще раз огляделся. В глазах, устремленных на него со всех сторон, читались внимание и интерес, напускные или подлинные. Воодушевленный, он смело перешел к делу.

– Смею надеяться, что я никого не задену тем, что скажу далее. Решившись поведать свету о своем открытии, я уповал на то, что человек любит правду более всего на свете.

Погрязнув в житейских заботах, мы редко поднимаемся над собой, чтобы окинуть взглядом перспективу всего, что творится на планете вокруг нас. То, что происходит сейчас с Гелликонией, воистину подобно чуду. Наш мир напитан жизнью до краев. Жизнь, копытная и крылатая, существует повсюду от одного полюса до другого, во всякое время Великого Года. Неисчислимые стада фламбергов, не менее миллиона голов в каждом, без видимой цели мчатся по бескрайним равнинам Сиборнальского материка. Я был свидетелем нашествия такого стада, и поверьте, это нельзя забыть. Откуда взялись эти рогатые создания? Как давно они существуют на свете? На эти вопросы у нас нет ответа. Нам остается только неметь от благоговейного ужаса при виде подобного множества живых существ.

Но тайна древности может быть раскрыта, стоит только отбросить излишнее стеснение перед природой. Причем тайну эту могли бы раскрыть очень давно, если бы все короли обладали мудростью короля Сайрена Станда.

С этими словами СарториИрвраш поклонился монарху, который ответил ему улыбкой, совершенно не догадываясь о том, что последует далее. С разных сторон донеслись разрозненные хлопки.

– В пору моего мирного существования при дворе в Матрассиле, мне доводилось наслаждаться обществом МирдемИнггалы, прозванной за свою несравненную красоту королевой королев, - очевидно, потому, что люди, давшие МирдемИнггале такое имя, не знали королевы Бакхаарнет-она. Вместе с МирдемИнггалой всегда была ее дочь, юная принцесса ТатроманАдала. Я часто играл с принцессой и читал ей сказки из ярких детских книжек, которых у той было великое множество. Мои бумаги уничтожены, но по счастью книжки принцессы Татро не постигла та же участь, даже после того как ее жестокий отец изгнал ее вместе с матерью на побережье. Вот книга, точно такая же, как я читал когда-то Татро.

В этом месте Оди взяла со стола небольшую книгу и подняла ее так, чтобы было видно всем.

– В книге Татро была сказка «Серебряный глаз». Много раз я читал ее принцессе, не вникая во внутренний смысл этой истории. И лишь по воле случая пустившись в плавание, я сумел угадать правду. Возможно, потому, что стада фламбергов напомнили мне примитивных странствующих фагоров древности.

До этих слов СарториИрвраша слушатели внимали ему, говорящему без обычного для него педантизма, с ленивым вниманием. Многие из присутствующих, раскинувшихся на травке, были ярыми приверженцами и даже организаторами крестовых походов против фагоров, исконными, природными ненавистниками анципиталов; заслышав слово «фагор», они начали с интересом прислушиваться.

– Так, в сказке о Серебряном Глазе упоминается фагор. Точнее, речь идет о гиллоте, состоящей советницей при дворе короля сказочной страны Понптпандум. Хотя страна эта не такая уж сказочная - сегодня Понптпандум, ныне называющийся Понипот, благополучно существует к западу от Барьерных гор. Гиллота, наделенная магической силой, направляла короля и давала ему мудрые советы, касающиеся управления королевством. Король стал зависеть от любого слова гиллоты, как малый сын от матери. В конце сказки король убивает гиллоту.

Серебряный глаз, о котором идет речь в этой сказке или легенде, представляет собой предмет в небе вроде солнца, но только серебристого цвета и светящий по ночам. Глаз этот можно было бы сравнить и с недалекой звездой, не дающей тепла. Когда король убил гиллоту, Серебряный Глаз уплыл в небо и больше не появился.

«Что все это может означать? - спросил я себя. - Нет ли в сказке скрытого смысла?»

Подойдя к самому краю помоста, СарториИрвраш, уже очень взволнованный и желающий как можно скорее выложить наконец сокровенное, склонился через перила к аудитории и простер руку.

– В конце концов я нашел ответ во время плавания на ускутском военном корабле. Наше судно попало в штиль в проливе Кадмира. Присутствующая здесь дама, Оди Джесератабхар, и я отправились в шлюпке на остров, где нам удалось захватить живьем гиллоту с черной шерстью. Известно, что перед началом брачного периода и гона у самок анципиталов в течение одного дня бывают месячные. Всю жизнь пренебрегая анципиталами и питая к ним стойкое предубеждение, я никогда не изучал их языков, ни родного, ни хурдху, но общаясь с гиллотой через переводчика, я вдруг выяснил, что на хурдху месячные гиллот называются «теннхрр». Вот это-то и послужило ключом! Прошу у присутствующих прощения за столь продолжительное вступление, а также за то, что вещи, о которых я говорю, на первый взгляд кажутся незначительными.

В своих записках - уничтоженных королем ЯндолАнганолом - я отмечал, что у фагоров, как бы примитивны они ни были, тоже существуют легенды, одна или две, передающиеся из поколение в поколение. Трудно было ожидать, что в этих легендах может крыться хоть какой-то смысл. Однако в одной из легенд говорится, что когда-то давным-давно вокруг Гелликонии обращалось некое дочернее тело, как сама Гелликония обращается вокруг Беталикса, а Беталикс вокруг Фреира. Когда вблизи нашей планеты появился Фреир и на ней зародилось человечество, это дочернее тело по какой-то причине уплыло. Так следует из легенды фагоров. Причем называлось это пропавшее небесное тело не иначе как Т'Сехн-Хрр.

«Не может ли оказаться, что слова «теннхрр» и «Т'Сехн-Хрр» означают одно и то же?» - задал я себе вопрос.

Теннхрр случается у гиллот десять раз в течение малого года - каждые шесть недель. Таким образом, можно предположить, что Серебряный Глаз в небесах, или же луна, являлся как бы мерилом для срока месячных. Но могла ли луна «Т'Сехн-Хрр», если допустить ее существование, облетать Гелликонию один раз за шесть недель? Каким образом проверить события такой давности, что даже в человеческой истории о них не сохранилось ни документальных свидетельств, ни записей, ни рисунков - ничего?

Ответ вновь нашелся - он крылся в сказках Татро.

В сказке Татро говорится, что небесный глаз открывался и закрывался. Это могло означать, например, что глаз становился то больше, то меньше в зависимости от расстояния, отделявшего его от Гелликонии, как это происходит теперь с Фреиром. По сказке, Глаз широко или полностью открывался десять раз в году. Понимаете? Снова десять. Взятые из разных мест фрагменты головоломки совпали.

Надеюсь, теперь вам понятен вывод, к которому я тотчас пришел?

СарториИрвраш обвел глазами аудиторию и совершенно ясно увидел, что ничего подобного здесь ожидать не приходится, тем более немедленно. Слушатели вежливо ждали продолжения и ответа. Он снова заговорил, отметив, что его собственный голос от волнения поднимается до крика.

– Когда-то у нашего мира был спутник, собственная луна, серебряная луна, Глаз в Небесах, которого он лишился во время каких-то невероятных катаклизмов. Луна эта уплыла прочь, каким образом - неизвестно. Луна называлась Т'Сехн-Хрр, и имя ей дали фагоры.

Заглянув в свои записи, СарториИрвраш коротко переговорил с Оди; в продолжение паузы его слушатели нетерпеливо елозили на своих местах. Когда СарториИрвраш заговорил снова, в его голосе появилась суровая нотка.

– Откуда, спросите вы, у луны может быть имя, данное ей именно фагорами? Почему в анналах человечества нет никаких записей о небесной сестре Гелликонии? Ответ можно найти в хитросплетениях и перипетиях древности.

Оглядевшись вокруг, я, представьте себе, нашел-таки потерянную луну. Но не в небе, а в совершенно ином месте - луна эта светила из оборотов нашей повседневной речи. Каким образом, скажите, устроен наш календарь? Восемь дней в неделе, шесть недель в теннере, десять теннеров в году из четырехсот восьмидесяти дней… Никто из нас никогда не спрашивал себя, почему наш календарь устроен именно так. Никто из нас не догадывался задуматься над тем, отчего теннер зовется именно теннером, и никак иначе, и почему в году ровно десять теннеров.

Но и это еще не все. Наше всем известное слово «теннер» означает миг, когда Небесный Глаз бывал полностью раскрыт. Так люди приняли в свою речь слово фагоров «теннхрр». Наш «теннер» - это «теннхрр» фагоров, и он же - «Т'Сехн-Хрр».

Тихий говор, зародившийся среди слушателей, постепенно набирал громкость. Сайрен Станд оглядывался по сторонам и, видимо, чувствовал себя очень неловко. Еще раз взяв со стола книжку Татро, СарториИрвраш призвал присутствующих к молчанию. Он настолько увлекся своим рассказом, что уже не замечал пропасть, разверзшуюся у его ног.

– Вот, друзья мои, и весь вывод, к которому я пришел. Среди вас стоит король ЯндолАнганол, и вы можете спросить его - я уверен, он знает правду и не посмеет опровергнуть мои слова, ибо не кто иной, как он всеми силами способствует тому, чтобы на землях его королевства агуманы спокойно селились и плодились во множестве.

Но король ЯндолАнганол больше никого не интересовал. Злобные лица уставились на СарториИрвраша.

– Окончательный вывод также ясен и очевиден. Раса анципиталов, на счет которой мы в течение многих веков записываем все беды человечества, вовсе не раса недавних пришельцев-захватчиков, вроде, например, дриатов. Нет. Анципиталы - древняя раса. Некогда фагоры населяли всю Гелликонию, как теперь фламберги заполонили области Приполярья.

Фагоры пришли в этот мир не во время последней Вейр-Зимы, как зовут холода сиборнальцы. Нет. Считать так - означает расписываться в своем невежестве. Правда кроется, как ни странно, в сказке. Правда в том, что на Гелликонии фагоры появились задолго до людей.

Фагоры владели Гелликонией прежде, чем в ее небе появился Фреир - и, возможно, это продолжалось очень и очень много веков. Люди появились много позже. В самом начале люди зависели от фагоров, были накрепко привязаны к ним. Фагоры научили людей речи, и потому в нашем языке до сих пор сохранилось столько слов двурогих. «Кхмир» на родном означает «период гона». Даже само имя нашего мира, «Гелликония», вышло из языка фагоров.

Король ЯндолАнганол наконец нашел в себе силы заговорить. То, о чем говорил его бывший советник, настолько потрясало основы веры, что в течение довольно долгого времени король Орел стоял словно в трансе, выпучив глаза и приоткрыв рот, напоминая больше рыбу, чем гордую птицу.

– Ложь, ересь, святотатство! - выкрикнул он.

При слове «святотатство» опомнились и другие. Но вмешательство короля Сайрена Станда остановило зарождающийся скандал - монарх направил к ЯндолАнганолу стражников, которым поручено было следить за тем, чтобы вспыльчивый борлиенец не мешал выступлению. К королю Орлу устремились несколько дюжих воинов - чтобы остановиться перед сверкнувшими остриями мечей борлиенских капитанов, в любую секунду готовых к драке. Вот-вот могло начаться кровопролитие.

СарториИрвраш повысил голос.

– Итак, наша слава несколько потускнела от слова правды. Истина в том, что фагоры появились на свете куда раньше людей. Фагоры были господствующей расой на Гелликонии и, вполне возможно, обращались с нашими предками как с животными до тех пор, пока мы, люди, не восстали и не освободились от их господства.

– Дайте ему сказать! - неожиданно закричала Бакхаарнет-она. - Неужели вы все так уверены в своей правоте?

Муж-король наотмашь ударил ее по лицу.

Бессвязный говор и выкрики становились все громче. Везде люди поднимались на ноги и что-то яростно кричали или, наоборот, опускались на колени и тихо молились. В саду появилась новая группа стражников, и несколько придворных дам поторопились скрыться с места зарождающегося скандала, пока не дошло до рукопашной. Вокруг ЯндолАнганола наконец заблистала сталь. В СарториИрвраша полетел первый камень, угодивший ему в руку. Потирая ушибленное место, ученый продолжал говорить.

Среди придворной толпы, заходящейся от ярости, был по меньшей мере один спокойный и внимательный слушатель, посланник его святейшества Элам Эсомбер. Он не желал принимать участия в назревающих беспорядках. Равнодушный и холодный в душе, он наблюдал за происходящим совершенно спокойно, ничуть им не затронутый, испытывая только удивление от того, какое действие сказанное возымело на олдорандцев.

Обитатели Земли, отделенные от Гелликонии пространством и временем, взирали на творящееся на поляне в саду короля Сайрена Станда с меньшим спокойствием и отстраненностью. Земляне в большинстве своем знали, что в словах СарториИрвраша содержится правда или почти правда, за исключением отдельных мелких неточностей. Знали здесь и то, что человек отнюдь не любит правду превыше всего на свете, как полагал бывший советник. За правду приходилось все время бороться, правда чаще всего обнаруживала свойство безвозвратно теряться. Правда могла уплыть в неизвестность подобно Серебряному Глазу, чтобы никогда уже не вернуться.

Как уплыл в неизвестность Т'Сехн-Хрр, никто из людей не видел. Космологи на Земле и Аверне реконструировали это событие с максимально возможной степенью приближения и с тех пор считали, что имеют о нем практически полное представление. Катаклизм случился восемь миллионов земных лет назад, когда сила тяготения звезды Фреир, размерами и массой в 14,8 раз превосходящей Солнце, вырвала Т'Сехн-Хрр из объятий Гелликонии.

Из вычислений следовало, что радиус Т'Сехн-Хрр составлял 1252 километра против 7723 километров Гелликонии. То, что спутник Гелликонии мог породить на своей поверхности жизнь, было весьма сомнительно.

Не вызывало сомнения только одно: эти эпические события, имея вид совершенно катастрофический, накрепко запечатлелись, словно бы выгравировались, в вневременном сознании фагоров. То, как небеса обрушились на землю, забыть, конечно же, было невозможно.

Кроме самого факта космологического события такого порядка, землян удивляло и то, каким образом Гелликония вообще сумела пережить потерю спутника.

– Да, я понимаю, что это звучит как истинное кощунство против нашего единого Бога, и прошу у вас за это прощения, - закричал в толпу СарториИрвраш, со страхом прижимая к себе Оди и слыша, как крики вокруг него становятся оглушительными. - Но я должен был донести до вас правду - в этом я видел свой долг. Я объясню вам причину - поскольку фагоры когда-то были на планете господствующей расой, то если их не уничтожить сейчас же, они снова возьмут над людьми верх. Поставленные мной эксперименты позволили установить, что мы, люди, те же животные. Божьим ли произволением или по другой причине люди в свое время произошли от других - от домашних зверей фагоров, и случилось это после вселенского катаклизма. Люди произошли от других точно так же, как в свое время фагоры произошли от фламбергов. И поскольку фагоры потомки фламбергов, то вполне может случиться так, что в один прекрасный день их неисчислимые стада заполонят наш мир. Фагоры ждут своего часа, затаившись со своими кайдавами на заоблачных плоскогорьях Никтрихка, они в любой день готовы спуститься на равнины и отомстить. Они сотрут людей с лица земли. Помните об этом и страшитесь. Пока царит жара и господствует лето, анципиталов нужно уничтожить, ибо только летом люди - полновластные хозяева Гелликонии. Когда снова наступят холода и грянет зима, злобные наездники на кайдавах вернутся!

Вот вам мое последнее слово: перестаньте враждовать между собой, не тратьте на это понапрасну силы. У нас есть еще общий враг, древний, безжалостный и затаившийся, а кроме того, есть и те, кто защищает этого врага, принимает у себя фагоров!

Но его уже никто не слушал - началась общая драка. Здесь были все столпы религии, даже сам Криспан Морну, вдохновитель крестовых походов.

Перед ними был чужак, оскорбивший их религиозное чувство и одновременно пробудивший в них воинственные инстинкты. Придворный, бросивший в советника первый камень, был атакован своим же соседом. Камни засвистели по всему саду. Довольно скоро в ход был пущен первый кинжал, торопливым движением пронзивший плоть. Мужчины носились среди великолепных цветников, окровавленные, и падали прямо в цветы. Пронзительно кричали женщины. Постепенно, по мере того как страх и возбуждение принимали всеобщий характер, свалка захватывала всех присутствующих. Балдахины были сорваны и брошены на землю.

Элам Эсомбер неторопливо и незаметно покинул место действия, где среди прекрасных ухоженных деревьев и декоративных растений дворцовой лужайки разыгрывалась в миниатюре история всех военных конфликтов планеты.

Тот, кто явился главной причиной суматохи, взирал на дело рук своих, а вернее языка, вне себя от ужаса. Он и представить не мог, что плоды научной мысли могут подвигнуть людей на такое. Глупые святоши! Метко пущенный камень ударил советника в лицо, и он упал на спину.

С криком бросившись к повергнутому СарториИрврашу, Оди Джесератабхар попыталась загородить его собой от обрушившегося на помост града камней.

Несколько молодых монахов, наскоро отвесив ей пару тумаков, оттащили ее в сторону, после чего всерьез занялись бывшим советником матрассильского двора. Его били кулаками, потом ногами. Кому приятно, когда при нем поносят возлюбленного Акханабу?

Решив, что дело зашло слишком далеко, Криспан Морну выступил вперед и, подняв руки, распростер свой кидрант, точно черные крылья. Чей-то меч мигом проделал в его кидранте широкую дыру. Оди вскочила и попыталась спастись бегством; женщины, среди которых она проталкивалась, срывали с нее одежду, а потом набросились на сиборналку целой сворой, и ей пришлось вступить в схватку за свою жизнь.

Так зародились беспорядки, уже через час распространившиеся по всему Олдорандо. К тому, что круги беспорядков от брошенного СарториИрврашем камня разошлись по городу так быстро, кто-то приложил умелую руку, и, разумеется, без вмешательства служителей церкви здесь не обошлось. Не прошло и получаса, как окровавленные и оборванные церковники выбежали из ворот дворца. С собой они несли искалеченные трупы СарториИрвраша и его сиборнальской подруги, выкрикивая на ходу: «Кощунники мертвы! Да здравствует Акханаба!»

После того как схватка в саду сама собой угасла, состоялся марш по улицам Олдорандо, сопроводившийся новыми побоищами и жертвами и закончившийся в конце улицы Возен, где обоих убитых бросили собакам. Наконец на город опустилась мертвая тишина. Все затаились и ждали, включая и Первый Фагорский полк в Парке Свистуна.

План Сайрена Станда с треском провалился.

Своим выступлением перед высокой публикой СарториИрвраш хотел отомстить бывшему хозяину и в случае наибольшего успеха устроить резню в казармах Первого Фагорского полка. Такова была его цель и отчасти цель короля Олдорандо. Но бывший советник просчитался - преданный Знанию превыше всего, готовый целиком и полностью отдаться истине и по большому счету презирающий людей, он жестоко ошибся. Слушатели не поняли его, их религиозное чувство было жестоко задето, а быстрое нарастание всеобщей истерии разрешило кризис самым устрашающим образом - и это за день до прибытия в Олдорандо его преосвященства императора Священного Панновала Це'Сарра, желающего ниспустить здесь благодать Божью на головы своей преданной паствы.

Смерть СарториИрвраша и Оди не прошла бесследно. Потрясенные делом рук своих, их палачи-монахи помимо собственной воли способствовали скорейшему распространению ереси советника, семена которой пали в поистине хорошо удобренную и давно ожидающую их почву. Через день камни полетели уже в самих монахов.

Причина, побудившая толпу к таким действиям, крылась в факте, самим СарториИрврашем упущенном, хотя и косвенно присутствующем среди его откровений. Благодаря своей вере люди смогли развить теории советника и установить между ними новые связи, им самим, по причине ли атеизма или пренебрежения к окружающим, не замеченные.

Народ понял, что слухи, издавна распускаемые Церковью, на деле чистой воды вымысел. Вся мудрость мира существовала спокон века независимо от людей. Акханаба, тот, кому поклонялись и кого обожествляли они, а еще раньше их отцы и многие ушедшие поколения, оказался самым отвратительным, что только может существовать на свете, - фагором. Открылось, что молитвы их были обращены к тем самым мерзким созданиям, которых они же преследовали с таким жаром. «Не спрашивайте меня покуда, что я есть - человек, зверь или камень», говорилось в старинных летописях. Теперь загадку в одно мгновение разрешил единственный четкий и ясный факт. Банальный факт. Суть их хваленого бога, бога, на которого опиралась политическая система, оказалась безжалостно тривиальной: бог был обычным двурогим.

Что в таком случае могли принести в жертву люди, дабы выдерживать свое существование и далее? Невыносимую правду? Или вдруг опостылевшую им веру?

Все пребывали в недоумении. Даже дворцовые слуги, забросив свои обязанности, спрашивали друг друга: «Тогда кто же мы, рабы или нет?» В то же самое время их хозяева переживали сильнейший душевный кризис. Исходя из принципа данности, хозяева считали себя хозяевами потому, что так устроен мир. Но внезапно они словно оказались в чужом и незнакомом мире - где рядом с ними теперь существовали недоброжелательные незнакомцы, до этого бывшие такими скромными и услужливыми.

Имели место горячие споры. Большинство приверженцев веры отвергало теории СарториИрвраша, безоговорочно относя их к разряду хитроумной лжи, имевшей целью опорочить религию. Но даже в подобной обстановке общего противления знанию, царящей в верхушке, находились такие, и немало, кто не только брал гипотезу бывшего советника на вооружение, но и развивал ее, находил ей новые подтверждения, и более того, даже утверждал, что и сам знал об этом давным-давно. Согласия не было нигде, даже на самом верху. Положение складывалось критическое.

Сайрена Станда вера интересовала только с практической точки зрения. Он никогда не воспринимал веру как нечто живое и неотторжимое - так, как, например, к ней относился король ЯндолАнганол. Религия интересовала короля Олдорандо лишь постольку, поскольку она могла служить удобной смазкой для колес повозки его правления. Внезапно скрипнув, его повозка остановилась. Вопрос неожиданно встал очень остро.

Злополучный король провел остаток дня запершись в покоях жены в окружении щебечущих пичужек. Время от времени он посылал Бакхаарнет-она справиться, куда пропала принцесса Милуя Тал, или принять гонцов, прибывших с новыми сообщениями о том, что в той или иной части города громят лавки купцов и что повсюду в старинные и почитаемые монастыри врываются разгневанные толпы и с кольями в руках гоняются за монахами.

– Но у меня нет больше солдат, - рыдал король Сайрен Станд.

– И нет веры, - отвечала ему не без некоторого самодовольства жена. - В этом ужасном городе нам не обойтись без этих инструментов власти.

– Король ЯндолАнганол, убоявшись убийства, наверняка сбежал. Трус. А ведь он должен был остаться, чтобы присутствовать на казни своего сына.

Несколько ободренный этой мыслью, Сайрен Станд вечером встретился со своим советником Криспаном Морну. Вид советника поражал: лицо его осунулось, он еще больше похудел. Поклонившись своему суверену, он сказал так:

– Обдумав сложившееся в столице тревожное положение, ваше величество, я отмечаю, что внимание народа нынче почти полностью отвлечено от персоны короля ЯндолАнганола. Главная тема разговоров и из-за чего кипят страсти - ни много ни мало самое наша вера. Остается только надеяться, что прозвучавшая сегодня днем в дворцовом саду столь неуместная речь будет скоро забыта. Уверен, люди не смогут долго выносить мысль о том, что они стоят ниже фагоров.

Кстати сказать, теперешняя ситуация выгодна нам тем, что во время беспорядков удобнее всего окончательно удалить короля ЯндолАнганола из города. По каноническим законам он все еще считается женатым, но то, что случилось сегодня утром, позволило нам понять его ближайшие претенциозные планы. Он еще сможет наделать нам неприятностей.

По этой причине я предлагаю удалить Анганола из города прежде, чем он сумеет переговорить с его святейшеством Це'Сарром - возможно, через посредничество посланника Эсомбера или Улбобега. Его святейшеству предстоит столкнуться с проблемой очень высокого порядка, с трагедией духовного кризиса целого народа. Кроме того, сейчас актуален, как никогда, вопрос о замужестве вашей дочери, и его также можно быстро урегулировать, обеспечив ей достойнейшую партию.

– О, я догадываюсь, на кого ты намекаешь, Криспан, - прощебетала Бакхаарнет-она.

Криспан Морну остался невозмутимым. Они с королем поняли друг друга. Советник, по обыкновению обиняками, напомнил своему монарху о том, что наступила пора провести в жизнь давно обдуманный план, иначе говоря, не медля больше ни дня, срочно обручить принцессу с панновальским принцем Тайнцем Индреддом и таким образом укрепить руку веры, хватка которой в Олдорандо как будто начала ослабевать.

Замечание королевы Криспан Морну пропустил мимо ушей.

– Каково будет ваше решение, ваше величество?

– Знаешь что, Криспан, я думаю, мне пора принять ванну…

Криспан Морну выудил из недр своего черного облачения распечатанный конверт.

– Вот полученные на этой неделе известия от наших агентов в Матрассиле. Очень скоро нам придется столкнуться с различного рода сложностями. Например, сообщают, что во время очередного набега Унндрейд Молот, бич Мордриата, был сброшен хоксни, сломал шею и вследствие этого умер. Пока его набеги грозили Борлиену, наши соседи были вынуждены держать некоторую часть своей армии близ столицы. Но теперь, когда Унндрейд мертв, а ЯндолАнганола нет…

Советник Морну умолк и в повисшей звенящей тишине тонко улыбнулся.

– Я посоветовал бы вам предложить королю ЯндолАнганолу самый быстроходный корабль. И даже два, если это возможно, ваше величество, - пусть уводит свою фагорскую гвардию из Олдорандо как можно быстрее. Думаю, он возражать не будет. Проявите настойчивость, упирайте на то, что не властны над сложившейся в столице ситуацией, по причине чего его драгоценных чудовищ следует спешно удалить из города, не то их перебьют всех до единого. Как-то совсем недавно он с гордостью заявил, что умеет справляться с обстоятельствами, принимая их как должное. Вот пусть и делает то, что теперь кажется наиболее верным.

Король Сайрен Станд утер вспотевший лоб и задумался над словами советника.

– Совет хорош, но король ЯндолАнганол никогда не прислушается к нему. Не прислушается в том случае, если совет этот дам я. Пусть он услышит его от кого-нибудь из своих друзей.

– От друзей?

– Да, от своих панновальских друзей. От Элама Эсомбера и этого презренного Гуаддла Улбобега. Устрой мне с ними встречу и заранее проинструктируй, а я пока наконец приму ванну, о которой давно уже мечтаю. Хочется чего-нибудь сладенького. Ты пойдешь со мной, дорогая? - спросил он, повернувшись к жене. - Ты ведь тоже сластена.

Толпа буйствовала. Скопления народа были отлично видны с Аверна. В Олдорандо было полным-полно праздношатающихся. Беспорядки тут всегда приветствовались. Смута выплескивалась на улицы из кабаков, где в безопасности дремала до срока. Толпы выламывали из заборов колья и шли брать приступом лавки купцов. Беспорядки вскипали вокруг церквей, где прежде люди перебивались крохами на паперти. Смута медленными волнами выкатывалась из святых мест, часовен и соборов. Люди торопились урвать, что плохо лежит.

Какой-то ученый червь объявил, что когда-то они были в подчинении у фагов. Лучшего боевого клича придумать было нельзя. Куда подевался этот ученый червь? Может быть, он - вон тот сландж, что пугливо крадется вдоль улицы, прижимаясь к домам?

Многие авернцы взирали на творящуюся внизу смуту и на участвующих в ней смутьянов с презрением. Другие, кто умел заглянуть глубже, видели в народной буре другой смысл. Какими бы нелепыми, какими бы примитивными ни были вопросы, поднятые СарториИрврашем, они находили отклик в душах обитателей станции наблюдения, где никакой бунт не мог разрешить мучительных проблем.

«Вера - само непостоянство». Так утверждал трактат «О временах года Гелликонии, длящихся дольше, чем человеческая жизни». Вера в технологический прогресс, вдохновивший людей на создание Аверна, через несколько поколений превратилась в ловушку для тех, кто находился на борту станции, как превратилось в ловушку напластование веры, получившее название акханабизм.

Приверженцы самосозерцательного квиетизма, управляющие станцией, не видели выхода из ловушки. Им необходимы были перемены, но их-то они больше всего и страшились. Их чувствами управляли немытые и нечесаные грубияны, с дикими криками несущиеся по Гусиной улице и по улице Возен, неучи - зато у них была надежда, которой здесь, у божественных созерцателей, не было никогда. Распаленный выпивкой и дракой человек с Гусиной улицы мог дать волю кулакам или просто погорлопанить перед собором. Этого человека можно было сбить с толку, но ему не суждено было познать всю глубину гулкой пустоты, которую ощущали вокруг себя наставники шести семейств. «Вера - само непостоянство». Так оно и было. На Аверне вера умерла, оставив после себя отчаяние.

Отчаянию предавались отдельные личности, но отнюдь не все. Пока старейшины рассматривали творящееся внизу, у них под ногами, - безумие, столь созвучное той капле надежды, что жила в них самих, - и записывали на пленку свои дрожащие голоса, бросающиеся на гребне могучих волн преодолевать пространство, на станции наблюдения рождалась и набирала силу новая клика.

У клики уже было имя - ее члены называли себя аганиперами. Те, кто входил в нее, были молоды и безрассудны. Они прекрасно понимали, что нет ни единого шанса вернуться на Землю, как нет шанса - это совсем недавно чрезвычайно ярко продемонстрировал им Билли Сяо Пин - поселиться на Гелликонии. Но шанс все же был - он ожидал их на Аганипе. Собираясь в тех редких местах, где можно было укрыться от всевидящих камер, они общались горячим шепотом и уже строили планы, как угонят со станции челнок, который доставит их на пустынную планету. В сердцах этих молодых людей горела надежда не менее пламенная, чем у тех, кто мчался с кольями по Гусиной улице.

К вечеру похолодало. Повторились подземные толчки, но в царящей на улицах суматохе на них мало кто обратил внимание.

Принявший ванну и значительно посвежевший, основательно подкрепившийся король Сайрен Станд наконец почувствовал, что в силах принять в своем кабинете посланника Эсомбера и престарелого Гуаддла Улбобега. Раскинувшись на мягкой кушетке, король усадил рядом с собой жену, приобнял ее за плечи и, составив таким образом продуманно радующую глаз композицию, велел звать к себе панновальцев.

После положенных по этикету приветствий рабыня налила вино в кубки, предварительно наполненные лучшим лордриардрийским льдом.

Гуаддл Улбобег повязал поверх легкого чарфрула броский кушак. Неловко поклонившись, он смущенно взглянул на Криспана Морну, вероятно чувствуя себя в присутствии сего мужа не слишком уютно. Готовилось нечто странное, и пожилой человек нервничал.

В противоположность Улбобегу Элам Эсомбер держался совершенно свободно и был весел и приветлив. Как всегда изящно одетый, он пружинистым шагом приблизился к кушетке королевской четы и поцеловал руки им обоим с видом счастливого человека, совершенно невосприимчивого к заразе.

– Осмелюсь поблагодарить вас, ваше величество, за представление, которым, как и было обещано, вы развлекли нас сегодня днем. Примите мои поздравления. Как говорил этот ваш ученый старикан - воистину дремучий лесной человек, - как говорил! Сомнения только укрепят веру, вот все, чего он добился. И тем не менее не могу не отметить столь внезапный поворот в судьбе короля-еретика ЯндолАнганола, этого любителя фагоров - еще сегодня утром он предстал перед судом, который вправе был приговорить его к смерти, а к вечеру уже стал героем-защитником сынов Господа.

Мелодично рассмеявшись, он повернулся к Криспану Морну, чтобы разделить с тем шутку.

– Это богохульство, - ледяным тоном отчеканил советник и еще больше почернел.

Эсомбер согласно кивнул и снова улыбнулся.

– Теперь, когда у Бога появилось новое обличие, оно появилось и у богохульства. Вчерашняя ересь, сударь, сегодня оборачивается словом истины и ведет нас в край обетованный кратчайшим путем…

– Мне непонятно ваше веселье, - ворчливо подал голос Сайрен Станд. - Но полагаю, что хорошее настроение всегда лучше дурного. По крайней мере, я надеюсь, мне это будет на руку. Я позвал вас, чтобы попросить об одной услуге. Женщина, еще вина.

– Мы готовы исполнить любую просьбу вашего величества, - проговорил Гуаддл Улбобег, в волнении крепко сжимая в кулаке свой бокал.

Не спеша выбравшись из мягких объятий кушетки и несколько раз прогулявшись по кабинету, Станд заговорил, придав своему голосу легкий оттенок торжественности.

– Я собираюсь просить вашего содействия в том, чтобы убедить короля ЯндолАнганола как можно скорее оставить пределы моего королевства. Я хочу, чтобы он сделал это прежде, чем успеет связать мою бедную младшую дочь Милую матримониальными узами.

Эсомбер взглянул на Гуаддла Улбобега. Улбобег взглянул на Эсомбера.

– Так каким же будет ваш ответ? - спросил король Станд.

– Сударь… - начал было Эсомбер и замолчал, накручивая на палец локон тонких волос у виска и уставившись в пол.

Откашлявшись, Улбобег немного помолчал и потом, словно одного раза было недостаточно, снова откашлялся.

– Могу я осмелиться спросить ваше величество о том, как давно вы в последний раз видели дочь? - спросил он наконец.

– Что касается меня, сударь, то я полностью нахожусь во власти короля ЯндолАнганола, - объявил Элам Эсомбер, не отпуская локона. - Причиной тут неосмотрительность поведения, допущенная мною некоторое время назад. И что самое непростительное, неосмотрительность я допустил в отношении - хотя это нетрудно понять - самой королевы королев. Вот почему, когда сегодня утром король ЯндолАнганол явился к нам с просьбой о содействии, мы не могли… мы чувствовали себя обязанными…

Внимательно всмотревшись в лицо короля Олдорандо, посланник замолчал, предоставляя продолжать Улбобегу.

– Я, сударь, епископ Собора его святейшества Це'Сарра Панновальского, - пояснил Улбобег, - и, таким образом, наделен его святейшеством правом в некоторых случаях действовать от имени церкви…

– В свою очередь я, - подхватил Эсомбер, - по сию пору удерживаю при себе подписанную королевой МирдемИнггалой грамоту с разрешением на развод, каковую должен был передать его святейшеству Це'Сарру… или одному из представителей его Собора еще несколько теннеров назад - прошу прощения за то, что вынужден был произнести при вас это оскорбительное слово анципиталов…

– Поймите, мы сделали все возможное, - продолжил Гуаддл Улбобег не без удовольствия, - чтобы высвободить его святейшеству побольше времени в ходе его визита в дружественную державу, сняв с него часть обязанностей…

– Тем более, что вопрос касался весьма приятной темы…

– О да, конечно, и чтобы не беспокоить ваше величество понапрасну…

– Все, достаточно! - не выдержав, заорал Сайрен Станд. - Ближе к делу, болтуны! Довольно проволочек!

– Вот именно, то же самое сказали себе и мы несколько часов назад, - согласно кивнул Эсомбер, даря присутствующих лучезарными улыбками. - Ближе к делу и довольно проволочек - отлично сказано, ваше величество… Так вот, данной нам свыше властью мы законным образом скрепили матримониальную связь между королем ЯндолАнганолом и вашей дочерью, Милуей Тал. Обряд был очень простым, но чрезвычайно трогательным. Жаль, что вашему величеству не удалось присутствовать.

Его величество потрясенно опустился на пол мимо кушетки, но тут же вскочил на ноги с криком:

– Так они обвенчались?

– Да, ваше величество, обвенчались и теперь зовутся «муж и жена», - согласно кивнул Гуаддл Улбобег. - Я возглавлял церемонию и принимал от новобрачных клятвы, заменяя его святейшество в его отсутствие.

– А я был свидетелем и держал кольца, - вставил Эсомбер. - Кроме того, присутствовали несколько капитанов короля ЯндолАнганола. Фагоров, тороплюсь сообщить, не было. Это я гарантирую.

– Так они обвенчались? - повторил Сайрен Станд, поводя вокруг диким взглядом. И упал на кушетку на руки жене.

– Имеем честь поздравить ваше величество с законным браком дочери, - развязно подал голос Эсомбер. - Мы уверены, что счастливей этой пары не будет на свете.

На следующий день перед закатом небесная дымка рассеялась, на востоке уже зажигались звезды. На западе еще играли отблески величественного заката Фреира. Стояла тихая безветренная погода. По земле время от времени пробегала дрожь.

Ранее, в полдень, в Олдорандо прибыл его святейшество Це'Сарр Киландр IX. Его святейшество, глубокий старец с длинными белыми волосами, немедленно по приезду улегся в своих покоях отдыхать после дальнего пути. Пока усталый Це'Сарр лежал под шелковым одеялом, разные официальные лица и, наконец, сам король Сайрен Станд наведывались к нему в спальню, дабы принести лихорадочные извинения за религиозный разброд и беспорядки, постигшие королевство Олдорандо.

Все слова извинений его святейшество выслушивал молча и спокойно, ничем не выдавая своего раздражения. В своей мудрости он планировал устроить на закате Фреира специальную службу - но не в городском соборе, а в часовне при дворце, - и обратиться с пастырским словом к собравшимся, чтобы разрешить все их сомнения. Оппортунистические слухи о том, что фагоры якобы древняя и мудрая раса, стоявшая значительно выше людей, он объявит полной ложью. Пока в его дряхлом теле будут сохраняться силы, голоса атеистов в этой стране не будут звучать громче гласа Церкви, никогда.

Как и было условлено, служба началась на закате Фреира. Древний старик Це'Сарр говорил тихим и исполненным благородства голосом. На службу явились все, кто только мог.

Кроме тех двоих, что стояли рядышком в белом павильоне в Парке Свистуна.

Только что совершив покаянную и благодарственную молитву, король ЯндолАнганол принял бичевание и теперь обмывал окровавленную спину, подставляя ладони под горячую воду термальных источников, которую лил из кувшина раб.

– Зачем ты так жесток с собой, муж мой? - испуганно воскликнула Милуя Тал, торопливо появляясь в павильоне. Она была босиком, в полупрозрачной мантии из белого сатара. - К чему истязать плоть, из которой состоят наши тела? Или твоя плоть не устраивает тебя? Тогда из чего ты хочешь состоять?

– Меж душой и телом существует перегородка, в которой имеется доля и того и другого. Я не собираюсь просить тебя подвергнуться тому же ритуалу, но прошу не мешать моим религиозным отправлениям.

– Но твоя плоть дорога мне. Теперь твоя плоть принадлежит мне, и если ты и дальше будешь причинять ей вред, я убью тебя. Когда ты заснешь, я сяду тебе на лицо своим задком и задушу!

Бросившись к мужу, она крепко прижалась к его мокрому телу и стояла так, пока ее платье не промокло насквозь. Король приказал рабу уйти и принялся ласкать и целовать молодую жену.

– Твоя юная плоть тоже дорога мне, но я поклялся, что не познаю тебя плотски до тех пор, пока тебе не исполнится двенадцать.

– О нет, Ян! Это невозможно! Это еще целых пять теннеров! Я такая слабая и доверчивая девушка - меня ничего не стоит соблазнить, видишь? - Милуя прижалась щечкой к его щеке.

– Пять теннеров - это совсем немного, и если мы подождем, ничего плохого не будет, только польза.

Милуя набросилась на него как дикая кошка и, свалив на постель, начала игривую борьбу, весело хохоча.

– Я не собираюсь ждать, не собираюсь! Я уже все знаю о том, что должна делать жена, и собираюсь стать твоей женой вся, до последней частицы!

После этих слов они перешли к страстным поцелуям. Потом он со смехом оттолкнул ее.

– Ты мой маленький огонек, ты моя золотая, моя веселая малышка. Мы все-таки подождем до тех пор, пока положение не начнет улучшаться, а кроме того, мне еще нужно как-то объясниться с твоими родителями.

– Но все и так уже прекрасно! - взмолилась она.

Стремясь отвлечь ее от опасной темы, он сказал:

– Послушай дорогая, у меня есть для тебя маленький свадебный подарок. Сейчас это все, что у меня есть. Когда мы вернемся в Матрассил, я осыплю тебя подарками с головы до ног.

Засунув руку в карман, он достал оттуда часы с тройным рядом цифр и подал Милуе.

На циферблате значилось:

…

07: 31: 15 18: 21: 90 19: 24: 40

Приняв подарок из рук супруга, Милуя озадаченно на него посмотрела. Она попыталась застегнуть часы вокруг головы как обруч, но ремешок не сошелся у нее на затылке.

– И где же я должна их носить?

– Как браслет.

– Хорошо, может быть, я так и сделаю. Спасибо, Ян, замечательная вещица. Я примерю ее позже.

Милуя отложила часы на столик и вдруг одним быстрым движением стянула через голову мокрое платье.

– Можешь рассмотреть меня и убедиться, что не переплатил.

Он начал молиться, но когда она пустилась грациозно танцевать по комнате, его глаза отказались закрываться. Подбежав к принцессе, он схватил ее и, подняв на руки, отнес к постели.

– Что ж, прекрасно, моя очаровательная Милуя. Мой лакомый кусочек. Наша семейная жизнь начнется сегодня же.

Из состояния тихого обалделого счастья их час спустя вырвал грозный трепет земли. С потолка посыпалась штукатурка, полетели доски, лампа сорвалась со стола на пол. Кровать опасно заскрипела. В страхе соскочив с постели голышом, они упали на пол от сильнейшего толчка.

– Может, лучше выйти наружу? - спросила Милуя. - Кажется, будто парк ходит ходуном.

– Подожди минутку.

На этот раз трясло особенно долго. В городе завыли собаки. Потом дрожь земли улеглась и наступила жутковатая тишина.

В этой тиши мысли в голове короля шевелились подобно земляным червям. Он думал о клятвах, которые приносил - и нарушил все до единой. О людях, которых любил - но всех предавал. О надеждах, которые лелеял - а после оставлял. В наступившей тишине он нигде не мог найти успокоения - даже в стройном, покрытом испариной маленьком теле, что лежало рядом.

Его зоркий взгляд остановился на предмете, упавшем со стола и лежавшем теперь на тростниковой циновке. То были часы, когда-то принадлежавшие БиллишОвпину, порождение неизвестной науки, прокравшейся в судьбу короля за последние теннеры его бедственного существования.

Внезапно он с яростным криком вскочил и, как следует размахнувшись, выбросил часы в дальнее, выходящее на север окно. Избавившись от часов, он остался стоять, тяжело дыша, совершенно голый, странно напрягшись, словно ожидал, что странный предмет вот-вот вернется к нему.

Через мгновение, преодолев страх, Милуя Тал тоже соскочила с кровати и встала рядом с мужем, положив руку ему на плечо. Молча и не сговариваясь, они отвернулись от окна, откуда в комнату проникал прохладный воздух.

На севере сиял сверхъестественный свет, выделяющий силуэтами горизонт и деревья. Среди удивительного сияния бесшумно плясали молнии.

– Всемогущий, да что творится? - спросил ЯндолАнганол, сжимая хрупкие плечи своей миниатюрной жены.

– Все в порядке, Ян, не волнуйся. Во время землетрясения в небе всегда бывает такой свет - вскоре он угаснет. Этот свет в небе особенно ярок после сильных толчков. Мы называем его «ночными радугами».

– Но это безопасно? И почему так тихо?

Прислушавшись, король понял, что от казарм Первого Фагорского не долетает ни звука. Неожиданная тревога обуяла его.

– Я, кажется, что-то слышу.

Внезапно повернувшись, Милуя подбежала к противоположной стене и уже оттуда закричала:

– Ян, Ян! Посмотри, что творится! Дворец!

Бросившись к жене, король выглянул в окно. За площадью Лойлбрайден дворец был объят пламенем. Горел весь внешний деревянный фасад, клубы черного дыма поднимались к звездам.

– Должно быть, пожар начался из-за землетрясения. Нужно пойти посмотреть - может быть, мы чем-то сможем помочь - скорей, скорей, там моя бедная мать!

Птичий голосок Милуи Тал выдавал пронзительные тревожные трели.

Потрясенные, они молча оделись и выбежали наружу. Фагоров в парке нигде не было видно, но как только они пересекли площадь, то увидели двурогих.

Первый Фагорский в полном боевом снаряжении охранял дворец, не сводя с огня розовых неподвижных глаз. Огонь быстро охватывал все б?льшие участки стен и крыш, но фагоры сохраняли неподвижность, невзирая на то, что пожар разгорался все сильнее. В отдалении перед строем фагоров беспомощно стояла толпа горожан, не в силах сделать хоть что-нибудь. Фагоры не подпускали людей к огню.

Король ЯндолАнганол решительно бросился к дворцу, устремившись прямо на строй фагоров, но не успел он приблизиться к двурогим вплотную, как путь ему преградили острия копий. Предводительница фагоров Гххт-Мларк Чзахн отсалютовала своему начальнику и заговорила:

– Вам нельзя подходить ближе, господин, опасно. Мы принесли огонь в это гнездо сынов Фреира, туда, где под землей у них прибежище веры. От предков к нам пришла весть, что король зла и король-церковник готовят убийство всех ваших слуг, тех, что состоят в гвардии.

– Кто приказал поджечь дворец? - спросил король, от потрясения еле ворочая языком. - Я не мог приказать вам этого. Вы только что убили Акханабу - Бога, созданного по вашему подобию.

Стоящее перед ним существо с непрозрачными розовыми глазами подняло трехпалую руку и поднесло ее к голове.

– Приказ предков пришел ко мне давно. Когда-то в древности это место звалось Хррм-Бххрд Йдохк… Говорят, что еще…

– Вы убили Акханабу… убили все… все…

Окончание фразы король ЯндолАнганол едва расслышал, поскольку стоящая рядом с ним Милуя Тал безостановочно выкрикивала на одной высокой мучительной ноте:

– Моя мать! Моя мать! Моя мать! Моя бедная мать!

– В Хррм-Бххрд Йдохке когда-то обитал король анципиталов. В древности. Никто не отдавал его сынам Фреира, они взяли его сами.

Король Орел ничего не понимал. Он вновь попытался прорваться ко дворцу, но уперся грудью в острие копья фагорши и выхватил меч.

– Пропусти меня, Чзахн, или я убью тебя.

Он знал, что угрозы здесь бесполезны. В ответ он услышал только спокойное:

– Туда нельзя, господин, вы не пройдете.

– Ты же огненный бог, Ян, - прикажи огню погаснуть!

Вскрикивая своим птичьим голосом, клекоча словно попугай, Милуя нещадно щипала его за руки, толкала в спину, но он не трогался с места. Чзахн, явно желающая объясниться, некоторое время молча сражалась с рвущимися наружу словами, пока наконец не заговорила вновь:

– Древний Хррм-Бххрд Йдохк - доброе место, сударь. В воздушных октавах здесь слагаются песни. До пришествия сынов Фреира здесь жил Хрл-Ичор Йхар. Это было в давние времена, во времена Т'Сехн-Хрр.

– Но сейчас другое время, гиллота! И мы живем и умираем сегодня, а не когда-то в древности!

Он пытался заставить себя размахнуться и нанести удар, но тщетно, даже пронзительно кричащая женщина рядом с ним не могла принудить его к этому. Его воля умерла. Языки пламени плясали в зрачках прищуренных глаз.

Помолчав немного и собравшись с мыслями, гиллота продолжила объяснения, выговаривая слова с размеренностью машины.

– Анципиталы были тут до сынов Фреира, господин. До того дня, когда свет Фреира стал совсем плохим. До того, как ушел Т'Сехн-Хрр. Старые грехи, господин.

Хотя, может быть, гиллота сказала и «старые вехи». В яростном реве пламени невозможно было расслышать что-то наверняка. Часть дворцовой крыши с грохотом провалилась внутрь, и в ночное небо взметнулся столб огненной круговерти. Колонны рушились прямо на площадь.

Закричав в один голос, толпа отпрянула. Среди зевак была и АбазВасидол. Когда народ шарахнулся от жара, она в испуге ухватилась за локоть приличного господина из сиборнальского посольства.

– Его святейшество Це'Сарр… все погибли! - сходя с ума от душевной муки, воскликнул ЯндолАнганол. Милуя Тал рыдала, спрятав лицо у него на груди. - Все погибли… все погибло!

Он стоял, опустив руки, - не пытался обнять жену, но и не отталкивал ее. Сейчас она была для него ничем. Его душа сгорала в пламени дворцового пожара. В блеске огня гибли все его надежды и замыслы - или можно было сказать, что огонь превращал его упования в быль. Он станет повелителем Олдорандо, как раньше был повелителем Борлиена, хотя в этом бесконечном превращении понятий в свою противоположность, этих радикальных перемен точек зрения, когда Бог превращается в фагора, он больше не мог желать власти.

Фагоры привели его к триумфу, в котором он видел только одно - свое полное поражение. Его мысли устремились к МирдемИнггале, но их лето давным-давно закончилось, и этот великий погребальный костер его врагов был лишь тусклым отсветом их осени.

– Все погибло, - снова повторил он.

Стройная фигура, свободно миновавшая ряды фагоров, приблизилась к ним как раз вовремя, чтобы успеть заметить:

– Не совсем, господин, далеко не все. Рад вам об этом сообщить.

Эсомбер старался держаться уверенно и легко, но это ему теперь плохо удавалось - он был бледен и дрожал.

– Поскольку я искренне верю во Всемогущего, кем бы он ни был, человеком или фагором, я решил, что вполне могу пропустить лекцию Це'Сарра на сей счет. Как оказалось, это верное решение спасло мне жизнь. Пускай это послужит и вам уроком, ваше величество, - не стоит чрезмерно чтить церковь, ходите туда пореже.

Злобно взглянув на посланника снизу вверх, принцесса выкрикнула:

– Вы убежали из дворца - значит, вы трус! Там же мои родители - мать и отец.

Эсомбер погрозил юной особе пальцем.

– Вам стоит поучиться у своего мужа подстраиваться под обстоятельства и использовать их. Если вдруг окажется, что ваши мать и отец трагически погибли - а ужасная правда скорее всего оправдает ваши подозрения, - то я первым поспешу поздравить вас, сударыня, с тем, что с сегодняшнего дня вы королева и Олдорандо, и Борлиена.

Будучи одним из лиц, сыгравших главную роль в вашей с королем Орлом тайной женитьбе, я надеюсь на особое отношение с вашей стороны в будущем. Быть может, я никогда не стану Це'Сарром, но и вы, госпожа, и ваш муж - вы оба знаете, что я останусь верен и предан вам до конца дней и еще смогу сослужить службу. Всегда, даже во времена страшных потрясений и бед, таких как теперь, всегда ищите во всем хорошую сторону.

Король ЯндолАнганол покачал головой. Взяв Милую Тал за плечи, он попытался увести ее от пожара.

– Я ничего не могу сделать. Если я зарублю сейчас одного или двух фагоров, это ничего не изменит. Подождем до утра. Хотя Эсомбер и циник, но в его словах есть правда.

– Циник? - тихо переспросил Эсомбер. - А разве ваши фагоры не повторили с большим размахом то, что вы сделали в свое время с мирдопоклонниками? Ваши зверюги сегодня ночью преподнесли вам корону Олдорандо.

В лице короля мелькнуло нечто такое, чего Эсомбер не мог вынести.

– Если окажется, что весь двор в одночасье сгорел в пожаре, то мне остается только задержаться и проследить за тем, чтобы наследование власти произошло законным путем и королевой стала Милуя Тал - это нормальный ход событий. Разве подобная обязанность может радовать, Эсомбер? Что здесь смешного?

– Я рассчитывал, что вы, как всегда, используете обстоятельства, господин. По крайней мере я на вашем месте поступил бы так. Отсюда и веселье.

Они уже шли через площадь. Принцесса спотыкалась, и ее нужно было вести под руку.

Помолчав, король шагов через десять продолжил:

– В противном случае может воцариться анархия - или за дело возьмется Панновал. О чем бы ни шла речь, о веселье или о скорби, нам в руки идет возможность осуществить давнюю мечту - объединившись, два королевства станут много крепче и сумеют отразить удар любого врага.

– Всегда ты ищешь во всем врага! - взвыла Милуя Тал, вскинув взгляд к своему повергнутому божеству.

Король ЯндолАнганол обратил к Эсомберу лицо, на котором читалось недоверие:

– Ведь сам Це'Сарр умер, сам Це'Сарр…

– Принадлежность к лику святых не помогла ему, это точно. Я могу утешить вас еще кое-чем. Возможно, король Сайрен Станд и не войдет в историю как самый мудрый монарх, но незадолго до того как погибнуть в огне, он неожиданно явил всем образчик потрясающего милосердия. Быть может, на это его подвигнула мать новоиспеченной королевы. Час назад бывший король Олдорандо приказал отпустить одного известного всем нам осужденного, ибо нельзя же повесить своего племянника. Видно, это было ему не по нутру. Возможно, таков его свадебный подарок, странноватый, но все же…

– Станд освободил Робайдая? - на мгновение лицо Орла прояснилось.

Целое крыло дворца провалилось внутрь. Высокие колонны из каменного дерева пылали ярко, как свечи. Площадь быстро заполнялась народом, казалось, все население Олдорандо пришло поглазеть на объятый огнем дворец. Больше такой ночи им не увидеть никогда. Многие из наиболее суеверных усматривали в охватившем прибежище королевской власти пожаре знамение близкого конца света.

– Я лично проследил, чтобы юношу освободили. Он, конечно же, до смерти обрадовался и немедленно снова бросился бродяжничать. Он и сейчас неукротим. Как выпущенная из лука стрела - лучше сравнения не придумаешь.

С губ ЯндолАнганола сорвался стон.

– Мой бедный мальчик, ну почему он не хочет прийти ко мне? Надеюсь, когда-нибудь ненависть в нем перегорит…

– Сейчас он, наверно, стоит в очереди желающих приложиться к ранам усопшего СарториИрвраша - пожалуй, самая негигиеничная форма преклонения, какую я видел…

– Почему Роба не пришел ко мне?…

Ответа не последовало, но ЯндолАнганол мог угадать его: ответ был рядом, шел, опираясь на его руку, - Милуя Тал. Пройдет немало теннеров, прежде чем память о случившемся сегодня наконец поблекнет и он сумеет смириться со всем свалившимся на него.

Словно подслушав его мысли, Элам Эсомбер эхом вторил им:

– Позволь узнать, что ты намерен делать со своей знаменитой Фагорской гвардией, которая учинила это зверство?

Пронзив посланника пристальным взглядом, король отвернулся и продолжил свой путь прочь от пожарища.

– Ты бы лучше сказал мне, что нам теперь делать с открытием СарториИрвраша, представившим нам фагоров в новом свете, - пробормотал он.

Эпилог

Высадившись на борлиенском берегу, морские пехотинцы под командованием Пашаратида совершили марш на восток к Гравабагалинену.

На марше Ио догнала весть о беспорядках в Матрассиле. Медленно, но верно народ усваивал все стороны трагической гибели мирдопоклонников, а с пониманием накатывала ярость; по возвращении в столицу короля ЯндолАнганола мог ожидать недоброжелательный прием.

Сидевший в голове Ио Пашаратида план обдумывался им так и эдак, и наконец замысел этот утвердился настолько прочно, что начал казаться Ио уже осуществленным. Он захватит в плен королеву королев; когда Гравабагалинен падет, королева окажется в его руках. Матрассил с готовностью примет МирдемИнггалу в качестве королевы. Он, ее супруг, станет править страной; Ио не страдал особыми политическими амбициями, по крайней мере вселенского характера. Все хитрости и унижения прошлой жизни, все разочарования и бесчестие - все непременно уйдет и забудется. Один точный удар в самое беззащитное место - и венец всех его желаний будет принадлежать ему.

Посланная вперед разведка доложила о возведенных вокруг деревянного дворца земляных укреплениях. Он повел свое воинство в атаку на заходе Беталикса, когда над всей землей распространилось туманное предзакатное сияние. Стрелки наступали парами, под прикрытием легковооруженной пехоты, держа мушкеты наготове.

Над бруствером поднялась рука с белым флагом. Из траншеи появилась коренастая фигура и, осторожно распрямившись, сделала несколько шагов вперед. Подняв руку, Пашаратид остановил солдат и двинулся вперед один. Он отлично представлял себя со стороны - отважный и сильный, идет бодро и смело. С каждым шагом он завоевывал все новые и новые пяди чужой земли.

Они с коренастым борлиенцем сошлись, остановившись на расстоянии длины солдатской пики.

Бардол КараБансити заговорил первым. Он хотел знать, почему солдаты в боевом строю наступают на почти беззащитный дворец.

На что Пашаратид с высокомерием ответил, что его намерения исключительно благородны. Он требует отдать ему королеву МирдемИнггалу, после чего оставит дворец в покое.

Осенив лоб священным кругом, КараБансити звучно всхлипнул. «Увы, - сказал он, - королева королев МирдемИнггала мертва, ее застрелил из лука убийца, подосланный ее бывшим мужем, королем ЯндолАнганолом».

Ио Пашаратид гневно заявил, что отказывается верить такой невероятной новости.

– Посмотрите сами, - ответил КараБансити.

Он указал на море, глянцевито блестевшее в лучах заката. На берегу несколько человек готовили к отплытию корабль с погребальным костром.

Но этого Ио было недостаточно - он желал видеть все собственными глазами.

Оставив солдат, он бросился к берегу бегом. Четверо носильщиков несли на плечах помост, на котором лежало накрытое белым муслином тело покойной. Налетающий с моря бриз шевелил края муслинового савана. Вокруг тела были насыпаны вороха живых цветов. На берегу у самого прибоя стояла и плакала старуха с темной, крупной, мохнатой родинкой на щеке.

Четверо носильщиков занесли помост на борт белого корабля, каравеллы «Жрец Ваджабхара»; пробитые борта судна были наскоро залатаны, чтобы в свое последнее плавание оно могло выйти, уже не направляемое рукой рулевого. Водрузив помост с усопшей под мачтой, четверо носильщиков вернулись на берег.

СкафБар, мажордом королевы, весь в черном, в одиночку поднялся на борт с ярко горящим факелом в руках. Остановившись перед помостом с телом покойной, он низко ей поклонился. Потом опустил факел в кучу сухого плавника, заготовленного на палубе.

Когда огонь охватил почти весь корабль, попутный ветер наконец заставил судно отчалить от берега. Дым, стелющийся над водой, напоминал тонкие, длинные пряди седых волос.

Сдернув с головы боевой шлем, Пашаратид с силой швырнул его в песок, потом, повернувшись к солдатам, яростно закричал:

– На колени, вы, невежи! Становитесь на колени и молитесь Азоиаксику за душу этой чудесной женщины. Королева умерла, о, королева королев умерла!

Трясясь на гнедом хоксни, КараБансити возвращающийся к своей жене в Оттассол, время от времени вдруг начинал улыбаться. Его уловка увенчалась успехом. В который раз он доказал свое хитроумие; атака Пашаратида была отбита без единого выстрела, без единого взмаха мечом. На мизинце левой руки у анатома красовался подарок королевы - кольцо с камнем цвета морской волны.

Королева бежала из Гравабагалинена всего за несколько часов до появления Пашаратида у его врат. Вместе с королевой уехали ее генерал и его сестра, королевская фрейлина, принцесса Татро и несколько верных придворных. Все вместе они направились через плодородные земли на север, к столице Борлиена, Матрассилу.

Где бы на пути королевы и ее спутников ни попадалась деревня, крестьяне, крестьянки и их дети выходили из своих хижин и молили бога ниспослать удачу королеве МирдемИнггале. Самые беднейшие несли последние крохи, чтобы накормить ее и тех, кто ехал вместе с ней, умоляли сказать, чем еще могут они помочь прекрасной королеве королев.

Сердце королевы разрывалось от признательности, хотя сердце это уже было не то, что прежде; жар ушел из ее желаний, осталась прохлада. Возможно, когда-нибудь она согласится принять генерала ТолрамКетинета. Когда-нибудь, если ничто не изменится, так и будет. Но прежде ей необходимо найти сына и утешить его. После этого ее будущее примет более определенные очертания.

А Пашаратид решил надолго стать на берегу моря лагерем. Небольшое стадо косуль, не обращая на него никакого внимания, спустилось на песчаный берег, чтобы попастись у высшей линии прилива.

Погребальный корабль уплыл в море, унося на борту тело старой прислужницы, умершей от ран, причиненных ударом порохового бочонка. Пламя от пылающего судна столбом поднималось в небо, а дым широко стлался по волнам. Скрип такелажа еще долго звучал в ушах Пашаратида.

Рыдая, он рвал на себе тунику, вспоминая то, чему никогда уже не суждено было сбыться. Упав наконец на колени в песок, он разрыдался, призывая смерть, которая никак не шла к нему.

Некоторое время около горящего судна кружили морские животные; потом и они оставили его. Отвернув от берега, косяк дельфинов устремился в открытое море, повинуясь только им одним слышному зову. Их путь лежал к диким просторам водяного покрова Гелликонии, туда, где не проходил еще ни один корабль ни одного капитана.

Прошли годы. Постепенно, один за другим, ушли все герои этого неспокойного поколения… Но еще нескоро после того, как королева королев приобщилась к сонму усопших, то одухотворенное, что еще осталось от нее, преодолев необозримый простор пространства и времени, наконец было принято ретрансляционными станциями Земли. Там ее силуэт и лицо ожили вновь. Все ее страдания, радости, падения и взлеты, добродетели и пороки - все еще раз прошло ровной чередой перед глазами людей Земли.

Что касается Гелликонии, то там память о королеве королев довольно скоро ушла в небытие, как уходят в небытие волны, плеснувшие на берег.

Над головой сиял Т'Сехн-Хрр. Свет луны казался голубым. Даже днем, когда сквозь холодный туман к земле пробивалось сияние Беталикса, день был окрашен в голубоватые тона.

Анципиталы были отлично приспособлены к такому климату. Вокруг царила приятная прохлада. Фагоры высоко держали рога и жили без спешки, без суеты. Центром цивилизации двурогих были горы тропиков и полуостров Пеговин в Геспагорате. Друг с другом двурогие давно уже научились жить в мире. Рунты становились молодыми подтелками, а потом достигали полной зрелости, и шерсть их становилась черной, густой и блестящей. Под своими непроницаемыми бесформенными шубами фагоры были невероятно сильны. Они метали грубые копья на сто ярдов, убивая без промаха и наверняка. В бою они редко применяли оружие, только для расправы со стаями полуживотных, пытавшихся проникнуть на их территорию.

Кроме метания копий, фагорам были знакомы и другие искусства. Они давным-давно укротили огонь, превратившийся в их умелых руках в доброе домашнее животное. Взвалив очаги себе на плечи, они отправлялись в путь, и иногда можно было увидеть, как группы двурогих спускаются к берегу моря, где они по ночам промышляли рыбу, раскладывая костры на валунах, принесенных на широких плечах.

Они уже совсем близко подошли к тому, чтобы понять, как добывать и использовать бронзу. Этот металл они применяли пока лишь для украшений; в глубине их продымленных пещер в склонах гор играли мягкие отблески пламени на бронзовых пластинах. Умели двурогие и делать из глины и прутьев посуду - горшки и прочее, - часто довольно сложную и красивую, очертаниями напоминающую кожуру половинок фруктов, которые фагоры так любили. Грубые одеяния они плели из тростника и ползучих растений. И они уже применяли дар языка. Гиллоты и сталлуны охотились вместе и вместе расчищали и обрабатывали небольшие участки земли, где выращивали скромный урожай овощей. Между самками и самцами никогда не бывало ссор.

Фагоры приручали диких животных и одомашнивали их. Асокины жили с ними с давних времен, играя роль охотничьих собак, когда анципиталы выбирались за дичью. От других толку было меньше; других с их вороватыми повадками терпели только ради их забавных шутовских ужимок.

Когда Беталикс закатывался за горизонт - когда свет уходил и на смену ему в мир являлся холод, - анципиталы равнодушно погружались в сон. Они спали вповалку, как скот, ложась на землю там, где заставали их сумерки. В продолжение долгих ночных часов никакие видения и грезы не посещали их удлиненные тяжелые черепа.

Лишь только в ночи полной луны Т'Сехн-Хрр вместо того, чтобы провалиться в сон, фагоры охотились или безудержно спаривались. Время полнолуния было великим временем. В ночь полной луны двурогий убивал любого, кто встречался ему на пути, будь то зверь, или птица, или даже другой анципитал. Убивал без всякой причины; убийство совершалось потому, что так было заведено природой.

Днем те племена, что жили ближе к югу, охотились на фламбергов. Бескрайние равнины южных приполярных районов Геспагората наводняли многомиллионные стада фламбергов. Среди огромных туч насекомых, сопровождающих стада, были и желтые мухи. Фагоры убивали фламбергов, кололи их поодиночке и целыми десятками, убивали выборочно вожаков стада, убивали беременных самок и молодняк, изо всех сил стараясь сплошь покрыть равнины тушами мертвых копытных.

Ничто не могло заставить упрямых, а может быть, просто глупых фламбергов свернуть с их неизменного пути миграции на север через просторы полуострова Пеговин. С таким же неизменным упрямством фагоры продолжали убивать фламбергов. Шли годы, слагая века, но бесконечные стада без устали рвались навстречу безжалостным копьям. Среди племен фагоров не было других сказаний, кроме рассказов о бесконечной бойне фламбергов.

Потомство зачинали в лунные ночи: через год, тоже в ночи полной луны, появлялись на свет новорожденные фагоры. Полного возмужания рунты достигали нескоро. В те далекие века время тянулось медленно, словно шагало в такт мерному, спокойному стуку невозмутимых сердец, тогда как ленивое течение жизни подстраивалось под незаметный рост деревьев. Когда широкий диск белой луны наконец скрывался за горизонтом, утопая в стелющемся по земле тумане, все шло своим чередом до тех пор, пока луна снова не появлялась в небе, восходя из того же тумана. Существуя в полном одиночестве своего безыскусного мира, фагоры жили в раз и навсегда установленном темпе; мысли об уходящем времени никогда не проникали в серый сумрак обители их предков.

Домашние животные фагоров гибли довольно часто. Когда умирал другой, его тело небрежно выбрасывали за околицу поселка или к ближайшим деревьям у выхода из пещеры на растерзание промышляющим падалью животным или стервятникам. Великие черные фагоры не знали смерти: смерть значила для них не больше, чем само время. С возрастом движения анципиталов замедлялись - и только. По сути, оставаясь жить в границах условно существующей семьи или племени, они все больше и больше отдалялись от сородичей. Год от года ловкость и проворство оставляли их. Язык тоже постепенно забывался. Наконец движения прекращались вовсе.

Как только это происходило, племя оказывало своим старейшинам последнюю милость, одинаковую для всех и традиционную. Ибо в племенах фагоров заботились только о недавно появившихся на свет и о глубоких стариках, чей возраст близился к веку или перевалил за него. Сверхдолгожителей хранили особо, в безопасном месте, всячески почитая, и выносили в дни великих празднеств на общее обозрение и поклонение и берегли пуще глаза, если вдруг паче чаяния намечалось вооруженное столкновение с соседним племенем.

Олицетворяя размеренный ток времени, фагоры-патриархи незаметно для себя и других, не особенно меняясь внешне, пересекали сумеречную черту, отделяющую привычную всем активную жизнь от иной формы существования. Само время, сгущаясь, пропитывало их тела. Древние фагоры сжимались и иссыхали, превращаясь за несколько десятков лет в небольшие кератиновые сгустки, лишь отдаленно напоминающие очертаниями те тела, которыми они были ранее. Но и тогда искорки разума не покидали их. Они копили мудрость, и к ним нередко обращались за советом живые. Так неподвижные старейшины еще очень долго участвовали в жизни племени. Но в конце концов распадался и кератин, и лишь после этого считалось, что анципитал наконец завершил свое существование; при соответствующем уходе и заботе многие старцы влачили свои дни еще в течение многих веков.

Подобная сумеречная полупотустороняя жизнь могла тянуться очень долго. Зимы приходили на смену лету, мало отличаясь друг от друга и мало меняя облик напоминающего булаву протянувшегося через экватор полуострова. Где-то далеко моря зимой иногда замерзали; на полуострове же, высоко в горах и у их подножия в охваченных изморозью долинах, летаргический рай длился многие луны - многие луны и многие века.

Нельзя сказать, что фагоры были неподвластны переменам, просто затрагивающие их изменения происходили крайне медленно. Неизвестная звезда - неожиданно появившаяся в небе сверкающей точкой и относительно быстро начавшая расти, внесла коренные перемены в расчисленный на века уклад существования фагоров.

Появление первого фагора с белой шестью сородичи восприняли с полнейшим равнодушием. Вслед за первым появились и другие альбиносы, и многим из них удалось достигнуть зрелости. От белых сталлунов и гиллот произошло на свет белое же потомство. И только тогда уродов стали выгонять из племени. Изгои поселились на берегах моря Ковасса, где вели сытую и спокойную жизнь, вволю наедаясь игуанами. Они тоже приручали других и носили своих домашних зверьков с собой на спинах. В обязанности других входило поддерживать огонь в переносных очагах хозяев, время от времени подбрасывая туда пучки сухих морских водорослей.

В блеске новой звезды фагоры с другими на спинах бесцельно брели вдоль берега моря на восток, окутанные дымом каменных очагов и на первый взгляд совершенно безутешные. Но годы сменяли друг друга, и число белых фагоров росло, а их исход на восток превращался в общее неуклонное стремление. Свой путь они отмечали каменными столбами, возможно, в надежде на то, что в один прекрасный день по этим отметинам будет легче найти дорогу назад. Однако ушедшим на восток так и не суждено было вернуться.

Странная звезда в небе продолжала неуклонно расти, и так до тех пор, пока по ночам все другие звезды не стали тонуть в ее блеске, а все предметы отбрасывать тень, как раньше бывало лишь в полнолуния, в ночи господства Т'Сехн-Хрр. И тогда, посовещавшись с предками, анципиталы дали новой звезде имя «Фреир», что означало «страх».

От поколения к поколению страх-звезда продолжала расти, хотя и почти незаметно для глаз. И поколение за поколением белые фагоры-мутанты расселялись вдоль побережья до самого Геспагората. Продвижение белых фагоров на запад от полуострова Пеговин остановили непроходимыми топями края, позже получившего название Димариам. На востоке мутанты с медлительной уверенностью осваивали альпийские луга Зроссы и, пройдя через них около двух тысяч миль, вышли наконец к тонкому мостику-перешейку Кадмир. Всю эту историю бесстрастно сохранила родовая память фагоров, что являлось отличительной чертой их типа.

Перебравшись через перешеек в Рададо, белые фагоры оказались в землях, где климат напоминал тот, к которому они привыкли в Пеговине. Часть фагоров обосновалась здесь; другие, из тех, что пришли позже, двинулись дальше. И всюду на своем пути они воздвигали каменные столбы, отмечая благоприятные воздушные октавы, по которым потом можно будет найти дорогу на родину своих двурогих предков.

В конце концов катастрофа все-таки грянула. Древняя, остывающая и обремененная планетами звезда оказалась в сетях страх-звезды, молодой и яростно-мощной, пронизывающей космос вокруг себя всепроникающим излучением. В своем путешествии в пространстве страх-звезда была не одинока, ее сопровождал напарник гораздо меньшего размера. В последовавших затем космических пертурбациях с установлением новых орбит и тому подобного малый напарник страх-звезды затерялся. Избрав новый курс, он умчался в пространство, в неизвестность, прихватив с собой одну из планет системы Беталикса, а также луну Гелликонии, Т'Сехн-Хрр. Сам Беталикс превратился в один из спутников страх-звезды. Такова была Катастрофа, память о которой навсегда сохранилась в родовых воспоминаниях предков фагоров.

Появление у планеты нового сильного хозяина и последовавшие за этим неблагоприятные природные явления - невероятной силы ветра, приливы и землетрясения - разрушили перешеек Кадмир, превратив его в узкий пролив. Пуповина между Геспагоратом и Кампаннлатом была перерезана.

В эту Эпоху Перемен менялись и другие. Эти существа всегда были значительно тщедушнее и слабее своих хозяев-попечителей, хотя заметно превосходили их в ловкости и гибкости ума. Их исход из Пеговина принял вдруг форму партнерства с фагорами: другие больше не были обычными домашними зверьками, о которых вспоминали только в часы досуга, когда проходило желание развлечься, но становились добытчиками пропитания наравне с двурогими, и вклад их в жизнь племени иногда оказывался весьма велик.

Революционный переворот произошел благодаря чистой случайности.

Группа других собирала на берегу одной из бухточек Рададо съестное, когда неожиданно поднявшийся прилив отрезал их от суши. На некоторое время другие оказались предоставлены самим себе на островке, где имелось и пропитание - в лагуне водилась жир-рыба. Жир-рыба тоже была одним из провозвестников перемен, грядущих в экологии; раз появившись, жир-рыба принялась активно размножаться, собираясь в морях в многомиллионные косяки.

Когда прилив наконец спал, оказалось, что хозяева других, не дождавшись своих слуг, бросили их и ушли. Другим не оставалось ничего иного, как начинать самостоятельное странствие, и они двинулись на северо-запад, в глубь страны, которой они дали название Понпт. Именно там появились легендарные Десять Племен, алле онец. Язык, в основе совершенно непохожий на родной анципиталов, постепенно принял форму современного алонецкого, ставшего главным на Кампаннлате. Но это случилось не сразу - прежде чем потомки других забыли о том, что когда-то принадлежали фагорам, научились жить полностью самостоятельно и превратились в «разумных», прошло немало веков.

Дикие просторы Кампаннлата возделывались и заселялись. Одновременно с этим менялись и сами другие. Десять Племен разрослись настолько, что разошлись во все стороны и потеряли себе счет. Оказываясь в разных краях материка, племена довольно ловко и быстро приспосабливались к существующему там климату и местности. Некоторые так никогда и не выбрали места постоянного обитания, превратившись в бродяг, странников через долы и горы Кампаннлата. Главными врагами племен были, конечно, фагоры, к которым по-прежнему продолжали относиться с еще оставшимся в крови почтением, подобающим богам. Подобное заблуждение - или, лучше сказать, «слепая вера» - было как бы частью душевного склада, формирующегося в сознании поселенцев нового мира, на который они реагировали с невероятной живостью. Они радовались жизни, охотились и размножались в ярких лучах молодого солнца.

Когда вдруг нагрянула первая Великая Зима, когда первое безумно жаркое Лето внезапно сменилось холодами и снег принялся валить не переставая по целым месяцам, с точки зрения безразличных к понятиям относительности времени фагоров, ситуация в природе вновь вернулась к привычной норме. Для Десяти Племен это были времена испытаний: генетически невероятно податливые, они выжили, и за века апоастра, пока Беталикс одолевал самый далекий и медленный участок своей новой орбиты, их тела принимали новую форму и получали новое свойство. Те из племен, которым удалось выжить, вступили в новую Весну исполненные свежих сил и уверенности. Они уже не были полуживотными - они были людьми.

Новые мужчины и женщины быстро совершенствовали свои умения. Безотчетное осознание того, что будущее принадлежит им и только им, переполняло их. Однако выпадали часы, например ночами, в темноте у костра, под огромным, сияющим звездами небосводом, когда в душе, казалось, разверзался темный неизведанный провал, безграничный, через который не существовало моста. Из глубин памяти всплывали смутные воспоминания о временах, когда существование протекало под началом больших и сильных созданий, заботливых и вершащих суровое правосудие. И тогда, засыпая без снов, люди шептали слова, для которых у них еще не было образов.

Необходимость поклонения и осознания того, что пастырь существует - и пастырь, против чьего правления так удобно было время от времени восставать, - осталась в душах людей навсегда, даже когда Фреир снова заявил о себе в полную силу.

Новый жаркий климат совсем не устраивал укутанных в плотную белую шубу фагоров. Фреир, кроме всего прочего, превратился в символ всех неудач, которые подстерегали двурогих на их пути. На камнях своих воздушных октав они теперь вырезали оберегающие от бедствий знаки: один круг внутри другого, соединенные, словно спицами, волнистыми лучами. По мнению фагоров, картинка эта как нельзя лучше отображала уплывающую от Хрл-Ичор Йхар луну Т'Сехн-Хрр. Впоследствии этим знакам придали совершенно иной смысл и стали видеть в них испепеляющий свет подкрадывающегося все ближе и ближе Фреира, проливающийся на землю Хрл-Ичор Йхар.

Говорящие на алонецком поколение за поколением принимали нынешний облик ненавистных сынов Фреира, а культура фагоров тем временем медленно приходила в упадок. Двурогие по-прежнему оставались рослыми и сильными и по-прежнему держали рога высоко. Ибо новые времена не во всем благоприятствовали сынам Фреира.

Новое светило хотя больше и не покидало Гелликонию, иногда удалялось от нее на такое огромное расстояние, что превращалось в еще одну звездную блестку среди сотен других. И в эти времена леденящего холода двурогие получали возможность снова подчинить сынов Фреира своему владычеству. Так, в следующие Времена Холодов они были твердо намерены окончательно стереть своих извечных врагов с лица Гелликонии.

Это время еще не наступило. Но оно придет.

Зима Гелликонии

В основе основ, поскольку элементы, из которых мы видим этот мир состоящим — твердая земля и влага, легкое дыхание воздуха и жжение огня — все состоит из тел, которые никогда не рождались и никогда не умирали, мы должны понимать, что все на Земле устроено таким же образом, в том числе и ее население. И сколько Земля тратит на то, чтобы вскормить свою поросль, столько же она поглощает для собственного восстановления. Общеизвестен факт, что Общая Мать является так же и общей могилой. Таким образом, Земля дает, Земля и берет, Земля истощается с новым поколением и наполняется вновь с очередным уходом.

Тит Лукреций Кар. О природе вещей

55 г. до нашей эры

Прелюдия

Лутерин выздоровел. Он освободился от таинственной болезни. Ему снова позволено выйти из дома. Кровать перед окном, неподвижность, учитель в сером, который приходит каждый день — все это осталось в прошлом. Он жив, он может полной грудью вдыхать обжигающе-холодный воздух воли за стенами дома.

Ветер приносит от Шивенинкского хребта мороз, от которого на северной стороне деревьев лопается и облезает кора.

Свежий ветер унес остатки болезни и нерешительности. К щекам прилила кровь, заставив тело, руки и ноги двигаться в такт движениям животного, несущего юношу по отцовским землям. Испустив пронзительный крик, Лутерин пустил хоксни в галоп. Он направил своего скакуна прочь от ненавистного поместья, над которым разносился поминальный звон, прочь по дороге, пересекающей поля, все еще зовущиеся Виноградником. Движение, ветер, шум собственной крови в ушах — все опьяняет.

Вокруг простирались владения отца, победно-вознесенный огромный кусок земли на господствующей высоте, не бескрайний, но полновесный мир гор, долин, полей, бурлящих ручьев, облаков, снега, лесов, водопадов — вот только он старался держать свои мысли подальше от водопадов. Здесь не переводилась дичь, резвящаяся, плодящаяся безустанно, сколько бы отец ни бил ее на охоте. Бродили свободные фагоры. Летели стаями к лучшим землям птицы, затмевая небо.

Скоро, следуя примеру отца, он снова отправится на охоту. Жизнь вокруг в чем-то осталась прежней, в чем-то изменилась. Он должен радоваться жизни и гнать от себя тьму, колышущуюся по краям его сознания.

Лутерин промчался галопом мимо голых по пояс рабов, которые обучали лойсей посреди Виноградника, вываживая животных по кругу на длинных привязях. Подковы взрывали землю, утаптывая холмики кротовин.

Лутерин Шокерандит с симпатией подумал о кротах. Эти звери могут жить не обращая внимания на выходки двух солнц. Кроты могут продолжать охоту под землей и рыть норы в любую погоду — в холода ли, в жару. Когда кроты умирают, другие кроты пожирают их трупы. Для кротов жизнь была подобна бесконечному тоннелю, сквозь который они ползут в поисках пищи и партнера для спаривания. Лежа в постели, он совсем позабыл о том, что в мире существуют кроты.

— Кротовая гора! — крикнул он, подскакивая в седле, поднимаясь и опускаясь в стременах в ритме хода хоксни. Его привычное к этому тело двигалось и жило само собой под одеждой, курткой и штанами из кожи аранга.

Он криком подгонял хоксни. Нужно больше упражнять и тренировать тело, чтобы снова обрести бойцовскую форму. Он чувствовал, как лишний жир сходит с него уже теперь, во время этой первой за целый малый год поездки. Свое двенадцатилетие он пустил псу под хвост — пришлось, ведь в ту пору он не мог подняться с постели. Он пролежал на спине больше четырех сотен дней подряд — и изрядную часть этого срока не мог ни двигаться, ни говорить. Он был замурован в своей постели и комнате, как в склепе, в господском доме в имении родителей, в великой могиле Дома Хранителя. Но теперь это унылое время миновало.

Сила вновь вливалась в его мышцы, передаваясь от животного под седлом Лутерина, от стволов деревьев, проносящихся мимо, от его собственной внутренней сути. Какая-то разрушительная сила, природы которой он не понимал, на время вырвала его из мира; но теперь он вернулся и твердо намерен оставить свой след на этой блистательной сцене.

Раб заблаговременно открыл для него створку двойных ворот. Лутерин проскакал через ворота не сбавляя хода и даже не оглянувшись на раба.

Его отвыкшего слуха коснулся вой ветра — словно вой гончей. Через мгновение он перестал слышать мерный звон колокола в родном доме. Висевшие на его поясе маленькие колокольчики тихо позвякивали, отмечая его продвижение по земле.

Оба светила, Беталикс и Фреир, висели низко над южным горизонтом. Виднеющиеся между стволами деревьев солнца напоминали пару гонгов, большой и малый. Лутерин развернулся к солнцам спиной и вскоре выбрался на городскую дорогу. Год от года Фреир в небесах Сиборнала опускался все ниже. Медленное склонение Фреира к горизонту поднимало бессильную ярость в душах людей. Мир вокруг готов был измениться. Пот, выступивший на груди Лутерина, мгновенно остыл. Он снова чувствовал, что здоров телесно и готов наверстывать упущенное — и на охоте, и в верховой езде, и в рытье кротовых нор. Хоксни мог донести его до самой опушки каспиарна — бескрайней чащи, простирающейся в дальние дали и доходящей до самых предгорий. Когда-нибудь, в один прекрасный день — и довольно скоро — он собирался отправиться к этому лесу и углубиться под его сень, чтобы растаять в чаще и затеряться, намеренно один на один с опасностью, как зверь среди зверей. Но сначала он должен вкусить объятия Инсил Эсикананзи.

Лутерин усмехнулся.

— Да, парень, в тебе живет дикарь, — однажды сказал ему отец после выговора за очередную провинность, уже забылось какую; отец говорил, глядя на Лутерина по обыкновению недружелюбно. Держа руку на плече сына, он словно проверял на ощупь по крепости костей силу необузданного дикаря, таящегося в его теле.

Лутерин смотрел в землю, не в силах заставить себя поднять глаза и встретить отцовский взгляд. Может ли отец любить его так же, как любит своего отца он, сын, вечно немой в присутствии великого человека?

Среди голых ветвей показались далекие серые крыши монастырей. Главные ворота в поместье Эсикананзи должны были быть уже недалеко. Он позволил гнедому хоксни замедлить бег, чувствуя, что в животном уже нет былой выносливости. Хоксни готовились скоро впасть в спячку. Очень скоро о них придется забыть, они станут бесполезны для верховой езды. Наступал сезон, когда придется все больше рассчитывать на медлительных и неповоротливых, но более мощных лойсей. Когда раб открыл перед Лутерином ворота, хоксни перешел на шаг. Впереди слышен был характерный звон колокола Эсикананзи, неравномерные удары уносил и заглушал ветер.

Лутерин еще раз помолился богу Азоиаксику: пусть отец ничего не узнает о том, что сын связался с женщинами ондодов в распутстве, в которое он впал незадолго до того, как его разбил паралич. Ондодки давали ему то, в чем отказывала Инсил.

Но теперь он решил, что должен отказаться от самок не-людей. Ведь он мужчина. На опушке леса стояло несколько шатких шалашей, куда он наведывался вместе со школьными приятелями, среди прочих и с Уматом Эсикананзи, чтобы путаться там с бесстыжими восьмипалыми сучками. Сучками и ведьмами, которые выходили к ним из леса, появлялись из самых корней... Ходили слухи, что ондодки живут даже с фагорами-самцами. Ладно, он больше на это не польстится. Все это осталось в прошлом, как и смерть его брата, и лучше об этом забыть.

Поместье Эсикананзи нельзя было назвать красивым. Главными чертами его архитектуры были грубые ломаные линии; дома строились с таким расчетом, чтобы противостоять суровому северному климату. В основании домов шел мощный слепой арочный фундамент. Узкие окна с тяжелыми ставнями начинались лишь от второго этажа. Все строение напоминало пирамиду со срезанной вершиной. Бой колокола на колокольне поместья олицетворял суровость здешних мест, словно укрывшуюся в самом сердце северного дома.

Лутерин спрыгнул с хоксни и дернул за ручку дверного звонка.

Он был рослым широкоплечим парнем, уже хорошо тренированным и ловким, в традиционной сиборнальской манере, с лицом круглым и пышущим природным добродушием, хотя сейчас брови, сдвинутые в ожидании появления Инсил, и сжатые по той же причине губы придавали лицу излишнюю суровость. Напряжение и серьезность делали юношу похожим на отца, но серые глаза его лучились, в отличие от глаз отца — темных, с будто углубленными зрачками.

Волосы Лутерина, густыми завитками спускавшиеся почти до плеч, были темно-рыжими и составляли полную противоположность гладкой черноте волос цвета «воронова крыла» девушки, прихода которой он так ждал.

По Инсил Эсикананзи сразу было видно: вот наследница из могущественной семьи. Она умела быть презрительной и холодной. Она мучила. Она лгала. Она в совершенстве владела искусством беззащитности; в иных случаях, если это было более уместно, она верховодила. От ее улыбки веяло зимним холодом — от улыбки, более связанной с выражением вежливости, чем с ее действительным настроением. Ее фиалковые глаза глядели невыносимо равнодушно.

Она пересекала зал-прихожую, неся кувшин с водой, крепко ухватив сосуд за обе ручки. Оказавшись напротив Лутерина, Инсил чуть вздернула подбородок: то был безмолвный досадливый вопрос. Для Лутерина Инсил была невыносимо желанной — еще более желанной из-за своих капризов.

Перед ним была девушка, на которой ему предстояло жениться согласно договору, заключенному между его семьей и семьей Эсикананзи сразу после рождения Инсил, договору, преследующему единственную цель — укрепить связи между самыми могущественными людьми округи.

Стоило Лутерину оказаться в обществе Инсил, как он мгновенно вспомнил привычное ощущение извечной обеспокоенности, почувствовал, что опутан мучительной сетью жалоб, которую девушка ткала вокруг себя.

— А, Лутерин, вижу, ты снова на ногах. Ты великолепен. И, как покорный долгу будущий супруг, надушился вонючим потом хоксни, перед тем как предстать перед невестой и рассыпаться в комплиментах. Ты вырос с тех пор, как улегся в постель, — в особенности твой стан.

Инсил уклонилась от его объятий, ловко заслонившись кувшином. Тогда он положил руку на ее тонкую талию, и девушка позволила проводить себя до подножия широкой, но темной лестницы, маршам которой добавляли мрачности картины. С них на проходящих смотрели мертвые Эсикананзи, словно ушедшие в привязь лики, темные как из-за манеры письма, так и протекшего времени.

— Не издевайся надо мной, Сил. Я скоро опять похудею. То, что я снова обрел здоровье, — уже чудо.

Личный колокольчик Инсил звякал при каждом ее шаге с одной ступеньки на другую.

— Моя мать тоже нездорова. Она всегда нездорова. И моя худоба и стройность — это болезнь, а не здоровье. Тебе повезло — ты оказался у наших дверей, когда моих скучных родителей и еще более скучных братьев, включая и твоего друга Умата, нет дома. Они отбыли на какую-то мрачную церемонию, не знаю куда. Поэтому тебе не грех попробовать воспользоваться преимуществами своего внезапного появления, иными словами, моим одиночеством, верно? Наверняка ты полагаешь, что, пока ты лежал в кровати в своей зимней спячке, я пользовалась услугами конюхов. Отдавалась этим сыновьям рабов на снопах соломы.

Вслед за Инсил он прошел по коридору, по скрипучим половицам, покрытым истертыми ковриками мади. Инсил была рядом, ужасно близко, но казалась призраком в сумеречном свете, просачивающемся сквозь щели между ставнями.

— Для чего ты терзаешь мое сердце, Инсил, когда оно и без того твое?

— Мне нужно не твое сердце, а твоя душа.

Инсил рассмеялась.

— Соберись же с духом. Ударь меня, как бьет меня отец. Почему бы и нет? Разве телесные наказания не самая обычная вещь?

— Нет, — горячо возразил Лутерин. — Наказания? Послушай, когда мы поженимся, я сделаю тебя счастливой. Мы можем ездить вместе на охоту. Мы никогда не расстанемся. Мы будем жить в лесах...

— Ты же знаешь, что для меня комната всегда была милее леса.

Инсил помедлила, положив руку на ручку двери, терзая его улыбкой, выставив ему навстречу свою еще неразвитую грудь, обтянутую льном и кружевами.

— Там, снаружи, люди гораздо лучше, Сил. Не смейся. Зачем делать из меня дурака? Я знаю о страдании ровно столько же, сколько и ты. Целый малый год я провел без сознания — разве можно представить худшее наказание?

Инсил положила палец ему на подбородок, потом передвинула к губам.

— Мудро отдавшись во власть параличу, ты сумел избежать худшего наказания — жить под пятой деспотов-родителей в этом обществе покорных, где тебе, например, приходилось путаться с нелюдью, чтобы получить толику облегчения...

Увидев, что он покраснел, Инсил улыбнулась и сладчайшим голосом продолжила:

— Ты никогда не пытался заглянуть в собственные страдания? Ты без конца упрекаешь меня в том, что я не люблю тебя, но разве я обращаюсь с тобой хуже, чем ты сам обращаешься с собой?

— О чем ты говоришь, Инсил?

Ее слова причиняли ему неизъяснимое мучение.

— Твой отец дома или снова на охоте?

— Дома.

— Насколько я помню, он вернулся с охоты всего за два дня до того, как твой брат покончил с собой. Ты никогда не думал о том, почему Фавин решил убить себя? Мне кажется, он узнал что-то, что ты отказываешься понимать.

Не отрывая темных глаз от лица Лутерина, она открыла дверь позади себя; та распахнулась настежь, и солнечный свет залил их, стоящих на пороге друг против друга, уже готовых к поступку, но еще не помирившихся. Он схватил Инсил, с трепетом открыв, что она еще больше необходима ему, чем когда-то, и, как всегда, чувствуя, насколько она непонятна ему.

— Что такое узнал Фавин? Что я не хочу понимать?

Знаком ее власти над ним было то, что он всегда требовал от нее ответа.

— То, о чем узнал твой брат, стало причиной паралича, в который ты поспешно сбежал, — ведь это не настоящая смерть, так, притворство.

Она озадаченно подняла бровь. Инсил было всего двенадцать лет и один теннер, она была еще почти ребенок, и тем не менее серьезность жестов делала ее гораздо старше.

Лутерин вошел вслед за ней в комнату, тщетно подавляя в себе желание расспрашивать, но не в силах пошевелить языком.

— Откуда ты узнала про моего брата и про меня, Инсил? Ты все выдумала, чтобы придать себе загадочности. Ты постоянно сидишь в четырех стенах...

Инсил поставила кувшин на стол возле охапки белых цветов, которую принесла сюда раньше. Те лежали, рассыпанные на полированной столешнице, в которой головки цветов отражались, словно в туманном зеркале.

Будто обращаясь к самой себе, девушка проговорила:

— Я не хочу, чтобы ты вырос таким, как другие мужчины в здешних краях...

Она подошла к окну, наполовину закрытому тяжелыми коричневыми шторами, свисающими от потолка до пола. Инсил стояла лицом к окну, но Лутерин чувствовал, что она не смотрит наружу. Двойной свет солнц, изливающийся с двух сторон, растворял девушку в себе, словно поток, и ее тень на полу казалась еще более тонкой, чем она сама. Инсил в очередной раз демонстрировала свою ускользающую натуру.

В этой комнате юноша никогда не бывал, но это была типичная комната дома Эсикананзи, заставленная массивной мебелью. От тяжелого, отчасти привлекательного, отчасти внушающего отвращение запаха кружилась голова. Возможно, единственной целью хозяев было собрать как можно больше мебели, в основном деревянной, в преддверии долгих лет прихода Вейр-Зимы, когда о том, чтобы сделать новую мебель, придется забыть. Здесь имелась просторная кушетка с резной спинкой и массивный гардероб, который доминировал в комнате. Вся мебель была привезена из других стран, Лутерин видел это по стилю.

Не отводя от Инсил глаз, он затворил за собой дверь. Инсил же, словно жениха в комнате не было вовсе, принялась расставлять в вазе цветы, наливать воду из кувшина, раздвигая стебли длинными пальцами.

Лутерин вздохнул.

— Моя бедная мать тоже все время болеет. Почти каждый день она уходит в паук общаться со своими умершими предками.

Инсил внимательно взглянула на него.

— А ты сам — я имею в виду, пока ты лежал в постели — не приобрел привычку погружаться в паук?

— Нет. Ты ко мне несправедлива. Отец запретил мне... а кроме того, дело не только в этом...

Инсил сжала пальцами виски.

— Паук — удел простолюдинов. Вхождение в транс и погружение в этот ужасный нижний мир, где гниют тела, где отвратительные трупы все еще проявляют признаки жизни... о, как отвратительно! Ты действительно уверен, что никогда этого не делал?

— Никогда. Мне кажется, что болезнь моей матери происходит от паука.

— Так вот, да будет тебе известно, я занимаюсь этим каждый день. Я целую губы моей покойной бабушки и чувствую привкус тления...

Инсил не выдержала и рассмеялась.

— У тебя глупый вид. Я же просто шучу. Мне ненавистна сама мысль об этих подземных существах, и я рада, что ты к ним не приближаешься.

Она снова повернулась к цветам.

— Эти снежные цветы — знак умирания мира, тебе не кажется? Остались только белые цветы, которые дожидаются прихода снега. В книгах написано, что когда-то в Харнабхаре цвели яркие пестрые цветы.

Инсил раздраженно отодвинула вазу. Внизу, у основания лепестков, еще сохранился призрачный цвет золота, у самой завязи переходящий в несколько миллиметровых пятнышек ярко-красного, словно символ уходящего солнца.

Он сделал несколько неловких шагов к ней, простучав каблуками по плиткам пола.

— Давай присядем на диван и поговорим о более приятных вещах.

— Ты, должно быть, имеешь в виду климат — холода наступают так быстро, что наши внуки, если только мы выживем и нам удастся завести внуков, наверняка всю жизнь проведут в полной тьме, завернувшись в звериные шкуры. И, скорее всего, переговариваясь звериным рычанием... Мне это кажется очень и очень вероятным.

— Какие глупости!

Он со смехом бросился к Инсил и обнял. Она позволила ему увлечь себя на кушетку, отворачиваясь от его лихорадочного шепота.

— Нет, Лутерин, ты не можешь заняться со мной любовью. Ты можешь потрогать меня, как раньше, но никаких занятий любовью. Мне кажется, что никогда в жизни мне не захочется заняться любовью — и вообще, стоит только дать тебе волю, как ты, раз насытившись, сразу же потеряешь ко мне интерес.

— Неправда, неправда!

— Лучше будем считать, что это правда, если собираемся когда-нибудь счастливо жить в браке. Я не собираюсь выходить замуж за пресыщенного мною мужчину.

— Мне никогда, никогда тобой не насытиться.

Он говорил, а его руки в это время уже атаковали ее одежду.

— Вражеская армия... — Инсил вздохнула, но ответила на поцелуй Лутерина и даже просунула кончик языка ему в рот.

В тот же миг дверь гардероба распахнулась. Из шкафа выскочил молодой человек с такими же, как у Инсил, темными прямыми волосами, но в отличие от сестры живой и подвижный ровно настолько, насколько она была холодна. Это был Умат, и он размахивал мечом, издавая воинственные клики.

— Сестра, сестра! Помощь спешит! Здесь твой отважный спаситель, готовый избавить тебя и нашу семью от бесчестья! Кто это животное? Разве года в постели ему не хватило, раз, едва поднявшись, он немедленно отправился искать ближайшую кровать, куда бы прилечь? Злодей! Насильник!

— Ах ты, крыса, спрятался в норе! — закричал в ответ Лутерин. В ярости он бросился на Умата, деревянный меч выпал у того из рук, и, схватившись, они рухнули на пол и принялись отчаянно бороться. После непродолжительной рукопашной Лутерин почувствовал, что силы оставляют его. Его приятель прижал его к полу. Повернув же голову, он обнаружил, что Инсил, воспользовавшись потасовкой, ускользнула.

Лутерин бросился к двери. Но Инсил уже скрылась где-то в темных глубинах дома. Во время потасовки они свалили вазу со стола, ваза разбилась, вода пролилась и цветы рассыпались по плиткам пола.

И только когда он вскоре вновь оказался на городской дороге, отпустив поводья и предоставив гнедой хоксни самой выбирать дорогу, до него вдруг дошло, что Инсил наверняка подстроила это внезапное появление Умата на сцене. И вместо того чтобы ехать домой, он повернул от ворот поместья Эсикананзи к городу, чтобы выпить в таверне Икен.

Беталикс уже клонился к закату, когда Лутерин снова услышал поминальный звон домашнего колокола Шокерандитов. Шел снег. Вокруг в сером мире не было видно никого. В таверне разговоры сводились преимущественно к перешучиванию или жалобам на новые правила, введенные недавно олигархом, такие как комендантский час, например. Новые порядки были направлены на укрепление духа сообщества ввиду надвигающихся на Сиборнал бедствий.

Большая часть разговоров не стоила того, чтобы к ним прислушиваться, и Лутерин углубился в свои мысли. Его отец никогда не говорил на такие темы — по крайней мере в присутствии сына.

Длинный коридор освещался газовым рожком. Пока Лутерин снимал пояс с личным колокольчиком, вошел раб, поклонился и объявил: секретарь отца просит о встрече.

— Где мой отец? — потребовал ответа Лутерин.

— Хранитель Шокерандит уехал, господин, — ответил раб.

В ярости Лутерин взлетел по ступенькам к комнате секретаря и толкнул дверь. Секретарь был постоянной принадлежностью домашнего хозяйства Шокерандитов. Из-за носа, похожего на клюв, прямой линии бровей, низкого лба и мысика темных волос, опускающихся на лоб, секретарь очень напоминал ворону, а его тесная комнатка с набитыми секретными документами альковами — воронье гнездо. Отсюда велось изучение многих тайных нитей, простирающихся далеко за пределы ограниченных домом представлений Лутерина.

— Ваш отец отправился на охоту, господин Лутерин, — объявила коварная птица, в голосе которой наглость смешивалась с подобострастием. — Вас нигде не могли найти, поэтому отец уехал не попрощавшись.

— Почему он не позволил мне сопровождать его? Он знает, как я люблю охоту. Возможно, я еще сумею нагнать его. В какую сторону отправилась его свита?

— Ваш отец приказал мне передать вам это послание. Думаю, вам следует ознакомиться с его содержимым, прежде чем торопиться в путь.

Секретарь передал Лутерину большой пакет. Лутерин торопливо сломал печати. Потом сорвал обертку и прочитал то, что было написано твердым и ясным отцовским почерком на находившемся внутри листке бумаги:

«Сын Лутерин!

Не слишком далек тот день, когда ты будешь назначен Хранителем Колеса вместо меня. Как ты понимаешь, эта должность совмещает в себе как мирской, так и религиозный долг.

Сразу после твоего рождения тебя отвезли в Ривеник, в Церковь Грозного Мира, где тебя благословил верховный священник. Я верю в то, что это укрепило покорную Богу часть твоего духа. С тех пор ты показал себя послушным сыном, которым я доволен.

Теперь настала пора укрепить мирскую сторону твоего духа. Твой старший брат был отправлен в армию, поскольку такова традиция касательно старшего сына. Я думаю, что теперь ты должен последовать той же дорогой, в особенности ввиду того, что в огромном мире (о котором ты еще не имеешь ясного представления) жизнь складывается так, что очень скоро Сиборналу предстоит принимать важные решения.

Для организации твоего путешествия я оставил у секретаря необходимую сумму денег. Он передаст деньги тебе. Ты должен будешь отправиться в Аскитош, главный город нашего гордого континента, где поступишь на военную службу в звании лейтенанта-энсина. Доложись архиепископу-военачальнику Аспераманке, которому известно, кто ты и откуда.

Я приказал пригласить маски в твою честь, чтобы отпраздновать твой отъезд.

Ты должен отбыть без промедления и снискать славу во имя чести своей семьи.

Твой отец».

Лутерин покраснел, прочитав столь редкостные со стороны отца слова похвалы. Его отец доволен им, несмотря на все его неудачи! — доволен настолько, что приказал устроить празднество и пригласить маски в его честь!

Но румянец сошел с его щек, едва он понял, что сам отец не будет присутствовать на масках. Ну да ладно, все равно. Он скоро станет солдатом и будет исполнять все, что прикажут ему. Он добьется того, что отец сможет им гордиться.

Возможно, тогда лучи его славы согреют даже Инсил...

Праздник с масками был устроен в пиршественном зале поместья Шокерандитов в канун отбытия Лутерина на юг.

Назначенные персонажи в роскошных костюмах исполняли отрепетированные роли. Играла строгая музыка. Была рассказана знакомая история о невинности и злодействе, о страстном желании обладать и решающей роли веры в бытии человека. Некоторые персонажи представляли зло, некоторые добро. Все происходящее управлялось законами превыше собственной воли действующих лиц. Музыканты, склоняясь над своими инструментами, играли точно и слаженно, словно математики, не знающие способа вложить душу в исполнение.

Гармонии, производимые музыкантами, предполагали серьезное сочувственное настроение, призывая вникать в человеческие деяния глубже обычных понятий пессимизма и оптимизма. В лейтмотивах, сопровождавших эпизод, в котором женщина принуждена отдаться ненавистному правителю, а мужчина не в силах совладать с низменными желаниями, те из присутствующих, кто обладал наиболее тонким музыкальным слухом, различили обреченность, рождающую ощущение того, что даже самые активные и решительные из персонажей действуют лишь под влиянием окружающей действительности, слагая ее, как отдельные ноты слагают музыку. Затверженные действия масок только подчеркивали такую трактовку.

Некоторые наиболее выдающиеся сцены были вознаграждены сдержанными и вежливыми аплодисментами публики, но большинство картин прошло при полном молчании зрителей, очевидно не вызвав у них особого отклика. Актеры играли умело и отлично знали роли, но ни один из них, даже главные герои, не вкладывали в исполнение жизни.

Аллегорические фигуры государства, благородных семейств, церкви, фигуры, олицетворяющие фагоров или чудовищ, а с ними характерные маски — Любовь, Ненависть, Зло, Страсть, Страх и Невинность, — отыграв свои роли на подмостках, уходили, чтобы больше не появиться.

Наконец сцена опустела. Свет погас. Музыка смолкла.

Но драма Лутерина Шокерандита только начиналась.

Глава 1

Последняя битва

Природа травы такова, что она продолжает расти, несмотря на ветер. На ветру трава клонится. Но корни травы распространяются под землей, цепляются за нее накрепко, не оставляя места для роста другим растениям. Трава была всегда и останется навечно. Ветер появился совсем недавно, его порывы и напор были незнакомы.

Могучее дыхание севера изменяло само небо, превращая его в лоскутное одеяло из черных и серых облачных пятен. Вдалеке, на взгорьях, из облаков лился дождь и даже шел снег. Здесь же, в степях Чалца, тучи не приносили с собой ничего, кроме временного затемнения неба. Сумерки перекликались с однообразием равнины.

Низины переходили одна в другую, без четких границ. Среди трав было заметно лишь единственное движение: на одном из участков сохранились невзрачные желтые цветы, которые шевелились на ветру, словно мех спящего зверя. Одинокие каменные межевые знаки отмеряли участки земли. На южной стороне каменных истуканов иногда вырастали лишайники, желтые или серые.

Только острый тренированный глаз мог разглядеть в траве тропы, по которым следовали существа, появляющиеся ночью или во время полусвета, когда в небе светило только одно солнце либо не было ни одного. Одинокие ястребы, стерегущие небо на недвижных крыльях, объясняли столь малую активность в течение дня. Самый широкий путь через дикую степь проложила река, текущая на юг, к далекому морю. Сегодня река повторяла в себе облик истерзанного ветрами неба.

С севера по просторам этого негостеприимного края продвигалось стадо арангов. На своем пути эти длинноногие представители козьего племени приблизительно следовали изгибам и поворотам реки. Кудлатые, рогатые собаки-асокины следили за тем, чтобы аранги не разбредались. За трудолюбивыми асокинами в свою очередь следили шестеро мужчин на хоксни. Шестеро то сидели в седлах, то вставали в стременах, чтобы разнообразить поездку. Все пастухи были одеты в шкуры, перехваченные плетеными ремешками.

Пастухи очень часто оглядывались через плечо, словно опасаясь преследования. Погоняя хоксни, они свистом и окриками отдавали приказы своим асокинам. Крики и посвист разносились над равниной, перекрывая непрерывное блеяние арангов. Пастухи продолжали то и дело оглядываться назад, но со стороны мрачного северного горизонта ничего не появлялось.

Впереди возникли руины какого-то человеческого жилища, устроенного в излучине реки. Разбросанные дома со сложенными из камня стенами стояли без крыш. Самые большие здания напоминали пустую скорлупу. Сорные растения, пользуясь поддержкой ветра, разрослись вдоль стен и выглядывали из пустых, темных оконных проемов.

Стадо арангов, повинуясь приказам асокинов и пастухов, обогнуло разрушенный поселок по широкой дуге, опасаясь болезни. Еще через несколько миль река совершала плавный ленивый поворот, служивший границей спорной полосы земли, борьба за которую велась с древних времен, может быть с тех самых пор, как здесь впервые появился человек. Здесь начиналась область, ранее известная как Хазиз, крайний верхний рубеж Северной равнины Кампаннлата. Собаки-асокины выстроили арангов цепочкой вдоль берега реки, где проходила едва заметная тропа. Аранги торопливо поскакали вперед, образовав длинную цепь, морда к хвосту.

Они вовремя подоспели к широкому прочному мосту. Мост изгибался двумя дугами над рекой, поверхность которой рябила под ветром. Пастухи пронзительно засвистели, асокины проворно собрали арангов в плотное стадо, не давая им пересечь мост. В миле или двух впереди, на северном берегу, виднелось поселение, выстроенное в форме колеса. Поселение было основано выходцами из Сиборнала и называлось Истуриача.

Со стороны поселения донесся звук рога, сообщая о том, что пастухов увидели. Вооруженные люди и черная сиборнальская пушка охраняли периметр.

— Добро пожаловать! — прокричали часовые. — Что видно на севере? Нет ли там армии?

Пастухи принялись загонять арангов в уже дожидавшиеся их хлева.

Каменные фермерские дома и амбары были выстроены по периметру поселения так, чтобы образовать подобие крепостной стены. Фермы, где выращивали скот и зерновые, находились поблизости от центра городка. А в самом центре поселения, там, где полагалось проходить оси колеса, стояли служебные постройки и высилась церковь. По улицам Истуриачи во множестве ходили жители, не обращавшие внимания на пастухов, которые торопливо зашагали к одному из центральных домов поселка, к таверне, чтобы освежиться после долгого пути через степи.

С южной стороны моста вид равнины радовал большим разнообразием. Одинокие деревья свидетельствовали о более частых дождях. Земля пестрела белыми пятнами, светлым веществом, издали напоминающим размолотый камень. Но при ближайшем рассмотрении белые пятна оказывались костями. Некоторые из останков размером были более шести футов. Время от времени зубы или целый кусок челюсти указывали на принадлежность останков человеку или фагору. Эти свидетельства давно минувших битв тянулись здесь на многие мили.

В тиши этого овеянного победами и поражениями невзрачного места ехал человек верхом на лойсе, направляясь к мосту с юга. Немного позади первого всадника ехали еще двое. Все трое были одеты в военную форму и снаряжены для боя. Первый всадник, человек небольшого роста, с птичьими чертами лица, остановился, немного не доехав до моста, и спрыгнул на землю. Взяв лойся под уздцы, он отвел его к воде и там привязал к дереву бриар с плоской вершиной кроны, после чего снова выбрался на равнину, откуда принялся рассматривать в подзорную трубу вражеское поселение.

Два других всадника, стараясь двигаться осторожно, через некоторое время присоединились к первому. Они также слезли со своих лойсей и тоже привязали их к корням мертвого раджабарала. Эти двое были старше по званию и потому держались в стороне от своего проводника.

— Истуриача, — сообщил проводник, указав вперед рукой. Но офицеры разговаривали только между собой. Они также осмотрели Истуриачу в подзорные трубы, тихо переговариваясь друг с другом. Происходила походная разведка на местности.

Один из офицеров — артиллерист — остался на наблюдательном посту, где занял место с самого начала. Проводник вместе с другим офицером галопом направились обратно на юг, чтобы доложить о виденном приближающейся с юга армии.

Прошло несколько часов, и на равнине появились колонны людей — некоторые верхом, но гораздо больше пехотинцев, — перемежающиеся повозками, артиллерийскими упряжками и прочими атрибутами войны. Повозки тянули лойси или менее сильные хоксни. Колонны солдат маршировали в строгом порядке, составляя контраст с совершенно неупорядоченными обозными цепочками, где везли провиант, женщин и прочих устроителей бивачной жизни. Над головами марширующих развевались флаги Панновала, города под горами, а также флаги религиозных и иного рода союзников.

Далее следовали повозки лекарей и другие — с полевыми кухнями и фуражом для животных, участвующих в этой карательной экспедиции.

Все эти люди, в основном мужчины, но также и женщины, представляя собой винтики и шестеренки войны, тем не менее сталкивались в пути с происшествиями, связанными только с личным поведением и восприятием, и в результате воспринимали войну через собственный опыт.

Один из таких случаев произошел с артиллерийским офицером, который вместе со своим лойсем остался дожидаться подхода части у подножия разломанного дерева раджабарал. Он лежал тихо, глядя перед собой, когда мычание лойся заставило его обернуться. Четыре человечка небольшого роста, ему по пояс, подбирались к привязанному лойсю. Создания наверняка вылезли из норы под корнями сломанного бурей раджабарала, и потому офицер не заметил их раньше.

Внешне существа во всем походили на людей с длинными руками и тонкими ногами. Их тела укрывали грубые одежды из коричневых кож, спускающиеся до колен и с длинными рукавами, почти закрывающими восьмипалые ладони. Приплюснутые лица и вывернутые ноздри делали их похожими на собак или других.

— Нондады! — воскликнул офицер. Он немедленно узнал подземных обитателей, хотя раньше видел их только в неволе. Лойсь от страха рванулся вперед. Двое ближайших к нему нондадов бросились с ножами к горлу лойся, и офицер выхватил двуствольный пистолет, но потом помедлил.

Из древней норы меж корней появилась другая голова, с трудом вывернула из узкой дыры плечи и поднялась на ноги, отряхивая с густой шкуры землю и фыркая.

Рядом с нондадами фагор казался великаном. Огромную квадратную голову венчали роскошные, чуть изогнутые рога, кончиками повернутые вперед. Едва выбравшись из норы, фагор втянул свою бычью голову в плечи, и его глаза загорелись при виде лежащего на животе офицера. На мгновение фагор замер без движения. Потом, еще больше пригнув голову, бросился на человека.

Артиллерист перекатился на спину, вскинул оружие и, держа пистолет обеими руками, прицелился в живот двурогому и выстрелил из обоих стволов. Несимметричное пятно желтой крови появилось на животе анципитала, но тот и не думал останавливаться. Открылся огромный уродливый рот, обнажив острые, похожие на лопаты зубы и желтые десны. Офицер вскочил, и в тот же миг фагор с разбегу врезался в него. Сильные, мозолистые мохнатые лапы обхватили человека.

Офицер замолотил фагора по крепкому черепу рукояткой пистолета.

Неожиданно хватка фагора ослабла. Плотное и сильное, похожее на чурбан тело повалилось на бок. Фагор рухнул лицом вниз. С огромным усилием существо попыталось подняться на ноги. Потом взревело. И упало замертво, так что содрогнулась земля.

С хрипом дыша, задыхаясь от густого молочного духа анципитала, офицер поднялся на колени. Чтобы встать, ему пришлось опереться одной рукой на плечо фагора. При этом он увидел, как в густой шерсти анципитала во множестве перебегают вши, встревоженные началом кризиса своего существования. Несколько вшей уже карабкались по рукаву мундира офицера.

Артиллерист с трудом поднялся на ноги. Все его тело била дрожь. Неподалеку дрожал его скакун, из ран на его горле текла кровь. Нондадов и след простыл; скорее всего, они скрылись в своей подземной норе, в своей подземной стране, которую называли Восьмьюдесятью Мраками. Вскоре артиллерийский офицер достаточно опомнился, чтобы взобраться в седло. Он слышал о союзе между фагорами и нондадами, но и предположить не мог, что сам станет тому свидетелем. Очень может быть, что сейчас под его ногами в подземных ходах скрываются и другие двурогие...

Еще задыхаясь от вони анципитала, он тронулся в путь навстречу своей армии.

Экспедиция, отправленная на север из Панновала (к одной из ее частей принадлежал и артиллерийский офицер), уже некоторое время принимала участие в полевых операциях. Воинские части стерли с лица земли несколько поселений сиборнальцев, выстроенных на территории, которую Панновал полагал своей. Начиная от Рунсмура, армия предприняла несколько успешных атак. По мере сокрушения сиборнальских городков экспедиция продвигалась все дальше к северу. Сегодня перед ними оставалась только Истуриача — единственный неразрушенный оплот Сиборнала. До конца малого лета оставались считанные дни.

Городки сиборнальцев, с самого начала живущие в ожидании осады, редко помогали друг другу. Так, одно за другим, поселения пали под ударами карателей.

Ничто не угрожало движущимся широким фронтом частям Панновала, за исключением отрядов фагоров, которых, по мере того как воздух равнин становился холоднее, появлялось все больше и больше. Происшествие с артиллерийским офицером не было исключением.

Когда офицер наконец добрался до своих товарищей, солнце, на короткое время выбравшееся из разбросанных на западе туч, уже садилось за горизонт, заливая небеса драматической игрой красок. Когда горизонт наконец поглотил солнце, мир не погрузился в полную темноту. На юге продолжало гореть второе солнце, Фреир. Когда тучи в той стороне расступались, люди отбрасывали в лучах Фреира длинные острые тени, направленные, словно указующие персты, к северу.

Два старинных неприятеля неторопливо готовились к битве. Далеко позади отрядов, вытаптывающих равнину, на юго-западе лежал великий город Панновал, откуда исходил приказ начать войну, — Панновал, скрытый в известняковых недрах гористого хребта Кзинт, центрального хребта тропического континента Кампаннлат.

Среди многочисленных народов Кампаннлата лишь несколько могли похвастаться исторически сложившимся или установленным через династии союзом с Панновалом. И тем не менее даже эти союзы были непрочными, взаимопонимание часто рушилось; бывшие друзья с воинственным пылом бросались друг на друга. Существовало общее название, под которым Кампаннлат был известен своему главному врагу, Сиборналу, — Дикий Континент.

Внешним общим врагом Кампаннлата был северный материк Сиборнал. Под давлением ухудшающегося климата народы Сиборнала вынуждены были сплотиться, образовав устойчивый союз. Противоречия внутри союза если и существовали, теперь тщательно подавлялись. Испокон веков народы Сиборнала стремились продвинуться на юг, через перешеек Чалц, чтобы занять более плодородные равнины Дикого Континента.

Имелся и третий материк, на крайнем юге, — Геспагорат. Но этот материк был отделен или почти полностью отделен морями умеренной климатической зоны. Эти моря и материки составляли планету Гелликонию, или Хрл-Ичор Йхар, если пользоваться именем, данным планете более древней расой, анципиталами.

В период, когда силы Сиборнала и Кампаннлата готовились к последней битве за Истуриачу, Гелликония постепенно вступала в самую холодную пору своего Великого Года.

Планета двойной системы, Гелликония обращалась вокруг своего материнского солнца, звезды Беталикс, за 480 дней. В свою очередь сам Беталикс и его планеты обращались вокруг большего солнца, Фреира, главной компоненты системы. Увлекаемая Беталиксом по большой эллиптической орбите, Гелликония теперь приближалась к самой дальней точке своего положения относительно большего светила, Фреира. За пару последних столетий Осень — иными словами, медленный уход Лета — прочно вступила в свои права. Сегодня Гелликония вплотную приблизилась к границе Зимы следующего Великого Года. Планету ожидали тьма, холод, тишина на многие последующие века.

Даже самый отсталый крестьянин теперь понимал, что климат неуклонно становится все хуже. Если перемены погоды были не особенно ощутимы, то некие другие признаки говорили больше. Одним из них был мор, эпидемия болезни под названием «смертельное ожирение», распространившейся с недавних пор повсеместно. Двурогие анципиталы, обычно именуемые фагорами, также предчувствовали приближение более приятного для них холодного времени года, когда условия жизни наконец вернутся к тем, какими были когда-то давным-давно. В течение поздней Весны, раскаленного Лета и ранней Осени мохнатые двурогие создания изнывали под пятой человека. Теперь, чувствуя раздутыми ноздрями холод Великой Зимы, неуклонно сокращающей численность человеческого населения, фагоры намеревались попытаться снова захватить власть — и непременно добьются успеха, если человечество не изобретет способ их остановить.

Такова была могущественная воля планеты, воля, способная расшевелить людские массы, пробудив их к целенаправленному действию. Одна воля правила из Панновала, другая, еще более жесткая и решительная, находилась в столице Сиборнала, Аскитоше. Однако в настоящий момент две эти власти были больше заняты конфронтацией друг с другом.

Вот почему выходцы из Сиборнала готовились к осаде, с тревогой и ожиданием поглядывая на север, не подходит ли оттуда подкрепление. Вот почему орудия Панновала и его союзников поспешно выкатывались на позицию, чтобы взять на прицел Истуриачу.

Некоторые обстоятельства замедляли продвижение передовых и арьергардных частей панновальской армии. Старый маршал-главнокомандующий, на чьи плечи была возложена миссия уничтожения сиборнальских поселений, никакими силами не мог истребить в своих частях, с жаром взявшихся за разбой и грабежи в захваченных городах, желание повернуть обратно в Панновал, чтобы скорее вернуться с награбленным. Случаи массового дезертирства сильно сократили ряды панновальцев, и на замену были вызваны свежие полки.

Тем временем орудия Истуриачи начали непрерывный обстрел передовых позиций панновальцев. Бруум. Бруум. Летела земля, и среди частей, состоящих из жителей Рандонана, прибывших с юга Дикого Континента, с грохотом рвались снаряды.

В карательной армии Панновала были представлены многие народности. Здесь были безжалостные убийцы из Каси, кто маршировал, спал и сражался бок о бок со своими фагорами со спиленным рогами; были высокие воины с непроницаемыми лицами из Брастела, пришедшие от Западного Барьера; и племена Мордриата, отправившиеся на войну вместе со своими живыми талисманами; и сильнейшие батальоны из Борлдорана, объединенной монархии Олдорандо-Борлиен — верного и сильнейшего союзника Панновала. Среди солдат Панновала попадались и такие, чьи приземистые и широкие тела свидетельствовали о том, что эти люди перенесли смертельное ожирение и выжили.

Чтобы сражаться среди союзников, борлдоранцы пересекли горы Кзинт по высоким извилистым тропам. В пути некоторые заболели и вернулись домой. Сейчас же оставшиеся силы, измотанные и усталые, внезапно обнаружили, что путь к воде им перекрыли части, пришедшие сюда раньше и почти лишившие их возможности напоить своих верховых животных.

Пока снаряды Истуриачи рвались совсем рядом, завязался спор, который становился все жарче. Командир борлдоранского батальона спешился и отправился к верховному маршалу, чтобы лично передать ему жалобу. Командир борлдоранцев по имени Бандал Эйт Лахл был слишком молод для командования военными частями, но весел и имел аккуратную бородку и хорошую выправку.

Вместе с Бандалом Лахлом в военных действиях участвовала его миловидная молодая жена, Торес Лахл. Будучи врачом, она тоже пришла к старому верховному маршалу с жалобой — с жалобой, касающейся примитивных условий гигиены в воинских частях. Она уверенно шагала следом за мужем, ориентируясь на его сильную спину и задевая длинными юбками землю.

Они вместе пошли к шатру верховного маршала. Из шатра выскользнул смущенный адъютант.

— Маршал недееспособен, господа. К сожалению, сейчас он не может принять вас и надеется, что у вас будет возможность принести свои жалобы в другой день.

— В другой день! — воскликнула Торес Лахл. — Вот какими выражениями должны пользоваться солдаты на поле битвы?

— Передайте маршалу, что если он и дальше будет рассуждать подобным образом, то наша часть может и не увидеть этот «другой день», — добавил Бандал Эйт Лахл.

Бандал Лахл безуспешно попытался дернуть себя за бородку, прежде чем повернуться на каблуках и отправиться обратно. Его жена пошла вместе с ним к расположению их части — где обнаружилось, что и борлдоранцы уже оказались под огнем орудий Истуриачи. Торес Лахл была не единственной, кто заметил, как над равниной начали собираться в стаи зловещие птицы.

Жители Кампаннлата никогда не планировали свои действия так тщательно и продуманно, как жители Сиборнала. Дисциплина у них была гораздо ниже. Но как бы ни было, нельзя было не признать, что экспедиция Кампаннлата организована хорошо. Офицеры и командование подбирались с особой тщательностью, с тем чтобы все как один понимали свою задачу. Северную армию следовало в конце концов изгнать с южного континента.

Однако сегодня панновальское офицерство было настроено гораздо менее решительно. Некоторые из офицеров, те, кто привез с собой своих женщин, занимались любовью — на тот случай, если это окажется для них последней возможностью испытать подобное удовольствие. Другие напивались до бесчувствия. К этому времени панновальцы уже насытили свои аппетиты. Лежащая перед ними Истуриача не стоила трудов, которые требовалось затратить на ее штурм. За ее стенами вряд ли скрывалось что-то большее, чем рабы, толстые фермерши и сельскохозяйственный инструмент.

Высшее командование тоже было деморализовано. Верховный маршал получил донесение о том, что дикие фагоры спустились с Верхнего Никтрихка — из огромной горной страны — и наводнили своими полчищами равнины; в результате верховный маршал слег с кашлем и простудой.

Главное — оставалась уверенность в том, что Истуриача должна быть разрушена как можно раньше и с наименьшими потерями. После этого необходимо было быстро вернуться под защиту родных стен.

Таковы были общие настроения панновальской армии. Но когда более слабое солнце, Беталикс, снова поднялось в небо, его тусклые лучи осветили новое серьезное изменение на поле будущего сражения.

С севера подходили части сиборнальской армии.

Бандал Эйт Лахл вскочил на повозку, чтобы лучше увидеть в подзорную трубу цепи далекого неприятеля, пока еще плохо различимые в рассветных сумерках.

Он вызвал курьера.

— Немедленно отправляйся к верховному маршалу. Разбуди его, подними на ноги любой ценой. Растолкуй ему, что наша армия должна атаковать и занять Истуриачу немедленно, пока им на подмогу не прибыла северная армия.

Поселение Истуриача находилось на самой южной оконечности перешейка Чалц, соединяющего экваториальный материк Кампаннлат и северный материк Сиборнал. Вдоль восточного края перешейка протянулся горный хребет Чалц. Переход с континента на континент означал путешествие через сухие степи, простертые в «дождевой тени» восточных гор от принадлежащей безопасному Сиборналу Кориантуры на севере, на юг, до зловещей Истуриачи.

Тот тип смешанных растительных культур, что обычно высаживали кампаннлатцы, не приживался в степях, и, соответственно, их богам тоже не было тут места. Все, что происходило из этого холодного региона, не годилось для Дикого Континента.

Как только свежий утренний ветерок разогнал туман, появилась возможность сосчитать колонны неприятеля. Армия Сиборнала двигалась через невысокие холмы к северу от Истуриачи, следуя изгибам реки, тем же самым путем, которым за день до того прошли пастухи со стадом арангов. Парящие над панновальскими частями зловещие птицы теперь могли легким движением крыла отправиться на север и через несколько мгновений оказаться над другой армией.

Больного панновальского маршала вывели из шатра и повернули лицом к северу. Холодный ветер выжимал слезы из глаз главнокомандующего; маршал рассеянно промокал их рукавом, рассматривая приближающегося неприятеля. Потом хриплым шепотом стал отдавать приказы мрачно внимающим ему адъютантам.

Первой отличительной чертой приближающегося врага была стройность рядов, чего не наблюдалось в армии Дикого Континента. Сиборнальская кавалерия продвигалась мерным шагом, чередуясь с каре пехоты. Животные с натугой тащили лафеты. Повозки с боеприпасами старались не отставать от артиллерии. В задних рядах грохотали обозные возки и полевые кухни. Неприметный пейзаж медленно наводняли войска, катящиеся на юг подобно медленной реке. Никто среди охваченных тревогой сил Кампаннлата не сомневался, с какой целью и куда именно они идут.

Адъютант старого маршала отдал первый приказ: войска и вспомогательные подразделения, невзирая на вероисповедание, должны молиться во имя победы Кампаннлата в предстоящем сражении. Следующие четыре минуты посвятили этому занятию.

В свое время Панновал был не только великой нацией, но и великой религиозной силой. Власть насаждающего религию цезаря распространялась на большую часть материка, и влияние идеологии Панновала принижало власть соседних стран до мелкой сатрапии. За четыреста семьдесят восемь лет до сражения у Истуриачи, тем не менее, вышло так, что великий бог Акханаба был уничтожен в поединке, ставшем теперь легендарном. Бог отбыл из нашего мира на столбе огня, забрав с собой короля Олдорандо и цезаря Киландра IX.

После этого вера раздробилась на насколько похожих друг на друга вероисповеданий. Панновал в настоящем, 1308 году по календарю Сиборнала был известен под названием Страны Тысячи Религий. Жизнь населения стала еще более тяжелой и полной неуверенности. Сейчас, в годину испытаний, все вспомнили своих мелких незначительных божков, и всяк человек молился о собственном спасении.

Были выставлены бочонки с крепким вином. Офицеры принялись криками понуждать солдат к действию.

— Стройся к бою! — неслось над войсками Дикого Континента, теснящимися на южном берегу реки. Крикам вторили условные сигналы рожков. Был отдан приказ немедленно атаковать Истуриачу и взять город штурмом, пока войска юга не подошли на помощь поселенцам. Уже через несколько минут части стрелков в маршевом порядке принялись переходить по мосту на другой берег, не обращая внимания на картечь со стороны города.

Среди солдат Кампаннлата попадались целые семейства. Мужчины с ружьями шли вместе с женщинами с котелками; женщины вели маленьких детей, что выглядело уже совсем тревожно. Воинственное звяканье штыков смешивалось с бряканьем котелков и жестяной посуды — позже точно так же к крикам детей прибавятся стоны раненых. Под ногами хрустела жухлая трава и кости.

Молящиеся устремились в битву вместе с тем, кто ранее презрел чтение молитв. Миг настал. Ряды сплотились. Войска готовы были драться. В этот день все страшились умереть, но как сама жизнь была дана им по счастливой случайности, так счастливый случай мог спасти эту жизнь. Удача и хитрость, таким был девиз.

Тем временем войско с севера ускорило свое продвижение на юг. Это была армия, вымуштрованная сурово, без жалости, ее офицерам хорошо платили, а солдаты были отлично обучены. Трубили трубы, барабаны отбивали ритм, повинуясь которому ноги несли войска вперед. Над головами солдат полоскались флаги и штандарты народов Сиборнала.

Шли войска из Лорая и Брибахра; племена Каркампана и малоразвитые обитатели Верхнего Хазиза, которые имели обычай закупоривать в походе все отверстия своего тела, чтобы злые духи не сумели в них проникнуть; воины-священники из Шивенинка; косматые горцы из Кай-Джувека и многие другие полки из Ускутошка. Все войска были под твердой рукой темноликого архиепископа-военачальника, прославленного Девита Аспераманки, олицетворявшего в своем звании и церковь, и государство.

Среди полков людей шагали и фагоры — выносливые, молчаливые, мрачные, выстроенные побатальонно, облаченные в кожаные доспехи, вооруженные огнестрельным оружием.

Всего в сиборнальском войске насчитывалось одиннадцать тысяч людей и фагоров. Армия пришла из самого Сиборнала, преодолев широкую степь, смятым ковром лежащую перед входом на материк Кампаннлат. По приказу из Аскитоша армии следовало защитить то, что осталось от цепочки поселений сиборнальцев, и нанести несколько сильных ударов в глубь территории старинного южного неприятеля; для этой цели были выделены строго отмеренные человеческие ресурсы, дополненные артиллерией.

Армия собиралась в поход в течение целого малого года. Несмотря на то, что Сиборнал представлял собой самую сплоченную силу в мире, внутри правящей системы все равно существовали неувязки, между нациями и народами еще сохранялась вражда, на высшем уровне плелись интриги. Нерешительность дала себя знать даже при выборе верховного военачальника. Прежде чем выбор остановился на Аспераманке, было рассмотрено и отвергнуто — как говорили некоторые, самим олигархом — несколько кандидатур отличных офицеров. Тем временем сиборнальские поселения, которые должна была отстоять и спасти армия, падали под ударами панновальцев одно за другим.

Стены Истуриачи и авангард сиборнальских войск разделяла еще целая миля, когда первая волна панновальской пехоты устремилась в атаку. Городок был слишком беден, чтобы держать постоянный гарнизон наемных солдат; жителям оставалось защищаться самостоятельно, как и чем возможно. Быстрая победа Кампаннлата казалась неминуемой. К несчастью панновальцев, им сначала нужно было перейти мост.

На южном берегу начался беспорядок. Среди передовых отрядов был эскадрон рандонанской конницы, который попытался перейти мост вместе с пехотинцами. Немедленно возник вопрос, кому идти первым. Началась давка. Лойсь свалился с моста и с громким всплеском упал в воду. Горцы Каси схватились с рандонанцами на саблях. Раздались выстрелы.

Остальные части панновальцев попытались перейти реку вброд, но возвратились на берег, убоявшись глубокой и быстрой воды.

Помрачнение рассудка случилось со всеми, кто ступил на мост, за исключением, может быть, каси, считавших предстоящую битву отличной возможностью употребить внутрь огромное количество своего национального драгоценного напитка, падовра. Общая неразбериха быстро привела к множеству неудач. Взорвалась пушка, убив двоих канониров. Осколки ранили лойся, который помчался, не взвидя света от боли, и затоптал лейтенанта из Матрассила. Артиллерийский офицер упал со своего скакуна в воду, а когда его вытащили на берег, то признаки пожирающей его болезни ни для кого уже не были секретом.

— Заразная болезнь! — мгновенно разнеслась весть. — «Жирная смерть».

Для всех участников похода этот ужас был реальностью. С подобным уже сталкивались и раньше, в том же месте Северной Кампаннлатской равнины.

Несмотря на стремительную атаку, планам не суждено было осуществиться. Союзные части южной армии дрались между собой. Те, кто бросился в атаку на стены города, внезапно обнаружили, что сами атакованы с тыла и флангов; перед стенами города завязалась плохо организованная схватка; трещали выстрелы, свистели пули и лязгали сабли.

С другой стороны, и наступающая сиборнальская армия оказалась не в силах сохранить стройный порядок, свойственный ее частям еще недавно. Молодые бойцы решительно бросились вперед, постановив любой ценой уберечь Истуриачу от опасности. Пушки, которые катили две сотни миль, для того чтобы начать успешную бомбардировку панновальских городов, были позабыты и брошены, поскольку при сложившемся положении картечь могла перебить как вражеские части, так и своих.

Завязалась дикая рукопашная. Выл ветер, часы уходили за часами, падали убитые, лойси и двулойси оскальзывались в собственной крови. Ярость битвы нарастала. Отряд сиборнальской кавалерии сумел прорваться сквозь схватку и занять мост, отрезав панновальцев, которые дрались под самыми стенами Истуриачи.

Сиборнальский авангард, выдвинувшийся вперед в это время, состоял их трех разноплеменных частей: могучие ускуты, отряды из Шивенинка и прославленная пехотная часть из Брибахра. Эти три соединения продвигались при поддержке фагоров.

Вместе с передовым отрядом ускутов находился архиепископ-военачальник Аспераманка. Верховный военачальник был заметной фигурой. Он был облачен в голубую кожаную куртку с тяжелым воротом и поясом, ноги обуты в высокие, по бедра, черные кожаные сапоги с отворотами. Аспераманка был высок и с виду довольно неловок и славился своей спокойной речью и даже застенчивостью в час, когда не было нужды отдавать приказы. Военачальника очень боялись.

Кое-кто утверждал, что Аспераманка уродлив. И правда: его голова была почти квадратной, лицо — отчетливо-треугольным, словно его произвели на свет геометры, решившие применить свои навыки в деторождении. Его характерной чертой была гневная складка, навечно залегшая между бровями, тонкий выступающий нос и тяжелые веки, под которыми скрывались внимательные глаза. Гнев в лице Аспераманки был наиболее приметной чертой, своего рода приправой, придающей вкус основному блюду — облику командующего. Были такие, кто принимал этот гнев за гнев Божий.

Голову Аспераманки прикрывала черная кожаная широкополая шляпа, а над шляпой развевался флаг церкви и бога Азоиаксика.

Пехотинцы Шивенинка и Брибахра устремились вперед, чтобы вступить в схватку с врагом. Видя, что исход боя решается в пользу Сиборнала, архиепископ-военачальник поманил к себе полевого командира ускутов.

— Выждите десять минут и идите в наступление, — приказал он.

Полевой командир нетерпеливо запротестовал, но ему было приказано молчать.

— Придержите свои силы, — сказал Аспераманка. Он указал затянутой в черную перчатку рукой на пехоту Брибахра, выстрелами прокладывающую себе дорогу. — Пусть потеряют немного крови.

В данное время Брибахр соперничал с Ускути за господство над северными народами. Пехота Брибахра вступила в отчаянную рукопашную схватку и понесла значительные потери. Но части ускутов не торопились вступать в бой. Малонаселенный Шивенинк слыл самой мирной областью Сиборнала среди северных народностей. То был дом Святого Колеса Харнабхара, священное для всех северян место; в битве участвовала жалкая горстка жителей Шивенинка.

Смешанный эскадрон шивенинкской конницы и отряда фагоров возглавлял лейтенант Лутерин Шокерандит. Он держался благородно и с достоинством и был заметен даже на фоне многих других воинственных фигур благородных сиборнальских господ.

Сейчас Шокерандиту сравнялось уже тринадцать лет и три теннера. Больше года прошло с тех пор, как он распрощался со своей нареченной, Инсил, и покинул Харнабхар, чтобы поступить на военную службу в Аскитоше.

Военная муштра вытопила из его тела последний жирок, накопленный за год, проведенный в беспамятстве. Он похудел, приобрел отличную выправку, походка стала небрежной, но пружинистой, что свойственно военным, вид — чванливым, но одновременно немного виноватым. И то, и другое и раньше было ему присуще, ибо было проявлением неуверенности, которую он старался скрыть.

Поговаривали, будто молодой Шокерандит сумел получить чин лейтенанта только благодаря тому, что его отец — Хранитель Колеса. Многие, даже его ближайший друг Умат Эсикананзи, гадали, как Лутерин поведет себя в бою. В характере и поведении Лутерина оставалось нечто — возможно, следствие помрачения, случившегося с ним сразу после смерти брата, — что заставляло его сторониться товарищей. Но оказавшись в седле своего лойся, он становился воплощением полной уверенности.

У него отросли длинные волосы, лицо похудело, стало орлиным, глаза горели. Восседая верхом на полуобритом лойсе и напоминая скорее фермера, чем солдата, Лутерин криком приказал своему эскадрону приготовиться к атаке, и выражение грозного восторга в его лице мгновенно превратило его в вожака, за котором стоило идти в бой. Лутерин бросился вперед, избрав целью мост, переходивший из рук в руки. По пути к мосту Лутерин оказался достаточно близко от Аспераманки, чтобы услышать сказанное тем: «Пусть потеряют немного крови». Такой предательский план подстегнул молодого Шокерандита лучше пронзительного звука трубы. Не сдерживая гнев, пришпорив лойся, он вскинул над головой затянутый в перчатку кулак.

— Вперед! — закричал он.

Вслед за ним эскадрон устремился на врага. На лилейно-белом стяге конницы Шивенинка красовался круглый знак Колеса, его внутренний и внешний круги соединялись волнистыми линиями. Треща на ветру, флаг летел над мчащимися на врага всадниками.

Потом, после битвы, атаку эскадрона Шокерандита признали решающей, переломившей ход всего дела.

Однако в тот миг до победы было еще далеко. День заканчивался, но бой продолжался. Панновальская артиллерия наконец выдвинулась на позиции и принялась методически обстреливать сиборнальские тылы, нанося немалый урон. Огонь панновальских пушек не позволил сиборнальской артиллерии выдвинуться вперед и болезнь валила одного артиллериста за другим.

Не все жители Истуриачи были заняты обстрелом панновальцев. Жены и дочери фермеров разбирали амбары на доски и складывали их в кучу. К следующему восходу Беталикса из досок соорудили две крепкие платформы, переброшенные затем через реку. Радостные крики пронеслись над сиборнальской армией. С громоподобным грохотом закованные в броню лойси северной кавалерии переправились по новым мостам на другой берег и врезались в ряды панновальцев. Обозные отряды и все сопровождающие армию, еще недавно полагавшие, что они в полной безопасности, бросились спасаться бегством и были расстреляны во множестве.

Северяне рассредоточились по всей равнине, на ходу расширяя свой фронт. Наступление армии северян знаменовали горы мертвых и умирающих.

К следующему заходу Беталикса исход битвы по-прежнему не был еще разрешен. Фреир опустился к горизонту, и на три часа воцарилась тьма. Не обращая внимания на приказания офицеров обоих армий продолжать сражение, солдаты упали на землю там, где сражались, и мгновенно заснули, в некоторых случаях — ближе полета копья от противника.

Полоски фронта тут и там освещали факелы, огонь трещал и разбрасывал искры, уносившиеся в ночь. Многие раненые умерли, и их последний вздох был подхвачен пронесшимся над равниной холодным ветром. Нондады выбирались из своих нор, чтобы стянуть у убитых оружие и одежду. Грызуны пировали, радуясь изобилию плоти. Жуки таскали части внутренностей в свои норы, готовя нежданный банкет для своих личинок.

Малое солнце планеты снова поднялось над горизонтом. Среди воинов прошли женщины и маркитанты, они несли пищу и воду, а также слова ободрения. Даже у тех, кто не был ранен, лица заливала бедность. Все разговаривали вполголоса. Все понимали: к концу этого дня будет известен исход битвы. Только фагоры стояли молча и невозмутимо, время от времени почесываясь; их светло-вишневые глаза были повернуты в сторону восходящего светила; эти существа не знали ни надежды, ни сомнения.

Над полем битвы висел прогорклый запах. Под ногами сходящихся друг с другом с намерением продолжить битву частей хлюпала грязь непонятного происхождения. Использовалось преимущество каждого выступа земли, каждой ложбины, каждого валуна или поваленного дерева. Сражение возобновили — неохотно, уже без сил, без прежней ярости. Там где проливалась людская кровь, оставались красные пятна; там, где проливалась кровь фагоров, пятна были золотые.

В этот день произошли три основных сражения. Атаки на стены Истуриачи продолжались, и панновальскому отряду удалось отвоевать и долго удерживать квартал городка, сражаясь с местными жителями и батальоном из Лорая. Маневр сил ускутов, жаждущих вступить в дело после вчерашнего промедления, был направлен к югу от моста, и в этом месте столкновение стало особенно массовым; длинные цепи солдат долго наступали друг на друга, ведя перестрелку, потом, сойдясь, шли врукопашную. Третье столкновение, длительное и отчаянное по замыслу, произошло среди повозок в лагере войск Кампаннлата, в самом тылу. Здесь снова сумели отличиться силы лейтенанта Шокерандита.

В отряде Шокерандита фагоры сражались плечом к плечу с людьми. В бой шли и сталлуны, и гиллоты — последние часто вместе со своим потомством в качестве подмоги; в бою и самцы и самки гибли в равном числе.

В сражении Лутерину удалось снискать славу к чести своей семьи. В схватке он забывал об осторожности и пренебрегал опасностью, но судьба хранила его от смерти и даже от ран. Те, кто сражался рядом с Лутерином, видели устрашающую силу, словно зачаровавшую его, и тем укрепляли свою отвагу. Солдаты Шокерандита врезались в ряды неприятеля без страха и пощады, и враг отступил — сначала оказывая упорное сопротивление, потом все быстрее. Шивенинкцы пустились в погоню, и верховые и пехота. Северяне отрезали бегущего врага и уничтожали по частям; так продолжалось до тех пор, пока руки шивенинкцев не налились свинцом от усталости — ибо приходилось непрерывно колоть и рубить, — а одежда по локоть не вымокла в крови врага.

Так началось поражение Дикого Континента.

Прежде чем панновальская армия начала отступать, ее ряды покинули многочисленные сомнительные союзники, поспешившие устремиться под защиту родного дома, в безопасность. Батальон из Борлдорана, упорно сражающийся, имел несчастье оказаться на пути Шокерандита, который подверг его мгновенной атаке. Бандал Эйт Лахл, командир батальона, отважно призывал своих людей к сражению. Борлдоранцы вели огонь, укрывшись за обозными повозками. Завязалась жаркая перестрелка.

* * *

Нападающие сосредоточили огонь на повозках. Многие борлдоранцы были убиты. Затем в стрельбе наступило затишье, и тогда ушей противников достигли звуки других сражений, происходивших неподалеку. Над полем битвы плыл дым, уносимый ветром.

Лутерин Шокерандит почувствовал: пришел его час. Выкрикнув команду своему эскадрону, он бросил его в атаку. Бок о бок с Уматом Эсикананзи Лутерин мчался вперед, на позиции борлдоранцев.

В диких полях и лесах родных мест Лутерин привык охотиться один, отрезанный от всего мира. Острейшее взаимоощущение, связывающее охотника и дичь, было знакомо ему с самого раннего детства. Он знал тот миг, когда его разум становился разумом оленя или горной козы с невероятно острыми рогами — самой трудной дичи.

Знаком ему был и миг торжества, когда стрела наконец попадала в цель — и зверь умирал, это пронзающее сердце смешанное чувство радости и печали, безжалостное и сильное, словно оргазм.

Но насколько острее было это извращенное чувство победы сейчас, когда в роли дичи выступал человек! Перескакивая через кучи убитых, Лутерин вдруг оказался лицом к лицу с Бандалом Эйт Лахлом. Их взгляды встретились. И снова настал знакомый миг полного единения с жертвой. Лутерин выстрелил первым. Командир борлдоранцев вскинул руки, выронил ружье и согнулся пополам, словно желая обхватить живот, откуда вывалились внутренности. Потом упал замертво.

После гибели командира сопротивление борлдоранцев было сломлено. Молодую жену Лахла вместе с багажом и амуницией взял в плен Лутерин. Умат и остальные товарищи обнимали и поздравляли Лутерина, а после отправились собирать добычу.

Большую часть добычи, доставшейся шивенинкцам, составляли провиант и припасы, включая фураж, который мог очень пригодиться отряду при возвращении к далекому дому на Шивенинкском хребте.

Повсюду на поле битвы силы юга терпели поражение. Многие южане сражались даже раненные и продолжали бой, когда никакой надежды не оставалось. Сегодня им не хватило не смелости, а милости многочисленных богов.

За поражением Панновала крылась история многолетних волнений. По мере ухудшения климата жизнь становилась все тяжелее, и один культ Страны Тысячи Религий вступал в борьбу за главенство с другими.

Только фанатичные отряды Берущих имели силу и власть, благодаря которой в городе Панновале поддерживался порядок. Таковы были суровая сила и братство людей, живущих в отдаленном уголке гор Кзинт. Там все еще верили в древнего бога Акханабу.

Берущие и их суровая дисциплина за долгие века стали притчей во языцех; само их присутствие на поле боя могло бы полностью изменить ход сражения. Но в новые беспокойные времена Железная Когорта почла за лучшее остаться дома.

* * *

Знаменательный день близился к концу, ветер выл, пушки грохотали, бой продолжался. Небольшие группы дезертиров пробирались к югу, в сторону убежища, которое мог предоставить им Кзинт, среди прочих — простые крестьяне, никогда прежде не державшие в руках оружия. Войска Сиборнала были слишком измучены, чтобы преследовать врага. Северяне разожгли костры и отдыхали прямо среди следов только что завершившейся битвы.

Ночь наполняли доносящиеся с разных сторон крики и стоны, иногда слышен был скрип повозки, спешащей убраться подальше, в безопасное место. Но и тех, кто раньше других тронулся в путь к надежному Панновалу, ожидала в дороге другая опасность, появившаяся совсем недавно.

Запутавшись в собственных делах, полностью отдавшись войне, люди не обращали внимания на других существ и понятия не имели об их планах. Они никогда не видели окружающий их мир как сеть переплетенных сил, вовлеченных в постоянный медленный механизм перемен, существующая форма которого была не более чем проявлением цикличных повторений случавшегося в далеком прошлом, ныне забытых, но от этого не менее реальных. На равнинах Северного Панновала произрастало примерно шесть сотен разновидностей трав; под влиянием перемены климата травы или отступали к югу, или, напротив, расширяли ареал обитания; успех или поражение одного из видов трав был жестко связан с судьбой цепочки животных или насекомых, кормящихся этой травой.

Высокое содержание углерода в травах требовало особого покрытия на зубах, прочной эмали. Скудные на взгляд непроницательного человека равнины давали обильный урожай семян, представляющих собой весьма питательный рацион — достаточно питательный для того, чтобы поддерживать существование многочисленных грызунов и других мелких млекопитающих. Эти млекопитающие служили добычей для других, более крупных хищников. В конце пищевой цепочки находились создания, которые благодаря своей всеядности некогда были повелителями планеты. Фагоры ели все что угодно, и плоть и траву.

Теперь, когда климат сделался для них более благоприятным, свободные фагоры спустились в предгорья и стали выходить на равнины. На востоке экваториального континента высились горы Верхнего и Нижнего Никтрихка. Никтрихк являл собой нечто большее, чем просто барьер между центральными равнинами и просторами моря Ардента: горы славились своими уступчатыми плато, поднимающимися к вершинам на манер ступеней огромной лестницы, которые вместе с комплексом пиков и ущелий составляли замкнутый мир. Леса сменялись тундровыми равнинами, переходящими в каменистые каньоны, уступающие место ледникам. Все это было вознесено на девять миль над уровнем моря и главными равнинами континента, при этом высочайшие вершины это горной страны задевали стратосферу.

Целые кланы анципиталов, прежде не один летний век прожившие на равнинах уступчатого плоскогорья, где им не угрожал человек, теперь спускались по склонам гор тем ниже, чем дальше их корм отступал к подножию, чувствуя приближение зимней стужи. Постепенно население фагоров в лабиринтах предгорий Никтрихка росло.

Некоторые племена фагоров уже выходили на равнины, туда, где проходили пути людей.

Неподалеку от места битвы появился верховой отряд фагоров: сталлуны, гиллоты и рунты — всего шестнадцать голов. Фагоры ехали на красновато-коричневых кайдавах, рунты — позади родителей, крепко вцепившись в их густую жесткую шерсть и почти полностью сливаясь с плечистыми фигурами. Рога некоторых сталлунов оплетала ежевика. Над головами фагоров в ночном холоде реяли сопровождающие их белые птицы.

Это была первая группа мародеров, решившая приблизиться к еще не остывшему полю боя, чтобы воспользоваться незащищенностью оставленных не прикрытыми неприятелем просторов. Вслед за ней потянулись и другие.

Одна из повозок южан, державшая курс на Панновал, застряла в темноте. Возница попробовал проехать напрямик через укт, бесконечную полосу растительности, которая плавно змеясь пересекала равнину с востока на запад. Укт, хоть и лишенный роскошного летнего убранства, представлял собой плотную живую изгородь, в гуще которой и застряла повозка, зацепившись обеими осями за кустарник.

Возница стоял и ругался, устав нещадно стегать кнутом храпящих хоксни.

В повозке сидели простые солдаты, все шестеро — раненые, кроме того, с ними был капрал-грум и три крепкие молодые женщины-поварихи, заодно выполнявшие другие обязанности. Позади повозки шел фагор-раб со спиленными рогами. Изнемогшие от усталости и ран ездоки теперь вповалку спали прямо в повозке, несчастные хоксни остались в упряжке перед телегой, полной спящих.

Фагоры верхом на кайдавах появились из тьмы, продвигаясь слитной группой вдоль укта. Заметив впереди повозку, двурогие подъехали вплотную друг к другу и остановились. Белые птицы опустились на траву и стояли переминаясь с лапы на лапу, издавая низкие горловые звуки, словно предчувствуя скорое начало событий.

События развернулись стремительно. Люди в повозке не подозревали о грозящей им опасности до тех пор, пока перед ними не появились массивные фигуры. Часть фагоров напала спешившись, другие били копьями, сидя на своих кайдавах.

— Помогите! — закричала одна из поварих, но ее крик немедленно прекратил удар копья в горло. Двое солдат, расположившихся на ночлег под повозкой, попытались спастись бегством. Через несколько секунд бегущим разбили булавами головы верховые фагоры. Безрогий фагор-раб обратился к напавшим собратьям на родном наречии анципиталов, умоляя о пощаде, но был убит без лишних церемоний. Один из раненых успел выстрелить из пистолета, прежде чем был заколот.

Налетчики забрали из повозки мешки с припасами и металлический котел. Потом освободили хоксни из упряжи. Один из фагоров перекусил горло капрал-груму, который еще дышал. Потом фагоры пришпорили своих массивных скакунов и исчезли на просторах равнин.

Отступающие северяне — их вокруг было много — слышали крики и выстрел, доносящиеся со стороны злосчастной повозки, но во всем огромном поле не нашлось никого, кто бы попытался прийти на помощь гибнущим товарищам. Вместо того остальные возносили хвалы милостивой судьбе, избавившей их самих от такой участи, а потом, когда все стихло, снова провалились в оцепенение мрачного сна, одолевшего их после мучительной битвы.

Утром, с первым сумрачным светом, едва загорелись первые костры, над которыми повесили котлы кашеваров, об убийстве стало известно — и все изменилось. Погибших оплакивали, раздавались крики отчаяния и горя. К тому времени мародеры были уже далеко, но перегрызенное горло капрал-грума все недвусмысленно объясняло. Разнеслись ужасные слухи. И вновь старинные рассказы об ужасах прошлого — о рогатых фагорах, мчащихся на рогатых кайдавах, — передавались из уст в уста. Все воистину следовало одно за другим: наступали холода, и древние ужасы опять воскресли в памяти.

Но был еще один ужас, такой же древний, как воинственные и безжалостные фагоры, не менее устрашающий, чем анципиталы. Этот ужас не торопился уйти с поля сражения. Казалось, будто грохот орудий, крики сражающихся и стоны раненых питают его. У жертв смертельного ожирения уже проявлялись первые отчетливые и вселяющие страх симптомы. Поветрие вернулось и приникало своими лихорадочными устами к устам раненных в битве.

Но сейчас был лишь закат последнего ее дня.

Глава 2

Безмолвное присутствие

В душе Лутерина Шокерандита торжество победы смешалось с множеством иных чувств. Гордость, подобно звучному грому труб, пронзила его существо, когда он вспоминал, что теперь может считаться настоящим мужчиной, героем — ведь он доказал свою храбрость всем и, в первую очередь, самому себе. Кроме того, его возбуждала мысль о том, что теперь он обладатель и полновластный хозяин красивой и совершенно беспомощной женщины. Однако прежнее волнение и тревогу эти думы заглушали не полностью, прежний, давно ставший привычным поток размышлений не давал ему покоя. Мысленно Лутерин постоянно возвращался к долгу перед родителями, к тем обязательствам и ограничениям, которые следовали из долга перед домом, к потере брата — по-прежнему необъяснимой и причиняющей боль. Все это напоминало ему тот вычеркнутый из жизни год, который он провел в изнеможении болезни. Коротко говоря, эти сомнения и мысли почти полностью заглушали торжество победы. Таково было мироощущение Лутерина в его четырнадцать лет; в его душе жила неопределенность, которую Торес Лахл на время удалось приглушить, смягчить, но тут же и воскресить. Поскольку рядом с юношей не было никого, кому он мог бы открыть душу, он решил вести себя как обычно, подавив все внутренние борения, держа себя в руках.

Поэтому с первым лучом рассвета он мгновенно, внутренне благодарный, снова принялся за дела. И почувствовал, что опасность поумерилась.

— Еще одна атака, — сказал архиепископ-военачальник Аспераманка, — и это будет наш день.

Сиборнальский военачальник двигался среди тысяч других воинов — мрачных лиц с пересохшими губами, вновь сосредоточенных перед боем.

Под зычные приказы фагоров выстроили в боевые порядки. Лойсям дали воды. Солдаты сплевывали, забираясь обратно в седла. Равнину заливал тусклый сумеречный свет Беталикса, и в нем измученные люди принуждали себя двигаться. Ждать большого света теперь приходилось все дольше: ослабевший Фреир уже не всходил на горизонтом высоко и надолго.

— Вперед!

Вперед медленным шагом двинулась кавалерия, пехота поспешала следом. Раздались первые залпы, засвистели пули. Несколько человек пошатнулись и упали на землю.

Атака сиборнальцев длилась немногим больше часа. Моральный дух панновальцев был давно подорван и быстро угасал. Одна за другой части поворачивали и отступали. Часть из Шивенинка под командованием Лутерина Шокерандита бросилась в погоню, но была отозвана; Аспераманка не хотел, чтобы молодой лейтенант так быстро добыл себе громкую славу в первом же бою. Армия южан была целиком отброшена на южный берег реки. Раненых доставили в Истуриачу, где в нескольких амбарах были устроены полевые лазареты. Искалеченных, израненных солдат осторожно укладывали на окровавленную солому.

После того как противник был отброшен с равнины, стала понятна цена победы. Словно жертвы странного и жуткого кораблекрушения, на берегу реки громоздились горы обескровленных тел. Тут и там горели перевернутые повозки, жидкий дым от них стлался над запятнанной, оскверненной равниной.

Между убитыми двигались редкие фигуры, среди прочих — панновальский артиллерийский офицер, хотя узнать его можно было с большим трудом. Принюхавшись к трупу, словно собака, артиллерист схватил убитого, единым махом оторвал рукав куртки, обнажил руку и мгновенно отхватил от нее зубами большой кусок плоти. Артиллерист ел торопливо и жадно, давясь, раз за разом отрывая большие куски, и всякий раз, набив полный рот мяса, поднимал голову и тупо озирался.

Артиллерист продолжал есть даже тогда, когда к нему подошел стрелок. Подняв ружье, стрелок выстрелил почти в упор. Пуля отшвырнула артиллериста назад, и он упал — мертвый, раскинув руки. Стрелок (неподалеку шли его товарищи, занятые подобным же делом) медленно двинулся дальше по полю, усеянному мертвецами, расстреливая пожирателей мертвой плоти. Это были несчастные, зараженные смертельным ожирением: теперь они страдали булимией и были вынуждены есть мертвечину. Случаи болезни были отмечены с обеих сторон.

Во время своего неорганизованного отступления панновальская армия успевала оставлять за собой недостроенные монументы в честь победы.

Монументы не имели никакого оправдания, победы не было. Но тем не менее их непременно следовало оставлять, так было необходимо. Вернувшись в Панновал, командиры побежденной армии обязаны были доложить о якобы одержанной ими победе. Здесь, вблизи от места недавнего сражения, их ложь требовалось увековечить в камне.

На равнине трудно было найти достаточно материала, и каменщики пользовались полуразрушенным монументом, обнаруженным неподалеку. Они разобрали монумент и перенесли отдельные камни ближе к мосту через хмурую реку.

Там мастера своего дела показали, на что они способны. С привычным тщанием они воспроизвели прежний монумент на новом месте. Главный каменщик выбил у основания название места сражения и дату, когда сражение состоялось, а еще ниже, большими заглавными буквами, имя старого верховного маршала.

Каменщики отошли назад и, прежде чем вернуться к своим повозкам, несколько минут с законной гордостью рассматривали свою работу. Никто из претворивших в жизнь этот акт обязательного пиетета не удосужился обратить внимание на то, что, воздвигая сегодня памятник, они уничтожили подобное же сооружение, возведенное неподалеку несколько веков назад.

Зловещие победители-сиборнальцы с удовлетворением наблюдали за тем, как повергнутый враг отступает на юг. Северяне тоже понесли тяжелейшие потери, и было ясно, что, продолжая наступление, им уже не добиться крупных успехов, хотя именно таков был начальный замысел: все остальные поселения сиборнальцев были уничтожены, о чем стало известно в Истуриаче.

Те, кто уцелел в сражении, испытывали облегчение: для них опасность миновала. И тем не менее кое-кто полагал, что теперь отступление было бы бесчестьем — бесчестьем и даже трусостью, в особенности после месяцев подготовки и муштры. За что они сражались? За земли, которые теперь придется оставить? За бесчестье?

Для того чтобы утишить голоса недовольных, Аспераманка в тот же вечер приказал устроить пир в честь победы Сиборнала. Решили заколоть нескольких арангов, только недавно оказавшихся в Истуриаче; эти аранги вместе с припасами из обоза побежденной армии южан должны были составить пиршество. Собственные запасы северной армии, необходимые для обратной дороги, были неприкосновенны.

Приготовления к пиршеству начались немедленно и продолжались даже тогда, когда на ближайшей к поселению освященной земле хоронили павших. Могилы вырыли на невысоком холме, под южным небом; со всех сторон к могильным холмам возносились запахи жареного мяса.

Пока население Истуриачи занималось подготовкой пиршества, армия отдыхала. Обученные фагоры растянулись на земле рядом с людьми. Настал день для благодатного сна. Для того, чтобы наконец залечить раны. Для того, чтобы починить снаряжение и заштопать форму. Очень скоро все снова окажутся на марше. Армия не могла оставаться в Истуриаче. Здесь не хватало еды, чтобы содержать войско, предающееся безделью.

Запах костров и жареного мяса наконец перебил вонь, доносящуюся с поля битвы. Богу Азоиаксику вознесли гимны благодарения. Голоса воинов, в которых пробивалась искренняя благодарность, заставили прослезиться некоторых жительниц Истуриачи — тех, кому поющие спасли жизнь. Насилие и рабство — вот что ожидало тех, кто оказался бы в руках панновальцев.

Дети, запертые в здании Церкви Грозного Мира, пока городку угрожала опасность, опять получили свободу. Их крики радостно звенели в вечернем воздухе. Малыши бегали среди солдат, мешая тем наконец-то упиться допьяна слабым пивом, которое только и гнали в Истуриаче.

Пиршество началось в соответствии с пророчеством, едва полусвет наконец окутал мир. Жареные аранги были дружно атакованы, и атаки повторялись до тех пор, пока от животных не остались только голые кости. Это была вторая запоминающаяся победа.

После того как первый угар празднования рассеялся, несколько суровых старейшин селения подошли к архиепископу-военачальнику Аспераманке и поклонились ему. Рукопожатия не было: высшая каста Сиборнала не одобряла физического контакта с другими людьми.

Старейшины поблагодарили Аспераманку за то, что он уберег Истуриачу от разграбления, после чего предводитель старейшин официально спросил:

— Достопочтенный господин, уверен, что вам понятно, какое положение сложилось тут у нас. Теперь мы стали самым южным, окраинным поселением Сиборнала. Когда-то здесь были/еще будут и другие поселения, еще более удаленные, уходящие в глубину материка Кампаннлат вплоть до самого Рунсмура. Но сейчас все эти поселения захвачены и покорены войсками Дикого Континента. Покуда ваша армия не вернулась на родину, мы обращаемся к вам с просьбой от всей Истуриачи оставить в нашем городе надежный и сильный гарнизон, с тем чтобы мы смогли избежать/избежали бы участи, выпавшей на долю других поселений.

Волосы у старейшин были седые и редкие. Носы блестели в свете масляных ламп. Старейшины говорили на высоком языке, пересыпанном неопределенно-переносными временами, прошедшим продолженным, будущим непременным, условно-сослагательным, и в ответ архиепископ-военачальник отвечал тем же высоким слогом, избегая смотреть в глаза старейшинам.

— Уважаемые господа, я сомневаюсь, что вы сможете/смогли бы/способны теперь прокормить дополнительные рты, которые от меня требуете. Тем более что малое лето года на исходе, погода постоянно ухудшается, ваш урожай невелик, и, как я догадываюсь, скот также голодает.

Пока Аспераманка говорил, на его челе собрались грозные хмурые складки.

Старейшины переглянулись. Потом все трое заговорили одновременно.

— Панновал непременно захочет отомстить нам.

— Всякий день мы молились/молимся о том, чтобы вернулась прежняя погода.

— Без гарнизона в городе мы умрем возможно/наверняка/обязательно.

Вероятнее всего, именно употребление одним из старейшин непременного будущего заставило Аспераманку поморщиться. Его треугольное лицо словно сузилось; он уставился вниз, на стол, выпятив губы и кивая, словно уже обо всем договорился с самим собой.

По приказу Аспераманки молодой лейтенант Лутерин сел по правую руку от него, на почетном месте, с тем чтобы лучи его славы озарили и его начальника. Повернувшись к Шокерандиту, Аспераманка спросил:

— Лутерин, что бы ты ответил/посмел бы ответить этим старейшинам, услышав от них такую просьбу — хоть высоким стилем, хоть по-другому?

Шокерандит сразу же почувствовал скрытую угрозу, таящуюся в таком вопросе.

— Поскольку эта просьба исходит не из трех ртов, сударь, а от всей Истуриачи, то для меня в моем положении невозможно давать ответ. Только у вас одного достаточно опыта, чтобы ответить как надлежит.

Архиепископ-военачальник обратил свой взгляд вверх, к стропилам и отбрасываемым ими длинным теням, потом почесал подбородок.

— Да, нужно согласиться с тем, что говорить придется мне, поскольку здесь должен прозвучать ответ олигархии. С другой стороны, следует заметить, что Бог уже давно принял решение. Азоиаксик сообщил мне, что подобные города — ни этот, никакой другой город к северу отсюда, до самой границы Сиборнала, — не смогут больше существовать.

— Но господин...

Продолжая свой ответ старейшинам, Аспераманка поднял бровь.

— Молитесь вы или нет, но ваши урожаи год от года становятся все более скудными. Об этом говорят простые записи. Когда-то в самых южных наших поселениях выращивали виноград. Теперь же вы с трудом выращиваете здесь ячмень и — чего уж проще! — картошку. Истуриача перестала быть источником нашей гордости и доставляет лишь хлопоты. Для всех будет лучше, если города не станет. После того как армия уйдет отсюда, а это случится через два дня, город должны покинуть все до единого. Никаким иным способом вам не избежать голодной смерти или рабства Панновала.

Двоим из старейшин пришлось поднимать и уводить с собой третьего. Среди тех, кто слышал слова архиепископа-военачальника, началась паника.

К Аспераманке бросилась женщина и упала на колени, обняв его грязные сапоги. Плача, женщина говорила, что она родилась в Истуриаче, она и все ее сестры; они просто не могут представить себе, как покинут родину.

Поднявшись, Аспераманка постучал по столу, требуя внимания. Наступила тишина.

— Позвольте всем вам объяснить ситуацию. Если вы помните, мое звание позволяет мне — нет, вынуждает меня — говорить от лица как государства, так и Церкви. Мы должны избавиться от иллюзий. Все мы практичные люди, поэтому я уверен, что вы поймете и примете то, что я скажу. Наш Господь, предтеча и точка коловращения всякой жизни, указал нашему поколению тернистый путь. Да будет так. Мы должны с благодарностью идти по трудному пути, ибо так должно.

Прекрасная армия, которая сегодня празднует победу вместе с вами, эти отважные представители многочисленных наций Сиборнала должны почти сразу, как отгремели выстрелы, пуститься в обратный путь. Если армия не в походе, она обречена на голод: запас фуража и провианта на одном месте ограничен. Если мы останемся здесь, в Истуриаче, вам придется голодать вместе с нами. Вы, фермеры, должны понимать, что это значит. Таков закон Господа и природы. Изначально мы намеревались было преследовать Панновал — таков был приказ олигарха. Но вместо этого я должен повернуть своих людей и отправить их восвояси, ни более ни менее.

— Отчего же такая перемена планов, архиепископ-военачальник? — спросил один из старейшин. — Ведь вы одержали победу?

На треугольном лице появилась вымученная улыбка. Аспераманка посмотрел по сторонам: перемазанные жиром лица, освещенные мерцанием костров; все дожидаются его слов, пока сам он, повинуясь внутреннему чутью проповедника, держит паузу.

— Да, наш путь славен победами, хвала Азоиаксику, но будущее нам не принадлежит. Города на юге, где мы надеялись найти подкрепление и провиант, теперь уничтожены, разрушены армией дикарей. Климат изменяется быстрее, чем мы могли предвидеть, — вы сами видите, сколь малое время теперь проводит в небесах Фреир. По моему суждению, Панновал, эта дикарская дыра, — край, слишком далекий для победы и близкий только для поражения. Если мы вновь отправимся в поход, никто не вернется.

С юга на нас надвигается «смертельное ожирение». Среди нас уже отмечены случаи болезни. Даже самые отважные воины страшатся «жирной смерти»: они бессильны против нее. Никто не решится продолжать сражение, имея рядом такое соседство.

Посему мы склоняем голову перед природой и возвращаемся в Сиборнал, чтобы в Аскитоше доложить о своей победе. Повторяю: мы выступаем в обратный путь через сорок часов. Вы, горожане, должны с толком использовать это время. По истечении двух дней те из вас, кто решит вернуться в Сиборнал вместе с семьями, может присоединиться к армии и получит в пути нашу защиту.

Те, кто решит остаться, волен поступить так — и умереть в Истуриаче. Сиборнал не вернется/не сможет вернуться сюда. Какое бы решение вы ни приняли, его надлежит принять в течение двух дней, и да благословит вас Бог.

Из двух тысяч проживающих в городе мужчин и женщин большинство родились здесь. Горожане знали только тяжелую жизнь под открытым небом в поле и в случае более привилегированного положения — на охоте. Все они страшились навсегда оставить свой дом, страшились долгого пути в Сиборнал через бескрайние степи, не могли представить, какой прием ожидает их, когда они окажутся на землях далекой незнакомой родины.

Тем не менее когда старейшины объявили всем горожанам, собравшимся по этому случаю в церкви, об их участи, большинство решило уйти. Все хорошо понимали, что изменения климата, который становился все хуже, все холоднее и суровее, необратимы и будут продолжаться от одного малого года к другому, без возврата. И год от года надежда на помощь родного севера будет слабеть и таять, угроза же с юга — становиться все более реальной.

Город наполнился слезами и причитаниями. Казалось, всему пришел конец. Все, ради чего горожане работали, теперь предстояло бросить.

Едва на небе вновь взошел Беталикс, рабы отправились в поля собрать весь возможный урожай, а свободные горожане принялись паковать пожитки. Вспыхивали драки между теми, кто собирался уходить, и ничтожным числом тех, кто решил остаться. Последние настаивали на том, чтобы урожай оставили в поле.

Трудиться в поле вышли три разновидности рабов. Фагоры со спиленными рогами — что-то среднее между рабами и вьючными животными. Люди-рабы. И, наконец, рабы, не принадлежащие к роду людскому, мади и в ничтожном числе — дриаты. Как люди, так и нелюдь были лишены всяких прав, и мужской и женский пол. Для общества все они были мертвы.

Рабовладение считалось признаком высокого положения: чем больше рабов, тем выше положение. Многие сиборнальцы, не имевшие рабов, с завистью смотрели на рабовладельцев, и все стремились обзавестись прислугой хотя бы из фагоров. В более легкие времена рабы в городах Сиборнала вели праздное существование, чаще всего как домашние зверьки; в поселениях же рабы и их владельцы часто трудились бок о бок. Чем тяжелее становилась жизнь, тем больше менялось отношение хозяев к рабам. На плечи рабов, за редким исключением, ложилась самая тяжелая работа. Теперь рабы, вернувшиеся с полей, отправились грузить повозки, делать все, что было в их силах, трудиться до изнеможения.

Когда архиепископ-военачальник посчитал, что два дня истекли, снова пропели трубы и снова все население собралось внутри городских стен.

Квартирмейстеры сиборнальской армии разожгли полевые кухни и начали печь хлеб для обратной дороги. Припасы подходили к концу. После совещания командование объявило, что горожане, намеревающиеся идти вместе с армией на север, должны избавиться от рабов — пристрелить, но на свободу не отпускать, — дабы уменьшить количество ртов, которые придется кормить в пути. Анципиталов же приказано было пощадить: фагоры годились для переноски поклажи, а пропитание могли добывать себе сами.

— Пощады! — взмолились и рабы, и их хозяева. Фагоры стояли молча.

— Убейте фагоров! — выкрикнул кто-то с горечью.

Иные, вспомнив древность, заметили:

— Когда-то фагоры были нашими повелителями...

В городе было объявлено военное положение. Никакие просьбы и протесты не принимались во внимание. Без помощи рабов горожане не могли увезти с собой много домашнего скарба; и тем не менее, согласно приказу, от рабов следовало избавиться. Все надлежало исполнить наиболее практичным образом.

Больше тысячи рабов было убито на берегу реки неподалеку от города. Мертвых наспех, небрежно похоронили фагоры, а вокруг во множестве усаживались хищные птицы дожидаться своего часа. Ветер дул не переставая.

После стонов и плача наступила ужасная тишина.

Аспераманка стоял, глядя на церемонию. Когда мимо него в слезах прошла горожанка, он под влиянием порыва жалости положил руку ей на плечо.

— Благослови тебя Бог, женщина. Не нужно горевать.

Горожанка взглянула на архиепископа-военачальника без злобы, ее лицо было в красных пятнах от слез.

— Я любила моего раба Юлия. Разве я не человек, чтобы не горевать?

Вопреки приказу множество рабов хозяева тайно избавили от смерти — главным образом тех, кого использовали сексуально. Рабов спрятали или помогли им переодеться, изменить облик, чтобы вместе со всем семейством тронуться в путь на север. Вот и Лутерин Шокерандит пощадил свою рабыню, приказав той надеть мужскую одежду, куртку и брюки, и надвинуть на глаза меховую шапку. Не говоря ни слова, Торес Лахл переоделась, спрятав свои чудесные каштановые волосы под шапкой, чтобы двинуться в путь вместе с хозяином.

Начала выстраиваться походная колонна.

Пока большинство горожан суетливо грузили в скрипучие повозки домашний скарб, пока устраивали для перевозки раненых, шестеро пастухов, не сказав ни слова на прощание, перебрались через городскую стену и вместе со своими собаками ушли в степь. Они выбрали свободную жизнь на вольных просторах.

Стоя рядом со своим черным лойсем, Аспераманка думал тяжкую думу. Потом он приказал вызвать к себе Лутерина Шокерандита.

Лутерин немедленно явился; от волнения он казался совсем мальчишкой.

— Скажите, лейтенант Шокерандит, найдется у вас пара надежных людей на надежных скакунах? Два человека, способные проделать долгий путь? Я хочу, чтобы весть о нашей победе достигла олигарха скорейшим образом. Прежде чем он услышит что-то из других источников.

— Конечно, у меня есть надежные люди. Мы, жители Харнабхара, отличные наездники.

Аспераманка нахмурился, словно это известие расстроило его. Он достал кожаный кошель, который прежде держал, прижав локтем под курткой.

— Это послание ваши люди должны доставить в пограничный город Кориантуру. Там они найдут моего агента, который передаст послание лично олигарху. Поручение ваших людей, таким образом, закончится в Кориантуре... надеюсь, вы понимаете это? Доложите мне, когда ваши люди будут готовы отправиться в путь.

— Будет исполнено, господин.

Аспераманка взял кошель и затянутой в голубую кожу рукой протянул Лутерину. Кошель был запечатан личной печатью архиепископа-военачальника и адресован верховному олигарху Сиборнала, Торкерканзлагу II, в Аскитош, столицу Ускутошка.

Шокерандит выбрал двух молодых и выносливых верных офицеров из Шивенинка, которых хорошо знал еще в Харнабхаре. Попрощавшись с товарищами и своими боевыми фагорами, молодые офицеры из Харнабхара вскочили на сильных лойсей, взяв с собой только небольшой запас воды и провизии. Через час они уже скакали по степи на север, торопясь доставить послание грозному олигарху.

Однако у олигарха, повелителя огромного, но холодного континента, везде были свои шпионы. Незадолго до отправления нарочных доверенный человек олигарха, по должности стоящий очень близко к архиепископу-военачальнику, уже пустился в путь с вестями о развитии событий и с главной новостью, представляющей для олигарха наибольший интерес, — новостью о том, что эпидемия начала распространяться на север.

Настало время прощания. Поход на север начался не слишком упорядоченно. Каждое национальное подразделение выступило в путь со своим обозом, животными и фуражом, фагорами и пушками. Мерный шум наполнил бескрайнюю унылую степь. Армия двинулась той же дорогой, которой всего несколько дней назад прошла в противоположную сторону. Горожане, покинувшие свои дома и город, многие впервые в жизни, шли в полном беспорядке, неся на руках детей и домашнюю утварь, которой не нашлось места в переполненных повозках.

С теми, кто решил остаться, долго и слезно прощались. Эти отщепенцы остались неловко стоять перед воротами города, прощально вскинув руки. Их фигуры говорили об осознанности выбора, делающего им честь, перед лицом грозных стихий. С этих пор они могли надеяться только на милость бога Азоиаксика да на собственные силы.

Во главе отряда шивенинкцев ехал лейтенант Шокерандит, ясно ощущающий, как изменилось его положение с тех пор, как он в последний раз ехал этой дорогой. Сегодня он возвращается домой героем. Его пленница, Торес Лахл, неузнаваемая под шапкой и в мужском костюме, повинуясь его приказу, ехала позади него на его лойсе, держась за пояс нового хозяина. Смерть мужа все еще терзала ей сердце, поэтому она до сих пор не проронила ни слова.

Переживая свою боль, Торес Лахл ни единым жестом не выказала свой страх перед лойсем, животным устрашающего облика, но довольно добродушного нрава. Над покрытой курчавой шерстью головой загибались мощные рога. Глаза, прикрытые мохнатыми веками, придавали взгляду животного внимательное выражение. Отвислая нижняя губа словно говорила о том, что лойсь презирает все, что до сих пор видел в истории суетливого человечества.

Постепенно город скрылся из глаз, и растянувшаяся колонна оказалась в открытой степи. С этих пор перед ними много дней станут сменять одна другую одинаковые равнины, изредка перемежающиеся пологими холмами. Ветер не утихал. Под ногами шелестела трава.

В пути мало кто говорил, все шли молча. Однако один из старейшин, избранный отправиться с теми, кто уйдет из Истуриачи, очень говорливый, казалось, получал удовольствие от звука собственного голоса; пришпорив пятками лойся, он догнал Шокерандита и поехал рядом с ним и его подчиненными, чтобы за разговорами скоротать время в пути. Но Шокерандиту было почти нечего сказать старейшине, его мысли занимало другое. Он размышлял о ближайшем будущем и о том долгом пути, который отделял его от далекого отцовского дома.

— Мне кажется, сам верховный олигарх не отдал бы приказ оставить Истуриачу, — сказал старейшина.

Ответа не последовало.

Тогда старейшина предпринял новую попытку:

— Говорят, олигарх — великий деспот, он сумел установить суровую власть над всем Сиборналом и теперь правит твердой рукой.

— Зима станет править нами тверже, — с усмешкой отозвался один из лейтенантов.

Проехали еще милю, и старейшина доверительно заметил:

— Интересно, встречаетесь ли вы, молодые люди, с Аспераманкой с глазу на глаз... Интересно, что бы вы сделали на его месте, может быть, приказали бы оставить в городе гарнизон, который бы защитил нас?

— Не в моей власти принимать решения, — отрезал Шокерандит.

Старейшина кивнул и улыбнулся, обнажив последние редкие зубы.

— Но я видел, какое у вас сделалось лицо, когда ваш начальник объявил свой приказ, и тогда я подумал — а потом и сказал другим: «Вот есть среди этих воинов молодой человек, в котором еще сохранилось сострадание... наверное, он святой», так я сказал...

— Езжай прочь, старик. Побереги дыхание для долгой дороги.

— Но нельзя же разрушать такой сильный и хороший город, как наш. Были времена, когда мы отправляли провиант в Ускутошк. И теперь все разрушить... Неужели вы думаете, что олигарх это одобрит? Ведь мы все сиборнальцы, верно? Мы все должны быть заодно?

Это предполагало ответ Лутерина Шокерандита, но юноша молчал. Тогда старейшина утер рот перчаткой и продолжил:

— Как вы думаете, молодой господин, мудро ли было с моей стороны оставить родной город? Ведь, как ни крути, там остался мой дом. Я еще колеблюсь, мне кажется, что следовало остаться. Может быть, через год или через два еще одна армия олигарха, питающая большее сочувствие к соотечественникам, пройдет той же дорогой... Как бы ни было, этот день горек для нас, вот что я хочу сказать.

Старейшина повернул скакуна и хотел было отъехать на место, когда Шокерандит неожиданно протянул руку и схватил его за воротник, едва не вырвав старика из седла.

— Если ты так говоришь, значит, ничего не знаешь о том мире, что нас окружает, старик. То, что я думаю об архиепископе-военачальнике, неважно. Он принял единственно верное решение. Подумай, в чем тут причина, вместо того чтобы напрасно сотрясать воздух пустыми сетованиями. Ты хоть в состоянии различить, сколько тут, в этой армии, народу? За время полусвета мы растягиваемся цепью от горизонта до горизонта. Пешие, всадники — все это рты, которые нужно кормить, а погода все хуже... Подумай об этом, старик.

Лутерин обвел рукой войско, указал на спины солдат в серой, черной, и коричневой форме: каждый из них нес вещевой мешок с трехдневным сухим пайком и неиспользованными боеприпасами. В эти спины, повернутые к югу, светило блеклое солнце. Армейская колонна разворачивалась змеей все дальше, раздавалась в стороны, чтобы груженые повозки могли свободно проехать. Продвижение армии сопровождал глухой утробный звук, от которого дрожала земля и в ближайших холмах гуляло эхо.

Среди всадников шли пехотинцы, некоторые держась за стремена. Часть повозок была нагружена боеприпасами, на других лежали раненые, испускавшие стоны всякий раз, как повозку встряхивало на кочках и неровностях дороги. Груженые фагоры, понукаемые хозяевами, шли, согнув спины, уставившись в землю; чуть поодаль своей удивительной походкой — колени у них гнулись в обе стороны — шли отряды боевых анципиталов.

На следующую ночь воцарился хаос. Ни громкие приказы, ни звуки труб не могли призвать огромную массу людей к порядку. Ночлег устраивали где кому вздумается, ссорились из-за лучших мест, палатки разбивали в спешке, каждый взвод старался первым занять место получше. Нужно было еще накормить и напоить животных. Уже в сумерки в обе стороны отправили обозы с бочками для воды, чтобы разыскать среди холмов ручьи. В течение короткой ночи движение людей и взволнованный храп животных так и не прекратились.

К утру облака расступились. Но стало еще холоднее.

Батальон из Шивенинка стоял тесной группой. Большинство офицеров, молодые люди, собрались вокруг лейтенанта Шокерандита, постановив пить ночь напролет. В походных бочонках было припасено спиртное, вино йядахл рубиново-красного цвета, которое гнали из морских водорослей. Были наполнены кубки, и йядахлом еще раз отпраздновали недавнюю победу. Героизм Лутерина и возбуждение оттого, что вокруг простираются равнины вместо родных, знакомых гор, — радость, что они до сих пор живы, — все это ударяло в голову. Очень скоро офицеры распевали во весь голос, не обращая внимания на гневные крики тех, кто пытался уснуть.

Но даже йядахл не мог развеселить лейтенанта Шокерандита. Молодой человек молча сидел рядом со своими товарищами из Харнабхара, размышляя о своей пленнице. Та уже успела побывать замужем, но, как ему показалось, была не старше его самого, несмотря на уверенную манеру держаться; женщины Дикого Континента выходили замуж рано.

В нем поднялось желание обладать ею. Но его родители решили, что жениться он должен только в Харнабхаре. Хотя какая разница, что теперь случится здесь, в диких степях Чалца? Друзья посмеются над его сомнениями, если узнают. Он мысленно вернулся к той ночи, когда северная армия собиралась оставить пределы Сиборнала, чтобы отправиться на юг. Его батальону дали увольнительную. Приятель Умат звал кутить, но Лутерин отказался и отправился в город один, как последний дурак.

Пока приятели напивались и развлекались с девками, он бродил по улицам, стуча каблуками по булыжной мостовой. В конце концов он забрел в лавочку антиквара-предсказателя на углу главной площади города, рядом с театром.

Антиквар показал ему много удивительных и забавных вещей, включая небольшой предмет вроде браслета, который якобы прибыл из другого мира, а также ленточного червя в стеклянной банке, в несколько сотен дюймов длиной, которого, клялся антиквар, выманили из живота некой знатной дамы (при помощи маленькой серебряной дудочки, которую антиквар предлагал на продажу за приличную цену).

— Не струшу ли я в бою? — спросил Лутерин антиквара.

Старик принялся измерять голову Лутерина посредством циркулей и линеек и наконец сообщил свой вывод:

— Вы либо святой, либо грешник, молодой господин.

— Но это не ответ на мой вопрос. Я хотел узнать, кто я, трус или герой.

— Это тот же самый вопрос. Чтобы быть святым, нужно мужество.

— А для того, чтобы стать грешником, мужество не нужно?

Лутерин вспомнил, что не решился отправиться вместе со своими друзьями.

Старик долго кивал лысой головой.

— Здесь тоже нужна отвага. Отвага нужна везде. Даже этому ленточному червю и то потребовалась отвага. Разве не страшно провести целую жизнь заключенным в чьих-то внутренностях? Пусть даже во внутренностях прекрасной дамы? Но если я опишу во всех подробностях, какая судьба уготована вам, разве это прибавит вам счастья?

Раздраженный уклончивыми ответами старика, Лутерин нетерпеливо спросил:

— Так ты ответишь или нет?

— Вы и сами очень скоро получите ответ на свой вопрос. Пока я скажу вам, что в первую очередь вы проявите небывалую отвагу...

— Но это еще не все?

Старик улыбнулся, словно извиняясь.

— Все дело в особенностях вашей внутренней природы, молодой господин. Случится так, что вы одновременно окажетесь и святым, и грешником. Вы станете героем и прославитесь, но я не удивлюсь, если при этом вы поступите как преступник и негодяй.

Лутерин вспоминал этот разговор — и ленточного червя — всю дорогу до Истуриачи. Он уже стал героем, значит, очень скоро ему предстоит прославиться как негодяю?

Он сидел возле костра, размышляя, потягивая вино, но без тени веселья. Умат Эсикананзи схватил его за ногу и силой потянул к костру.

— Эй, старина, хватит хмуриться. Мы сидим тут живые и здоровые, мы теперь герои — ты в особенности, — и скоро все мы вернемся домой.

Лицо у Умата было широкое и мясистое, точь-в-точь как у его отца, и сейчас эта круглая физиономия лучилась радостью.

— Этот мир вокруг, он чертовски пуст, вот почему мы поем — чтобы наполнить его хотя бы звуками. Но у тебя в голове все время бродят какие-то мысли.

— Умат, твой голос мелодичностью превосходит все слышанные мной голоса, даже стервятников, но я иду спать.

Умат понимающе махнул рукой.

— Я так и думал. Это все твоя красавица-пленница. Убери ее от меня с глаз долой. Что ж, иди к ней. Обещаю ничего не говорить Инсил.

Лутерин легонько ткнул Умата в живот.

— Да, не повезло Инсил с братом, я бы от тебя точно повесился.

Глотнув еще йядахла, Умат весело отозвался:

— Она та еще сестрица, Инсил-то. Подумать, так она должна бы мне еще спасибо сказать, если я возьму тебя за загривок и отведу немного попрактиковаться.

Вся компания громогласно захохотала.

Поднявшись на ноги, Шокерандит пожелал приятелям спокойной ночи. С трудом разбирая дорогу, он добрался до своей палатки, разбитой возле повозок. Над головой светили звезды, но все равно было очень темно. На этих широтах не бывало зари, которая у них в Харнабхаре не была редкостью.

По-прежнему сжимая в руках флягу, он едва не полетел кувырком, споткнувшись о привязь своего лойся, продетую сквозь левое ухо животного: лойсь был привязан к воткнутому в землю копью. Опустившись на четвереньки, Лутерин заполз в палатку, где уже лежала женщина.

Торес Лахл лежала свернувшись маленьким комком, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ни слова не говоря, она взглянула на Лутерина. В темноте ее лицо выделялось бледным пятном. В ее глазах на мгновение отразилась россыпь блестящих звезд в небесах.

Схватив Торес Лахл за локоть, он рывком перевернул ее и насильно впихнул в руку флягу.

— Выпей йядахла.

Она молча потрясла головой, упрямо отказываясь от угощения.

Тогда он схватил ее за голову и ткнул горлышком кожаной фляги прямо в губы.

— Пей, сука, кому сказано! Иначе рассержусь.

Она снова затрясла головой. Тогда он принялся выкручивать женщине руку. Вскрикнув от боли, Торес взяла флягу и глотнула обжигающего напитка.

— Вот так, тебе не повредит. Выпей еще.

Торес закашлялась и сплюнула, капля слюны попала ему на лицо. Шокерандит жадно впился девушке в губы.

— Есть ли в тебе милосердие? — вдруг взмолилась та. — Ты же не варвар.

Женщина вполне сносно говорила на сибише, пусть и с заметным, хотя и довольно приятным акцентом.

— Ты, женщина, моя пленница. Поэтому не жди благородного обращения. Что бы с нами ни случилось, теперь ты принадлежишь мне, ты часть добычи, доставшейся мне, победителю. Даже сам архиепископ поступил бы с тобой точно так же, как собираюсь поступить я, окажись он на моем месте...

Лутерин глотнул еще вина, потом глубоко вздохнул и тяжело опустился рядом с ней.

Она лежала вытянувшись в струнку; потом, почувствовав его нерешительность, заговорила. Когда Торес Лахл не плакала, ее голос журчал, словно ручей, словно бы где-то в глубине ее горла постоянно переливалась влага.

— Старейшина, который говорил с тобой днем, — сказала она, — боялся попасть в рабство, в которое попала теперь я. Что ты имел в виду, когда говорил, что этот ваш архиепископ принял единственно верное решение?

Шокерандит лежал молча, внутренне борясь с опьянением, борясь с заданным вопросом, борясь с желанием влепить девчонке затрещину за то, что она так хитроумно решила отвлечь его и перевести разговор в другое русло. И в этом молчании в его сознании, черной волной поглотив желание взять ее силой, поднялось понимание, — осознание неминуемой судьбы, от которой не уйти. Чувствуя, что теперь он понимает все совершенно ясно, Лутерин отхлебнул еще вина.

Он перевернулся на живот, чтобы его слова лучше дошли до пленницы.

— Решение, говоришь... единственно верное решение, женщина? Решение может принять бог Азоиаксик да еще олигарх — а не этот святоша, которому по душе глядеть, как его собственные солдаты истекают кровью, — лишь бы была возможность плести интриги.

Лутерин указал в сторону своих приятелей, все еще сидящих вокруг костра.

— Видишь этих болванов? Как и я, они пришли из Шивенинка, почти за четверть мира отсюда. До границы Ускутошка всего две сотни миль. Со всем нашим тяжелым снаряжением, с остановками в дороге, потому что нужно добывать еду и фураж, мы не сможем делать больше десяти миль в день. Как по-вашему, сударыня, мы кормимся в это время года?

Он затряс Торес так, что у той лязгнули зубы, и наконец она испуганно обмякла и спросила:

— Но вы ведь что-то едите, да? Я видела, что вы везете с собой фургоны с припасами, а животные могут пастись сами.

Лутерин рассмеялся.

— Значит, мы едим, просто что-то едим? И что же мы едим, как по-твоему? Сколько, ты думаешь, тут солдат? Ответ вот какой: тут у нас что-то около десяти тысяч людей и нелюди, а кроме того, семь тысяч лойсей и другого скота. Каждому человеку нужно по два фунта хлеба в день, а также фунт другой провизии, считая и порцию йядахла. В сумме это составит тринадцать с половиной тонн каждый день.

Люди могут голодать. Мы можем идти и на пустой желудок. Но животных нужно кормить, иначе они будут болеть. Лойсю требуется двадцать фунтов фуража каждый день; в результате на семь тысяч голов выходит шестьдесят две тонны в день. Получается, что нам нужно тащить с собой или покупать семьдесят пять тонн каждый день, но мы можем везти с собой только девять тонн...

Лутерин откинулся на спину и замолчал, словно пытаясь осознать эту перспективу и перевести ее в цифры.

— Откуда же мы берем недостающее? Приходится добывать фураж на ходу. Мы можем реквизировать провиант в деревнях, которые встречаются у нас на пути, — вот только дело в том, что в этой части Чалца нет деревень. Значит, придется жить тем, что родит тут земля. Не говоря уж о проблеме хлеба... Нужно двадцать пять унций муки, чтобы испечь два фунта хлеба. Значит, требуется шесть с половиной тонн муки каждый день, и их необходимо где-то найти.

Но это ничто по сравнению с тем, сколько съедают животные. Нам нужен целый акр зеленого фуража каждый день, чтобы прокормить пятьдесят лойсей и хоксни...

Торес Лахл разрыдалась. Шокерандит поднялся на локте и, продолжая говорить, уставился на лагерь. Над огромным простором степи в темноте горели искорки звезд, временами заслоняемые неразличимыми проходящими фигурами, возникающими между Лутерином и небом. Кто-то пел; другие погружались в транс и общались с мертвыми.

— Предположим, до приграничной Кориантуры мы доберемся через двадцать дней; это означает, что нашим животным нужно съесть две тысячи восемьсот акров травы. Твой покойный муж... он должен был вести подобные расчеты, разве не так?

Каждый день в походе армия больше времени уделяет добыче фуража и провианта, чем продвижению вперед. У нас есть небольшая походная мельница, на которой мы мелем муку, если в дороге попадается зерно — или все прочее, что сгодится в пищу в этом бедном краю, исключая дикую траву и шоатапракси. Нам приходится посылать отряды валить деревья и собирать дрова для печей. Нам приходится каждый день устанавливать полевые пекарни. Нам нужно искать траву и воду для лойсей... Возможно, теперь тебе понятно, почему наша армия вынуждена была оставить Истуриачу. Сама история против нас.

— Что сказать... мне попросту все равно, — ответила она. — Разве я животное? Зачем ты рассказываешь мне, чего и сколько ест скот? Да голодайте вы — вся ваша армия... может быть, только это мне интересно. Вы напиваетесь, как сейчас ты набрался йядахла, и убиваете.

— Здесь все думали, что в бою от меня не будет толка, — тихо сказал он, — поэтому меня поставили заготавливать фураж для скота. А ведь это оскорбление для сына Хранителя Колеса! Мне пришлось узнать все эти цифры, женщина, и с некоторых пор я стал видеть в них смысл. Я понял, в чем ценность цифр. Год от года сезон роста трав сокращается — день ото дня каждый год. Теперешнее лето было просто убийственным для фермеров. Перешеек Чалц умирает от голода. Ты сама увидишь. И все это известно Аспераманке. Что бы ты о нем ни думала, он никогда не был дураком. Такой поход, как наш, в котором участвуют одиннадцать тысяч человек, вряд ли еще когда-нибудь состоится.

— Значит, моему несчастному континенту теперь не угрожает вторжение сибишей.

Лутерин усмехнулся.

— За мир вам придется заплатить. Армия на марше подобна нашествию саранчи — но даже саранча умирает, если на ее пути больше нет корма. Город Истуриача скоро будет отрезан от всего мира. Полностью отрезан. Город обречен.

Мир вокруг становится все более враждебным, женщина. А мы впустую тратим те запасы, которыми располагаем...

Лутерин снова прилег к напряженному телу пленницы и спрятал лицо в ее ладонях. Но прежде чем сон и хмель одолели его, он снова приподнялся и спросил, сколько ей лет. Она отказалась отвечать. Тогда он ударил ее по лицу. Торес Лахл всхлипнула и призналась, что ей тринадцать лет и один теннер. Она была младше его на два теннера.

— Слишком молода для вдовы, — сказал он с удовольствием. — А завтра — завтра, я думаю, тебе не удастся отделаться так легко. Я больше не фуражир для лойсей. Завтра ночью разговоров не будет, женщина.

Торес Лахл ничего не ответила. Она так и не уснула, но лежала неподвижно, в отчаянии глядя на звезды в небесах. Когда Беталикс опустился ближе к горизонту, звезды затянули облака. Стоны и хрипы умирающих долетали до ее слуха. В эту ночь от эпидемии умерли двадцать человек.

Но утром те, кто выжил, поднялись такие же, как прежде, потянулись, размяли руки и, выстраиваясь в очередь к хлебному фургону, перешучивались с друзьями. По два фунта хлеба на каждого, вспомнила она.

На этом долгом марше домой не нашлось бы ни одного солдата, кто мог сказать, что дорога ему в радость. И тем не менее разбивая лагерь, каждый испытывал незамысловатое удовольствие от чувства товарищества, сознания того, что отмерен очередной кусок пути к дому, оттого, что каждую новую ночь встречаешь на новом месте. Была простая радость каждый день оставлять позади золу старого костра и радость развести новый костер, смотреть, как языки пламени лижут мелкие ветки и сухую траву.

Эти занятия и радость, которую они доставляли, были стары, как само человечество. Разумеется, некоторые занятия были еще древнее и иногда всплывали в сознании людей из тех слоев времени, когда человечество только нарождалось — подобно тому, как языки маленького костра лизали сухую траву; к тем дням относился великий поход человечества на восток из Геспагората, когда люди решились наконец отказаться от благословенной защиты анципиталов и подняться над званием домашнего животного.

Ветер нес с севера, из приполярных областей Сиборнала, холод, но возвращающимся домой солдатам этот воздух нес дух родины. Было приятно вдыхать его, приятно было ступать на землю, зная, что каждый шаг приближает тебя к дому.

На душе у офицеров царила не такая тишь и благодать, как у нижних чинов. Рядовым хватало и того, что они уцелели в бою и возвращались домой, где их наверняка ожидает радушный прием. Но для более прозорливых положение вещей виделось не столь простым. Существовал также вопрос гораздо более сурового режима внутри границ Сиборнала. И другой: можно ли считать эту победу успехом.

И тем не менее офицеры, от Аспераманки до самых нижних чинов, постоянно говорили о победе, хотя и чувствовали, что на фоне преображения, охватившего своими когтистыми лапами мир, на фоне этого непрерывного и необратимого превращения вещей в их полную противоположность, победа все больше походила на поражение — поражение, не принесшее ничего, кроме шрамов, перечня мертвецов и дополнительных ртов, которые приходилось кормить.

Как обычно, беда, не желая приходить одна, привела с собой «жирную смерть», которая, усугубляя ощущение подавленности, легко и быстро распространялась среди войска, не отставая от самых быстроногих отрядов.

Весной Великого Года численность населения резко сокращалась из-за «костной лихорадки», превращающей выживших в подобие ходячих скелетов. Осенью Великого Года людей косила «жирная смерть», превращая их в ту пору в существ совершенно другой, более компактной формы. Многое было хорошо понятно и принималось с обреченностью и стойким фатализмом. Но при всяком упоминании болезни и эпидемии в глазах людей загорался страх. И, как всегда в такие времена, никто не доверял ближнему.

На четвертый день передовая часть наткнулась на одного из гонцов, которых Шокерандит послал вперед с приказом архиепископа-военачальника. Гонец был мертв и лежал в луже лицом вниз. Его тело было истерзано и обглодано, словно диким животным.

Солдаты обступили погибшего широким кругом, но отойти не могли и продолжали смотреть. Позвали Аспераманку, который тоже долго, потрясенно глядел на мертвеца. Потом он сказал Шокерандиту:

— Эта молчаливая попутчица так и идет с нами. Несомненно, эту страшную болезнь переносят фагоры — вот кара, которую Азоиаксик наслал на нас за то, что мы связались с двурогими. Единственный способ хоть как-то избавиться от этого проклятия — убить всех анципиталов, которые идут с нами.

— Разве до сих пор мы не достаточно убивали, архиепископ? Может теперь можно просто выгнать анципиталов, пусть идут на все четыре стороны?

— Где они смогут размножаться и копить силы против нас? Мой юный герой, позвольте мне решать там, где я имею право принимать решение.

На узком лице Аспераманки залегли глубокие морщины, и он сказал:

— Теперь еще важнее, чем прежде, донести до олигарха наше слово, и как можно быстрее. Мы должны просить помощи, чтобы ее выслали нам навстречу немедленно. На этот раз, Шокерандит, я приказываю лично вам и никому другому выбрать себе надежного напарника и донести мое слово в Кориантуру, откуда верные люди сообщат олигарху. Вы исполните мою просьбу?

Лутерин стоял, уставясь в землю, что обычно случалось с ним в присутствии отца. Он привык повиноваться приказам.

— Через час я буду в седле, господин.

Гнев, который, казалось, всегда пылал в глазах Аспераманки, ненадолго уступил место теплоте, с которой он посмотрел на своего подчиненного.

— Имейте в виду, что, посылая вас с заданием, я, возможно, спасаю вам жизнь, лейтенант-энсин Шокерандит. С другой стороны, вы можете скакать дни и ночи напролет, чтобы в итоге обнаружить, что молчаливый попутчик доехал вместе с вами до самой Кориантуры.

Затянутой в перчатку рукой Аспераманка осенил лоб Шокерандита знаком Колеса, повернулся на каблуках и ушел.

Глава 3

Ограничение прав личности актом «О проживании»

Кориантура была городом богатым и могущественным. Полы ее дворцов были вымощены золотом, крыши изящных домов крыты фарфором.

Главный храм Церкви Грозного Мира, расположенный, само собой, не где-нибудь, а возле пристани, источника главного богатства города, был отделан и украшен с удивительной роскошью, совершенно не свойственной духу сурового и аскетичного бога.

— В Аскитоше такую роскошь не позволяют, — часто говорили друг другу прихожане Кориантуры.

Даже в беднейшем квартале города, растянувшегося от подножия до вершины холма, попадались детали, способные привлечь взгляд. Любовь к украшениям скрадывала бедность и внезапно обводила изящным орнаментом случайную арку, представляла нежданный фонтан в узком дворе, ярусы балконов с витыми коваными решетками, красоту, способную поднять настроение даже самому усталому, измученному и скучному человеку.

Но, само собой, и в Кориантуре имелось повсеместное размежевание непомерного богатства и вопиющего произвола властей. Это выдавала, в первую очередь, и скорость, с которой на дверях домов появлялись плакаты и объявления, сошедшие с печатных станков олигарха и в огромных количествах направляемые в перенаселенные города Ускутошка. В кварталах богачей содержание последних прокламаций комментировали сдержанно: «О, как мудро, какая прекрасная идея!» — в то время как на другом краю города тот же самый плакат прочитывали просто: «Ну и скверные же пришли времена, байвак все возьми!»

Большинство приграничных городов не отличались высокой религиозностью, здесь одна культура смешивалась с другой. Кориантура была редким исключением из этого правила. Несмотря на то, что в более ранние времена город назывался Утошки, он никогда, несмотря на созвучие старого названия, полностью не принадлежал Ускутошку. Экзотические народы с востока, например из Верхнего Хазиза или из Кай-Джувека, из-за пролива Чалца, приходили в этот город и поселялись здесь, принося с собой немалые богатства, которых не найти было в других городах Сиборнала, вливая свою энергию в архитектуру и искусство.

«В Кориантуре очень дешевы билеты в оперу, поэтому здесь очень дорог хлеб».

Кроме того, Кориантура была очень важным перекрестком. Отсюда открывались морские пути на юг, к Дикому Континенту, и — в военное ли, в мирное ли время — торговые суда без труда отправлялись отсюда в такие порты, как Дордалл в Панновале. К тому же, город-порт был конечной вехой на оживленных морских путях, ведущих к далекому Шивенинку и нивам Брибахра и Каркампана.

Далее, Кориантура была отмечена печатью древности, и нити, связующие ее с эпохами давно минувшими, уцелели. До сей поры в антикварных лавочках в переулках удавалось найти документы и книги, написанные на древних языках, утерянные штрихи и подробности прежнего житья. Казалось, каждый булыжник здешних мостовых уводит в прошлое. Кориантура пережила многие бедствия, что выпадают на долю приграничного города. Сразу за окраинами начинались и поднимались ступень за ступенью подножия великих холмов, в свою очередь образующих подножие приполярных гор, чьи острые пики охраняла холодная ярость ледяных шапок. С одной стороны перед городом раскинулось море, с другой были устроены крутые уступы — их требовалось бы преодолеть любому, кто вышел из диких степей Чалца с желанием войти в город. Никому из остатков армий кампаннлатских захватчиков, осиливших переход через степи, не удавалось еще взять штурмом эти эскарпы.

Кориантуру легко было защитить от любого врага, кроме наступающей зимы.

Несмотря на то, что в Кориантуре стояли многочисленные военные части, им не удалось низвести город до уровня обычного гарнизона. Мирная торговля процветала — наряду с различными искусствами, которым торговле приходилось нехотя воздавать должное. Именно поэтому семейству Одима удалось тут выжить.

Свое дело Одим открыл в пакгаузах одной из верфей на берегу океана Климента. Дом, где он жил с семьей, стоял тут же, неподалеку, в довольно скромной части города, не относящейся ни к самым роскошным, ни к беднейшим районам Кориантуры. Завершив дневные дела, Эедап Мун Одим, главная опора своего многочисленного семейства, проследил за тем, чтобы его служащие покинули контору, потом проверил, во всех ли печах погашен огонь и все ли окна заперты, и вышел из конторы со своей старшей наложницей.

Старшая наложница — ее звали Беси Бесамитикахл — была женщиной подвижной и живой. Пока Одим возился, запирая замки, Беси держала различные свертки для своего господина. После того как все замки были заперты так, как это устраивало Одима, он повернулся к Беси и приветливо ей улыбнулся.

— Мы пойдем разными дорогами, но надеюсь скоро снова увидеться с тобой дома.

— Да, господин.

— Иди побыстрее. Да остерегайся солдат по дороге.

Идти Беси было совсем недалеко, за угол и немного по Холмовой улице. Сам Одим повернул в другую сторону, к ближайшей церкви.

Эедап Мун Одим, человек средних лет, на вид был неопределенного возраста. Подняв воротник замшевого пальто, он упрятал в него бородку. Его походка всегда отличалась степенностью, хотя сейчас из-за холодного ветра ему пришлось перейти на быстрый шаг. Он вошел в церковь в разгар службы, как было у него заведено по вечерам после завершения дел. Здесь, в церкви, он, подобно другим добрым горожанам, покорно представал перед богом Азоиаксиком. Но служба была короткой.

Тем временем Беси Бесамитикахл, добравшись до дома Одима, постучала в дверь и велела сторожу впустить ее.

Особняк Одима стоял последним на улице, ведущей к побережью океана Климента. Из окон верхнего этажа открывался хороший вид на гавань и дальше, на Панновальское море. Дом был построен два века назад богатым торговцем, чьи предки пришли из Кай-Джувека. С тем чтобы уменьшить высокую плату за землю в Кориантуре, каждый этаж пятиэтажного дома был больше предыдущего. Под крышей был устроен просторный зал, откуда открывался отличный вид, в то время как на первом этаже места хватало разве что для прихожей да для каморки сторожа с его псом. Узкая винтовая лестница пронизывала все здание. В многочисленных тесно заставленных комнатах второго, третьего и четвертого этажей размещалось в тесноте многочисленное семейство Одима. Верхний этаж целиком занимал сам Одим с женой и детьми. Эедап Мун Одим был по происхождению кай-джувек, несмотря на то, что родился в этом доме. Что касается Беси, то тут сказать было труднее.

Беси, сирота, не помнила родителей, хотя, по слухам, ее родила рабыня родом из Димариама. Поговаривали, что эта рабыня сопровождала своего господина в его паломничестве в Священный Харнабхар; когда же выяснилось, что рабыня на сносях, хозяин выкинул ее на улицу. Так оно было или нет (Беси отказывалась говорить об этом), но в этой истории все же была доля правды — такие вещи иногда случались.

В детстве Беси жила тем, что зарабатывала танцами на улицах, тех самых, куда выкинули ее мать. Благодаря танцам Беси заметил вельможа, следовавший в Аскитош ко двору олигарха. Беси, натерпевшись от нового хозяина и побоев и унижений, сумела бежать из дома, где томилась в неволе вместе с другой женщиной, спрятавшись в пустой бочке из-под тюленьего жира.

Из бочки ее спас племянник Эедапа Мун Одима, который вел дела своего дяди в Аскитоше. Беси очаровала этого впечатлительного молодого человека — и танцы тут стали, конечно же, главным козырем, — очаровала так, что он женился на ней. Однако их счастье длилось недолго. Через четыре теннера после свадьбы племянник упал с чердака на одном из складов дяди и сломал шею.

Сирота, бывшая девчонка-танцовщица, рабыня, женщина сомнительной репутации, а в довершение всего — вдова — таков был послужной список Беси Бесамитикахл. Путь в уважаемое общество Ускутошка ей был закрыт.

Однако сам Одим, кай-джувек и просто купец, взял Беси под свое покровительство, и не в последнюю очередь потому, что благодаря своему краткому замужеству она приходилась ему родственницей, а еще потому, что девушка, как оказалось, обладала иными значительными талантами, которых не скрывала и от которых получала удовольствие. И поскольку Беси все еще была красива, Одим назначил ее старшей наложницей.

Беси была благодарна новому господину. Она пополнела, позабыла свою былую стремительность и живость и с некоторых пор помогала вести Одиму бухгалтерию; по прошествии ряда лет Беси уже брала на себя более сложные вопросы, заказывая для конторы хозяина суда и грузы и проверяя бумаги на погрузку-разгрузку. Дни при дворе олигарха и побег в бочке из-под тюленьего жира остались в далеком прошлом.

Быстро переговорив со сторожем, она поднялась по винтовой лестнице в свою комнату.

По пути она задержалась в маленькой кухне на втором этаже, где бабушка семейства занималась приготовлением ужина, командуя прислугой. Старушка ответила на приветствие Беси и снова вернулась к делу, а именно к приготовлению печений-саврилл.

Медовый, словно прошедший сквозь соты, свет висящих под потолком кухни ламп падал на простые чашки и горшки, тарелки, ложки и вилки, сито и стоящие в углу объемистые мешки муки. Тесто раскатывалось тонким слоем, превращаясь от движений старческих пятнистых рук в неровный круг. Молодая служанка стояла, прислонясь к стене, и, оттопырив губу, отсутствующим взглядом наблюдала за работой бабушки. В кастрюльке над угольной жаровней кипела вода. В клетке пела пекуба.

То, что недавно сказал Беси Одим, не могло быть правдой. Не может быть, чтобы размеренной жизни в Кориантуре грозила опасность — нет, по крайней мере до тех пор, пока умелые руки бабушки продолжают нарезать раскатанное тесто на ровные полумесяцы, каждый с впадиной в виде уголка и выложенной с одной стороны начинкой. Эти скатанные затем в маленькие подушечки печенья, маленькие «радости», были свидетельством домашнего покоя, который невозможно поколебать. Одим просто слишком много навыдумывал. Он всегда волнуется. Ничего с ними не случится.

Кроме того, этим вечером мысли Беси занимало кое-что помимо опасений Одима. В доме появился таинственный солдат, которого она видела мельком сегодня утром.

Нижние и менее комфортабельные комнаты занимали многочисленные родственники Одима. Там словно образовался небольшой городок. Беси мало общалась с близкими Одима, за исключением старой бабушки, возмущенная тем, как беззастенчиво родня пользовалась добротой Одима. Она обходила комнаты родственников задрав нос, однако под таким углом, чтобы видеть все, что творится в этой обители лени и праздности.

Здесь проживали дальние родственницы Одима, преклонного возраста, тучнеющие от неподвижности и безделья; здесь расплывшиеся, вечно беременные, не слишком молодые кузины Одима вынашивали бесчисленных юных Одимов; здесь ютились одинокие пока еще молодые родственницы Одима, гибкие девушки, источающие запах сандаловых духов, скромные во всем, но знакомые лишь с тюремной скудостью блеклой жизни в стенах дома; и, конечно же, здесь кишели бесконечные маленькие Одимы, одетые в яркие рубашонки или вовсе без рубашонок, мальчики, часто неотличимые от девочек, если бы только кому-нибудь было до этого дело, захваченные то беспрестанными играми, то простудами, то бегством от наказания, то возней и драками, то кричащие, то понуро сидящие, то спящие.

Тут и там попадались толстые, словно подушки, редкие представители мужской линии Одимов, затюканные обилием женщин. Оскопленные своей зависимостью от Эедапа Мун Одима, мужчины уныло отращивали бороды, курили вероник или громогласно выкрикивали приказы, которые никто не торопился исполнять — все это в безуспешных попытках отстоять свою мужественность. Из-за перепутанности родственных связей у всех были одинаковая бесцветная кожа, безжизненный взгляд, тяжелая челюсть, предрасположенность — если только можно так назвать столь ненужную наклонность — к полноте, напыщенности, сонливости, настолько стирающим какие-либо различия в семействе, что лишь кипящая от ненависти Беси могла отличить одного из этих приживалов от другого.

Тем не менее сами Одимы умели установить четкое различие. Невзирая на достаток в доме, родственники горячо отстаивали личное имущество, охраняя часть комнаты, которую считали своей, припрятывая по углам ценности, которые считали своими, яро устерегая кусок ковра, на котором возлежали. Тесно заселенные комнаты были разделены ленточками, так что даже ребенок, случайно ступивший на территорию врага, будь то сестра его родной матери, мог без всяких предупредительных вопросов получить затрещину. Ночью братья спали в ревностно охраняемой двухфутовой близости от своих невесток. Крохотные участки частной собственности были помечены ленточками, или ковриками, или специальными драпировками, развешанными на протянутых под потолком веревках. Каждый квадратный ярд охранялся с жаром и ожесточением, обычно присущими маленьким королевствам.

Беси желчно взирала на все это устройство. Она замечала, как даже настенная роспись в комнатах дома ее господина блекла и покрывалась пятнами из-за присутствия такого многочисленного семейства; вызывающая полнота Одимов порождала испарения, от которых увядали краски тонких росписей. На фресках были изображены тучные земли, процветающие в лучах двух солнц; изящные лани гарцевали под сенью зеленых высоких деревьев, а молодые мужчины и женщины возлежали в кущах, полных голубок, флиртуя или призывно наигрывая на флейтах. Эти идиллии были написаны два века назад, когда дом был еще новый; на картинах блистал ушедший ныне мир, уже исчезнувшие долины Кай-Джувека в осеннюю пору.

И фрески, и их неугомонные разрушители навевали Беси определенные мысли, лишали ее покоя; единственное, чего она искала — места, где бы она могла насладиться недолгим уединением вдали от глаз своего господина. Вскоре после того, как она закончила свое все более презрительное шествие, она услышала, как хлопнула наружная дверь и громко залаял сторожевой пес.

Она бросилась к лестнице и поглядела вниз.

Ее господин, Эедап Мун Одим, вернулся с церковной службы и уже ставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Она увидела его меховую шапку, замшевое пальто, блестящие начищенные ботинки, все уменьшенное в перспективе. Мельком увидела его длинный нос и длинную бороду. В отличие от своих родственников, Эедап Мун Одим был худощав и строен; неустанная работа и постоянные коммерческие хлопоты позволяли ему сохранять стройность стана. Единственным удовольствием, которое он позволял себе, — и Беси знала это — была роскошная спальня, где Одим все же вел аккуратные подсчеты трат родственников, все досконально записывая в маленькую книжечку.

Не зная, что делать, она осталась стоять на месте. Одим поднялся по лестнице и взглянул на нее. И быстро улыбнулся.

— Меня не беспокоить, — сказал он, проходя мимо. — Сегодня ночью ко мне не нужно приходить.

— Как пожелаете, — прибегла Беси к привычному ответу. Она отлично понимала, что именно беспокоит хозяина. Эедап Мун Одим был главным и самым крупным торговцем фарфором, от фарфора зависели его прибыли, но продажи фарфора падали.

Одим поднялся на верхний этаж и затворил за собой дверь. Жена уже приготовила ему ужин; аромат яств плыл по всему дому, достигая тех комнат, где ели не так вкусно и не так обильно.

Беси осталась стоять на лестничной площадке, в потемках посреди запахов тесного многочисленного существования, машинально прислушиваясь к окружающим звукам. Среди прочего она различала стук сапог — солдаты прошли мимо дверей их дома к океанскому побережью. Ее пальцы, все еще изящные, отстучали по деревянным перилам марш.

Она стояла невидимая для всех, кто находился ниже. Стоя так, она увидела, как старик-сторож выбрался из своего логова, осторожно украдкой осмотрелся и выскользнул за дверь. Возможно, он выбрался на улицу узнать, зачем мимо дома прошли солдаты олигарха. Несмотря на то, что Беси давно удалось подружиться со сторожем, она отлично знала, что тот никогда не выпустит ее из дома без разрешения Одима.

Через мгновение дверь вновь открылась. В дом вошел военный, с аккуратно подстриженной квадратной бородкой, разделяющей лицо горизонтально на две части. Этот военный и был истинной причиной, заставившей Беси предпринять тайный осмотр дома. Капитан Харбин Фашналгид, их новый жилец.

Из каморки сторожа выскочил пес и залаял. Но Беси уже быстро спускалась по ступенькам, проворно и ловко, словно пухлая маленькая олениха по крутому склону горы.

— Тихо, тихо! — прикрикнула она.

Пес повернулся к ней, поднял черную голову и дурашливо бросился к подножию лестницы. Высунув язык, он перепачкал слюной руку Беси, совершенно не сменив угрожающего выражения морды.

— Место, — приказала псу Беси. — Хороший мальчик.

Шагнув к Беси через прихожую, капитан сжал ее руку. Они взглянули друг другу в глаза, ее — карие, его — стальные, серые. Он был высок и гибок, настоящий чистокровный ускут, отличающийся от стремительно толстеющих Одимов во всем. В связи с перемещениями войск олигарха капитана вчера определили на постой в дом Одима, и Эедапу волей-неволей пришлось отвести капитану комнату на этаже своей семьи, самом верхнем этаже дома. И едва глаза капитана и Беси встретились, Беси — которой удалось пережить все опасности и невзгоды не в последнюю очередь благодаря своей способности производить впечатление — мгновенно влюбилась.

И сейчас в ее голове немедленно сложился план.

— Давайте прогуляемся, — предложила она. — Сторожа нет дома.

Капитан сжал ее руку еще крепче.

— Снаружи холодно.

Капитану достаточно было увидеть легкое нетерпеливое движение головы Беси. После этого они вдвоем двинулись к двери, украдкой оглянувшись на полумрак лестницы. Но Одим уже затворился в своих покоях, где кто-нибудь из его родственниц сыграет ему на биннадурии и споет о покинутых твердынях Кай-Джувека, где забытые девушки в сумерки бросали из окон свои белые перчатки, навсегда достающиеся в подарок рыцарям.

Капитан Фашналгид осторожно подтолкнул сапогом псину, вознамерившуюся следовать за ними, обратно в дом — и вместе с Беси Бесамитикахл выскользнул на улицу. В капитане чувствовалась решительность в любовных делах. Крепко держа Беси за руку, он провел ее через двор к воротам, над которыми горел масляный фонарь.

Там они повернули направо и двинулись по мощенной булыжником улице.

— В церковь, — шепнула она. Больше никто из них не сказал ни слова — холодный ветер, несущий с приполярных гор свое ледяное дыхание, дул прямо в лицо.

Вдоль улицы, зажатые между каменными стенами домов, росли чахлые и унылые деревья. Их листва шелестела на ветру. По другой стороне улицы навстречу капитану и Беси прошел отряд солдат, стук их каблуков эхом отдавался между домами. Свинцовое небо словно все пропитывало серостью.

В церкви горел свет. Прихожане распевали гимны. Поскольку эта церковь слыла отчасти богемной, Одим никогда не заходил сюда. Перед стенами церкви строем гораздо более четким, чем воинский, стояли ряды высоких, в рост человека, камней, отмечая места упокоения тех, чьи дни под серыми небесами истекли. Осторожные любовники пробрались мимо памятников и укрылись в нише стены. Беси обняла капитана за шею.

Они немного пошептались, потом рука капитана скользнула под меха Беси и ее платье. Беси охнула от холода прикосновения. Их кожа попеременно казалась то ледяной, то обжигающе-раскаленной, они прижимались к друг другу все теснее. Беси одобрительно заметила, что капитан получает удовольствие и не торопится. Любовь — это так просто, подумала она и шепнула: «Это так просто...» Капитан продолжал свое дело.

Когда они наконец соединились, он крепко прижал ее к стене. Беси откинула голову на жесткие камни и выдохнула его имя, которое узнала совсем недавно.

Когда все закончилось, они постояли немного, прижимаясь друг к другу и к стене, и Фашналгид заметил, будто между прочим:

— Совсем неплохо. Ты довольна своим хозяином?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я надеюсь, что не вечно буду капитаном. Может быть, тогда я куплю тебя, как только эти маленькие проблемы будут улажены.

Беси прильнула к капитану и ничего не сказала. Жизнь в армии была лишена определенности. Стать капитанской наложницей означало сорваться на ступеньку вниз от теперешнего безопасного положения.

Капитан добыл из кармана фляжку и как следует глотнул. Почуяв запах спиртного, Беси подумала: слава Богу, Одим не пьет. Эти капитаны все пьяницы...

Фашналгид вздохнул.

— Я не подарок, это понятно. Главное, что меня беспокоит, девочка, это задание, с которым я сюда прибыл. На этот раз меня заслали в настоящее болото, в этот паршивый полк. Мне кажется, я здесь спячу.

— Ты ведь не из Кориантуры, верно?

— Я из Аскитоша. Ты меня слушаешь?

— Здесь очень холодно. Нам лучше вернуться.

Капитан неохотно двинулся следом за Беси и на улице снова взял ее за руку, отчего она ощутила себя почти свободной женщиной.

— Ты слышала об архиепископе-военачальнике Аспераманке?

В лицо Беси дул ветер, поэтому в ответ она только кивнула. Она надеялась, что капитан романтик, и, как оказалось, зря. Но всего теннер назад она слушала священника-военачальника на городской площади, во время открытой службы. Его речь была так выразительна. Жесты так красноречивы, она с удовольствием на него смотрела! Аспераманка! Вот уж златоуст, так златоуст! Позже она вместе с Одимом видела, как армия Аспераманки маршировала к Восточным воротам, чтобы отправиться в поход. Орудия на лафетах, проезжая мимо их дома, сотрясали улицу. А в колонне шагало столько молодых солдат...

— Священник-военачальник принял у меня клятву верности олигарху, когда меня произвели в капитаны. С тех пор минуло довольно времени.

Капитан погладил бородку.

— Но теперь я угодил в передрягу! Арбо Хакмо Астаб!

Беси вздрогнула от отвращения и негодования, услышав, что в ее присутствии мужчина произнес такое ругательство. Только подонки общества или доведенные до крайнего отчаяния люди прибегали к подобной ругани. Она высвободила руку из руки Харбина и быстрее зашагала по улице.

— Этот человек одержал для нас великую победу над Панновалом. Мы услышали об этом во время мессы в Аскитоше. Но это великая тайна. Тайна... Сиборнал просто погряз в секретах. Зачем, как ты считаешь, они все окутывают тайной?

— Ты можешь подкупить сторожа, чтобы он не донес Одиму?

Они подошли к воротам, и Беси остановилась. На стену была наклеена новая листовка. В темноте Беси не могла разобрать текст да и не хотела его читать.

Нашаривая в кармане деньги, о которых просила Беси, Фашналгид по обыкновению ровным голосом произнес:

— Меня прислали в Кориантуру устроить тут нападение на армию священника-военачальника, когда тот будет возвращаться из Чалца. Нам приказали убить всех, всех до единого, включая самого Аспераманку. Что ты об этом думаешь?

— Это ужасно, — ответила Беси. — Нам лучше скорее войти, пока не начались неприятности.

На следующее утро ветер утих, и Кориантуру затянул мягкий коричневатый туман, тускло подсвечиваемый попеременно двумя солнцами. Беси глядела, как худой, чуть сутулый человек, имя которого было Эедап Мун Одим, ест свой завтрак. Ей разрешалось приступать к еде только после того, как хозяин закончит трапезу. Одим молчал, но Беси знала, что хозяин настроен по обыкновению шутливо. Даже вспоминая все удовольствия, которые смог ей доставить капитан Фашналгид, она чувствовала, что главным притяжением ее жизни был и остается Одим.

Словно желая проверить свою способность шутить, Одим приказал позвать к себе наверх одного из дальних родственников, двоюродного племянника, поэта, чтобы поговорить с ним.

— Я написал новую поэму, дядя, «Ода Истории», — племянник поклонился и начал декламировать:

Что моя жизнь? История,

Принадлежащая, считается, лишь тем,

Кто сотворил ее?

Но почему не может утонченный мой вкус

Принять историю моралью сердца своего

И изменить ее там так же,

Как изменяет и меня она сама?

Далее следовало подобное же.

— Что ж, неплохо, — заметил Одим, поднимаясь и утирая губы шелковой салфеткой. — Тонкий слог, яркие образы. Теперь мне пора в контору, прошу простить — твои витиеватые измышления освежили меня, племянник.

— Ваша похвала переполняет радостью мое сердце, — ответил дальний родственник и удалился.

Одим попросил еще чашку чаю. Он никогда не прикасался к алкоголю.

Когда слуга помог ему надеть пальто перед выходом на улицу, Одим позвал Беси, чтобы та проводила его. Беси покорно последовала за ним вниз по лестнице, весьма медленно, поскольку приходилось миновать заслоны многочисленных родственников, тех обитающих здесь Одимов, которые громко, словно стая толстых чаек, выкрикивали свои жалобы на каждой площадке лестницы, льстя, но еще не выпрашивая, пихая друг друга, но еще открыто не толкаясь, прикасаясь к нему, но не хватая за руки, обращая на себя внимание громкими голосами, хотя и не навязчиво, поднимая к господину для осмотра своих маленьких Одимов, хотя и не поднося их к его лицу, и все это — покуда старший хозяин Одим совершал нисхождение по винтовой лестнице.

— Дядя, малышка Гуфла очень хорошо успевает по арифметике....

— Дядя, мне очень неловко, но я должна рассказать вам об этом изменщике, когда мы сможем поговорить наедине.

— Дорогой дядя, остановитесь на секунду, я должен рассказать вам о моем ужасном сне, в котором с неба спустился сверкающий дракон и пожрал нас всех.

— Дядя, вам нравится мое новое платье? Правда, оно восхитительно? Я могу станцевать в нем для вас.

— Извините, нет ли новостей от моих кредиторов?

— Дядя, Кегги не слушает вас, и продолжает пихать меня, и таскает за волосы, и вообще не дает мне прохода. Пожалуйста, возьмите меня своим слугой, чтоб я избавился от него.

— Вы забываете о тех, кто любит вас, дорогой Эедап. Избавьте нас от нищеты, и мы будем вечно молиться за вас.

— Дядя Эедап, как чудесно вы сегодня выглядите, какой благородный и видный мужчина...

Купец Одим не выказывал досады из-за непрекращающихся жалоб и оставался равнодушен к навязчивой лести.

Он продолжал неспешно, но неуклонно проталкиваться сквозь затор из тел Одимов, вдыхая запахи пота и парфюмерии, говоря слово тут и слово там, улыбаясь, однажды даже позволив себе ущипнуть за грудь ничуть не возражающую молодую племянницу, раз или два зайдя далеко и вложив в протянутые ладони серебряную монету. Чувствовалось, что в жизни — и он в самом деле так жил — Одим полагает терпение главной добродетелью, с меньшим числом уступок другим, но с общим искренним человеческим вниманием, снисходительным к самоуважению окружающих.

Только когда хозяин Одим вышел на улицу и Беси затворила дверь, он позволил себе выказать свои чувства. На стене возле двери были наклеены две новых листовки. Одим быстро сгреб бороду в горсть.

Первая листовка оповещала, что жизни жителей Ускутошка угрожает ЭПИДЕМИЯ. Случаи болезни уже отмечены в портах и в особенности в ПРОСЛАВЛЕННОМ ДРЕВНЕМ ГОРОДЕ КОРИАНТУРА. Жителей предупреждали, что с этих пор общие собрания запрещены. Собираться больше четырех человек в общественных местах не разрешалось, в противном случае следовало суровое наказание.

Продолжение листовки было еще более коротким и сообщало, что ЛИЧНЫМ ПРИКАЗОМ ОЛИГАРХА РАСПРОСТРАНЕНИЕ СМЕРТЕЛЬНОГО ОЖИРЕНИЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ОСТАНОВЛЕНО ЛЮБЫМИ СРЕДСТВАМИ.

Одим прочитал первую листовку дважды, с очень серьезным и обеспокоенным видом. Потом обратился ко второй листовке, об ОГРАНИЧЕНИИ КОЛИЧЕСТВА ЖИТЕЛЕЙ АКТОМ «О ПРОЖИВАНИИ». После нескольких вступительных общих фраз на казенном языке следовало достаточно недвусмысленное заявление:

«ОГРАНИЧЕНИЕ КОЛИЧЕСТВА ЖИТЕЛЕЙ касается частных и наемных домов, поместий, квартир и иных мест проживания, в первую очередь принадлежащих лицам неускутошской крови. Отмечено, что эти лица в большей степени подвержены Эпидемии и являются главными переносчиками поветрия. Отныне число таких лиц должно быть ограничено до Одного проживающего на Два Квадратных Метра площади помещения — ПО ПРИКАЗУ ОЛИГАРХА».

Этот приказ не был неожиданностью и преследовал определенную цель: ослабить бедные кварталы, где олигархия никогда не была в чести. Друзья Одима из местного совета предупреждали его о том, что нечто подобное вскоре должно случиться.

В очередной раз ускуты продемонстрировали свою расовую предубежденность — предубежденность, из которой олигархия торопилась извлечь всю возможную выгоду. Уже давно фагорам было запрещено появляться в городах Сиборнала без сопровождения.

Никого не волновал тот факт, что Одим и его предки жили в этом городе уже несколько веков. Ограничение количества жителей актом «О проживании» связало ему руки, и он больше не мог защитить свою семью.

Быстро оглянувшись по сторонам, Одим сорвал листовки со стены, мигом сложил несколько раз и спрятал под замшевое пальто.

Действия хозяина встревожили Беси не меньше, чем вчерашние слова капитана. Никогда раньше она не видела, чтобы хозяин Одим преступал закон. Строгая приверженность Одима всему, что предписывали законы, была хорошо известна. У Беси перехватило дыхание, и она, разинув рот, уставилась на хозяина.

— Наступает зима, — только и сказал Одим. На его лице залегли горькие складки.

— Возьми меня за руку, девочка, — быстро проговорил он. — Мы должны решить, что нам делать...

Туман придал набережной сказочные очертания, в тусклом сепийном сиянии медленно раскачивалась роща мачт. Море было словно погружено в транс. Царила тишина, даже привычный скрип снастей о мачты звучал глуше обычного.

Не тратя времени на то, чтобы полюбоваться видом, Одим свернул к приличного вида и размера дому со сквозной аркой в середине, над которой красовалась вывеска: «ЭКСПОРТ ТОНКОГО ФАРФОРА ОДИМА». Беси сопроводила хозяина мимо кланяющихся клерков во внутреннюю контору.

Внезапно Одим остановился.

В его контору вторглись посторонние. У камина, жуя спичку, грел зад перед горящими углями армейский офицер. Здесь же стояли двое солдат с непроницаемыми лицами, как это свойственно личной охране.

В качестве приветствия майор выплюнул спичку на пол и заложил руки за спину. Это был высокий мужчина в форменной военной шинели. В его волосах пробивалась седина, челюсть и губы были выпячены, словно скрывающиеся за ними зубы только и ждали, как бы вырваться на волю и впиться в недостойного штатского.

— Чем могу служить? — спросил Одим.

Без всяких объяснений майор представился, продемонстрировав при этом рвущиеся вперед зубы во всей красе.

— Я Гардетаранк, майор Первой гвардии олигарха. Меня хорошо знают, но не все любят. От вас я хочу получить список отплытия и прибытия судов, тех, в которых вы непосредственно заинтересованы. На сегодня и на следующую неделю.

Майор говорил гулким четким голосом, одинаково внушительно произнося слова, словно те были поступью сапог на долгом монотонном марше.

— Хорошо, я передам вам список. Не хотите присесть и выпить чаю?

Зубы майора еще больше выпятились.

— Мне нужен только список, и ничего более.

— Конечно, сударь. Пожалуйста, располагайтесь поудобней, а я прикажу главному клерку...

— Мне достаточно удобно. Не задерживайте меня. Я и так шесть минут дожидался вашего прихода. Список.

При всех своих недостатках северный континент Сиборнал был чрезвычайно богат полезными ископаемыми и угольными залежами. Здесь добывали и глины различного типа.

Фарфор и стеклянная посуда для питья широко использовалась в Кориантуре, в то время как мелкие владетели Дикого Континента все еще хлебали свой ратель из деревянных чаш. Ранней весной Великого Года гончары на далеких просторах Каркампана и Ускутошка производили фарфор, обжигаемый в лигнитных печах при температуре 1400 градусов. По прошествии веков эти произведения изящного искусства тщательно собирали и хранили коллекционеры.

Эедап Мун Одим владел небольшой долей фарфорового завода, поэтому на территории его конторы стояли вспомогательные печи для обжига. В основном он экспортировал тонкий фарфор. Он поставлял фарфор местного производства в Шивенинк и Брибахр, но преимущественно в порты Кампаннлата, где его, потомка жителей Кай-Джувека, принимали радушнее, чем его сиборнальских конкурентов. Но корабли, на которых переправлялся его груз, Одиму не принадлежали. Основой его процветания были предпринимательство, банковское дело и финансовые операции; он даже давал деньги взаймы конкурентам и извлекал прибыль из этого.

Большая часть доходов Одима приходила с Дикого Континента, из портов северного побережья, из Вайнвоша, Доррдала, Доввела и даже с более далеких рубежей, Повачета и Пупевина, где его конкуренты не решались вести торговлю. Именно эта часть торгового плана, столь отдаленная от Кориантуры, заставила чуть дрогнуть его руку, когда он передавал майору график отплытия кораблей. Без какого бы то ни было напоминания он понимал, что иноземные названия наверняка плохо скажутся на печени солдат.

Взгляд майора, сумрачный, как туман, сгустившийся за окнами, опустился на отпечатанную страницу.

— Вы ведете торговлю в основном с иноземными портами, — наконец ледяным тоном подытожил майор. — В этих портах сейчас бушует эпидемия. Наш великий олигарх, которого охраняет Азоиаксик, отчаянно старается спасти людей своей страны от эпидемии, источник которой — Дикий Континент. С этих пор все плавания к Дикому Континенту будут запрещены.

— Нельзя будет больше заходить в порты Кампаннлата? Но вы не можете...

— Я могу, и я сказал, что ходить туда корабли больше не будут. Впредь до особого распоряжения.

— Но это моя торговля, мое дело, помилосердствуйте, сударь...

— Жизнь женщин и детей гораздо важнее вашей торговли. Вы ведь иностранец, не так ли?

— Нет. Я не иностранец. Я и моя семья проживаем в Ускутошке вот уже три поколения.

— Но вы не ускут. Ваше лицо, ваше имя — по всему видно.

— Сударь! Я кай-джувек, но только по происхождению, которому несколько веков.

— С сегодняшнего дня этот город находится на военном положении. Вы обязаны подчиняться приказам, ясно? Если вы не станете подчиняться приказам и ваш груз покинет этот порт, вас будут судить военным трибуналом и приговорят...

Майор выдержал короткую паузу и закончил фразу, выговорив последнее слово самым ледяным тоном, на какой был способен:

— ... к смерти.

— Но мы с семьей будем полностью уничтожены, — заметил Одим, пытаясь выдавить улыбку.

Майор поманил пальцем одного из телохранителей. Тот добыл из-под мундира бумагу.

Майор припечатал бумагу к столу.

— Здесь все написано. Вот, подпишите в знак того, что ознакомлены с новыми порядками.

Пока Одим не глядя подписывал, майор скалил зубы в улыбке, потом добавил:

— Да, и кстати, как иностранцу, вам придется теперь каждое утро отмечаться у моего подчиненного, который будет отвечать за ваш район. Канцелярия разместится в складе по соседству с вами, так что далеко ходить не придется.

— Сударь, разрешите повторить: я не иностранец. Я родился в этом городе, в двух шагах отсюда. Я председатель городского торгового совета. Можете сами узнать.

Одим развел руками, и сложенная в несколько раз листовка выпала у него из-под пальто. Беси не торопясь вышла вперед и, осторожно подобрав, бросила листовку в камин. Майор не обратил на нее внимания, как не обращал внимания и раньше. Задумчиво, словно оценивая реакцию Одима, майор поцокал языком и грубо продолжил:

— Повторяю. Каждое утро будете отмечаться у моего подчиненного. Его зовут капитан Фашналгид, и он у вас под боком.

Услышав это имя, Беси прислонилась к камину. Должно быть, жар разгоревшегося от листовки пламени овеял ее щеки, потому что они вспыхнули румянцем.

Когда майор Гардетаранк и его охрана ушли, Одим закрыл дверь в упаковочный цех и присел к камину. Он медленно наклонился вперед, поднял с ковра изжеванную спичку и бросил ее в огонь. Беси опустилась возле хозяина на колени и взяла его за руку. Довольно долго оба молчали.

Наконец Одим заговорил.

— Ну что, дражайшая Беси, мы угодили в ужасный переплет. Каким образом нам теперь выходить из положения? Где все мы будем жить? Здесь, скорее всего. Возможно, нам удастся что-то сделать с этими обжиговыми печами, которые стояли раньше почти без дела, к тому же у меня есть связи. В этой комнате можно неплохо устроиться. Но если мне запретят торговать, тогда... тогда мы на грани разорения. И они это знают, негодяи. Эти ускуты хотят превратить нас всех в рабов...

— Этот военный, он ужасный. Его глаза, зубы... он пучеглазый, как рак.

Одим сел в кресло и прищелкнул пальцами.

— При счастливом стечении обстоятельств все можно исправить. Во-первых, этот Фашналгид за стеной. Нам повезло, что он, этот капитан, у нас на постое — я заметил, как он смотрит на тебя. Он читает книги и, возможно, вполне цивилизован. Моя жена хорошо его кормит. Возможно, нам удастся убедить его помочь нам.

Одим за подбородок приподнял лицо Беси и заставил ее взглянуть ему в глаза.

— Всегда есть выход, моя курочка. Давай, беги к соседям и взгляни на этого славного капитана Фашналгида. Пригласи его сюда. Скажи ему, что у меня есть для него подарок. Не сомневаюсь, что он смягчит для нас правила. И, Беси... он, конечно, уродлив, как горный дьявол, но пусть тебя это не смущает. Будь с ним поласковей, ты поняла меня, курочка? Будь как можно ласковее, а это значит — очень-очень. И даже немножко соблазни его — ты понимаешь? Даже если придется перейти границы. Наши жизни зависят от этого, понятно?

Одим дернул себя за длинный нос и невесело улыбнулся.

— Лети, моя голубка. И помни — ни перед чем не останавливайся, чтобы завоевать его.

Глава 4

Военная карьера

Ограничение числа жителей актом «О проживании» было встречено и воспринято с различных точек зрения на приказы олигархии. В привилегированных кварталах города люди кивали и говорили: «Как мудро, какое замечательное решение». Близ доков жители Кориантуры восклицали: «Что этот байвак придумает дальше!»

Эедап Мун Одим, вернувшись домой, в перенаселенное пятиэтажное жилище, ничем не выдал своего тревожного настроения. Он не сомневался, что очень скоро полиция вызовет его и укажет на то, что он и его семья входят в явное противоречие с новым законом.

Поздним вечером, обняв на ночь детей, он пристроил свое худое тело возле сонной жены и приготовил разум к пауку. Он ничего не сказал супруге, понимая, что ее картинные терзания, ее слезы, ее непременная беготня по комнате, традиционные сочные поцелуи, которыми она громко наградит троих детей, никак не решат его проблему. Когда дыхание жены стало ровным, как благоуханный ветер в осенних перелесках Кай-Джувека, Одим собрался с духом и вошел в то состояние малой смерти, что было входными вратами в паук.

Для бедных, несчастных, переживающих всевозможные бедствия осужденных это прибежище всегда было открыто. Вход в паук даровал возможность общения с сознанием тех, чья жизнь в обычном мире завершилась. Ни церковь, ни армия не распространяли свою власть на мир мертвых. Огромный мир усопших был чужд всякому подавлению или ограничению прав личности; даже бог Азоиаксик не был здесь властен. Только духи и еще более отдаленные по степени нисхождения останки существовали здесь в состоянии упорядоченного упокоения, непрерывно опускаясь к невосходящему солнцу Всеобщей Прародительницы, принимающей в свое лоно всех некогда живших.

Подобно перышку, трепещущая душа Эедапа Мун Одима опустилась вниз, чтобы узреть душу отца, лишь недавно ушедшего из Верхнего мира, и услышать отцовские слова.

В настоящий момент отец представлял собой подобие дурно сделанной золоченой клетки. Непросто было проникать взором через обсидиан не-существования, но когда душа Одима выразила свое почтение, отцовская душа мерцанием дала ответ. Одим изложил свои затруднения.

Душа слушала, иногда делая замечания, сопровождавшиеся появлением легких облачков золотистой мерцающей пыли. В свою очередь, душа общалась с рядом останков предков, длинной цепью нисходящих во тьму. Наконец отец передал Одиму совет.

— Милый и возлюбленный сын, твои всегдашние заботы о нашей семье и твоя теперешняя о ней тревога делают тебе большую честь. Семья должна полагаться только на себя, поскольку правительство не относится должным образом к семейным узам. Твой добрый брат Одирин Нан живет далеко от тебя, но он, как и ты, всегда внимателен к нашим бедным родственникам. Отправляйся к нему. Отправляйся к Одирину Нану.

Беззвучный глас растворился и затих в обсидиане. Одим негромко возразил: он любит брата Одирина Нана, однако брат живет в далеком Шивенинке; поэтому, возможно, ему лучше будет перейти через горы и вернуться к отдаленной ветви своего семейства, до сих пор живущей в долинах Кай-Джувека?

— Здесь со мной есть такие, кто не советует возвращаться в Кай-Джувек. С каждым теннером путь через горы становится все опасней, об этом говорят недавно прибывшие сюда.

Произнося эти слова, непрочный отцовский остов сотрясался.

— К тому же долины становятся скудными и каменистыми, а скот уменьшается в числе и тощает. Плыви на запад к своему возлюбленному брату, он энергичен и деловит. Прими наш совет.

— Отец, слышать музыку твоего голоса значит подчиняться его мелодии.

Почтительно и вежливо распрощавшись с отцом и другими родственниками, душа Одима, подобно искорке в звездчатой пустоте, поднялась сквозь обсидиан наверх. Ряды прошлых поколений постепенно исчезли из вида. Потом пришла боль вхождения в бренное человеческое тело, лежащее на кровати и ожидающее возвращения сознания.

Одим вернулся к своей земной оболочке, ослабленный нисхождением, но укрепленный мудростью отца. Подле него продолжала мерно сопеть жена, бестревожно отдавая сну свое обширное тело. Одим обнял супругу и успокоился в ее тепле, словно дитя возле матери.

Были и такие — тайные любовники, — кто поднялся именно тогда, когда Одим отошел ко сну. И такие — любовники ночи, — кто предпочитал возвращаться домой перед рассветом, чтобы ни один сосед их не заметил. И такие — любовники ночной прохлады, — чье телосложение было таково, что они находили удовлетворение в кратких часах, когда бдительность людей минимальна.

Когда пробило три утра, майор Гардетаранк, в кожаных форменных штанах, стоял перед зеркалом и, внимательно вглядываясь в свое отражение, брился.

Майор Гардетаранк считал паук полной глупостью. Себя он полагал рационалистом. Рационализм был кредо его и его семьи. Он не верил в Азоиаксика (а тем более в церковные обряды) и еще меньше верил в паук. Майор никогда не задумывался о том, что его сознание в конце концов тоже найдет упокоение в умвелте живого обсидиана, куда не пробивался ни один луч света.

Сейчас, прикасаясь к коже острейшей, способной одним махом перерезать горло бритвой, он размышлял о том, каким еще образом можно ущемить обитателей Кориантуры и усложнить их существование, так же как и существование его подчиненного, капитана Харбина Фашналгида. Гардетаранк считал, что имеет определенные причины семейного характера ненавидеть Фашналгида, тем более что недавно открылась вопиющая непригодность капитана к его новому назначению. Ведь Гардетаранк был рационалистом.

Некогда перед последним приходом Вейр-Зимы, Сиборналом правил великий король, оставшийся в памяти потомков как король Дэннис. Двор короля Дэнниса помещался в Старом Аскитоше, загородное убежище же государю обеспечивала громада Осенних дворцов. Так гласила легенда.

К своему двору король Дэннис призвал ученых мужей со всей планеты. Великий король боролся за существование Сиборнала на протяжении мрачных веков Вейр-Зимы, для чего великие силы захватнической армии получили приказ высадиться на берегах Панновала.

Придворные ученые короля составили каталоги и энциклопедии. Все живое было поименовано, описано и учтено. Лишь медленно пульсирующий подобием жизни мир мертвых позабыли, дабы защитить силы Церкви Грозного Мира.

После смерти короля Дэнниса наступил долгий период смуты. Пришла зима. Тогда семь великих семейных кланов Сиборнала объединились и создали олигархию в попытке править континентом, опираясь на науку и рационализм, как заповедал король Дэннис. Семьи Сиборнала послали ученых — просвещать народности Кампаннлата — в самые дальние и старейшие культурные центры Киивасиена, на южной стороне Борлиена.

Осень этого Великого Года увидела один из самых просвещенных указов олигархии. Олигархия изменила сиборнальский календарь. В прошлом народы Сиборнала, за исключением выходцев из далеких медвежьих углов вроде Верхнего Хазиза, высчитывали годы «со дня коронации Дэнниса». Олигархия отменила такую формулу летоисчисления.

Теперь малые годы были пронумерованы по указаниям астрономов в последовательности, берущей начало от года нахождения Гелликонии и ее малого светила, Беталикса, в точке наибольшей отдаленности от Фреира — другими словами, в точке апоастра.

В Великом Году было 1825 малых лет по 480 дней. Текущий год, год вторжения Аспераманки в Чалц, был годом 1308 после апоастра. При подобной астрономической системе никто не мог усомниться, какое на дворе время года. Такое летоисчисление было признано наиболее рациональным.

Майор Гардетаранк рационально закончил бритье, вытер лицо и весьма рационально вычистил свои торчащие вперед зубы, произведя при этом ровно столько же движений щеткой вверх-вниз по передним зубам, сколько по боковым.

Нововведения, касающиеся календаря, взволновали крестьян. Но олигархия точно знала, что делает. Тайна была основой государства; тайна проникала всюду. Всюду внедрялись агенты и соглядатаи. К исходу осени олигархия основала тайную полицию для наблюдения за настроениями в обществе. Глава олигархии, сам олигарх, постепенно превратился в тайное, никому не известное лицо, в тень, в призрак, реющий над Аскитошем, где когда-то — так, по крайней мере, утверждали легенды — король Дэннис был всеми любим и появлялся на людях часто и повсеместно.

Все приказы и законы, проводимые в жизнь олигархом, имели строго рациональное обоснование. Рациональность стала жестокой философией, насаждаемой такими, как Гардетаранк. Рациональность предоставляла ему отличную возможность запугивать людей. Каждый вечер во время ужина в офицерской столовой он поднимал бокал за рациональность и опрокидывал алкоголь в горло, удерживая край бокала своими огромными зубами.

Теперь же, завершив туалет, он позвал слугу, который помог ему надеть сапоги и шинель. Одетый в высшей степени рационально, Гардетаранк вышел на тонущую в измороси предрассветную улицу.

Его подчиненный, капитан Фашналгид, был далек от рациональности, но тоже не чурался вина.

Пристрастие к вину началось у капитана с безобидной привычки, принятой в обществе его друзей, младших офицеров. По мере того как в Фашналгиде росла ненависть к олигарху, пить приходилось все больше. Иногда он терял власть над собой.

Однажды вечером в офицерской столовой, еще в Аскитоше, Фашналгид мирно пил вино и читал, не обращая внимания на присутствующих товарищей-офицеров. Вздорный капитан по имени Найпундег остановился возле стула Фашналгида и прижал стеком раскрытую страницу его книги.

— Сколько тебя вижу, Харбин, ты всегда занят чтением. Ты одинокий пес. Надеюсь, что-нибудь забавное о девочках?

Закрыв томик, Фашналгид ровным голосом ответил:

— Это занятие вряд ли понятно тебе, Найпундег. Ты к такому непривычен. Это история развития церковной архитектуры за несколько последних веков. Вчера я купил эту книгу у букиниста. Она напечатана три века назад, и здесь, кстати, рассказывается о тайнах, которые мы теперь позабыли. Например, как находить душевное успокоение. Ты интересуешься такими вопросами?

— Нет, такие вещи меня не интересуют. По мне, так это жуткая скука.

Фашналгид поднялся и спрятал книгу в карман мундира. Потом взял свой бокал и выпил его до дна.

— Жаль, что в нашем полку служат такие тупицы. Здесь я ни разу не встретил ни одного интересного человека. Надеюсь, ты не станешь обижаться на такие слова? Ведь ты горд тем, что ты тупица, верно? И все книги, если только это не грязные книжонки о девочках, ты находишь скучными?

Фашналгид слегка покачнулся. Найпундег, сам изрядно пьяный, разразился злобной руганью.

Так Фашналгид впервые выразил свою ненависть к олигархии и к ее постоянно возрастающей силе.

Найпундег, опрокинув в горло очередной бокал огненного напитка, вызвал Фашналгида на дуэль. Были призваны секунданты. Поддерживая дуэлянтов, они вывели их во двор офицерского собрания.

Там ругань возобновилась. Офицеры оттолкнули секундантов и, выхватив пистолеты, принялись палить друг в друга.

Почти все пули пролетели мимо цели.

Все, кроме одной.

Эта пуля попала Найпундегу прямо в лицо, разворотила нос и верхнюю челюсть, вошла в голову ниже левого глаза и вышла чуть правее затылка.

В военном обществе, относящемся либерально к таким происшествиям, Фашналгиду удалось свести причину дуэли к ссоре из-за дамы. Военный трибунал под председательством самого Аспераманки был вполне удовлетворен; Найпундег, родом из Брибахра, не пользовался особой популярностью. Фашналгид отделался небольшим взысканием. Единственное, что так и осталось неудовлетворенным, — совесть Фашналгида; он убил товарища-офицера и главным виновником считал себя.

Он испросил отпуск и отправился в поместье отца, расположенное на возвышенностях к северу от Аскитоша. В гостях у отца Фашналгид намеревался совершить свое обновление, некоторое время воздерживаясь от женщин и питья. Родители Фашналгида уже состарились, хотя оба еще были в силе и ежедневно совершали поездки верхом, как это было заведено у них вот уже сорок последних лет или даже больше, — объезжали свои поля и лесные угодья.

Поместьем управляли двое младших братьев Фашналгида, живущие у родителей вместе со своими женами. Братья занимались научным земледелием, то есть высевали более стойкие породы зерновых, когда прежние сорта начинали давать скудный урожай, выбирали скороспелки, занимались насаждением каспиарновых лесов, после того как ураганы во множестве валили деревья, строили мощные изгороди, чтобы удержать в стороне стада мародеров-фламбергов, наведывающихся на поля с северных равнин. Под началом братьев трудились мрачные фагоры.

В детстве поместье отца казалось Фашналгиду раем земным. Но теперь оно показалось ему прибежищем тоски и печали. Он увидел, сколько труда требовалось для того, чтобы поддерживать положение дел в поместье, покуда климат ухудшался, и понял, что не хочет иметь с этим ничего общего. Каждое утро он предпочитал выслушивать повторяющиеся разговоры отца, нежели присоединиться к братьям на полях. Потом он обычно удалялся в библиотеку, чтобы там задумчиво листать старые книги, которые когда-то зачаровывали его своими историями, и время от времени позволял себе пропустить стаканчик вина.

Часто капитан Фашналгид с горечью задумывался о том, что его жизнь проходит бессмысленно. Он даже не мог понять, в какую сторону влечет его желание. При этом, ввиду своей скромности, он не осознавал и не мог понять, сколько людей, в особенности — женщин, любило его по причине этого самого изъяна. Вступив в зрелый возраст, он имел поразительный успех.

При этом он отличался наблюдательностью. Через пару дней он заметил, что один из его братьев поссорился с женой. Возможно, размолвка между супругами была лишь мимолетной. Но Фашналгид немедленно начал симпатизировать даме. Чем больше он говорил с ней, тем меньше оставалось в нем намерений измениться. Он старался изо всех сил. Он рассказывал женщине о блеске военной жизни, одновременно опутывая ее сетью прикосновений, улыбок, изображая жалость, которая, конечно же, была неискренней, изображая печаль, которая отчасти была подлинной. Ему удалось завоевать ее симпатии, и она стала его любовницей. Это оказалось неожиданно легко.

Его поведение было совершенно иррационально.

В огромном двухэтажном сельском доме родителей эту связь не удалось уберечь от чужих глаз. Отравленный любовью или ее подобием, Фашналгид уже не мог вести себя осмотрительно. Он осыпал свою новую пассию нелепейшими подарками — плетеный гамак, двухголовый козленок, кукла, одетая солдатом, сундучок из слоновой кости с резьбой-письменами, излагающими знаменитые легенды Понипота, пара пекубов в подарочной роскошной клетке, серебряная фигурка хоксни с лицом женщины, колода игральных карт в янтарном футляре с большой жемчужиной, клавикорды, ленты, книги стихов и в довершение — окаменелый череп мади с гипсовыми глазами.

Он нанимал музыкантов из деревни, чтобы те пели ей серенады.

В свою очередь женщина, в экстазе от того, что рядом с ней впервые в ее жизни оказался мужчина, который ничего не знал и знать не хотел ни о картошке, ни о зерне, ни о пелламонтейне, танцевала для него на его веранде совершенно нагая, в одних лишь браслетах, которые он подарил ей, и пела для него удалые зиганки.

Это не могло продолжаться долго. Мрачная сельская нравственность не стерпела такого разврата. В одну из ночей братья Фашналгида засучили рукава и, ворвавшись в любовное гнездышко, разбили клавикорды и вышвырнули Фашналгида из дома.

— Абро Хакмо Астаб! — орал что было мочи Фашналгид. В поместье никто, даже наемные работники, не решались произносить такое ругательство вслух.

Во тьме он поднялся на ноги и отряхнул пыль с мундира. Двухголовый козленок принялся жевать его штанину.

Фашналгид добрался до окна своего старика-отца, где принялся выкрикивать попеременно ругательства и мольбы.

— Вы с матерью хорошо устроились, черт бы вас побрал. Вы из того поколения, которое считало любовь подвластной воле и сознанию. Воля и сознание поднимают нас над животными, а любовь идет от обычного скотства, так говорили поэты. Вы женились на всю жизнь, но разве это правильно, старые глупцы? Проклятье, мир изменился! На смену воле и сознанию приходит холод...

Сегодня нужно хватать любовь тогда, когда удается. Разве не должны вы, мои родители, стремиться сделать меня счастливым? Что? Отвечайте, старые вы байваки, чертовы совы! Если сами вы всю жизнь были так счастливы, то почему не дадите и мне немного счастья? Вы ничего мне не дали. Почему мне никогда ничего не достается?

Из темного дома не донеслось ни слова в ответ. Из какого-то окна вылетела кукла, одетая солдатом, и попала ему по голове.

Фашналгиду ничего не оставалось, кроме как вернуться в свою часть в Аскитоше. Но новости, передающиеся из уст в уста между семьями, живущими в поместье, добрались и туда. Скандал не отпустил Фашналгида. Словно по злой иронии судьбы оказалось, что майор Гардетаранк приходится дядей той женщине, которую Харбин обесчестил, той самой женщине, которая нагой танцевала для него на его веранде и пела ему разгульные зиганки. С этих пор положение Харбина Фашналгида в части стало ужасным и день ото дня ухудшалось.

Он тратил все свои деньги на редкие книги, на женщин и выпивку. Он копил в себе ненависть к олигархии, от случая к случаю, словно странный коллекционер, открывая для себя, какой крепкой стала хватка автократии, стиснувшая за годы Осени северный континент. Копаясь в развалах букинистов, Фашналгид наткнулся на списки годовых доходов поместий Ускутошка за некоторый промежуток времени; среди прочих в списке значилось и родительское поместье Фашналгида. Против поместья стояло примечание «подарок олигархии». Никаких пояснений к этой фразе не было.

Исполняя свой воинский долг, Фашналгид обдумывал свое открытие. Отчего-то у него возникло ощущение, что сам он тоже часть подарка олигархии.

Между пьянками и развратом он вспоминал хвастливые слова отца. Разве не похвалялся старик, что когда-то ему выпала честь лично видеть олигарха? Никто никогда не видел олигарха. Нигде не было портретов олигарха. В сознании Фашналгида олигарх не вязался ни с каким образом, кроме пары огромных когтистых лап, протянувшихся к землям Сиборнала.

Однажды вечером, после окончания гарнизонного дня, Фашналгид приказал адъютанту оседлать его хоксни и во весь опор поскакал в поместье отца.

Его братья рычали на него, словно дикие звери. Ему не удалось увидеть свет своих очей, свою любовь, лишь взмах руки, когда ту утаскивали за дверь. Он узнал на милой руке браслет, который сам подарил. Как звенел этот браслет, когда она танцевала ему!

Его отец лежал на постели, укрытый одеялами. Старик едва ворочал языком, хрипел и часто впадал в забытье. А может, просто тянул время. Внезапно Фашналгид узнал во лжи и притворстве своего отца себя. Старик все твердил, что сам видел Торкерканзлага Второго, верховного олигарха. Но это было сорок лет назад, когда отец был еще молод.

— Титул ничего не значит, — говорил отец. — Он выбирался случайно, чтобы просто скрыть настоящее имя. Олигархия — это тайна, и имена членов совета и олигарха держатся в строгой тайне, чтобы никто и никогда их не узнал. Они даже не знакомы друг с другом... Так же...

— Значит, ты никогда не видел олигарха?

— Никто не может сказать, что видел его. Но тогда был особый случай, и олигарх находился в соседней комнате. Сам олигарх. Так мне тогда сказали. Я знал, что олигарх там, я уверен в этом. Я ни в чем не могу быть уверен... быть может, он похож на огромного омара с клешнями до самого неба, но я знаю, что олигарх был там в тот день — и, открой я дверь, я бы увидел его, и его клешни, и...

— Отец, но что ты делал там, что это был за особый случай?

— Ледяной Холм, так это называлось. Ледяной Холм, ты, наверное, слышал. Все знают, где он находится, но даже члены Совета олигархии не знакомы друг с другом. Тайна имеет особое значение. Помни об этом, Харбин. Честь для юношей, чистота для девушек, тайна для мужчин... Знаешь, как говорил мне в старые времена дед: «Душа сиборнальца — потемки». В этом есть доля правды.

— Когда ты был на Ледяном Холме? Титул и это поместье тебе подарила олигархия? Я должен знать.

— Долг, сынок... есть такое слово — долг. Мало покупать женщинам куклы и книжки стихов. Если тебе передают в дар поместье, ты должен беречь его и содержать как положено. Приближается Зима, и нужно все предусмотреть. Я уже стар. Но тебе не о чем печалиться. Все было договорено еще до твоего появления на свет. В ту пору я был лицом значительным, не чета тебе нынешнему — да и потом тебе так высоко не забраться... ты мог бы стать майором, но то, что я слышал от этого Гардетаранка... Вот почему я подписал договор о том, что мой первенец будет служить в армии олигарха, чтобы защищать государство, давшее мне...

— Ты продал меня в армию еще до того, как я родился? — спросил Фашналгид.

— Харбин, Харбин, сыновья идут в армию. Это дело чести. Того требует благочестие. Благочестие, Харбин. Вера и благочестие. Так учит церковь.

— Ты продал меня в армию. И что получил взамен?

— Душевное спокойствие. Чувство выполненного долга. Безопасность, сказал бы я, но тебе этого не понять. Ты даже не слушаешь. Твоя мать одобрила мое решение. Можешь сам спросить. Это была ее идея.

— Господи... — Фашналгид встал и налил себе выпить. Одним глотком прокинул вино в горло. Отец поднялся на ложе и проговорил:

— В обмен я получил обещание.

— Какое же?

— Мне пообещали будущее. Безопасность моего поместья. Харбин, я столько лет был членом совета. Вот почему я согласился направить тебя в армию. Это была большая честь — хорошая карьера, отличная карьера, завидная. Ты должен больше внимания уделять молодому Гардетаранку...

— Ты продал меня, отец, продал, как раба...

Фашналгид зарыдал и бросился вон из дома. Ни разу не оглянувшись, он галопом ускакал из тех мест, где когда-то появился на свет.

А через несколько месяцев батальон Фашналгида был расквартирован в Кориантуре, где под командованием своего врага, майора Гардетаранка, Харбин должен был устроить теплый прием возвращающейся армии Аспераманки.

Уже довольно долгое время, с самого начала летописной истории, Сиборнал существовал гораздо более упорядоченно, чем разрозненные нации Кампаннлата. Северные нации имели каждая свои отличительные особенности, однако сумели сплотиться перед лицом внешней угрозы.

В те века, когда жилось легче, Сиборнал был привилегированным континентом. С самой ранней весны Великого Года Фреир поднимался и больше уже не заходил, позволяя возделывать северные земли довольно рано. Теперь же, когда Великий Год клонился к закату, олигархия стремительно ужесточала свое правление — приготовляя государство к векам тьмы.

И олигархия, и обычные люди понимали, что Зима, единожды сковав все холодом, разрушит общество, как превратившаяся в лед вода разрывает трубу. Тяжелейшие условия — мороз, отсутствие нормального снабжения продовольствием — вполне могли привести к скорому развалу цивилизации. После наступления Мирквира землю быстро, всего за несколько лет, скуют вековые льды и снега, и на несколько местных веков воцарится тьма: такова будет Вейр-Зима, когда в Сиборнале настоящими хозяевами станут полярные ветры.

Под напором Зимы Кампаннлат неминуемо падет. Нации Кампаннлата не умеют и не могут сотрудничать. Практически все население Дикого Континента снова вернется к варварству. Сиборнал, где Зима будет еще более суровой, сможет выжить, введя на своей территории рациональное планирование.

Продолжая искать избавления от душевной муки, Фашналгид обратился к священникам и святым людям. Церковь всегда была и оставалась кладезем знаний. Здесь, в церкви, хранилась тайна выживания Сиборнала, и он узнал ее. Одержимый идеей добровольного изгнания из поместья отца, из лесов и с полей, где сейчас трудились его братья, в ответ он получил откровение, а с ним толчок к возрождению.

Северный континент, почти целиком покрытый полярной шапкой, можно было рассматривать как глыбу льда, окруженную узкой полоской суши, граничащей с морем. В море таилось избавление Сиборнала от зимнего проклятия. В холодной воде содержалось больше кислорода, чем в теплой. Во время зимы жизнь, морская жизнь, будет кипеть по-прежнему. Пищевые цепочки океана без труда отдадут людям свое изобилие — даже тогда, когда льды скуют поля отцовского поместья, те самые поля, от которых сын теперь отвернулся.

Изучение истории совершило переворот в душе Фашналгида. Прежде он привык мыслить в днях и теннерах, но не в десятилетиях и веках. Он умерил пьянство, и теперь проводил со священниками столько же времени, сколько со шлюхами. Его обычным собеседником и духовником стал священник-офицер, еще в Аскитоше прикрепленный к казармам, в которых размещался его батальон. Однажды, на исповеди, Харбин признался священнику в своей ненависти к олигархии.

— Церковь тоже ненавидит олигархию, — спокойно ответил священник. — И тем не менее мы продолжаем трудиться вместе. Церковь и государство нераздельны. Ты испытываешь неприязнь к олигархии потому, что под ее давлением вынужден был отправиться в армию. Но изъяны в твоем характере, источник твоих мук, сделали тебя отщепенцем как в армии, так и в олигархии.

Но нужно отдать должное олигархии: от нее исходит и хорошее. Возблагодари ее за надежную и сочувственную власть. Разве не сказано, что олигархия никогда не спит? Возрадуйся тому, что ее недреманное око устремлено на наш континент.

Фашналгид ничего не ответил. Для того чтобы понять, чем так встревожили и расстроили его ответы священника, ему понадобилось некоторое время. Он решил, что в словах «сочувственная власть» уже кроется противоречие. Он был ускут, и все равно его фактически продали в армейское рабство. А что касается того, что олигархия никогда не дремлет: любой, кто мог обходиться без сна, по определению был нечеловек и потому враг человечеству, как фагоры, например.

Только позже он понял, что, говоря об олигархии, священник использовал те же выражения, в которых мог говорить о боге Азоиаксике. Азоиаксику тоже воздавали хвалу за непрекращающуюся и сочувственную власть. Азоиаксик тоже следил своим недремлющим оком за их материком. И разве не говорилось, что Церковь никогда не спит?

С этого момента Фашналгид перестал уделять столько внимания церкви, еще больше укрепившись в своем мнении: олигархия — чудовище.

Первая гвардия не отправилась в составе карательной экспедиции Аспераманки в Чалц, в Северный Кампаннлат. Спустя несколько недель после ухода Аспераманки пришел приказ отправиться в Кориантуру, для того чтобы укрепить воинскими силами передовые рубежи.

Фашналгид решился спросить у Гардетаранка причину столь поспешного перевода из Аскитоша.

— Участились случаи жирной смерти, — коротко ответил майор. — И нам ни к чему волнения в приграничных городах, не правда ли?

Его ненависть к младшему офицеру была так велика, что, говоря это, Гардетаранк смотрел ему не в глаза, а в бороду.

Свой последний вечер в Аскитоше Фашналгид провел с женщиной, ставшей в последние годы его любимицей. Его подругу звали Ростадал. Она жила всего в нескольких кварталах от казармы.

Фашналгид относился к Ростадал с нежностью и баловал ее. Как и он, она недавно приехала в столицу. Раньше она жила в деревне на севере. У нее ничего не было. Никакой собственности. Никаких политических или религиозных верований. Родственников тоже. И, несмотря на это, она была доброй девушкой и содержала свою маленькую комнатку уютной и опрятной.

Внезапно Фашналгид сел в кровати:

— Мне нужно идти, Ростадал. Принеси мне выпить, если можно.

— В чем дело?

— Просто принеси мне выпить. У меня тяжело на душе. Я не могу оставаться тут.

Не сказав больше ни слова, она выскользнула из постели и принесла ему стакан вина. Он выпил залпом.

Ростадал присела рядом с ним и спросила:

— Скажи, что мучает тебя?

— Не могу. Это слишком ужасно. Мир полон зла.

Фашналгид принялся одеваться.

Ростадал накинула старенький пеньюар, гадая, заплатит капитан или нет. Единственным источником света в комнатке была масляная лампа.

Обувшись, Фашналгид собрал все свои книги, которые хранил тут возле кровати, и положил на стол для девушки несколько сибов. Его взгляд был полон горя. Он видел ее испуганное лицо, но ничем не мог утешить ее.

— Ты еще вернешься, Харбин? — спросила она, обхватив себя за плечи.

Он взглянул на потрескавшийся потолок и покачал головой. И вышел.

Сыпал холодный бесконечный дождь, погружая весь Аскитош во мглу. Но Фашналгид этого не замечал. Он быстро шел по пустынным улицам, стараясь движением и усталостью прогнать тяжелые мысли.

Прошлой ночью по этим же улицам проскакал измученный гонец на обессилившем лойсе. Гонец мчался в главный штаб армии на вершине холма. И хотя о происшествии ничего официально не говорили, в офицерской столовой об этом быстро узнали. Гонец, агент олигархии, доставил донесение, касающееся армии Аспераманки, одержавшей победу над объединенными силами Кампаннлата и освободившей Истуриачу. Как сообщил посланец, Аспераманка готовится с триумфом вернуться в Сиборнал и ожидает встречи, достойной победителя.

Гонец, принесший это известие, спустился со спины лойся и упал ничком на дворцовой площади перед штабом армии. Его вид красноречиво говорил о болезни, которой он страдал, — о жирной смерти. Старший офицер пристрелил гонца на месте.

Через час или два после этого Фашналгиду во сне явилась мать и сказала: «Брат пойдет на брата». Сам себе он приснился подвешенным к крюку.

Через два дня Фашналгида перебросили в Кориантуру.

Выслушав из уст майора Гардетаранка приказ, Фашналгид мигом понял, что замыслила олигархия. Лишь одно могло разрушить схему, которая должна была помочь Сиборналу выжить в грядущую Вейр-Зиму. Опасность исходила не от холода: это была жирная смерть. В безумии, которое несла жирная смерть, брат начинал пожирать брата.

Смерть полуночного гонца предупредила олигархию о том, что возвращающаяся с Дикого Континента армия Аспераманки несет с собой эпидемию жирной смерти. Последовало немедленное рациональное решение: армия не должна вернуться. Первую гвардию, в которой Фашналгид был офицером, отправили в Кориантуру с единственной целью: уничтожить армию Аспераманки, как только та подойдет к границе Сиборнала. Законы, направленные против эпидемии, ограничение числа жителей, введенное в городе и так больно ударившее по Эедапу Мун Одиму, говорили о том, что бойня, когда необходимость в ней наступит, будет вызывать меньше протестов у населения.

Такие страшные мысли бродили в голове Фашналгида, пока он лежал под крышей гостеприимного дома Одима. В отличие от майора Гардетаранка, Фашналгид не любил подниматься рано. Но от видений, проносящихся перед мысленным взором, он не мог бежать в сон. Олигархия, которая ему сейчас грезилась, напоминала паука, который засел где-то во тьме, высасывая силу из поколений людей.

За словами отца о том, что он купил себе будущее, крылся тайный смысл. Отец купил это будущее ценой жизни собственного сына. Отец обеспечил безопасность себе, бывшему члену Совета олигархии, и ему было наплевать, что это произошло за счет других.

— Я знаю, что мне делать, — проговорил Фашналгид, в конце концов выбираясь из постели. Свет уже сочился сквозь маленькое окошко. Он слышал, как вокруг за стенами начинает пробуждаться от сна семья Одима.

— Я знаю, что мне делать, — повторил он, одеваясь.

Когда несколько часов спустя девушка Беси Бесамитикахл вошла в его контору, он мгновенно прочитал в ее позе невольное, неожиданное для нее самой обещание исполнить его волю. В тот же миг он понял, что может использовать Беси и Одима для того, чтобы попытаться разрушить планы олигархии и спасти армию Аспераманки.

Восточные укрепления Кориантуры, спускающиеся на перешеек Чалца, отмечали место, где соединялись континенты Сиборнал и Кампаннлат. Непроходимые земли к югу от укреплений — укреплений, которые не могла преодолеть ни одна армия, направляющаяся к Ускутошку, — были ограничены с запада болотами, которые постепенно спускались к морю, заканчиваясь Костяным Утесом, стоявшим дозором на подступах к степям Чалца.

Харбин Фашналгид и трое нижних чинов спешились и привязали лойсей у Костяного Утеса. У подножия они отыскали пещеру и укрылись от холодного ветра, и Фашналгид приказал одному из своих людей разжечь небольшой костер. Сам он достал из кармана походную фляжку и сделал большой глоток.

Беси Бесамитикахл уже оказала ему некоторые услуги. Она показала ему дорогу через пригороды Кориантуры, где можно было спуститься с холмов. Дорога была укромной, и они сумели миновать все части Первой гвардии, размещенные вдоль укреплений. Так Фашналгид стал по сути дела дезертиром.

Он располагал определенными навыками, способными сбить со следа. Они будут ждать здесь до тех пор, пока в виду не появится армия Аспераманки, движущаяся с юга. Потом он передаст Аспераманке личное послание олигарха.

Они привязали лойсей и заставили их лечь, а сами спрятались за животными, чтобы хоть немного согреться, и стали ждать появления армии. Фашналгид читал сборник любовной поэзии.

Прошло несколько часов. Солдаты начали вполголоса жаловаться друг другу. Туман рассеялся, небо, лишь местами затянутое легкой дымкой, стало голубым. В отдалении послышался стук копыт. С юга приближались всадники.

Костяной Утес был бастионом, устроенным самой природой на стыке высокогорных равнин, изгибом идущих от залива Чалца. Равнины разделялись каньоном, который нельзя было миновать.

Фашналгид спрятал томик стихов в карман и вскочил на ноги.

Он чувствовал — как очень часто в прошлом — странное безволие. Часы ожидания вкупе с печальным слогом стихов ослабили его решимость. И тем не менее он резким голосом отдал своим людям приказ отступить в укрытие, а сам вышел на открытое место. Он ожидал увидеть перед собой авангард армии. Вместо этого появились два всадника.

Всадники медленно приближались. Оба устало поникли в седлах. На обоих армейская форма, лойси наполовину обриты, на военный манер. Фашналгид выкрикнул всадникам приказ остановиться.

Один из всадников спустился с лойся и, с трудом волоча ноги, подошел к капитану. Всадник был очень молод, почти юноша, с серым от пыли и усталости лицом.

— Вы из Ускутошка? — хрипло спросил всадник.

— Да, из Кориантуры. А вы из армии Аспераманки?

— Мы обогнали основные части почти на три дня. А может быть, и больше.

Фашналгид задумался. Если он пропустит всадников, тех наверняка остановят посты майора Гардетаранка и, конечно, заставят рассказать, где сам Фашналгид. Обдумав такую возможность, он сказал себе, что не сможет хладнокровно пристрелить кавалеристов — зачем, ведь у этого малого на рукавах нашивки лейтенанта-энсина. Единственный способ остановить их — честно рассказать об участи, которая уготована им и всей армии, и заручиться их откровенной поддержкой.

Фашналгид сделал шаг к лейтенанту. Парень моментально выхватил револьвер и положил оружие на согнутую левую руку. Взведя курок, лейтенант предупредил:

— Ближе не подходите. С вами тут еще люди.

Фашналгид развел пустые руки в стороны.

— Посмотрите, я безоружен. Не нужно таких строгостей. Я не собираюсь причинить вам вред. Я хочу просто поговорить. Похоже, вам не помешает глоток вина.

— Не сходите с места, — скомандовал парень, не убирая револьвера. — Эй! — окликнул он напарника. — Слезь с лойся и забери у него оружие.

Облизнув внезапно пересохшие губы, Фашналгид с надеждой подумал, что в случае чего его солдаты придут ему на помощь; с другой стороны, он надеялся, что солдаты останутся в укрытии: любое неосторожное движение закончится стрельбой. Он проследил, как спешился второй всадник. Сапоги, штаны, плащ, меховая шапка. Лицо бледное, черты тонкие, бороды нет. Что-то в движениях этого человека подсказало Фашналгиду, знатоку в таких делах, что перед ним женщина. Девушка нерешительно приблизилась.

Когда она подошла достаточно близко, Фашналгид поймал ее за руку и, резко дернув на себя, заслонился. Используя девушку словно щит между собой и ее приятелем, он вытащил из кобуры пистолет.

— Бросай оружие, иначе пристрелю обоих.

Когда его приказ был исполнен, Фашналгид окрикнул своих людей. Солдаты нерешительно вышли из укрытия, с совершенно невоинственным видом осторожно озираясь по сторонам.

Всадник, выронив пистолет, стоял напротив Фашналгида. Фашналгид, продолжая целиться в противника, просунул левую руку под куртку своей пленницы и нащупал грудь.

— Кто же вы такие? — усмехнулся он. Женщина заплакала. — Похоже, ты, парень, любишь ездить со всеми удобствами... да, с такими удобствами ездить неплохо.

— Меня зовут лейтенант Лутерин Шокерандит. Я здесь по срочному заданию верховного олигарха, так что вам лучше пропустить меня.

— Тогда ты влип, парень.

Фашналгид приказал одному из своих людей поднять с земли пистолет Шокерандита, потом повернул женщину к себе и сорвал с нее шапку, чтобы получше разглядеть лицо и ее волосы. В глазах Торес Лахл сверкнул гнев. Капитан потрепал ее по щеке и сказал Шокерандиту:

— Мы не враги. Скорее наоборот. Я здесь, чтобы предупредить тебя. Сейчас я уберу пистолет, и мы пожмем друг другу руки, как подобает мужчинам.

Они так и сделали — осторожно обменялись рукопожатием, оглядывая друг друга. Шокерандит взял за руку Торес Лахл и быстро толкнул ее за себя, молча заслонил собой. Что касается Фашналгида, то от ощущения женской груди в руке у того потеплело на душе; он только-только поздравил себя с тем, как ловко вышел из трудного положения, когда один из его солдат, оставленный на часах, крикнул, что неподалеку появились всадники, движущиеся со стороны Кориантуры.

Цепочка вооруженных всадников уже достигла Костяного Утеса, над их головами в дымке развевались вымпелы. Фашналгид достал из кармана подзорную трубу и оценил ситуацию.

Потом шепотом выругался. Во главе конного отряда продвигался не кто иной, как его начальник, майор Гардетаранк. Первой мыслью Фашналгида было, что Беси выдала его. Но вероятнее всего кто-то из жителей Кориантуры видел, как он выезжал из города, и донес на него властям.

Всадники все еще находились на приличном расстоянии.

Фашналгид не сомневался, какая участь ждет его, если его поймают, но у него еще оставалось время действовать. Его поведение и слова убедили Шокерандита и его женщину, что безопасней будет присоединиться к капитану, чем пытаться бежать — в особенности после того, как Фашналгид предложил им пересесть на свежих лойсей. Приказав своим людям оставаться на местах и передать майору, что с юга, из-за Утеса, приближается большое войсковое соединение, Фашналгид вскочил на своего лойся и пустил его галопом, а вслед за ним поскакали Торес Лахл и Шокерандит. Одного неоседланного лойся Фашналгид взял с собой.

В некотором отдалении полоску земли, идущую вдоль утеса, пересекал боковой проход. Фашналгид пустил неоседланного лойся прямо, а сам вместе с двумя спутниками свернул в проход. Он рассчитал правильно: стук копыт скачущего лойся отвлечет погоню.

Боковой проход постепенно сузился до размеров простой щели в скале. Но, проявив решительность и протиснувшись на своих скакунах вперед, всадники постепенно выбрались на ровное место. Они оказались среди россыпей валунов с редкими чахлыми деревцами и кустарником, пригибаемыми ровным незатихающим ветром, дующим на юг. Откуда-то снизу к ним донесся стук копыт: отряд майора проскакал мимо.

Утерев со лба холодный пот, Фашналгид выбрал среди скал курс на запад. В небе низко висели оба солнца: Фреир как всегда очень низко на юге, Беталикс — над западным горизонтом.

Всадники во весь опор мчались между изъеденных непогодой валунов величиной с дом; кое-где попадались следы давнишних человеческих поселений. В отдалении, где равнина начинала спускаться под уклон, блестело море. Фашналгид остановился и приложился к фляжке. Потом протянул ее Шокерандиту, но тот покачал головой.

— Мне пришлось довериться вам, — сказал он капитану. — Но теперь, когда нам удалось ускользнуть от ваших друзей, можете вы рассказать мне наконец, что у вас на уме? У меня есть задание, как можно скорее доставить послание олигарху.

— А мое задание — не попасться олигарху в руки. Я кое-что скажу тебе, лейтенант: как только ты предстанешь перед ним, тебя немедленно пристрелят.

И Фашналгид рассказал лейтенанту, какой холодный прием ждет армию Аспераманки. Шокерандит покачал головой.

— Олигархия приказала нам идти в Кампаннлат. Если вы решили, что после нашего возвращения солдаты олигарха перебьют нас, героев, всех до единого, то вы точно спятили.

— Если олигарх так мало думает об отдельных личностях, то зачем ему задумываться об армиях?

— Ни один здравомыслящий человек не станет уничтожать свою армию.

Фашналгид махнул рукой.

— Ты моложе меня. У тебя и опыта меньше. Самый большой вред — от человека думающего. Неужели ты считаешь, что живешь в мире, где людьми руководит разум? Что такое рациональность? Разве это не желание верить, что другие будут вести себя так, как нам угодно, или по крайней мере так, как мы себе внушили? Наверное, ты мало пробыл в армии, если полагаешь, будто в голове у всех людей одно и то же. По правде сказать, я полагаю, что мои друзья спятили. Некоторые спятили в армии, некоторые спятили потому, что им всю жизнь приходилось вести себя по-дурацки, некоторые просто из-за врожденной склонности к сумасшествию. Один раз я слышал молитву, которую читал священник-военачальник Аспераманка. Он говорил с такой убежденностью, что я поверил: он хороший человек. Хорошие люди попадаются... Но хочу тебе сказать: большинство офицеров похожи на меня — пробы ставить некуда, такие безумцы.

После столь жаркой речи последовала пауза, потом Шокерандит проговорил:

— Я никогда не доверял Аспераманке, ведь он оставил своих людей умирать.

— Мудрость и безумие легко могут меняться местами, если твой удел страдание, — процитировал Фашналгид и добавил:

— Армия несет в Ускутошк болезнь. Олигархия с радостью избавится от армии, ведь со стороны Кампаннлата теперь некому нападать. Кроме того, Аскитош с радостью избавится от полка из Брибахра...

Словно бы все сказав, Фашналгид повернулся к паре спиной и сделал большой глоток из фляжки. Беталикс опускался к далекому горизонту, и по небу потянулись тучи.

— Что же вы предлагаете делать, если вдруг мы окажемся заперты между двумя армиями? — с неожиданной решительностью спросила Торес Лахл.

Фашналгид махнул рукой в сторону моря.

— Там, всего в одном переходе, нас дожидается лодка а в лодке мой друг. Туда мы и держим путь. Если хотите, можете отправиться со мной. Если вы верите мне, то вам лучше держаться меня.

Капитан не торопясь взобрался в седло, поднял воротник шинели, прикрыл им подбородок, пригладил бородку и кивнул своим новым знакомым на прощание. Потом пришпорил лойся и тронулся с места. Лойсь, понурив голову, зашагал вниз, по каменистому склону в сторону блестевшего поодаль моря.

Но капитан не успел отъехать далеко; Лутерин крикнул вслед удаляющейся фигуре:

— Куда направляется эта ваша лодка?

Шелест кустов под порывами ветра почти заглушил ответ капитана:

— В конечном итоге в Шивенинк...

Маленькая фигурка верхом на лойсе продвигалась по извилистым проходам между валунами к морю; при виде приближающегося мохнатого животного и его седока птицы поднимались в воздух, а небольшие земноводные прятались среди камней. Какие-то твари ныряли в лужи, оставленные недавними дождями. Все, что могло двигаться, разбегалось с пути человека.

Капитан Фашналгид мыслил слишком узко или был слишком занят другими проблемами для того, чтобы спросить себя, почему положение человека остается столь изолированным среди водоворота прочей жизни. И тем не менее именно этот вопрос — или, скорее, неспособность точно понять суть проблемы, заключенной в данном вопросе, — привели к появлению высоко над планетой целого маленького мира, движущегося по орбите, проходящей над полюсами.

Этот мир был искусственного происхождения и именовался Земной станцией наблюдения Аверн. Пролетающий над планетой на высоте 1500 километров, Аверн казался стремительной яркой звездой, которой обитатели планеты дали имя Кайдау.

Две семьи, находящиеся на наблюдательной станции, следили за автоматическим сбором и обработкой информации о жизни внизу, на Гелликонии. Семьи также отвечали за то, чтобы эти данные во всей своей полноте, во всем своем богатстве и путанице, со всеми подробностями отправлялись на планету Земля, за тысячу световых лет. ЗНС была создана именно для этой цели. Для этой же цели родились люди, чьи потомки теперь населяли Аверн. Сейчас лишь несколько земных лет отделяли Аверн от его четырехтысячного дня рождения.

Аверн олицетворял окончательный, осуществленный при помощи самых современных технологий земной цивилизации провал попытки проникнуть в суть вековечной проблемы давнишнего отчуждения между человеком и средой его обитания. Создание Аверна увенчало этот провал. ЗНС представляла собой ни больше ни меньше как пик достижений технической мысли той эпохи, когда человек, пытаясь покорить космос и поработить природу, сам оставался ее рабом.

И по этой причине Аверн умирал.

За тысячелетия своего существования Аверн пережил множество кризисов. Использование технологий на ЗНС пришло в упадок; более того — огромный, диаметром в тысячу метров, корпус станции был по сути самоподдерживающейся системой; крохотные механизмы сновали под его кожухом словно паразиты, заменяя куски обшивки и оборудование в предписанном порядке, как требовалось. Двигались сервомеханизмы стремительно, общались друг с другом при помощи кратких прикосновений асимметричных рук, подобно крабам на неком германиевом пляже, и язык их общения был понятен одному только РАБОЧЕМУ КОМПЬЮТЕРУ, который контролировал общее состояние станции. На протяжении сорока веков сервомеханизмы безотказно выполняли свои обязанности. Крабы не знали усталости.

В продвижении сквозь пространство Аверн сопровождали эскадроны вспомогательных спутников, разлетавшихся от него во все стороны, точно искры от костра. Спутники кружили по многократно пересекающимся орбитам, некоторые были не больше глазного яблока, другие, невероятно сложные по форме и внутреннему оснащению, повторяли программу своего автоматического управления, полностью направленную на сбор информации. Метафорические, вечно ненасытные глаза спутников были открыты для нескончаемых потоков информации. Когда один из спутников выходил из строя или погибал в столкновении с космическим мусором, на смену ему из сервисного люка Аверна выплывал его собрат и занимал место погибшего. Как и крабы, сверкающие спутники доказали, что не знают усталости.

То же самое творилось и внутри Аверна. Под мягкой внутренней пластиковой оболочкой прятался эндоскелет, или, если прибегнуть к более удачному по исполняемым функциям сравнению, нервная система. Эта нервная система спутника была во сто крат сложнее, чем нервная система человека. Нервная система увязывала в единое целое иные неорганические компоненты — аналоги мозга, почек, легких, кишок. Она мало зависела от тела, которому служила. Нервная система решала проблемы, связанные с перегревом, переохлаждением, конденсацией, микроклиматом, отходами, освещением, внутренней связью, моделированием визуальных иллюзий и сотнями других факторов, предназначенных для того, чтобы сделать сносным физическое существование людей внутри круглых стен станции. Подобно крабам и спутникам-глазам, нервная система доказала свою неутомимость.

Зато человеческая раса испытывала утомление. Предназначением каждого в восьми семействах — с течением времени число семей уменьшилось до шести, а после до двух — было достигнуть исполнением своих профессиональных обязанностей единственной конечной цели: передачи посредством информационного радиосообщения как можно большего объема данных о планете Гелликония на далекую Землю.

Цель была слишком экзотична, слишком абстрактна, слишком оторвана от истинного человеческого предназначения, впитанного с молоком матери.

Постепенно семьи пали жертвами неврастении, ибо их чувства утратили связь с реальностью. Земля, этот далекий живой шар, прекратил для них свое существование. Осталась только Ответственность Перед Землей, груз совести, особый якорь духа.

Даже раскинувшаяся под ними планета, этот роскошный и непрестанно меняющийся шар под названием Гелликония, ярко освещенный двумя солнцами и влачащий за собой конический шлейф тени, подобный развевающемуся на ветру плащу, — даже эта Гелликония превратилась в абстракцию. Нога человека не могла ступить на поверхность Гелликонии. Это означало бы неминуемую гибель. При этом очень похожие на землян человекоподобные существа, за которыми сверху велось столь пристальное наблюдение, были защищены от внешних контактов при помощи сложного механизма, использующего вирусы, столь же неутомимого, как механизмы самого Аверна. Защитные вирусы, точнее, так называемый вирус «геллико», был смертелен для обитателей Аверна во все времена года. Среди них находились такие, кто решался ступить на поверхность планеты. Здесь они проводили несколько дней, наслаждаясь реальностью существования. Затем быстро умирали... На Аверне давным-давно одержал победу минимализм пораженчества. Душевное истощение было повальным.

По мере медленного продвижения осени по поверхности планеты внизу — медленного уменьшения Фреира в небе Гелликонии и ее сестер-планет, увеличения расстояния между планетарной системой с 236 астрономических единиц периастра до вселяющих ужас 710 апоастра — молодежь станции наблюдения все больше поддавалась отчаянию, что вылилось в восстание и свержение верховных правителей. Но разве верховные правители станции сами не были ее рабами? Эра аскетизма закончилась. Старики были уничтожены, а с ними — минимализм. На его место пришел эвдемонизм. Земля отвернулась от Аверна? Что ж, отлично, тогда Аверн отвернется от Гелликонии.

На первоначальном этапе хватало слепого поклонения чувственности. Одного того, что удалось разорвать стерильные путы долга, оказалось довольно, чтобы торжествовать победу. Но — и в этом «но» крылась возможная судьба всей человеческой расы — гедонизма оказалось недостаточно. Промискуитет не стал выходом из создавшегося положения, это был такой же тупик, как и воздержание.

На этой грязной почве Аверна взросли чудовищные грубые извращения. Пытки, кровавые убийства, каннибализм, педерастия, педофилия, невероятные формы насилия, содомские совокупления со стариками и детьми стали обычным явлением. Массовые убийства и массовые оргии, содомия, целенаправленное уродование превратились в обычное ежедневное времяпрепровождение. Либидо взяло верх, интеллект пал под его ударами.

Процветало все грязное и запретное. Лаборатории были отданы под производство все новых и новых видов гротескного врожденного уродства. На смену карликам с утрированно-огромными половыми органами пришли гибридные половые органы, способные к самостоятельной жизни. Эти «срамные куклы» передвигались на собственных ногах; более поздние модели оснащались достаточно мощной мускулатурой. Между этими репродуктивными левиафанами устраивались публичные схватки, в исходе которых они одолевали друг друга или овладевали брошенными в их обиталища людьми. Постепенно органы стали более автономными, более приспособленными. Они распространялись по станции, то отступая, то снова нападая, истекая слизью, заглатывая все встречное и неуклонно воспроизводясь. Обе формы, одна — повторяющая приапический гриб, другая — имитирующая лабиринтовую оэцию, проявляли непрерывную активность, их цвета разгорались и тускнели, в зависимости от состояния возбуждения или покоя. На поздних ступенях эволюции эти автономные гениталии достигли невероятных размеров; некоторые развили склонность к насилию и, похожие на огромных разноцветных слизняков, без устали бились о стены своих стеклянных прибежищ, где им приходилось проводить большую часть своего вынужденного существования.

В течение нескольких поколений население Аверна возносило хвалу этим полиморфам, словно то были боги, некогда покинувшие станцию. Но следующие поколения не пожелали терпеть уродов.

Разразилась гражданская война, война между поколениями. Станция стала полем битвы. Мутировавшие органы вырвались на волю. Старая структура семей, установленная с давних времен на основании законов, навязанных Землей, была разрушена. Остались две партии, назвавшиеся Тан и Пин, хотя эти названия имели очень отдаленное отношение к давнишним созвучным именам.

Аверн, технологический рай, храм всего позитивного и передового, что было в человеческом интеллекте, превратился в арену цирка, по которой носились дикари, нападающие друг на друга из засады и раскалывающие череп врага самодельными дубинами.

Глава 5

Несколько новых правил

Местность между Кориантурой и Чалцем покрывала система приподнятых насыпей, похожих на переплетенные вены. Кое-где насыпи пересекались. Пересечения были отмечены грубым подобием ворот, предназначенных преграждать путь домашнему скоту, норовящему вырваться на свободу. Где люди и животные протоптали свои тропы, вершины насыпей были уплощены, склоны покрыты жесткой дикой травой, переходящей в тростник там, где промыли русла ручьи с черной водой. Земля в таких местах хлюпала под ногами пеших и конных. Грузный домашний скот проходил здесь без задержек. Животные останавливались лишь время от времени, чтобы напиться из темных глубоких луж.

Лутерин Шокерандит и его пленница были тут единственными человеческими фигурами на много миль. Их продвижение вперед иногда замедлялось из-за стай птиц, шумно взлетавших по сторонам от путников и после низкого перелета так же внезапно, дружно, опускавшихся крылатым облаком где-то в приглянувшемся месте.

По мере приближения к морю расстояние между мужчиной и его спутницей увеличивалось, а маленькие ручейки, текущие у них под ногами, от близости моря становились солоноватыми. Легкое журчание ручьев составляло приятный аккомпанемент хлюпанью почвы под копытами лойсей.

Остановившись, Шокерандит дождался отставшую Торес Лахл. Лутерин хотел накричать на женщину, но что-то остановило его.

Он был уверен, что странный капитан Фашналгид солгал по поводу приема, который ожидал армию Аспераманки на подступах к Кориантуре. Поверить Фашналгиду означало усомниться в системе, которой Лутерин верил и в которой жил. Но в то же время убежденность, с какой говорил капитан, заставила Шокерандита задуматься и насторожиться. Шокерандиту было поручено доставить донесение Аспераманки в Кориантуру, где располагался штаб армии. В том числе в его обязанности входило избегать всяческих ловушек. Самым разумным в сложившейся ситуации было притвориться, будто он поверил Фашналгиду, и скрыться из Чалца на лодке.

Над насыпями сгущались сумерки. Фигура Фашналгида исчезла. Шокерандит не мог развить такую скорость, какую хотел бы. Его лойсь шел по вершине насыпи, и казалось, что каждый шаг животного вязнет в раскисшей почве.

— Держись ближе ко мне! — крикнул он Торес Лахл. Собственный голос громом отозвался в ушах Шокерандита. Он дернул поводья и снова направил лойся вперед.

Мелкий дождь, который раньше грозил перерасти в обычный ускутошский обложной, как это называлось, прекратился. Дождевую пелену ветер унес на запад, к морю, оставив насыпи в рассеянном свете пары закатных солнц. Кому-то эта картина могла показаться печальной; но даже в этих заброшенных местах такая погода благотворно влияла на существование видов, которые сражались за господство на Гелликонии: расы анципиталов и расы людей.

В приливных прудах по обе стороны от насыпей отлично прижились морские водоросли. Водоросли были подобны ламинариям и накапливали в своих узких и длинных коричневых полосках йод из морской воды. Альга испаряла свои химические компоненты в виде йодистых соединений, в основном йодистый метил. Йодистый метил снова разлагался в атмосферном воздухе, выделяя йод, и ветер разносил это полезное вещество по всем уголкам планетарного шара.

Двурогие и люди не могли существовать без йода. Щитовидные железы, регулирующие метаболизм при помощи йодсодержащих гормонов, активно поглощали йод из воздуха.

В это время Великого Года, после рубежа Семи Затмений, часть этих гормонов внезапно решила, что человеческая раса должна стать чуть более подверженной воздействию вируса «геллико», чем прежде.

Словно угодив в лабиринт, его думы блуждали кругами, повторяя один и тот же маршрут. Он вновь и вновь вспоминал свою знаменитую вылазку в Истуриаче — но без прежней гордости. Его товарищи восхищались его храбростью; каждая выпущенная им пуля, каждый удар мечом, который он наносил врагу, теперь покрылись позолотой легенды, сросшейся с его именем. И все равно он вздрагивал от ужаса, припоминая, что совершил и, хуже того — восторг, который при этом испытывал.

И эта женщина. Во время их одинокого путешествия на север он обладал Торес Лахл. Пока он занимался своим делом, она покорно терпела. Он все равно наслаждался ощущением женской плоти и своей властью над ней. Иной раз он смутно вспоминал о своей далекой нареченной, Инсил Эсикананзи, дожидающейся его в Харнабхаре. Что она подумает о нем, возлежащем с чужестранкой из самого сердца Дикого Континента?

Эти думы возвращались к нему разрозненными и бесформенными стайками вперемежку с головной болью. Внезапно он вспомнил, как однажды в детстве столкнулся с матерью. Он бездумно вбежал в ее покои. Там стояла смутная фигура, почти не покидающая своих покоев (и реже прежнего — со времени смерти Фавина). Горничная помогала матери одеться, а та смотрела на себя в туманное серебряное зеркало, где отражались скопления бутылочек с духами и притираниями, напоминающие шпили и купола далекого города.

Мать повернулась к Лутерину, но не двинулась навстречу, вообще не шелохнулась, не сказала — насколько он помнил — ни слова. Матери помогали облачиться в парадную одежду по случаю какого-то торжественного приема. Одежда матери, расшитая картами Гелликонии, несла извечное напоминание о Колесе, которое придавало ей торжественную значимость. Страны и острова были вышиты серебром, моря выделены яркой лазурью. Волосы матери, еще не убранные, лежали темной массой, водопадом, который стекал с Северного полюса к Верхнему Никтрихку и даже дальше. Одежды застегивались сзади. Лутерин заметил, как стоит мать и как служанка склонилась перед ней, чтобы застегнуть пуговицы там, где город Олдорандо и Дикий Континент обозначали женские интимные места. Потом его всегда мучил стыд оттого, что он увидел такое.

Жесткая трава на вершине насыпи, напоминавшая растительность на теле, странным образом приблизилась к его лицу. Он видел, как мелкие амфибии разбегаются в трещины, опушенные травой-волосом, слышал, как журчит вода, видел как пестрые маргаритки гибнут под копытами лойся, словно мгновенно увядающие осенью. Вселенная устремилась ему навстречу. Он покачнулся и соскользнул с седла.

В последний миг ему удалось выпрямиться и не упасть, стать на обе ноги. При этом он испытал незнакомое ощущение.

— Что с тобой? — тревожно спросила Торес Лахл, подъехав ближе.

Шокерандит почувствовал, что ему трудно повернуть голову, чтобы взглянуть на нее. Шапка сползла на глаза. Почувствовав недоверие к женщине, он потянулся к пистолету, потом вспомнил, что пистолет висит на седле. Он покачнулся и уткнулся лицом в мокрый мех на крупе лойся. Потом опустился на землю и почувствовал, как съезжает по насыпи вниз.

Странная неподвижность сковала его тело. Его желания и возможности совершенно разошлись. Он услышал, как Торес Лахл спустилась с лойся и, хлюпая по грязи, подошла туда, где он лежал, раскинув руки.

Он ощутил ее пальцы на своем теле, услышал ее голос, внимательный, тревожный, взывающий к нему. Торес помогла ему подняться. Ломило каждую косточку. Он хотел вскрикнуть, но не смог издать ни звука. Кости раскалывались от боли, тело кричало, боль пробиралась в голову. Его тело корчилось в судорогах. Он увидел, как небо по краям заходится вихрями.

— Ты болен, — сказала Торес Лахл. Она не могла заставить себя произнести страшное название болезни.

Девушка отпустила Лутерина, и тот снова упал на мокрую траву. Торес стояла, глядя на безлюдные насыпи и далекие голые холмы, откуда они пришли. Там, в южной части неба, все еще колыхались занавеси дождя. Маленькие крабы стремительно спасались в ручейках у ее ног.

Она могла убежать. Ее пленитель недвижно лежал у ее ног, беспомощный, и она могла застрелить его. Обратная дорога в Кампаннлат таила смертельные опасности, к тому же с юга, откуда-то из степей, приближалась армия. На севере, всего в нескольких милях отсюда, находилась Кориантура; укрепление, отмечающее подступы к городу, смутно выделялось на горизонте. Но это была территория врага. Вокруг темнело.

Торес Лахл в нерешительности прошлась. Потом вернулась к распростертой фигуре Лутерина Шокерандита.

— Давай посмотрим, что можно сделать, — проговорила она.

Ей с трудом удалось посадить его обратно в седло. Потом она забралась ему за спину и, ткнув лойся пятками в бока, пустила животное шагом. Второй лойсь тоже послушно двинулся вперед, то быстрее, то медленнее, но без задержек, явно предпочитая общество хозяев ночному одиночеству в пустошах.

Взволнованная и встревоженная, Торес то и дело понукала лойся, чтобы тот не сбавлял ход. В быстро сгущающихся сумерках она наконец заметила впереди Фашналгида, чья фигура верхом на лойсе выделялась на фоне далекого моря. Взяв револьвер Шокерандита, она выстрелила в воздух. С окрестных пустошей поднялись птицы и стаями разлетелись в стороны.

Еще через полчаса мрак ночи — или его сводный полубрат — укрыл землю, хотя кое-где в озерках и лужах отражался юго-западный горизонт, за который только что скрылся Фреир. Фашналгида больше не было видно.

Она пришпорила лойся, придерживая Шокерандита и прижимая его к себе.

По обеим сторонам от насыпи поднималась вода. Со всех сторон слышался нарастающий шум, и Торес Лахл поняла: начинается прилив. Она никогда прежде не видела моря и теперь боялась его. Почти в полной темноте она выехала к небольшому мысу, но не сразу поняла это. Впереди у берега стояла лодка — небольшой баркас.

Мелкое море плескалось с алчным хлюпаньем. Чешуйчатая трава и осока издавали призрачный шорох. Небольшая волна мерно била в борта суденышка. Нигде не было видно ни души.

Торес Лахл спустилась с лойся и стащила наземь Шокерандита. Медленно и осторожно она подошла к краю мыса, где стоял на привязи баркас.

— Эй, ни с места! Ближе не подходить!

Торес Лахл охнула, потому что крик исходил словно у нее из-под ног. Из расселины выскочил мужчина и направил ей в голову пистолет.

Учуяв в его дыхании алкоголь и разглядев роскошные усы, она немедленно с облегчением узнала капитана Фашналгида. Капитан тоже усмехнулся, узнав ее и Шокерандита, но не выразил ни удовольствия, ни досады по поводу того, что жизнь полна утомительных происшествий, с каждым из которых приходится иметь дело.

— Зачем ты увязалась за мной? Решила притащить за собой Гардетаранка?

— Шокерандит болен. Вы можете мне помочь?

Фашналгид повернулся и крикнул кому-то в лодке:

— Беси! Выходи. Опасности нет.

Беси Бесамитикахл, кутаясь в меха, выбралась из каюты, где пряталась, и вышла вперед. Ранее она почти без выражения выслушала план Фашналгида касательно того, как он отведет удар олигархии, нацеленный на армию Аспераманки, — при том, что капитан вложил в свою речь немало драматизма. Он отправится навстречу священнику-военачальнику тайными тропами и окольным путем, потом они вместе с Аспераманкой прискачут к лодке, где Беси останется их дожидаться. Лодку им выделил от своих щедрот Эедап Мун Одим. Беси не должна подвести своего хозяина. На карту поставлены жизнь и честь.

Она пересказала план Одиму, который выслушал его с видимым удовольствием. Как только Фашналгид впутается в незаконное предприятие, он тут же окажется в руках Одима. Вышло так, что в распоряжении Одима имелся баркас с лодочником в роли команды, и Беси вполне могла пересечь залив и забрать знаменитого священника.

Но и за то недолгое время, которого потребовала организация этого маленького предприятия, законы олигархии успели поймать в свои силки население города.

День за днем, улица за улицей Кориантура оказывалась в тисках военного положения. Наблюдая это, Одим молчал, волнуясь за многочисленных родственников и строя собственные планы.

Беси помогла Торес Лахл перенести бесчувственного Шокерандита на баркас.

— Зачем нам эти двое? — спросила она, с раздражением глядя на больного. — Для чего нам брать их с собой? Наверное, он заразный.

— Нельзя бросить его здесь, — ответил Фашналгид.

— Ты хочешь сказать, что лойсей мы тоже должны забрать?

Не обратив внимания на замечание Беси, капитан кивнул лодочнику, чтобы тот отчаливал. Лойси остались на берегу молчаливо наблюдать за отплывающей лодкой. Один подался было вперед, но поскользнулся в грязи и отступил. Лойси так и стояли на берегу, даже когда маленькая лодка исчезла в тумане, уйдя в сторону Кориантуры.

На воде тянуло холодом. Лодочник сидел у руля, остальные прятались от ветра в каюте, затянув брезент на дверях. Торес Лахл не была склонна болтать, но Беси упорно продолжала расспрашивать.

— Откуда ты родом? Судя по говору, ты не из этих мест. Этот мужчина твой муж?

Торес Лахл неохотно призналась, что она рабыня Шокерандита.

— Что ж, теперь у тебя появилась отличная возможность освободиться от рабства, — весело сказала Беси. — Такие возможности выпадают не часто. Например, если твой хозяин умрет.

— Возможно, в Кориантуре мне удастся найти корабль, купить на нем место и вернуться в Кампаннлат — после того как лейтенант Шокерандит поправится, конечно. Ты сможешь мне помочь?

— Дамы, — подал голос капитан Фашналгид, — в Кориантуре у нас будет достаточно неприятностей и без того, чтобы помогать беглым рабыням. Вы красивая женщина — уверен, что вам удастся вытянуть счастливый билет.

Не обратив внимания на последнее замечание, Торес Лахл спросила:

— Какие неприятности вы имеете в виду?

— Эх... все под Богом ходим, под олигархом, точнее под майором Гардетаранком — они решают за нас, — ответил Фашналгид. Вытащив из кармана флягу, он щедро угостился содержащимся в ней напитком.

Немного подумав, он протянул фляжку женщинам.

Из дальнего угла каюты раздался голос Шокерандита, отчетливо проговорившего:

— Я не хочу пройти еще раз через это...

Торес Лахл положила руку на его пылающий лоб.

— Мой дорогой лейтенант, очень скоро вы обнаружите, что наша жизнь — это непрекращающийся спектакль.

Население Сиборнала составляло лишь сорок процентов от населения соседнего Кампаннлата. Тем не менее связь между отдаленными столицами северного континента была налажена не в пример лучше, чем в Кампаннлате. Пути были отличные, за исключением разве что таких отсталых районов, как Кай-Джувек — по причине того, что некоторая (существенная) часть населения была отделена от моря, служащего путями сообщения, большими пространствами суши. Управлять таким континентом было не слишком сложно, в особенности при наличии сильной воли, исходящей из самого сильного города, Аскитоша.

Глядя на план Аскитоша, можно было заметить, что его улицы образуют концентрические полуокружности, в центре которых, над морем, высилась огромная островерхая церковь. Огонь на острие церковного шпиля был виден с моря за много миль от берега и из любой точки побережья. У дальней границы полуокружности, в миле с лишним от берега, вздымался Ледяной Холм, на гранитной вершине которого стоял замок, где обитала сильнейшая воля Аскитоша и всего Сиборнала.

Эта Воля следила за тем, чтобы все дороги на континенте были загружены транспортом — военным или транспортом, готовящим военное продвижение, иными словами — почтовым. Почтальоны в небольших форменных шлемах один за другим появлялись в городах, объявляя о все новых ужесточениях. Часто объявления на доставленных почтальонами плакатах имели вид заботы о населении: например, указ «О предотвращении распространения жирной смерти», или «Об ограничении голодающих и жаждущих», или «Об аресте опасных элементов». Источником наибольшей общей досады, источником возмущения, было «Ограничение прав личности».

Те, кто трудился во славу олигархии, предполагали, что за всеми этими волеизъявлениями, вершащими судьбами северного континента, стоит верховный олигарх Торкерканзлаг II. Никто и никогда не видел Торкерканзлага. Торкерканзлаг, если только он вообще существовал, скрывался в череде залов Замка на Ледяном Холме. И последние указы скорее всего были писаны единолично тем неизвестным, кто, презрев собственную свободу, заточил себя в залах без окон.

Высшие же чины часто сомневались, что верховный олигарх существует, справедливо полагая, что этот титул — лишь пустой звук, подозревая, что правление осуществляют палаты Совета олигархии.

Ситуация складывалась совершенно парадоксальная. Центр власти составляла плеяда окружения Азоиаксика Первого, ядро церкви. Торкерканзлага трактовали как имя, которое применялось на выборной основе, и скорее всего не к единственному лицу.

В народе гуляли также и obiter dicta, предположительно слетевшие с уст — или, по мнению некоторых, прокарканные клювом — самого олигарха:

«Можно вести дискуссии в совете. Но следует помнить, что мир вокруг — не палата совета. Более всего мир напоминает камеру пыток».

«Не стоит бояться, что вас назовут злым. Таков удел любого правителя. Людям не нужно ничего, кроме зла, — это можно понять, прислушавшись к разговорам на любом углу».

«Там, где возможно, используйте предательство. Предательство обходится дешевле любой армии».

«Церковь и государство — брат и сестра. Однажды нам придется решить, кто из них унаследует семейное состояние».

Вот какие мудрые изречения, пройдя сквозь пищеварительный аппарат Внутренней палаты, становились достоянием гласности.

Что касается Внутренней палаты, то можно было ожидать, что ее члены лучше всего знакомы с проявлениями Воли. Но ничего подобного. Члены Внутренней палаты — сейчас они присутствовали на собрании, куда явились в масках, — в общем и целом были еще хуже осведомлены об источнике Воли, чем обычные необразованные горожане с мокрых от вечных дождей улиц у подножия холма, и так близки к верховной Воле, что предпочитали отгораживаться от нее при помощи притворства. Их маски были всего лишь барьерами, выставленными их неискренностью; власть имущие настолько мало доверяли друг другу, что выработали такую манеру поведения относительно проявлений олигархии, которая надежно скрывала правду, — точно так же, как насекомые-хищники маскировались под нечто невинное, с тем чтобы приманить и одурачить добычу, а неядовитые разновидности старались сбить с толку охочих до них хищников.

Случилось так, что член совета из Брайджта, столицы Брибахра, знал истину о верховной Воле. Он вполне мог рассказать приятелям правду, мог отстаивать полуправду или тем или иным образом, в зависимости от того, что больше его теперь устраивало, лгать о существе вопроса.

Посему в случае советника из Брайджта трудно было оценивать степень притворства: прикрываясь столь афишируемым, навязанным континентальным союзом, подкрепленным многочисленными мрачными мирными актами, Ускутошк вел войну с Брибахром, и войска из Ускутошка осаждали Раттагон (насколько возможна была осада этого острова посреди суши).

Более того, прочие члены совета опирались на «правду» советника из Брайджта, согласно тайным симпатиям, которые питали к нему, поборнику политики своей страны, решившейся бросить вызов главенству Ускутошка. Но ни на что другое они не были способны. Даже их искренность подразумевала интригу.

Никто не мог быть уверен, что понимает, каково положение дел. Но они были совершенно спокойны и уверены, так как знали, что их собратья — члены совета — введены в заблуждение в той же степени.

Так и вышло, что в самом сильном городе на планете крылся источник наибольшей растерянности и смущения. В этой-то растерянности население города встречало грядущую критическую смену времен года.

Сейчас члены совета обсуждали последний эдикт, спущенный к ним для утверждения неведомой им Волей олигарха. Данный закон запрещал практиковать паук. Этот закон был наиболее вызывающим за последнее время. Паук противоречил церковным канонам.

В случае, если закон появится, его доведут до каждого шлемоносца на континенте с целью неукоснительного исполнения нового запрета. Поскольку все члены совета почитали себя образованными людьми, они вели обсуждение в форме ленивой дискуссии. Их губы медленно шевелились под масками.

— Этот эдикт ставит под сомнение самое нашу природу, — заявил советник из города Футира, столицы Кай-Джувека. — Сейчас мы ведем речь о традициях. А традиции неприкосновенны. Но что, если традиции не столь уж неприкосновенны? С другой стороны, у нас есть незыблемость Церкви, истинная основа единства Сиборнала, и бог Азоиаксик — ее краеугольный камень. Тут же мы имеем практику паука, не признанную церковью, практику, благодаря которой живая душа может входить в транс и общаться с душами умерших родственников. Эти умершие, насколько нам известно, находятся в постоянном движении вниз, к Всеобщей Прародительнице, к нашей общей праматери. На одной чаше весов — наша религия, чистая, интеллектуальная, научная; на другой — туманный принцип матриархата.

Теперь следует готовиться к худшим временам, к царству вечного холода. Для этого нам всем следует внутренне восстать против принципов матриархата и искоренить их среди населения. Следует нанести сокрушительный удар по отсталому культу материнства, Всеобщей Прародительницы. Мы обязаны воспретить паук. Я уверен, что за новым, последним и самым мудрым, указом Воли кроются самые чистые намерения, забота об обществе.

Таким образом, я могу заявить одно...

Почти все члены совета были людьми преклонного возраста, привыкшими к своим летам и упорствующими в желании быть стариками. Собрание происходило в старинной зале, где все предметы, будь то железо или дерево, были за минувшие века отполированы поколениями рабов до тусклого глянца. Железный стол, за которым сидели члены совета, голый пол под их защищенными обувью ногами, вычурные кресла, в которых они сидели, — все блестело. Полированные мозаичные панели на стенах разнообразно отражали собрание. Заключенный в решетки, горел огонь; из-за прутьев пробивалось больше дыма, чем света. Очаг не давал особенного тепла, и члены совета кутались в пледы, подобно актерам в старинной постановке. Лишь одно хоть сколько-то скрашивало аскетизм комнаты — большой гобелен на одной из стен. Вышитое на алом фоне колесо влекли по небесному океану гребцы в бледно-голубых одеждах; все они улыбались, глядя на поразительно высокую фигуру матери, из ноздрей, рта и грудей которой в небеса исторгались звезды. Старинная драпировка придавала комнате торжественный вид.

Пока один из товарищей держал речь, остальные члены совета либо потягивали пелламонтейновый чай, либо рассматривали свои ногти, либо глядели на волю, в узкие высокие окна, где виднелся Аскитош, словно разделенный на узкие вертикальные полоски.

— Некоторые утверждают, что предание о Всеобщей Прародительнице есть поэтическое выражение души, — заявил член совета из отдаленной провинции Каркампан. — Однако до сих пор не установлено, существует ли понятие души. Если душа существует, то может быть и так, что душа — не побоюсь избитой фразы — не хозяйка в своем дому. Возможно, наши души есть нечто существующее независимо от нас. Возможно, это часть самой Гелликонии, поскольку каждый атом в нас есть часть Гелликонии. В таком случае вполне может существовать опасность нарушить свою связь с Прародительницей. Именно на это я хочу обратить внимание уважаемых членов совета.

— Кроется ли в этом опасность или нет, но люди должны подчиняться воле олигарха, иначе Вейр-Зима уничтожит их. Следует исцелиться от своих душ. Только повиновение проведет нас через три с половиной века льдов и холода...

Это резкое замечание донеслось с противоположной стороны стола, где смешивались свет и тени.

Вид Аскитоша был нарисован единственным тоном — сепией. Город укрыл так называемый «иловый туман», плотное зыбкое покрывало сухого прохладного воздуха, спустившегося с горных плато вокруг города. К туману примешивался дым, поднимающийся из тысяч труб, ибо ускуты желали обитать в тепле. Город утопал во мраке, отчасти порожденном им самим.

— С другой стороны, общение с предками в пауке во многом способствует укреплению души, — проговорил один седобородый. — В особенности в годину несчастий. Хочу заметить, что я уверен, что многие из нас хоть раз находили утешение в общении с духами.

Член совета из Идживибира, из порта Лорая, ворчливо заметил:

— Как бы ни было, но почему наши ученые так и не смогли открыть, отчего души и останки, ныне настроенные так по-дружески к нашим душам, иногда проявляют — а древние трактаты упоминают и такие случаи — враждебность? Возможно, тут тоже наблюдаются сезонные изменения... что вы об этом думаете? Духи дружелюбны летом и зимой и враждебно настроены весной?

— Этот вопрос будет снят, и духи и останки будут предоставлены самим себе и останутся во власти своего настроения, нас не касающегося, если мы решим утвердить и обнародовать рассматриваемый ныне нами эдикт, — заметил член совета из Футира.

Сквозь узкие окна видны были печатные листки, в которые, не успевало пройти и пары дней после принятия нового указа верховного олигарха Торкерканзлага II, обращались установленные им законы. Вскоре листовки, тысячами выходящие с печатных станков, аккуратными буквами объявят о Запрете Занятия Пауком, будь то Единолично или в Обществе Других Людей. Данный запрет преподносили как новую меру в борьбе с Надвигающейся Эпидемией. Наказанием за нарушение закона был штраф в сотню сибов, за повторное нарушение — пожизненное заключение.

Внутри Аскитоша устроили паровую железную дорогу; повозки следовали со скоростью десять — двенадцать миль в час. Источник ужасного дымового загрязнения, эти повозки были эффективны, и дорога вышла за черту города. Повозки вывозили бесчисленные пачки листовок в перевалочные пункты на окраине, а также в гавань, откуда корабли развозили волю олигарха по всем сторонам света.

Вскоре несколько таких пачек прибыло и в Кориантуру. Расклейщики торопливо помчались по городу, донося до всех и каждого суть нового закона. Одну из листовок приклеили на стену дома, где вот уже два столетия проживало семейство Эедап Мун Одима.

Но в тот час дом был уже пуст, покинут всеми, вплоть до мышей и крыс. Совсем недавно входная дверь захлопнулась в последний раз.

Эедап Мун Одим вышел из родового гнезда своей обычной немного скованной походкой. Ему было чем гордиться: на его лице не было и тени снедавшей его горести.

В это особое утро Одим двинулся к побережью океана Климента кружным путем, по улице Рангобандриаскош и через Южный Двор. Его раб Гагрим шел за ним следом, с вещами.

С каждым шагом Одим все отчетливее понимал, что ступает по улицам Кориантуры в последний раз. За долгие минувшие годы из-за своих кай-джувекских корней он думал о Кориантуре как о приюте беженца; только теперь он почувствовал, в какой степени Кориантура стала его домом. К отъезду он приготовился наилучшим образом; по счастью, у него осталась пара друзей-ускутов, приятели-купцы, кто помог ему.

Улица Рангобандриаскош ответвлялась влево и вверх. Одим остановился на перекрестке и немного постоял против церковного двора, глядя назад вдоль улицы. Вдали остался его старый дом, суженный книзу, облепленный деревянными балконами, похожими на гнезда экзотических птиц, с длинными загнутыми скатами крыши, почти соприкасающейся с крышей напротив. Но внутри уже не было многочисленного семейства Одимов: только свет, тени, пустота и старомодные фрески на стенах, представляющие картинки жизни — такой, какой она когда-то была в Кай-Джувеке. Одим упрятал бороду поглубже в воротник пальто и быстро зашагал дальше.

Теперь он шел через квартал мелких ремесленников: серебряных дел мастеров, часовщиков, переплетчиков, художников всех мастей. На одной стороне улицы — маленький театр, где давали всевозможные представления, которых не могли допустить в театрах в центре города: пьесы, посвященные магии и наукам, фантазии, играющие с возможным и невозможным (что по большей части представлялось похожим), трагедии о разбитых чайных чашках, комедии о кровавых войнах с бесчисленными жертвами. И сатиры. Иронию и сатиру — вот что верховные правители не могли ни понять, ни стерпеть. Поэтому театрик часто закрывали. Театр был закрыт и теперь, и улица без живописных афиш казалась невыносимо скучной и безликой.

В Южном Дворе жил старый художник, который писал декорации для спектаклей и расписывал фарфор для заводика, чьей продукцией торговал Одим. Джесерабхай был уже стар, но до сей поры сохранил твердую руку и уверенно расписывал тарелки и соусники; а главное, его талант приносил прибыль семье Одима. Одим высоко ценил знакомство со старым художником, несмотря на его острый язык, и теперь решил сделать ему прощальный подарок.

Дверь Одиму открыл фагор. В Южном Дворе было много фагоров. Как правило, ускуты подчеркнуто презирали анципиталов, но люди искусства находили извращенное удовольствие в соседстве фагоров, с любопытством подмечая оригинальную способность тех внезапно впадать в полную неподвижность, так же внезапно переходящую в движение. Сам Одим не переносил густой млечный дух фагоров, поэтому побыстрее проскользнул в дом и сразу направился в покои Джесерабхая.

Тот сидел на диване, завернувшись в старый кидрант, и грел ноги у железной жаровни. Рядом лежал альбом с картинами. Художник медленно поднялся со своего ложа, чтобы приветствовать Одима, и предложил ему присесть на обитый истертым бархатом стул напротив. Гагрим с багажом в руках остался стоять у него за спиной.

Выслушав новости, художник мрачно покачал головой.

— Что ж, нет сомнений — для Кориантуры наступают скверные времена. Вот уж чего я не ожидал. Мне жаль, Одим, что дело обернулось так плохо и вас вынудили уехать. Что касается меня, то я всегда считал вас истинным жителем Кориантуры, вас и всю вашу семью.

Одим остался недвижим. Потом медленно, машинально, даже не подумав, произнес:

— Да, здесь моя родина... ваши слова поразили меня. Я родился здесь, всего в миле отсюда, а до того здесь родился мой отец. Это мой дом, так же как и ваш, Джесси.

— Но я думал, что вы из Кай-Джувека?

— Да, когда-то моя семья приехала из Кай-Джувека, и я горжусь этим. Но я также и сиборналец, и житель Кориантуры, и то и другое вместе.

— Тогда почему вы уезжаете? Что вы затеяли? Только не нужно обижаться. Успокойтесь. Выпейте чаю. Может быть, вероник?

Одим разгладил бородку.

— Новый закон — из-за него я не могу остаться. У меня большая семья, я должен сделать все для того, чтобы заработать им на жизнь.

— Да, да, конечно, это ваша обязанность, я понимаю. Ведь у вас большая семья, очень большая, не правда ли? Мне самому это незнакомо. Я никогда не был женат. У меня нет родственников. Я всегда жил только своим искусством. И всегда был сам себе хозяин.

Прищурясь, Одим проговорил:

— У нас в Кай-Джувеке семьи обычно большие. Но мы не дикари... вы понимаете, о чем я?

— Дорогой друг, сегодня вы ужасно обидчивы. Я и не думал вас оскорблять. Живите и давайте жить другим. Куда вы направляетесь?

— Я бы предпочел не говорить об этом. Новости распространяются быстро, шепот живо превращается в крик.

Художник усмехнулся.

— Наверное, вернетесь в Кай-Джувек?

— Поскольку я никогда в жизни не бывал в Кай-Джувеке, я не могу вернуться туда.

— Кто-то рассказывал мне, что в вашем доме много кай-джувекских фресок. Говорят, среди них есть весьма ценные.

— Да, фрески старые, и письмо тонкое. Это работа неизвестного художника, который так и не сделал себе имя. Но дом больше не принадлежит мне. Мне пришлось продать его, запереть на ключ и отдать ключ новым хозяевам.

— Ну что ж... надеюсь, вы получили хорошие деньги?

Одиму пришлось продать дом за жалкие гроши, но он сумел выдавить:

— Сносные.

— Чувствую, мне будет вас не хватать, хотя привязываться к людям не в моих привычках, ведь я не особенно люблю человеческое общение. Я и в театре больше не бываю. В этом месяце ветер стал особенно холодным и пробирает до костей.

— Джесси, двадцать пять лет, возможно плюс-минус теннер, я наслаждался нашей дружбой. Я очень ценю и ваш талант, вашу работу; наверное, я недостаточно вам платил. Конечно, я всего лишь купец, но я умею ценить искусство. Никто во всем Сиборнале не умеет так изящно изобразить на фарфоре птиц. Мне хотелось бы вручить вам прощальный подарок, нечто слишком хрупкое, чтобы брать с собой в дорогу, но вам, несомненно, оно понравится. Я мог бы продать эту вещицу на аукционе, но считаю, что лучше найти нового достойного хозяина.

Джесерабхай поднялся и сел, всем видом выражая ожидание. Одим жестом приказал рабу приблизиться и открыть сумку. Гагрим вынул из сумки некий предмет и передал его Одиму. Приняв предмет из рук раба, Одим продемонстрировал его художнику.

Это были часы размером с гусиное яйцо. Внешний циферблат был поделен на двадцать пять отрезков-часов, внутри круг был по традиции разбит на сорок минут. Однако каждый час во время боя — а механизм был устроен так, что бой вызывался в любое время нажатием кнопки — часы поворачивались так, что на мгновение появлялся другой, внутренний циферблат. На внутреннем циферблате также имелись две стрелки: большая показывала неделю, теннер и время малого года, а внутренняя отмечала сезон Великого Года.

Циферблат был покрыт эмалью, корпус яйца изготовлен из золота. Сверху и снизу часы охватывала фигура из жадеита, изящная фигурка Всеобщей Прародительницы, сидящей на берегу моря, представляющем основание часов. По одну сторону от Прародительницы росла пшеница, по другую вздымался ледник. Завершающей поразительной деталью этой картины были крохотные ноготки на пальцах ног Прародительницы, выглядывающих из сандалий.

Протянув морщинистую руку, Джесерабхай взял часы и долго молча рассматривал их. По его щеке скатилась слеза.

— Эта вещица воистину прекрасна, иначе не скажешь. Работа поразительная. Но я не понимаю, где это сделано, в какой провинции? Такие часы делают в Кай-Джувеке?

Одим немедленно вспыхнул:

— Мы дикари, однако великолепные мастера и ремесленники. Разве вы не знали, что мы живем в овчарнях вместе со скотом и всю жизнь только и делаем, что убиваем соседей, при этом как-то умудряясь создавать великолепные произведения искусства? Разве вы, гордые ускуты, не так о нас думаете?

— Я не хотел обидеть вас, Одим.

— Да, эти часы из Футира, столицы нашего государства, если вы этого не знали. Примите их в подарок. Для того, чтобы нет-нет да и вспомнить меня хотя бы на минуту.

Высказавшись, Одим отвернулся к окну и некоторое время смотрел наружу. Напротив взвод под командой развязного офицера обыскивал дом. На глазах у Одима двое солдат вывели из дома какого-то мужчину. Человек шел, опустив голову, словно стыдясь появляться на улице в такой компании.

— Мне очень жаль, что вам приходится уезжать, Одим, — повторил художник.

— Зло в этом мире вырвалось на свободу. Я уезжаю не по своей воле.

— Я не верю в зло. Возможно, произошла ошибка. Но это не зло.

— Просто вы боитесь признать существование зла. Зло существует с первого дня сотворения человека. Оно присутствует в этой самой комнате. Прощайте, Джесси.

Одим повернулся и быстро вышел, пока старый художник, держа в руке часы-яйцо, пытался подняться с пыльного дивана.

Прежде чем выйти на улицу из дома Джесерабхая, Одим осторожно осмотрелся. Солдаты ушли, забрав с собой своего пленника. Одим быстро вышел во двор, стараясь побыстрее забыть переживания, вызванные встречей с художником. С ускутами нелегко иметь дело, он всегда это знал. Какое облегчение поскорее уехать от них.

Все приготовления к отъезду закончились. Все было сделано законным путем, хотя и с большой поспешностью. Два дня назад Беси Бесамитикахл забрала на лодке капитана Фашналгида, и Одим занялся приведением в порядок своих дел. Он продал дом недружелюбно настроенному дальнему родичу, а свое дело — друзьям-купцам, и с помощью Фашналгида купил корабль. Скоро он встретится со своим братом из далекого Шивенинка. Будет приятно снова повидать Одирина; теперь, когда оба уже не столь молоды, как когда-то, будет славно, если они сумеют помочь друг другу...

«Борьба — вот облик истинной надежды», — говорил себе Одим, выпрямляя спину и ускоряя шаг. Не сдаваться. Жить будет легче, несмотря на приближающуюся зиму. Нужно перестать думать только о деньгах. Из головы не шли ненавистные и могущественные сибы. Перемена места пойдет ему на пользу. В Шивенинке, под началом и при помощи Одирина, он, Одим, станет работать поменьше. Он станет художником, как Джесерабхай. Возможно, он тоже прославится.

Утешая себя приятными, согревающими душу мыслями, Одим свернул на набережную. Цепь его размышлений прервалась при виде медленно прокатившего мимо парового орудия. Орудие направлялось на восток. Судя по слухам, где-то неподалеку вскоре должно было грянуть большое сражение: еще одна причина как можно скорее покинуть город. Орудие было таким тяжелым, что его колеса сотрясали мощенную булыжником улицу. Двигатель орудия, мерно вращающий шатуны, плевался дымом и паром. Рядом с машиной, радостно вопя, бежали мальчишки.

Паровое орудие добралось вместе с Одимом до побережья океана Климента, и всю дорогу тяжелый орудийный ствол указывал в этом главном направлении. С явным облегчением Одим свернул к ЭКСПОРТУ ТОНКОГО ФАРФОРА ОДИМА. Гагрим торопливо следовал за ним, шаг в шаг.

В демонстрационном зале и на складе царил беспорядок, в основном потому, что почти никто тут больше не работал. Наемные рабочие и рабы с удовольствием использовали возможность отлынивать от работы. Многие толпились возле двери, глазея на проезжающее орудие. По тому, как неохотно расступались работники, было видно, что их уважение к бывшему хозяину уже поослабло.

«Да все равно, — сказал себе Одим. — Мы отплываем с полуденным приливом, а эти люди могут теперь делать все, что им заблагорассудится».

Пришел слуга и доложил, что новый владелец наверху и хотел бы повидать Одима. В душе Одима мгновенно родилась тревога. Странно, что новый хозяин уже явился в контору: официально передача прав должна была состояться в полночь, согласно условиям контракта. Но Одим решил, что волноваться понапрасну не стоит, и решительно поднялся по ступенькам. Следом шел Гагрим.

Приемный зал представлял собой элегантную галерею окнами на гавань. На стенах висели гобелены и серия миниатюр, принадлежавших еще деду Одима. На полированных столиках были расставлены образцы фарфоровой продукции. Сюда приводили самых важных клиентов, и здесь совершались самые важные сделки компании.

Но этим утром в галерее стоял только один важный посетитель, и, судя по его форме, дело, ради которого он сюда явился, было далеко не самым приятным. Повернувшись к окнам спиной, набычившись, сжав губы и вытянув их гузкой в сторону Эедапа Мун Одима, стоял майор Гардетаранк. Позади майора стояла бледная как полотно Беси Бесамитикахл.

— Входите, — сказал майор. — Закройте дверь.

Одим так резко остановился на пороге, что шедший следом за ним Гагрим ткнулся ему в спину. Майор Гардетаранк был облачен в свою непроницаемую длиннополую шинель из грубого сукна, с большими пуговицами, похожими на глаза фламберга или на металлических часовых, с оттопыренными карманами, похожими на пару коробов. Вид у шинели был такой, словно она продолжала верой и правдой служить хозяину даже тогда, когда он вешал ее в шкаф. Однако теперь Гардетаранк явно находился при исполнении и внимательно проследил поверх пуговиц-часовых за тем, как Одим послушно закрыл за собой дверь.

Но больше всего испугал Одима не майор, а то, что позади него стояла Беси. Одного взгляда на бледное лицо девушки было достаточно, чтобы понять: у нее выпытали все их тайны. В его голове в мгновение ока пронеслась череда секретов, содержавшихся в этом ненадежном хранилище: Харбин Фашналгид, официально объявленный дезертиром; лейтенант неприятельской армии, сейчас страдающий болезнью, имя которой — жирная смерть; девушка из Борлдорана, рабыня, ухаживающая за лейтенантом. Одим знал: то, что для него — обычный гуманизм, в глазах Гардетаранка — список чудовищных злодеяний.

В хрупком теле Одима вскипел гнев, подавляя страх. Одим всем сердцем ненавидел этого мерзкого, холодного как лед офицера с того самого момента, как впервые увидел его в своей конторе, раздувшегося от пресыщения властью. Это существо ни в коем случае не должно было нарушить планы Одима, направленные на спасение семьи, родственников и случайных попутчиков, на их вызволение.

Кивнув в сторону Беси, Гардетаранк проговорил:

— Эта рабыня сказала, что вы скрываете у себя преступника, дезертира, бывшего капитана по имени Фашналгид.

— Он подстерег меня здесь. Он заставил меня... — подала голос Беси. Вскинув руку в перчатке, также украшенной рядом пуговиц, Гардетаранк незамедлительно ударил Беси по лицу.

— Вы прячете в своем жилище дезертира, — повторил майор, делая шаг к Одиму, но при этом не сводя глаз с девушки, которая прижалась спиной к стене, зажав рукой рот.

Достав из своего кармана-короба пистолет, Гардетаранк наставил его Одиму в живот.

— Ты арестован, Одим, иноземная грязь. И сейчас отведешь меня туда, где спрятал Фашналгида.

Одим сгреб бороду в кулак. Майор ударил Беси, и это зрелище вселило в него страх своей внезапностью и грубостью, но и укрепило его решительность. Он спокойно взглянул в глаза майору.

— Я не понимаю, о ком вы говорите.

На свет явились редко посаженные желтые зубы в обрамлении губ, которые немедленно сжались, вновь скрывая их. Это был личный патентованный способ майора улыбаться.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я. Он уже заходил к тебе. Он отправился в сторону Чалца с твоей женщиной и, несомненно, при твоем содействии. Его следует арестовать как дезертира. На верфи видели, как Фашналгид заходил сюда. Или ты сейчас сам отведешь меня к нему, или я отведу тебя в штаб, и там тебя как следует допросят.

Одим сделал шаг назад.

— Я отведу вас к нему.

Дверь в дальнем конце галереи вела в задние помещения конторы. Гардетаранк, шагая за Одимом, оттолкнул с дороги кофейный столик. Изящный чайник тончайшего фарфора упал на пол и разбился вдребезги.

Одим не моргнул глазом. Он жестом приказал Гагриму идти вперед.

— Отопри эту дверь.

— Твой слуга останется здесь, — заявил Гардетаранк.

— Днем все ключи находятся у него.

Ключи лежали у Гагрима в кармане, пристегнутые к его ремню цепочкой. Трясущимися руками он отомкнул дверь и пропустил обоих мужчин вперед.

Они оказались в коридоре, ведущем к задним комнатам. Одим шел впереди. Они прошли до конца коридора и свернули налево, где через четыре ступеньки оказались перед железной дверью. Одим велел рабу открыть дверь. Для этой двери имелся особый большой ключ.

Выйдя за дверь, они сразу оказались на балконе, нависающем над обширным двором. Большую часть двора занимали повозки и пара старомодных печей для обжига. Печами последнее время почти не пользовались. Однако сегодня одну из них разожгли ради того, чтобы выполнить срочный заказ местного гарнизона: для солдат не требовался особенно тонкий фарфор. Обычно большую часть фарфора Одиму поставляли небольшие, но высококлассные компании, расположенные в других частях Кориантуры. Вокруг печи стояли четыре фагора, поддерживая жаркий огонь. Печь была старая, с плохой изоляцией, и дым и жар из печи плыли по всему двору.

— Ну и что? — спросил Гардетаранк: Одим замедлил шаг.

— Он вон там, на чердаке, — Одим указал на другую сторону двора. От балкона, на котором они стояли, на чердак вел узкий подвесной мостик, проходящий вдоль стен двора. Мостик был почти таким же старым, как и печь внизу; единственные перила, перепачканные сажей от дымящих внизу печей, дышали на ладан.

Одим осторожно двинулся по мостику. На середине пути, почти над клубами поднимающегося снизу дыма, он остановился, придерживаясь одной рукой за перила.

— Что-то мне нехорошо... лучше я вернусь, — сказал он, обернувшись к майору. — Гляньте-ка в печь.

Эедап Мун Одим никогда не был склонен к насилию. Всю свою жизнь он ненавидел грубую силу. Даже чужая злоба или раздражение вызывали в нем отвращение — тем более собственная злость. Всю жизнь он приучал себя к вежливости и покорности, следуя примеру родителей. Но теперь он отринул всякое воспитание. Сцепив руки в замок, он широким взмахом очертил в воздухе дугу, и в тот миг, когда Гардетаранк взглянул вниз, кулаки Одима врезались майору в затылок.

— Гагрим! — крикнул Одим.

Но раб не двинулся с места.

Гардетаранк пошатнулся, ухватился за перила и попытался выдернуть из кармана пистолет. Одим пнул его сапогом в колено и сильно толкнул в грудь. Казалось, офицер-ускут вдвое превосходит его габаритами — особенно впечатляла длиннополая шинель, кажущаяся непроницаемой.

Одим услышал треск перил, хлопок револьверного выстрела, почувствовал, что Гардетаранк ухнул вниз, и тотчас упал на колени, чтобы и самому не сорваться.

С ужасным криком Гардетаранк полетел вниз.

Одим видел, как майор падает, размахивая руками, как мельница крыльями, разинув по-звериному рот. Падать было не высоко. Майор врезался в середину двухкамерной печи, той самой, где обжигали фарфор для казарм. Крыша печи была сложена на живую из кирпичей и булыжников. По ней мгновенно побежали трещины, в которых заревело красное. Потом жар рванул вверх, и Одим упал на мостик плашмя, чтобы не обгореть.

Пронзительно крича, майор попытался подняться на ноги. Его длиннополая шинель уже тлела, словно старое шерстяное одеяло. Нога майора угодила в одну из трещин, разверзшихся в потолке печи. Потом крыша провалилась. Огонь рванулся вверх, словно расплескавшаяся жидкость. Температура в печи превышала тысячу сто градусов. Начиная проваливаться в печь, Гардетаранк уже горел.

Майор погиб. Одим не знал, сколько еще пролежал на мостике. Беси с разинутым в беззвучном крике ртом пробралась к нему по мостику и помогла ему вернуться на галерею. Гагрим в страхе бежал.

Беси обняла Одима и вытерла ему лицо своим платком. Внезапно Одим понял, что раз за разом повторяет одно и то же:

— Я убил человека.

— Ты всех нас спас, — возразила ему она. — Ты очень храбрый, мой дорогой. Теперь мы должны бежать на корабль и отплыть под всеми парусами, пока тут не узнали, что случилось.

— Я убил человека, Беси.

— Скажем лучше, что он оступился и упал, Эедап.

Пухлыми губами Беси сочно чмокнула купца в щеку и заплакала. Одим обнял ее так, как никогда не обнимал прежде при свете дня, и Беси почувствовала, как дрожит его хрупкое, но крепкое тело.

Так завершилась хорошо упорядоченная часть жизни Эедапа Мун Одима. Отныне существование превратилось в цепочку импровизаций. Как когда-то его отец, он пытался управлять своим миром, составляя аккуратные бухгалтерские отчеты, уравновешивая прибыль и убытки, никого не обманывая, оставаясь ко всем дружелюбным, стараясь соответствовать требованиям большого мира во всем, в чем только возможно. Но от одного прикосновения чужеродной силы его система рассыпалась. Все пропало.

Поддерживая Одима под руки, Беси Бесамитикахл помогла ему добраться до пристани, где дожидался корабль. Вместе с ними к кораблю пришли двое других, чьи жизни также подвергались смертельной опасности.

Капитан Харбин Фашналгид увидел свое лицо, грубо намалеванное красной краской и развешанное по всему городу, — увидел, как только ступил на берег вместе с Беси, проплыв по бухте двадцать миль от узкого заливчика в диких землях. Портреты дезертира, только что отпечатанные в местной типографии, подчинявшейся теперь местному гарнизону, еще блестели от клея, при помощи которого их лепили на стены. Для Фашналгида корабль Одима был великолепным способом унести ноги из Ускутошка, оставаясь рядом с Беси. Фашналгид решил, что если он собрался изменить свою жизнь, то в первую очередь ему нужна смелая и верная женщина, которая могла бы позаботиться о нем. Он решительно ступил на палубу в надежде избавиться от армии и ее призраков.

Вслед за ним на корабль взошла Торес Лахл, вдова знаменитого Бандала Эйт Лахла, недавно павшего в битве. Со дня гибели мужа жизнь Торес Лахл, плененной Лутерином Шокерандитом, стала такой же совершенно неопределенной, как жизнь Одима и Фашналгида. Она оказалась в чужеземном порту, на корабле, который готов был вот-вот уйти в другой чужеземный порт. Ее пленитель лежал в каюте этого корабля в агонии жирной смерти. Торес Лахл вполне могла бежать от своего хозяина; но она не знала ни одного безопасного способа, который позволил бы ей, женщине из Олдорандо, пройти земли Сиборнала. И она осталась на корабле ухаживать за Шокерандитом, надеясь заслужить его благодарность, если ему удастся выжить.

Этой болезни она боялась гораздо меньше других. У себя на родине, в Олдорандо, она работала врачом. Мир, вызывающий в ней страх и любопытство, был связан с названием Харнабхар, родиной Шокерандита, мир, порождающий легенды и романтические переживания, отголоски которых доходили до Борлдорана.

Покупая корабль, Одим заключал сделки через посредников, друзей-горожан, которые знали нужных людей в Гильдии священников-мореходов. Все деньги, вырученные от продажи дома и торговли фарфором, ушли на покупку «Нового сезона». Теперь корабль стоял у пристани на побережье океана Климента, двухмачтовый бриг водоизмещением в 639 тонн, с прямым парусным снаряжением на обеих мачтах. Судно было построено двадцать лет назад на верфях Аскитоша.

Погрузка завершилась. В трюмах «Нового сезона», помимо того имущества, которое Одиму удалось быстро прибрать к рукам, очутилось небольшое стадо арангов, несколько сервизов тонкого фарфора со склада Одима и больной, носитель смертельной болезни, а также рабыня, которая за ним ухаживала.

От смотрителя, своего старого приятеля, который за годы торговли Одима регулярно получал от него плату за поставки грузов, Одиму удалось получить разрешение на выход из гавани. Капитана корабля удалось уговорить до предела сократить церемонии, рекомендованные хиромантами и астрологами для будущего благоприятного плавания. Отмечая отплытие корабля из Сиборнальской гавани, выстрелила пушка.

Собравшиеся на палубе спели короткий гимн богу Азоиаксику. С попутным ветром и отливом корабль устремился от берега, и широкая полоса воды быстро пролегла между кормой и пристанью, побережьем океана Климента. «Новый сезон» начал свое плавание к далекому Шивенинку.

Глава 6

G4PBX/4582–4–3

На Аверне, звезде Кайдау, летящей по небу Гелликонии, наступила пора неизменного и однообразного варварства. Эедап Мун Одим по праву гордился мастерством, вложенным в гравировку часов из Кай-Джувека, тех самых, которые он подарил Джесерабхаю; Кай-Джувек, тесное сообщество, породило необычайное мастерство. А варварство, господствующее на Аверне, не сумело произвести на свет ничего, кроме размозженных черепов, кровавых стычек, племенных танцев и обезьяньего веселья. Многие поколения, служившие цивилизации Аверна, часто высказывали желание отвергнуть доктрину минимализма и избавиться от безысходности, навязанной долгом служения Земле. Некоторые предпочитали смерть на поверхности Гелликонии проведению в жизнь сухого порядка Аверна. Эти погибшие тоже наверняка сказали бы, если бы их догадались спросить, что также предпочли бы варварство цивилизации.

Но скука варварства оказалась невыносимей оков цивилизации. Пины и Таны быстро устали от непрекращающихся потерь, страха и ограничений. Окруженные во многих отношениях самопрограммирующимися машинами, эти дикари по сравнению с племенами Кампаннлата, загнанными на полоску земли между морем и джунглями, были оснащены не в пример лучше. Варварство подняло на поверхность страхи и сковало воображение.

Больше прочих пострадали отсеки станции, где обитали люди и бурлила деятельность, где помещались кафе и рестораны и фабрики переработки белков, снабжавшие рестораны. Поля злаковых на внутренней стороне сферического корпуса превратились в поля сражений. Человек охотился за человеком, чтобы насытиться. Огромные самоходные срамные куклы, эти чудовищные гениталии, созданные из подвергнутого мутациям генетического материала, также были выслежены и съедены.

Автоматические станции собирали и передавали на внутренние экраны изображения живого мира на поверхности планеты, продолжая изменять погоду внутри станции, чтобы люди не отвыкли от этого великого стимула.

Выжившие племена были не в состоянии поддерживать старые порядки и связь с Землей. Получаемые ими изображения царей, воинов, охотников, ученых, купцов, рабов ни с чем не соотносились и воспринимались как образы пришельцев из другого мира, дьяволов или богов. Теперь эти образы вызывали в сумеречных душах рассеянных наблюдателей лишь изумление.

Повстанцы Аверна — вначале жалкая горстка отщепенцев — выпустили из бутылки великую свободу, такую, о которой сами никогда не мечтали. Они причалили к берегам меланхолического существования. Закон живота взял верх над законом разума.

Но сам Аверн имел первейшую обязанность, превыше забот о своих обитателях, — передавать накопленный сигнал, этот груз информации, на планету Земля, отделенную от него тысячей световых лет. За богатые множеством событий тысячелетия существования станции наблюдения этот сигнал никогда не прерывался.

Согласно изначальным планам технократической элиты, ответственной за грандиозную схему этого межгалактического исследования, сигнал был информационной артерией, обратной связью с Землей. Эта артерия никогда не пересыхала, даже в ту пору, когда обитатели Аверна опустились до состояния почти первобытной дикости.

Эта артерия никогда не пересыхала, но где-то впереди жила оказалась перерезанной. Земля не всегда откликалась.

На Хароне, далеком форпосте Солнечной системы, помещался приемный комплекс, устроенный на холодной метановой поверхности спутника. На этой станции, где андроиды обслуживания представляли единственное присутствие разумной жизни, сигнал, полученный с Гелликонии, анализировали, классифицировали, архивировали, а потом по частям передавали к внутренним планетам Солнечной системы. Обратный процесс был гораздо менее сложным и по большей части состоял из отсылки простейших сигналов, приказывающих Аверну уделить больше внимания тому или иному участку Гелликонии. Сводки новостей давным-давно прекратили отсылать на Аверн — с тех пор, как кто-то отметил полную абсурдность передачи на Аверн новостей тысячелетней давности. Аверн не знал — да и не хотел знать — ничего о последних событиях на Земле.

Они же были следующими: многочисленные нации Земли провели большую часть двадцать первого столетия, увязнув в серии невразумительных конфликтов: Восток сражался с Западом, Север угрожал Югу, Первый мир помогал Третьему миру и обманывал его. Рост численности населения, сокращение природных ресурсов, незатихающие локальные конфликты медленно превращали поверхность земного шара в нечто вроде кучи щебня. В середине века доминировала концепция нации-террориста; то было время, когда был разрушен древний город, Рим. Тем не менее, вопреки самым мрачным ожиданиям, Апокалипсис — ядерная война — так и не случился, и вот по какой причине: сверхдержавы маскировали свои действия, манипулируя малыми народами, а исследование ближнего космоса до некоторой степени служило чем-то вроде аварийного клапана для выпуска агрессивных эмоций.

Люди двадцать первого века говорили о своем времени как об эпохе меланхолии, несмотря на экспоненциальный рост развития электронных технологий и самопрограммирующихся систем. Люди сделали так, что каждый участок, где произрастала или откармливалась пища, был помещен под электронный контроль или физически патрулировался. Люди ощущали строгую и постоянно повышающуюся дисциплину и размеренность своей жизни. Структура, базовая система цивилизации, была строго установлена. Несмотря на навязанные самой себе путы, система мира продолжала развиваться.

Многие одаренные личности превратили век в бриллиантовый, по крайней мере так казалось при взгляде в прошлое. Мужчины и женщины, появляющиеся ниоткуда, из народа, зарабатывали огромную славу своим даром. Их таланты противостояли непримиримому окружению и приносили утешение. Когда умер Дерек Эрик Абсалом, по слухам, рыдал весь земной шар. В утешение остались лишь его прекрасные песни-импровизации.

Вначале только две земные нации могли вступить в спор за владение Солнечной системой. Потом число их увеличилось до четырех и остановилось на пяти. Стоимость межпланетных перелетов была очень высока. Никто иной не мог вести эту игру, даже в век, когда технологии превратились в религию. Но в отличие от религии — надежды беднейших — технологии были надеждой богатых.

Восторг межзвездных исследований оказывал обратное воздействие на перенаселенную Землю. Многие превозносили интеллект. Многие отстаивали честь своей группы. Проекты всегда представлялись с великой помпой и величайшей серьезностью. Огромные затраты, огромные расстояния, огромный престиж — все это соединялось для того, чтобы потрясенные налогоплательщики могли спокойно вернуться в свои убогие жилища на окраинах мегаполисов.

В этот период активных звездных исследований (с 2090-го по 3200 год) автоматические звездолеты время от времени отправлялись на разведку. Эти корабли несли на борту, в памяти компьютеров, своеобразных колонистов, способных пронизывать вакуум до бесконечности, до тех пор пока не будет открыт новый обитаемый мир.

Первую планету вне Солнечной системы, куда ступила нога человека, назвали совершенно неизобретательно: Новая Земля. Это было одно из пары небесных тел, лишенных спутников, обращающихся возле альфы Центавра С. «Аравийская пустыня и та более живописна», — сказал комментатор о разворачивающихся перед зрителями бескрайних однообразных просторах Новой Земли.

Планета почти целиком состояла из песков и малой толики гор. Единственный океан покрывал не более пятнадцати процентов площади поверхности планеты. На Новой Земле не нашли никакой жизни, кроме ненормально огромных червей и разновидности водорослей, которые росли у побережий соленого океана. Воздух, хотя и пригодный для дыхания, содержал устрашающе малое количество водяных паров; горло пересыхало через несколько минут дыхания. На Новой Земле никогда не было дождей, ее иссушенная поверхность не знала влаги. О том, что здесь может существовать биосфера, не приходилось даже мечтать.

Прошли века.

На Новой Земле были основаны база и центр отдыха. Исследовательские корабли двинулись дальше. Постепенно разведка покрыла сферу диаметром в две тысячи световых лет. Эта зона, хоть и невероятно огромная с точки зрения народов, недавно научившихся объезжать лошадей, была ничтожна по сравнению с просторами галактики. Было открыто и исследовано огромное количество планет. Ни на одной планете жизни не нашли. Дополнительные минеральные ресурсы для Земли, но только не жизнь. В мрачных, насыщенных миазмами недрах газовых гигантов были обнаружены шевелящиеся извивающиеся существа, которые поднимались и опускались по спирали. Эти существа даже замечали погружающиеся к ним разведывательные аппараты и собирались вокруг. В течение шестидесяти лет люди пытались наладить контакт с ними — но безуспешно. В это самое время на Земле в загрязненном промышленными отбросами океане был уничтожен последний кит.

На одной из вновь открытых планет была основана база и начались геологические исследования. Произошел несчастный случай — на родину о нем не сообщили. Огромная планета Уилкинс погибла; ядерные реакторы, перерабатывающие атмосферу, превращающие водород в железо и тяжелые металлы, вышли из-под контроля, и планета раскололась. Энергия высвободилась, как и было запланировано — но гораздо быстрее, чем предполагалось. Губительное гамма-излучение убило все живое, вовлеченное в проект. На Ороголаке вспыхнула война между двумя соперничающими базами, и эта быстротечная ядерная война превратила планету в ледяную пустыню.

Но были и успешные проекты. Даже Новая Земля считалась успешным проектом. Достаточно успешным для того, чтобы построить там курорт на берегу насыщенного минеральными солями моря. На двадцати девяти планетах были образованы небольшие колонии, и некоторые из этих колоний процветали в течение нескольких поколений.

Кое-где в колониях родились интересные легенды, пополнившие и без того богатый земной фольклор, но ни одна из легенд не была достаточно сложной или длинной для того, чтобы породить собственную культуру, способную существовать отдельно от родительского мира.

Поколение землян-первопроходцев пало жертвой множества неизвестных болезней и психических расстройств. Как ни странно, но мало кто задумывался о том, что земное население — кладезь всевозможных хворей; огромная доля людей различных этнических групп в то время была далека от физического здоровья и совершенства — по необъяснимым причинам. Синдром Неизлечимой Неизвестной Болезни (СННБ) наконец-то обнаружили, но лекарство от него не было найдено. СННБ развивался и прогрессировал в условиях невесомости.

Первоначальную неизвестность сменила невозможность излечения. Нервная система рушилась, в памяти выстраивались картинки воображаемой истории жизни, явь смешивалась с галлюцинациями, мышцы атрофировались, пищеварительная система прекращала функционировать. Космический недуг стал повседневным явлением. Незримый, но устрашающий враг подкрался к космическим путешественникам.

Несмотря на неудобства и разрушенные иллюзии, завоевание галактического пространства продолжалось. Недальновидные погибали, но прови?дение все равно приходило, — прови?дение того, что знание, вопреки всем опасностям, все равно важнее всего остального; а высшее знание лежало в понимании жизни и ее связи с вселенной неорганической материи. Без этого понимания знание было бесполезно.

Совместный китайско-американский флот исследовал пылевое облако в созвездии Орфея в семи тысячах световых лет от Земли. В этой части космоса находились гигантские молекулярные кластеры, районы неизотропной гравитации, сдвоенные сросшиеся планеты и прочие аномалии. Внутри пелены несформировавшейся материи происходило образование звезд.

Астрофизический спутник, управляемый компьютерным мозгом, выделил спектрографические данные нетипичной двойной системы в трех сотнях световых лет от туманности Ориона; при этом в состав системы входила по меньшей мере одна планета с условиями, близкими к земным.

Странное сосуществование старой желтой звезды типа G4, движущейся вокруг общей оси с белым сверхгигантом возрастом не более одиннадцати миллионов лет, уже привлекало внимание космологов китайско-американского флота. Новый спектральный анализ подтолкнул их к продолжению исследований.

Планету, предположительно земного типа, отдаленной двойной звездной системы занесли в каталог под номером G4PBX/4582–4–3. Антенны флота послали сигнал — в далекое странствие через пылевые облака к Земле.

В утробе флагманского корабля, кружащего у окраин пылевого облака Орфея, содержался автоматический корабль-колонизатор. Корабль-колонизатор был запрограммирован и отправлен к G4PBX/4582–4–3. Был год 3145.

Корабль-колонизатор достиг системы Фреир-Беталикс в 3600 году и сразу же приступил к выполнению задачи, на которую был запрограммирован, а именно к строительству станции наблюдения.

Планета G4PBX/4582–4–3 оказалась именно тем, о чем только и можно было мечтать! Настоящая жизнь, но такая, какую трудно было представить даже самому живому воображению!

Новая станция вышла на связь с далекой родиной, и из анализа посланных сигналов стало ясно, что эта найденная планета очень напоминает Землю. На новой планете не просто кипела многообразная жизнь, подобная земной, что отличало ее от всех ранее открытых планет, — более того, здесь имелись различные разновидности полуразумной и разумной жизни. Бок о бок с человекоподобным разумным видом жили и другие похожие существа, а также весьма отличающийся от человека, но тоже разумный вид двурогих, напоминающих минотавров в грубой мохнатой шкуре.

Сигналы станции наблюдения наконец достигли Харона на окраине Солнечной системы, откуда андроиды, обработав и подготовив данные, отправили их дальше, на Землю, всего за пять световых лет.

В середине пятого тысячелетия Земная Новейшая Эпоха медленно клонилась к упадку. Эпоха сознательного восприятия ушла в прошлое. У власти стояла горстка тех, кто достиг своего положения благодаря личным способностям (меритократов), при ком галактические исследования превратились в далекую абстракцию, очередное бремя, навязанное бюрократией. Но открытие G4PBX/4582–4–3 изменило положение вещей. Некогда загадочный объект в системе трех сестринских планет, новая планета обрела вид, расцвела красками, обрела свое лицо. Новая планета превратилась в Гелликонию — мир, породивший жизнь, хоть и отгороженный от Земли безмерной завесой тьмы.

Солнца Гелликонии приобрели символический смысл. Мистики отметили, насколько похоже соседство Фреира и Беталикса на разделение человеческой психики, подмеченное в азиатских легендах много веков назад:

На персиковой ветви всегда сидят две птицы:

Одна клюет плоды, другая смотрит.

Одна из птиц — это твое Я, желающее отведать дары мира;

Другая — это Я Вселенной, взирающее недоуменно.

С каким восторгом и вниманием рассматривались первые изображения гелликонцев и фагоров, борющихся с невзгодами скованного снегами и льдом мира! Нежданная благодарность судьбе наполнила человеческие сердца. Наконец-то соткалась нить, связующая с другой разумной жизнью. К тому времени как Аверн был построен и выведен на орбиту Гелликонии, к тому времени как началось заселение станции наблюдения людьми, порожденными искусственной маткой на борту корабля-колонизатора, та область космоса, которая была сферой внеземной активности человека, начала постепенно сужаться. Населенные планеты Солнечной системы шли к централизованному правлению, впоследствии развившемуся в Межпланетную ассамблею, МПА; планеты поглощало преодоление собственных проблем и невзгод. Отдаленные колонии, брошенные на произвол судьбы, должны были отныне сами решать свои проблемы на почти необитаемых планетах, подобно многочисленным Робинзонам Крузо на необитаемых островах.

Земля и ближайшие к ней спутники Солнца превратились к тому времени в хранилища бесценной, но и бесполезной информации. Данные и материалы продолжали поступать на Землю, но обработкой их уже никто не занимался, поэтому новое знание в чистом виде не вырабатывалось. Межнациональная враждебность, сохранившаяся с эпохи племенных общин, подкрепленная страхом, жадностью и похотью, снова возобладала. Уменьшение интереса к Вселенной и стягивание сферы полетов обратно к Земле привели к нагнетанию внутренней враждебности.

В 4901 году н.э. все правление Земли было сосредоточено в руках одной группы, МПА. Правовая система была забыта во славу повышения прибылей и снижения убытков. Прямо или косвенно МПА владела всеми зданиями, всеми службами во всех сферах услуг, всеми отраслями промышленности и каждой человеческой душой на планете — даже теми, кто пытался сопротивляться МПА. Капитализм достиг полного расцвета. Капитализм знал теперь, как взимать свой процент с каждого вдоха, с каждой порции кислорода, поступающей в человеческие легкие. Владельцам акций платили углекислым газом.

На Марсе, Венере, Меркурии и лунах Юпитера человечество существовало в более свободных условиях — настолько свободно, чтобы выделить внутри общества собственные враждующие национальные группировки и вести саморазрушительную работу изнутри. При этом население колонизированных планет Солнца считалось гражданами второго сорта. Все было сковано — и эти оковы играли немаловажную роль в жизни — необходимостью платить налог МПА.

В 4901 году это бремя стало совершенно невыносимым, и в том же 4901 году один из государственных мужей Земли оговорился, применив к населению Марса старинный умаляющий достоинство термин «иммигранты». В результате в 4901 году между планетами Солнца развязалась ядерная война — Война над Миром, как ее называли.

И хотя записей об этом периоде, предшествующем апокалипсису, сохранилось немного, известно, что человечество считало себя слишком цивилизованным для того, чтобы начать подобную бойню. Но страх перед тем, что найдутся безумцы, которые рискнут первыми нажать кнопку, оставался. В результате кнопку нажал именно тот, кто и должен был это сделать, то есть ответственный за безопасность и обороноспособность мира: его приказ запустил последовательность хорошо отрепетированных команд. Страх перед полным уничтожением мира никогда не оставлял людей. Ядерное оружие, однажды изобретенное, нельзя было забыть или обратно разизобрести. В результате по закону энантиодромии страх превратился в желание, ракеты были выпущены по целям и люди сгорели как свечи, а города и человеческие жилища погибли в горниле невообразимых взрывов.

Это была война со всем миром планет, как и предсказывали. Марс замолк навеки. Другие планеты нанесли ответные удары, хотя лишь малой долей своего ядерного потенциала (после чего тоже подверглись уничтожению). До поверхности Земли долетело не более двенадцати ракет с боеголовками в 10 000 мегатонн. Но и этого оказалось достаточно.

Огромное облако поднялось над столицей Ла Коса. Пыль, слагающаяся из сажи, частиц взорванных зданий, золы человеческих тел, останков растений и минералов, достигла стратосферы. Огненный ураган прокатился по странам и континентам. Леса, поля и горы — все испепелило дыхание огня. Когда первые пожары погасли, когда большая часть выброшенных веществ осела на Землю, пыль осталась витать.

Пылевые облака означали смерть. Пыль покрыла все северное полушарие. Солнечный свет больше не достигал поверхности Земли. Фотосинтез, основа жизни в растительном и животном мире, отныне не мог продолжаться. Все замерзло. Растения погибли. Погибли деревья. Даже трава погибла. Уцелевшие быстро обнаружили, что очутились посреди ландшафтов, более всего напоминающих пейзажи Гренландии. Температура на поверхности Земли очень быстро упала до минус тридцати градусов. Наступила ядерная зима.

Но океаны не замерзли. Однако холод и загрязнение верхних слоев атмосферы, подобно ядовитому покрывалу, отравили и южное полушарие, и северное. Мороз сковал и благодатные земли экватора. Тьма и холод овладели Землей. Казалось, случилось последнее созидательное действие, которое смогли осилить земляне.

Гелликония тоже знала длинные зимы, но эти зимы были природным явлением: не смертью, но сном, от которого планета медленно, но верно пробуждалась. Ядерная зима не обещала никакой весны.

Мерзостные последствия войны соединились с зимой иного рода. На холмы падал снег, который уже не могло растопить никакое так называемое лето; новой зимой снег выпадал на сугробы предыдущей зимы. Покров возрастал. Сугробы не таяли. Одно постоянное снеговое поле соединялось с другим. Озера сковывались льдом одно за другим. Ледяные поля на далеком севере начали продвижение на юг. Пространства материков приняли цвет неба. Начался новый ледниковый период. О космических путешествиях позабыли и, казалось, навсегда. Для землян путешествие в милю превратилось в настоящее приключение.

Дух приключений обуял и тех, кто шел под парусами «Нового сезона». Бриг вышел из гавани без всяких приключений и вскоре плыл на запад вдоль берегов Сиборнала, подгоняемый свежим северо-восточным ветром, наполняющим паруса. Капитан Фашналгид открыл, что совершенно не жалеет о содеянном.

Эедап Мун Одим стоял в обществе домочадцев — полноватой жены и троих ребятишек — на палубе брига. Все они смотрели в сторону Кориантуры. Прояснилось. Фреир зажег свою огненную полоску низко на южном горизонте, Беталикс сиял почти в зените. От оснастки и парусов на палубу ложился сложный узор перепутанных теней.

Одим вежливо извинился и отправился проведать Беси Бесамитикахл, которая в одиночестве стояла на корме. Сначала ему показалось, что девушку мучает приступ морской болезни, но потом то, как содрогались ее плечи, подсказало ему, что она плачет. Он положил руку ей на плечо.

— Мне больно видеть, как моя очаровательница понапрасну проливает слезы.

Беси прижалась к нему.

— Хозяин, я чувствую себя такой виноватой. Это я навлекла на вас беду... Но я никогда не забуду взгляд этого человека... Это я во всем виновата.

Одим попытался успокоить Беси, но та уже не могла остановиться и выложила все как на духу. Теперь она во всем винила Харбина Фашналгида. Он отослал ее в тот день ни свет ни заря, когда ни один нормальный человек не выходит из дому, приказал ей купить какие-то книги, а на улице ее схватил майор Гардетаранк.

— Байваковы книги! И еще он сказал, что это его последние деньги. Только болван тратит последние деньги на книги!

— А майор — что он с тобой сделал?

Беси снова заплакала.

— Я ничего ему не сказала. Он знал, что я принадлежу вам, хозяин. И отвел меня в комнату, где было много солдат. Офицеров. И заставил меня... заставил меня танцевать для них. Потом силой потащил меня в нашу контору... Это я во всем виновата, не нужно было соглашаться идти за этими чертовыми книгами, ни за что на свете...

Одим вытер ей глаза, шепча слова утешения. Когда Беси успокоилась, он серьезно спросил:

— У тебя что-то серьезное с этим капитаном Фашналгидом?

Беси снова прижалась к хозяину.

— Уже нет.

Они немного постояли молча. Кориантура исчезала в отдалении. «Новый сезон» плыл мимо флотилии широких рыболовных судов. Рыболовы, забросив неводы, тралили сельдь. Рядом с рыболовными качались на волне суда, занимающиеся копчением и засолом, где потрошили и консервировали рыбу, как только улов оказывался на борту.

Всхлипывая, Беси пробормотала:

— Хозяин, ты ведь тоже не сможешь забыть, как тот человек умер в печи?

Одим погладил ее по голове.

— Наша жизнь в Кориантуре закончилась. Все, что было у меня в Кориантуре, что связывало меня с этим городом, осталось позади, и я желаю тебе того же. Наша жизнь начнется заново, когда мы доберемся до дома моего брата в Шивенинке.

Он поцеловал Беси и вернулся к жене.

На следующее утро Фашналгид подошел к Одиму. Высокая мощная фигура капитана затмевала изящного худощавого купца, плотно закутанного в теплую одежду.

— Я благодарен вам за то, что вы взяли меня на борт, — проговорил капитан. — Когда мы доберемся до Шивенинка, я сполна с вами расплачусь, поверьте.

— Не стоит беспокойства, — отозвался Одим и замолчал. Он не знал, как держаться с офицером, кроме единственного ему известного способа общаться с людьми, — вежливости. Корабль кишел людьми, которые умолили взять их на борт, желая бежать от смертоносных законов олигархии. Все они оплатили Одиму свой проезд. В каюте купца было полным-полно драгоценностей разного сорта.

— Вы не ослышались, — я расплачусь с вами сполна, — повторил Фашналгид, тяжело глядя на Одима.

— Да, хорошо, благодарю вас, — ответил Одим и отступил на несколько шагов. Краем глаза он заметил, что на палубу вышла Торес Лахл, и направился к ней, чтобы избавиться от навязчивого внимания Фашналгида. Следом за Одимом двигалась Беси. Она прятала от Фашналгида глаза.

— Как ваш пациент? — спросил Одим борлдоранку.

Торес Лахл прислонилась к поручням, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. От напряжения последних дней ее лицо, бледнокожее, с чистыми чертами, стало почти прозрачным. Кожа под глазами словно бы запачкалась и пошла пятнами. Не открывая глаз, она ответила:

— Он молод и упрям. Я надеюсь, что он выживет. В таких случаях молодые обычно не умирают.

— Не нужно было брать чумного на борт, — заговорила вдруг Беси. — Он поставил под угрозу все наши жизни.

В словах Беси слышалась незнакомая решительность; раньше она никогда не позволяла себе говорить так в присутствии хозяина, но во время плавания все отношения изменились.

— «Чума» не совсем верный с научной точки зрения термин. Чума и жирная смерть — две разные вещи, хотя в обоих случаях мы обычно используем одни и те же термины. Течение жирной смерти таково, что большинство молодых здоровых людей, зараженных ею, выздоравливает.

— Но эта болезнь распространяется как чума, верно? Болезнь заразна?

Не повернув головы, Торес Лахл проговорила:

— Я не могла оставить Шокерандита умирать. Я ведь врач.

— Если вы врач, то должны знать, какую опасность он представляет.

— Я знаю, знаю, — ответила Торес Лахл. Она тряхнула головой, быстро повернулась и торопливо скрылась в проходе, ведущем к трапу вниз, в каюты.

Возле двери, за которой лежал без памяти Шокерандит, она остановилась и помедлила. Прикрыв глаза рукой, она быстро обозрела свою прежнюю жизнь, то, чем эта жизнь обернулась теперь — нищету, в которой она жила, и неопределенность, окружавшую их движущийся вдоль северного материка корабль. Что толку в даре сознания, которым не обладают даже фагоры, если, все понимая, ты не в силах изменить порядок вещей, ни настоящий, ни будущий?

Вот она ухаживает за человеком, который отнял жизнь у ее мужа. Более того — Торес уже не сомневалась в этом — и сама она заразилась. Она знала, что теперь болезнь с легкостью поразит всех на корабле; теснота и антисанитария, царящие на «Новом сезоне», делали судно раем для эпидемии. Надо же, как обошлась судьба с ней... но возможно ли, что какая-то ее часть довольна тем, чем обернулась ее жизнь, довольна даже теперь?

Она отперла дверь, налегла на нее плечом, чтобы открыть, и вошла в каюту. Здесь она провела два прошедших дня, ни с кем не общаясь и лишь изредка выбираясь на палубу глотнуть свежего воздуха.

Тем временем Беси совершала обход многочисленных родственников Одима, разместившихся в нескольких каютах. Ее главной помощницей была старая бабушка, которая так восхитительно готовила печенье-савриллы. Эта старушка ухитрилась готовить даже здесь, на угольной жаровне, наполняя проход между каютами поразительными ароматами, одновременно утешая и успокаивая самых перепуганных мамаш из семейства Одима.

Все семейство разместилось на неизменных оттоманках, сундуках и коврах, по обыкновению погрузившись в леность, хоть и перемежаемую теперь жалобами на тяготы корабельной жизни. Возвышенным слогом родственники оповестили Беси и всех, кто изъявил желание слушать и не говорить одновременно о том же, о прозреваемых ими опасностях подобного плавания. «Они еще не знают, — подумала Беси, — о том, что опасности плавания не идут ни в какое сравнение с опасностями, которые таит в себе болезнь, чума!» Если чума доберется до трюма и кают, то сколько из этих совершенно беззащитных перед поветрием слабых людей сумеет выжить? Она решила оставаться с родственниками Одима во что бы то ни стало, тайно вооружившись небольшим кинжалом.

Торес Лахл все время сидела одна и ни с кем не разговаривала, даже когда ненадолго выбиралась на палубу.

На третье утро Торес Лахл увидела небольшой айсберг, плывущий параллельным курсом с их судном. И вновь, в это третье утро, уже в лихорадке, она по заведенному порядку вернулась к своему дежурству. Дверь поддалась ей гораздо неохотнее, чем раньше.

Лутерин Шокерандит лежал в небольшой каюте неправильной формы, скорее в чулане или на складе, расположенной на носу «Нового сезона». В центре каюты высился столб, поддерживающий потолок, в остальном пространстве места хватало только для сундука с одной стороны столба и корзины, нескольких вязанок сена, плиты и четырех перепуганных флебихтов, привязанных у небольшого иллюминатора. Света, сочащегося в иллюминатор, было достаточно для того, чтобы Торес Лахл сумела разглядеть пятна на полу и привязанную к нижней койке крупную фигуру. Она заперла за собой дверь, на миг прислонилась к ней, потом шагнула к распростертой фигуре.

— Лутерин!

Шокерандит пошевелился. Над левой рукой Лутерина, которую Торес привязала за кисть к ножке кровати, приподнялась голова и больной стал похож на черепаху. Один глаз приоткрылся и глянул на девушку из-под упавших на лицо волос. Рот открылся, раздался хрип.

Торес набрала в кружку воды из стоящего возле плиты ведерка и дала больному напиться.

— Еще еды, — просипел он.

Она уже знала, что Лутерин выживет. Это были первые слова, которые он сказал ей с тех пор, как они оказались на борту «Нового сезона», с тех пор как его, беспамятного, принесли сюда. Шокерандит снова мог связно мыслить. И все равно она не позволяла себе прикасаться к нему — слишком это было рискованно — даже при том, что для безопасности он был связан по рукам и ногам.

На плите лежали остатки жареного флебихта, которого она недавно убила. Она разделала козленка мясницким ножом и приготовила на углях как смогла. Длинные, закрученные штопором рога и шкура с кудрявой белой шерстью лежали вместе с другими останками в углу каюты.

Подавая Шокерандиту порцию флебихта, Торес Лахл впервые подумала о том, до чего славно выглядит жареное мясо. Шокерандит прижал мясо локтем и принялся жадно рвать зубами. Время от времени он бросал на девушку косые взгляды. Но в его глазах больше не было безумной ярости. Булимия закончилась.

Для нее было мукой вспоминать, как он ел прежде, совсем недавно, — как дикий зверь. Она поглядела на его руки, еще влажные от пота, выступившего от прежних усилий, и подумала, как приятно было бы, наверно, запустить зубы в эту плоть. И схватила с плиты кусок жареного мяса.

Все уже было наготове — цепь и наручники. Торес Лахл упала на колени и так подползла к цепи, потом тщательно приковала себя к центральному столбу каюты. Сковав обе руки, она неловко закинула ключ в угол каюты, подальше от себя, так, чтобы не достать. От спертого воздуха и вони у нее закружилась голова — здесь смешалось множество запахов: запах мужского тела, вонь содержимых в неволе животных и их навоза, все это замешанное на угольном чаде. Она резко вздохнула, пытаясь прояснить голову, потом попробовала отползти подальше, насколько позволяла цепь, ногами вперед, бессильно мотая головой, словно на сломанной шее. Кусок флебихта она прижимала к себе, словно ребенка.

Мужчина продолжал лежать на своем месте, молча глядя на нее. Наконец он разлепил губы, и с них сорвалось ее имя — он позвал Торес. Их взгляды на мгновение встретились, но в ее глазах уже не было мысли — это был блуждающий взгляд слабоумной.

Оскалившись, Шокерандит попытался подняться и сесть. Он был надежно привязан к кровати. В самый тяжелый период недуга, когда вирус «гелико» достиг гипоталамуса и Лутерин отчаянно бился и рвался из пут, кожаные веревки на руках и ногах выдержали.

Пытаясь сейчас освободиться, он обнаружил, что рядом с ним лежит пара щипцов с плоскими зажимами, какие используют, чтобы брать раскаленные докрасна угли. Но щипцы были бесполезны, ими веревки не разрежешь. Обессилев, он на некоторое время погрузился в сон, а проснувшись, возобновил попытки освободиться.

Он пытался звать на помощь. Но никто не пришел. Страх перед жирной смертью был слишком велик. Возле центрального столба лежала женщина, совершенно неподвижная. При желании он мог дотянуться до нее ногой и толкнуть. В углу каюты, поднимая головы от сена, блеяли животные. В темноте их глаза светились желтым. Шокерандит был привязан так, что лежать он мог только лицом вниз. Онемение и скованность постепенно покидали его руки и ноги. Он попробовал оглядеться. Подняв голову настолько, насколько это было возможно, он взглянул вверх, на потолок. Примерно на середине расстояния от его койки до потолка из стены торчала деревянная балка. В балку был воткнут длинный кинжал.

Несколько минут он смотрел из неудобного положения на кинжал. Рукоятка кинжала была совсем близко от него, но он не мог и надеяться взять кинжал — мешали веревки. Лутерин не сомневался, что, прежде чем приковать себя, Торес Лахл воткнула этот кинжал намеренно. Но почему именно туда?

Он почувствовал, как в бок впились латунные щипцы. В его сознании мгновенно возникла связь, а после — благодарность умнице Торес. Извиваясь как червяк, он сумел продвинуть щипцы так, чтобы зажать их коленями. Потом потребовалось немало времени и мучений, чтобы поднять связанные колени и щипцы так, чтобы те оказались точно под кинжалом. Он трудился час, другой, пот тек у него по лбу, сквозь зубы вырывались стоны, но наконец ему удалось зажать рукоятку кинжала между кончиками латунных щипцов. Дальше нужно было вытащить кинжал из балки, но это просто требовало времени.

Кинжал упал на койку возле его бедра. Шокерандит отдыхал до тех пор, пока не накопил достаточно сил и осторожности, чтобы заняться кинжалом и при этом не столкнуть его на пол. В конце концов ему удалось зажать кинжал в зубах.

Чтобы разрезать одну из кожаных веревок, ушло немало времени и сил, и боль была немалая, но в конце концов он преуспел. После того как одна рука у него освободилась, дальнейшее прошло быстро. Он был полностью свободен, но сил подняться у него не осталось. Некоторое время он лежал на койке, отдыхая и хватая ртом воздух. Наконец он сумел подняться и ступить на загаженный пол.

Сделав шаг и другой, он пошатнулся и без сил оперся о деревянный столб, потом съехал по нему вниз. Стоя на коленях, он разглядывал распростертую фигуру Торес Лахл, которая иногда конвульсивно вздрагивала. Хотя сознание Лутерина еще не полностью вернулось к нему, он уже понимал, что, после того как он провалился в болезнь, именно преданность этой женщины спасла его и, уже заболев сама, она продолжала думать о его безопасности. В беспамятстве лихорадки он ни за что не догадался бы насчет щипцов и кинжала или у него не хватило бы на это координации движений. Без кинжала он не смог бы освободиться. Это было возможно только после полного выздоровления.

Передохнув, он поднялся и ощупал свое невыносимо грязное тело. Он изменился. Он выжил, перенес жирную смерть — и изменился. Болезненные судороги и сокращения, терзавшие мучительной болью его тело, привели к тому, что его позвоночник сжался; как догадывался Лутерин, сейчас он стал на три или четыре дюйма ниже. Дикий неутолимый аппетит привел к тому, что он набрал вес. Если бы Торес Лахл не кормила его жареным мясом, в болезни он готов был пожирать все, что попадется под руку: свое одеяло, испражнения, крыс. Он понятия не имел о том, сколько животных он съел. Его руки и ноги стали толще, более неуклюжими. Не веря своим глазам, он оглядел свое туловище, похожее на бочонок. Он стал меньше ростом, толстым и круглым, словно любитель пива. Его тело не только изменилось, распределение веса в нем тоже претерпело существенные перемены.

Но он жив!

Он прошел сквозь игольное ушко и выжил!

Не важно, какой ценой — все лучше смерти и исчезновения. Мысль о том, что он жив и будет жить, приносила чудесное удовольствие — и то, как бессознательно его грудь наполняется воздухом, и то, как в животе урчит от голода, а мочевой пузырь требует освобождения, — раньше он обращал на все это очень мало внимания. Возникло полное понимание (скорее даже мудрость) того, что деградация тела и дискомфорт не стоят печали. Он наслаждался своим новым обликом, чувствуя, сколько силы и здоровья сосредоточено в обновленном теле — особенно остро это чувствовалось в грязном вонючем помещении.

С его глаз словно сорвали пелену, и он снова увидел сцены из юных лет в горах Харнабхара, у Великого Колеса. Он вспомнил отца и мать. Вспомнил свой героизм на поле битвы под Истуриачей. Все эти воспоминания вернулись, совершенно отчетливые, словно отмытые, как если бы все это случилось с кем-то другим.

И он снова вспомнил свой выстрел в Бандала Эйт Лахла.

Сознание того, что его пленница не бросила его умирать, наполнило душу Лутерина неизмеримой благодарностью. Неужели это из-за того, что он не изнасиловал и не избил ее? Или то хорошее, что она сделала для него, не имеет никакого отношения к тому, что случилось между ними раньше?

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее, испытывая жалость: она была так бледна, так беспомощна... Он положил руку ей на лоб, чувствуя исходящий от нее острый и едкий запах. Ее бессильно мотающаяся голова повернулась к его руке, словно ища ласки. Потом ее пересохшие губы разошлись, и острые зубы в мгновение ока впились в его плечо.

Шокерандит в ужасе отпрянул. Схватив с пола кусок мяса, он бросил Торес еду. Она мгновенно оторвала кусок, но не смогла жевать. Безумие высшей точки болезни мешало ей координировать действия, позже это должно было пройти.

— Я не брошу тебя, — сказал он ей. — Я буду ухаживать за тобой. Пойду на палубу, умоюсь и немного отдышусь.

Из укуса на его плече текла кровь.

Сколько это уже продолжается? Он с трудом открыл дверь. Корабль полнился скрипами, по проходу блуждали зыбкие тени.

Испытывая удовольствие от нового ощущения силы и энергии, которыми налилось тело, он выбрался по трапу на палубу и осмотрелся. На палубе не было ни души. Даже у руля — никого.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он. Никто не ответил, хотя где-то в стороне что-то или кто-то задвигался.

Встревоженный, он бросился вперед, выкрикивая призывы. Возле мачты лежало наполовину раздетое мертвое тело. Мясо с груди и рук мертвеца было грубо срезано ножом и — он не сомневался в этом — съедено...

Глава 7

Желто-полосатая муха

Нельзя сказать, что в облике Ледяного Холма было нечто выдающееся; более того, в сравнении с большинством холмов и гор Сиборнала он казался просто прыщиком на земле. Но холм возвышался над окружающей равниной и господствовал над окраинами Аскитоша. Замок стоял на вершине, господствуя над самим холмом.

Когда дыхание северного ветра приносило дождь, вода собиралась на крышах, укреплениях, скатывалась по зловещим шпилям замка, и, стекая вниз по желобам и сточным канавам, изливалась на головы населения Аскитоша, словно передавая им привет от олигарха.

Единственное преимущество такого приподнятого и открытого расположения — по крайней мере для олигарха и его Внутренней палаты — заключалось в том, что новости достигали замка очень быстро: не только благодаря потоку гонцов, с трудом преодолевающих булыжник ведущих к замку дорог и скользкие ступени, но скорее благодаря неустанному миганию гелиографов, передающих сведения от далеких корреспондентов. В Сиборнале была устроена целая сеть сигнальных станций, задуманная таким образом, чтобы информация по главному руслу неуклонно направлялась к Аскитошу, к той широте, где лежала столица. Таким образом до сведения олигарха — если предположить, что он определенно существует, — были доведены вести о том, что армия, отправленная через Чалц в Кориантуру, возвращается с победой. Там, где Чалц разбивался об утесы Сиборнала, армия остановилась дожидаться отставших частей. Ожидание продлилось два дня. Тех, кто за это время умер от чумы, тут же похоронили. И люди, и верховые животные были чрезвычайно истощены и ничем не напоминали то бравое воинство, которое вышло из Истуриачи почти за теннер до этого дня. Но Аспераманка по-прежнему держал командование в своих руках. Моральный дух по-прежнему был высок. Войска чистили обмундирование и оружие, готовясь триумфально войти в Ускутошк. Военный оркестр драил свои инструменты и репетировал марши. Были развернуты и подготовлены знамена частей.

Все эти приготовления происходили под прицелом скрытых в тайных укреплениях орудий Первой гвардии олигарха.

Едва армия Аспераманки двинулась вперед, едва войска, вернувшиеся из Чалца, оказались в пределах досягаемости артиллерии олигархии, был открыт ураганный огонь. Паровые ружья стреляли почти непрерывно, пули летели как градины в бурю. Взрывы гранат не прекращались ни на миг.

Пало множество храбрых воинов, а также их лойсей. Те, кто успевал крикнуть, кричал. Захлебываясь кровью, люди падали лицом в грязь. Эту картину быстро заволокло дымом и летящей во все стороны землей. Люди бежали не разбирая пути, утратив способность ориентироваться, ничего не понимая, обезумев от потрясения. Сверкающие инструменты немедленно оборвали марш. Аспераманка выкрикнул своим ординарцам и трубачам приказ играть отступление. По вероломным согражданам не было сделано ни одного выстрела.

Те, кто пережил этот подлый сюрприз, попрятались, словно дикие звери, в пустошах Чалца. Многие от потрясения лишились дара речи.

— Абро Хакмо Астаб! — вот единственное, что они кричали, запретное отвратительное ругательство на сибише, которое редко употребляют даже солдаты. То были слова, с которыми люди смиряются перед ударами судьбы.

Некоторые из уцелевших сумели вскарабкаться на склоны окружающих гор. Некоторые заблудились в лабиринте дамб. Некоторые сумели собраться в отряды с намерением снова пересечь травянистые степи и воссоединиться с теми, кто решил остаться в Истуриаче.

Аспераманка, используя свою способность говорить гладко, попытался убедить разрозненные группы воссоединиться в подобие прежней армии. В ответ он услышал только ругань. Офицеры и солдаты больше не верили своему командованию.

— Абро Хакмо Астаб... — бормотали они в его разгневанное лицо.

Жуткие события вынуждали бесконечно повторять старинное ругательство. За давностью были забыты как место происхождения, так и истинное значение ругательства. Согласно наиболее мягкому переводу вам советовали нагадить на оба солнца. На северном континенте, ежащемся под ледяным дыханием северных ветров из Приполярья, люди изобрели брань в адрес бога Азоиаксика — и всех прочих богов: тех, которых помнили, и тех, которых забыли — словно для того, чтобы навлечь на себя царство вечной тьмы.

Абро Хакмо Астаб! — осквернение самого света. Те, кто выкрикнул эти слова в лицо Аспераманке, отвернулись и ушли прочь. Аспераманка больше не пытался восстановить командование. Грозно насупив брови, он решил, что следует позаботиться о собственном спасении. Лицо духовное, он чувствовал, что древнее ругательство легло на его душу пятном грязи. Он был оскорблен.

Эту небольшую толику информации донесли до олигарха, сидевшего в Аскитоше, в своем замке на вершине Ледяного Холма. Так правитель людей узнал подробности предательской встречи, устроенной в Кориантуре армии Аспераманки.

Следующий шаг олигархии не потребовал долгих рассуждений. С быстрого одобрения Внутренней палаты был выпущен новый приказ, и плакаты с его текстом разослали по всем отдаленным уголкам страны. В приказе объявлялось, что чумная армия, пытающаяся распространить Болезнь и Смерть по всему континенту, была доблестно уничтожена на подступах к стране. Пусть это событие будет всячески отпраздновано усердным трудом.

Старая рыбачка, стоящая руки в боки на улице Кориантуры, сказала, прочитав плакат:

— Только и осталось, что праздновать «усердным трудом»... Да разве можно работать усердней, чем мы работаем?

Она оглянулась и тяжелым взглядом проводила отряд Первой гвардии, в грохоте сапог марширующий на запад.

Что же касается остатков армии в пустошах — им предстояло выдержать еще одну битву.

Со дня смерти последнего цезаря Кампаннлата, приключившейся четыреста семьдесят девять лет назад, фагоры копили силу. Еще прежде чем Фреир-смертоносец вошел в полную силу, а потом вновь угас, число фагоров неуклонно росло. Людские возможности счесть число двурогих были утеряны со смертью последнего цезаря. Прирученные анципиталы, выбравшие существование на равнинах вместе с сынами Фреира, передавали добытые сведения воинственно настроенным поселениям в Верхнем Никтрихке. С первыми порывами Зимы начались набеги первых мародеров.

Отряды анципиталов верхом на кайдавах способны были с быстротой ветра пересекать пустоши, труднопроходимые для людей. Тому была одна главная причина: сталлуны, гиллоты и кайдавы могли питаться травой и выживать в пустошах, где гибли слабые сыны Фреира.

При этом обитатели Верхнего Никтрихка не торопились углубляться в степи, ведущие в сторону Сиборнала, словно им мешали некие причины. Анципиталы страшились Сиборнала. В туманной памяти поколений сохранялись ужасные воспоминания о смертоносной мухе.

Эти воспоминания — скорее программа видовой памяти — подсказывали, что в холодных районах Сиборнала есть области благодатного проживания мух, и в особенности одного опасного их вида. Эта муха делала поистине невыносимым существование бесчисленных стад фламбергов, населяющих равнины приполярного региона. Желто-полосатая муха обитала среди стад фламбергов, и ее самки откладывали яйца под шкуру животных. Оттуда личинки, достигнув определенной ступени развития, пробирались в кровоток и по мере роста образовывали в теле несчастных карманы, чтобы в миг зрелости прорваться через плоть на волю.

Личинки вырастали огромные, с сустав человеческого пальца. Закончив свое подкожное развитие, они прогрызали себе дорогу сквозь плоть фламбергов и падали на землю, чтобы завершить превращение.

Можно было подумать, что у желто-полосатого ужаса нет никакого другого предназначения в жизни, только терзать несчастных фламбергов. Но это было не совсем так. Ни одно другое животное не могло проникнуть на территорию, где властвовал желто-полосатый ужас; благодаря неустанному контролю мух численность популяций фламбергов всегда держалась на приемлемом уровне.

И тем не менее муха продолжала оставаться мучением и проклятием фламбергов, зачастую безумным галопом, невзирая на все опасности, проносившихся по самым открытым участкам, продуваемым всеми ветрами, в тщетных попытках уклониться от преследующих их терзаний. Анципиталы, далекие потомки фламбергов, сохранили в своей не подвластной времени видовой памяти воспоминания о желто-полосатом мучении и старались держаться подальше от мест обитания мух.

Однако остатки разбитой армии людей, повернувшие обратно в степи Чалца, представляли для фагоров особую приманку. Мчась наравне с ветром, с копьями и ружьями в заплечных мешках, они планомерно уничтожали сынов Фреира.

При столкновении с ними анципиталы убивали. Даже фагоры, находившиеся в услужении в армии Аспераманки, уничтожались без колебаний и сожаления, и их останки развеивались по равнинам степей.

Некоторым из отрядов беглецов удавалось сохранять подобие военного порядка. Эти отряды укрывались за повозками и вели огонь по нападающим так, как предписывала военная наука. Бывало, что фагоры несли большие потери.

Тогда они начинали осаду и наблюдали за тем, как люди медленно теряют силы от голода и жажды, а потом нападали снова. И не щадили никого.

Сдаваться анципиталам было бесполезно. Солдаты сражались до последнего или кончали жизнь самоубийством, выпуская в голову последний патрон. Возможно, в людях тоже говорило нечто вроде наследственной памяти: на смену Лету, времени превосходства людей, когда Фреир сиял особенно жарко, шла Зима, пора холодов, пора возвращения фагоров к власти над миром, как это было давным-давно, прежде чем человечество вышло на арену истории. Поэтому люди защищались без всякой надежды и умирали без надежды на помощь. Женщины, которые шли вместе со своими мужчинами, тоже умирали.

Но иногда боеприпасы заканчивались, и анципиталы, вместо того чтобы перебить людей, забирали их в рабство.

Так, хотя олигархия о том не ведала, двурогие оказались ее лучшим союзником. Фагоры быстро и подчистую уничтожали все, что осталось от великой армии Аспераманки.

Фагоры в Сиборнале были настроены наименее воинственно. Это были по большей части анципиталы-рабы, бежавшие от хозяев, или фагоры из предгорий, за много поколений привыкшие к тяжкому труду и послушанию. Эти создания небольшими бандами бродили вдали от городов, особенно стараясь держаться в стороне от человеческих поселений.

Разумеется, все, что сыны Фреира по неосторожности оставляли без должной охраны, становилось их добычей; память об антагонизме засела глубоко. Когда одна из таких банд заметила прибившийся к берегу «Новый сезон», корабль немедленно стал объектом охоты.

Группа фагоров продвигалась вдоль края моря вслед за кораблем, медленно дрейфующим параллельно скудным берегам Лорая к западу от бухты Осужденных, где заканчивались земли ускутов.

Банду составляли восемь гиллот, филлока, три взрослых сталлуна и рунт. У всех, кроме рунта, были спилены рога. В качестве вьючного животного фагоры вели с собой лойся, нагруженного их скудными пожитками, пеммиканом и густой кашей. Все фагоры были вооружены.

Несмотря на то, что ровный бриз отгонял корабль от берега, западное течение медленно, но верно несло корабль к земле. Фагоры неустанно следовали за намеченной добычей, миля за милей, и расстояние между ними и кораблем постоянно сокращалось. Их вековечный разум знал, что час, когда они захватят и разрушат корабль, неминуемо наступит.

Деятельность на борту то вспыхивала, то затихала. В одну из ночей прогремело несколько выстрелов. Другой ночью фагоры заметили бегущего вдоль правого борта мужчину, за которым с воплями гнались две женщины. В руках у них блестели ножи. Мужчина бросился в море и пытался плыть к берегу, но вскоре без единого крика утонул в ледяной воде.

Небольшие айсберги, лебедями плывущие по морю, отколовшись от ледника в бухте Осужденных, двигались на запад. Время от времени они тихо толкались в борт «Нового сезона». Лутерин Шокерандит, сидя в разоренной каюте, где лежала Торес Лахл, прислушивался, как глыбы льда трутся о борта их корабля.

Он запер дверь и сидел, держа в руке небольшой топорик. Булимия, порожденная жирной смертью, превратила всех на корабле в возможных врагов. Время от времени он откалывал от корабельных балок щепу. Топливо было ему нужно, чтобы развести в жаровне небольшой огонь, на котором он жарил части туши последнего флебихта. Они с Торес Лахл за восемь или девять (по его оценке) дней, проведенных на борту дней, съели четырех длинноногих коз.

Обычно жирная смерть истязала человека с неделю. К исходу недели больной либо умирал, либо выздоравливал, к нему возвращалось обычное сознание — но тело менялось. Шокерандит следил за мучениями Торес Лахл, подмечал, как меняется ее тело. Пытаясь снять цепи, Торес Лахл в клочья рвала на себе одежду, часто просто зубами, и грызла столб, к которому была прикована. Ее рот превратился в кровавое месиво. Шокерандит глядел на нее с любовью.

Пришло время, и в ее взгляде снова появилась осмысленность. Она улыбнулась ему.

Потом она несколько часов проспала, и ее состояние заметно улучшилось, ибо все, кто выживает после жирной смерти, чудесно себя чувствуют.

Шокерандит расковал ее руки и ноги, принес губку и несколько ведер соленой воды и помог вымыться в тазу. Когда он поддержал Торес Лахл за талию, чтобы женщина не упала, она поцеловала его. Потом оглядела свое нагое тело и разрыдалась.

— Я стала похожа на бочонок. А была такая стройная.

— Это естественно. Посмотри на меня.

Она взглянула на него и рассмеялась сквозь слезы.

Потом они смеялись вместе. Он смотрел на чудесное строение ее нового тела, блестящего от воды, на ее прекрасные плечи, грудь, живот, ноги.

— Таковы люди нового мира, Лутерин, — сказала Торес Лахл, впервые назвав его по имени.

Он потер свои еще не зажившие костяшки пальцев.

— Я рад, что ты выжила.

— Потому, что ты позаботился о своей пленнице.

И совершенно естественно было то, что он обнял ее, поцеловал в истерзанный рот и увлек ее на кровать, где еще недавно сам корчился в агонии болезни. Теперь они слились там в агонии сексуального наслаждения.

Потом он сказал:

— Ты больше не моя пленница, Торес Лахл. Ты первая из женщин, кого я полюбил. Теперь мы оба пленники друг друга. Я заберу тебя в Шивенинк, и мы поднимемся в горы, где живет мой отец. Ты должна увидеть чудо — Великое Колесо Харнабхара.

Она уже начала забывать о том, что случилось, поэтому ответила равнодушно:

— Даже у нас, в Олдорандо, слышали о Великом Колесе. Если ты хочешь, я отправлюсь с тобой. Но на корабле очень тихо. Может быть, стоит подняться и посмотреть, что с остальными? Может быть, они еще страдают от чумы — Одим, и его многочисленное семейство, и команда?

— Побудь со мной еще немного.

Обнимая Торес, он заглянул в ее темные глаза, словно не решаясь разрушить чары этого мгновения. Сейчас он просто не мог почувствовать разницу между любовью и возвращением здоровья.

— В Олдорандо я была врачом, — быстро проговорила Торес. — Мой долг — лечить больных.

Она отвернулась от Лутерина.

— Откуда берется болезнь? От фагоров?

— Да, мы считаем, что от фагоров.

— Значит, наш отважный капитан говорил правду. Наша армия не должна была вернуться в Сиборнал, ее следовало удержать силой, иначе мы разнесли бы чуму; чума была среди нас. Приказ олигарха был скорее мудрым, чем жестоким.

Торес Лахл покачала головой. Она принялась медленно укладывать свои роскошные волосы, глядя в маленькое зеркало и не оборачиваясь к Шокерандиту. И сказала:

— Это слишком простое решение. Приказ олигарха поистине был само зло. Приказ уничтожить жизнь всегда несет в себе зло. То, что он сделал, может оказаться не просто злом — совершенно бесполезным злом. Я знаю кое-что об истинной природе жирной смерти, хотя большую часть Великого Года болезнь находится в спячке и ее трудно изучать. Знания, полученные дорогой ценой в одни времена, легко забываются в другие.

Шокерандит приготовился слушать, но Торес Лахл замолчала и продолжала рассматривать свое лицо, уже закончив прическу. Она послюнявила палец и пригладила брови.

— Поосторожней насчет олигарха. Он знает гораздо больше нас.

Тогда она повернулась и взглянула на него. И веско ответила:

— У меня нет оснований относиться к вашему олигарху с уважением. В отличие от олигархии жирная смерть все же допускает милосердие. От болезни умирают в основном старики и дети: большинство взрослых выживает — больше половины. Их тела меняются необходимым образом, как это произошло с нами.

Она в шутку ткнула его в живот еще мокрым пальцем.

— Наши новые, более коренастые тела суть необходимая дань уважения к природе, Лутерин.

— Но половина населения умрет... общество будет разрушено... Олигархия не допустит, чтобы такое случилось с Сиборналом. Олигарх примет необходимые меры...

Торес махнула рукой.

— В пору, когда гибнет урожай и всем угрожает голод, столь резкое уменьшение населения — скорее благо, чем бедствие. Зато те, кто выжил, — здоровые и сильные люди, они смогут жить и дальше. Жизнь все равно будет продолжаться.

Шокерандит рассмеялся.

— Через пень-колоду...

Торес внезапно нетерпеливо тряхнула головой.

— Нужно подняться на палубу и проверить, кто еще уцелел на корабле. Мне совсем не нравится эта тишина.

— Надеюсь, Эедап Мун Одим выжил, ведь он добрый человек.

— Я узнаю это только тогда, когда сама увижу.

Они поднялись с кровати и в тесноте каюты еще раз оглядели друг друга при скудном свете. Шокерандит потянулся поцеловать ее, но в последний миг Торес убрала губы. Молодые люди вышли в коридор.

То, что произошло, вспомнилось Лутерину чуть позже. Если не тогда, то позднее он понял, чем именно Торес Лахл так привлекала его. Она была желанна ему физически; но более всего — он это не сразу понял — его привлекала ее манера держаться независимо. И только когда по прошествии времени эту независимость постепенно разрушило течение жизни, они пришли к настоящему пониманию.

Но истинное понимание происходящего не могло прийти к Шокерандиту сейчас — только не сейчас, когда его взгляд на мир основывался на прежнем знании мира, психической незащищенности, эмоциональной незрелости, которые в будущем жизнь должна была разрушить и изменить. Между ним и зрелостью еще стояла невинность.

Шокерандит шел первым. Прежде чем подняться на палубу, им предстояло миновать трюм, в котором размещалось многочисленное семейство Одима. Остановившись перед дверью трюма, Лутерин прислушался и различил внутри тихое движение. В каютах по обе стороны коридора стояла полная тишина. Шокерандит попробовал открыть дверь трюма; та была заперта изнутри, и им с Торес никто не ответил.

Когда они поднялись на палубу, он впереди, Торес Лахл следом, три совершено нагих человека в страхе кинулись от них наутек. Эти трое бросили под бизань-мачтой объеденный труп женщины. У трупа были частично оторваны руки и ноги. Торес Лахл подошла взглянуть на мертвую.

— Выбросим ее за борт, — предложил Шокерандит.

— Нет. Она все равно мертва. Оставим ее здесь. Этим нужна еда, чтобы жить.

Они обратили внимание на то, что происходит с кораблем. «Новый сезон», как подсказали им их чувства, больше не двигался. Океанское течение медленно увлекло его к берегу и он сел на мель. Корабль стоял, упершись носом в песчаный язык, отходивший от берега.

К корме судна прибилось несколько мелких айсбергов. Спрыгнуть с носа и пешком добраться до берега, даже не замочив ног, не составляло особого труда. У основания этой длинной песчаной косы, загораживая берег от морских приливов словно стражи, стояли две большие скалы, одна из них высотой, с мачту корабля. В древности скалы наверняка выбросило взрывом из жерла вулкана, хотя нигде на берегу не было никаких признаков вулканических гор. Виднелась лишь гряда низких скалистых утесов, стоящих столь скученно и тесно, что их можно было принять за разрушенную огнем из пушек стену, а за утесами начинались пустоши горчичного цвета, откуда дул незатихающий ледяной ветер, от которого из глаз у наблюдателей катились слезы.

Сморгнув влагу, Шокерандит снова внимательно взглянул на скалу. Он был уверен, что заметил там движение. На мгновение там мелькнула пара фагоров: они уходили прочь от берега, время от времени бросая на корабль внимательные взгляды. Вскоре стало ясно, что пара фагоров направляется навстречу четверым своим собратьям, которые появились на вершине дюны, волоча за собой тушу какого-то животного. Затем из-за скал появились и другие фагоры, большим числом.

Этим утром первая группа анципиталов встретилась с другой, более крупной, которую составляли беглые рабы и четыре фагора, служившие прежде в армии олигарха в качестве вьючных животных. Теперь в отряде было всего тридцать шесть особей. Двурогие развели костер во впадине на подветренной стороне скалы и намеревались зажарить свою добычу, недавно забитую копьями отрядом охотников.

Торес Лахл взволнованно взглянула на Шокерандита.

— Они могут напасть на нас?

— У двурогих врожденная водобоязнь, но они могут легко пройти по песчаной косе и забраться на борт. Нужно побыстрее разыскать кого-нибудь из команды и снять корабль с мели.

— Мы первые заболели жирной смертью, остальные, возможно, еще не поправились.

— Тогда давай найдем какое-нибудь оружие, чтобы защитить корабль.

Они обыскали судно, и то, что они обнаружили, ужаснуло их. Корабль походил на бойню. От чумы не было спасения. Те, кто заперся в каютах поодиночке, почти все умерли от истощения. Те, кто заперся в каютах по двое-трое, убивали первого, кто проявлял признаки заболевания. Все животные на борту были убиты и съедены подчистую, по крайней мере никаких останков не удалось отыскать. В большом трюме, где укрылось семейство Одима, каннибализм торжествовал победу. Из двадцати трех членов семейства восемнадцать человек умерли или были убиты, в основном своими же родственниками. Из пятерых уцелевших троих еще терзало безумие болезни; они обратились в бегство, когда их окликнули. Две молодые женщины были уже в состоянии говорить; их тела претерпели полное превращение. Торес Лахл и Шокерандит осторожно осмотрели трюм и укрылись в кладовой — той, где переболели сами.

В кубрике засовы были задвинуты изнутри. Из-за дверей доносились животные звуки и безумное пение, один и тот же бесконечно повторяемый куплет.

Он увидел голой деву свою,

Все, о чем он мечтал...

Все, о чем он мечтал...

В носовом камбузе они нашли тела Беси Бесамитикахл и старой няни. Беси смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, на ее лице застыло удивление. Обе были мертвы.

В обширной носовой кладовой они разыскали несколько больших крепких ящиков, нетронутых за время бедствия, обрушившегося на корабль.

— Отлично, это наверняка ружья! — воскликнул Шокерандит. Он открыл один из ящиков и под тонкой оберточной бумагой обнаружил целый обеденный сервиз, аккуратно и любовно упакованный, посуду из фарфора высочайшего класса, расписанного милыми сердцу картинами из лесной и крестьянской жизни. В других ящиках тоже был фарфор, лучший из того, что доводилось экспортировать Одиму. Это были подарки, которые Одим вез брату в Шивенинк.

— Этим фагоров не отпугнешь, — с усмешкой сказала Торес Лахл.

— Должно же быть где-то оружие.

Пока они бродили по залитому кровью кораблю, время, казалось, остановилось. Поскольку стояло малое лето, Беталикс заходил ненадолго. Фреир лишь едва поднимался над горизонтом, словно уже лишился сил. Холодный ветер дул не переставая. Один раз с дыханием ветра прилетел какой-то звук, напоминающий грохот далекой грозы.

После грозы повисла гнетущая тишина, которую нарушали только приглушенный плеск волн да время от времени скрип и стук айсбергов о деревянные борта судна. Потом раскат грома повторился, на этот раз ближе и отчетливее. Шокерандит и Торес Лахл с удивлением переглянулись, не в состоянии представить происхождение такого звука. Но фагоры все поняли без размышлений. У них звук продвижения стада фламбергов не вызывал никаких сомнений.

Миллионные стада фламбергов жили у границы ледяных шапок. Огромные массы животных наводняли приполярные регионы. Из всех стран Сиборнала Лорай предлагал самые обширные территории, как нельзя лучше подходящие для фламбергов, с огромными лесами с крепкими деревьями, с бесконечной чередой холмов и озерных долин. В отличие от лойсей фламберги были полуплотоядными и отдавали предпочтение грызунам и птицам, каких удавалось поймать. Но основную часть пропитания фламбергов составляли лишайники, грибы и трава, а также древесная кора. Кроме того, фламберги поедали известную оригинальную разновидность мха, который примитивные племена, населяющие Лорай, называли фламберговым мхом. Во мху содержалось особое вещество, фермент на основе жирной кислоты, защищающий клеточные мембраны животных от губительного воздействия холода, благодаря чему клетки могли эффективно функционировать даже в самые лютые морозы.

Сейчас к берегу приближалось стадо, насчитывающее не менее двух миллионов голов, но в Лорае встречались и гораздо более многочисленные. Стадо только что выбралось из леса и теперь мчалось почти параллельно берегу океана. От топота бесчисленных копыт дрожала земля.

Фагоры на берегу начали проявлять признаки беспокойства. Они бросили костер и жарящееся мясо на произвол судьбы. Двурогие расхаживали взад и вперед по берегу, встревоженно вглядываясь в горизонт, совершенно как люди в минуты нерешительности.

Перед фагорами открывались две возможности для спасения. Они могли взобраться на скалы, возвышающиеся над ними, словно дома, или же напасть на корабль и захватить его. И в том и в другом случае угроза быть растоптанными копытами их бесчисленных предков исчезала.

Наконец появились передовые отряды фламбергов, первые бегуны. Над головами и телами животных во множестве кружили москиты, норовящие насосаться крови из незащищенных носов фламбергов. Москиты к тому же были конкурентами другого насекомого, мухи величиной с королевскую осу. Эти мухи пулей проносились в сотрясающемся воздухе. Одна из мух метнулась к остолбеневшим фагорам и ловко уселась у одного из них между глаз. Муха была желто-полосатая.

Группа анципиталов впала в совершенно не свойственную им панику и принялась бегать вдоль берега. Двурогий, которому на морду уселась муха, бросился прямо на скалу. Ударом ему удалось раздавить муху, но и сам он упал без движения, оглушенный.

Наконец группа фагоров успокоилась и собралась, чтобы обсудить план дальнейших действий. Новоприбывшие принесли с собой тотемные знаки, эмблемы на шестах, останки своих предков в привязи. Эти ссохшиеся воспоминания о прошлом, изъеденные молью прапрапрасталлуны хотя уже почти полностью превратились в кератин, все еще какой-то своей частью находились в текущем бытии. Благодаря этому в определенные моменты эти угасающие существа еще способны были сфокусировать взгляд на творящемся в реальном мире. Их родичи попали в беду и растерялись. Предки вступили с ними в общение. Начались переговоры между живущими и немощными останками в привязи.

Дух вышел из состояния совершенной прострации. Дух был размером не более кролика. Фагор, чьи предки висели на шестах, неуверенно проговорил:

— О драгоценный предок, сегодня уже соединившийся с землей, ты зришь нас здесь в великой опасности на краю сухого мира. Звери-которыми-мы-были несутся на нас толпой и могут растоптать. Укрепи наши руки, направь нас от опасности.

Кератиновые предки передали по привязи изображение, хорошо знакомое всем фагорам; картинка быстро пронеслась от предка к предку: изображение приполярного региона со льдами, холодными болотами, мрачными лесами, где деревья могли вынести любой мороз, с животной жизнью, кишащей даже здесь, в соседних с льдами полярных шапок областях. Теперь, когда Беталикс остался править в небе почти единолично, полярные шапки разрослись. Изображение тысяч живых существ, ютящихся в пещерах и ищущих помощи и содружества у своего бездумного товарища, огня. Жалкие другие, используемые в качестве скота. Ужасающие картины пришествия Фреира, спускающегося темным пятном по воздушным октавам, огромным паучьим силуэтом, цепенящим рассудок. Уход прекрасного Т'Сенн-Хрр, так чудесно мерцающего серебром в темно-синих небесах. Другие постепенно оказываются сынами Фреира, убежавшими прочь и унесшими на своих плечах бездумный дух огня. Много, очень много анципиталов погибло — от наводнений, от жары, в сражениях с обезьяноподобными сынами Фреира.

— Идите вперед быстро и помните, кто ваш враг. Укройтесь в безопасности на борту деревянной вещи, что качается на волнах мира утопленников, убейте там сынов Фреира. Там вы будете в безопасности, до тех пор пока Звери-которыми-мы-были не пройдут мимо. Будьте отважными. Будьте великими. Держите рога высоко!

Слабый голос растворился в грохоте приближающихся копыт. Фагоры поблагодарили великого прапрапрасталлуна низким горловым ворчанием.

Они послушаются советов предка. Фагорам было безразлично, кому принадлежал этот голос, призраку предка или их собственному сознанию. Время и место никак не были связаны в их головах, мыслящих лишь смутными понятиями привязи.

Двурогие начали приближаться к севшему на мель кораблю.

Для них это была вещь совершенно чужеродная. Море олицетворяло ужас анципиталов. Вода проглатывала и уничтожала их род. Корабль выделялся на угасающем оранжевом пламени Фреира, уже наполовину соскользнувшего за горизонт, уже готового сдаться и окончательно нырнуть в убийственное море.

Фагоры покрепче сжали копья и неуверенно двинулись к «Новому сезону».

Песок скрипел под их ногами. Время от времени подвижные уши фагоров разворачивались назад, в сторону несущегося к ним стада фламбергов.

По одну сторону косы скопились мелкие айсберги не выше рогов рунта, бредущего рядом со своей гиллотой. У борта судна тоже сгрудились айсберги; некоторые, словно управляемые неведомой волей, выписывали в море неподалеку от корабля странные фигуры, представляясь в сумеречном свете смутными призраками, отражаясь в воде, словно тени предков в привязи фагоров.

Постепенно коса сужалась, поэтому анципиталам приходилось идти гуськом. Наконец цепочку анципиталов возглавили двое сталлунов. Перед ними высился пустынный корабль.

Неожиданно под ногами передних фагоров что-то треснуло и рассыпалось осколками. Фагоры остановились, но задние толкнули их вперед. Снова что-то захрустело под их ногами, затрещало и рассыпалось. Глянув вниз, они увидели осколки чего-то белого, и это белое простиралось от них до самого борта корабля.

— Впереди лед, и он трескается, — сообщили передние фагоры задним, используя постоянное продолженное «родного» анципиталов. — Возвращаемся, или все проваливаемся в мир утопленников.

— Но мы должны убить сынов Фреира, как велено. Идти вперед.

— Мы не можем, мир утопленников защищает сынов Фреира.

— Тогда возвращаемся. Держим рога высоко.

Спрятавшись под бортом «Нового сезона» Лутерин Шокерандит и Торес Лахл проследили за тем, как их недруги повернули к берегу и укрылись под скалой.

— Они еще могут вернуться. Нужно снять корабль с мели как можно скорее, — сказал Шокерандит. — Давай посмотрим, сколько человек из команды выжило.

— Прежде чем мы отплывем от берега, нужно убить одного или двух фламбергов, если они окажутся неподалеку. Иначе всем нам придется голодать.

Они с тревогой переглянулись. Одинаковая мысль мелькнула в их головах: на борту они находятся с командой мертвецов или в лучшем случае помешанных.

Встав спиной к мачте, они принялись громко сзывать всех на палубу, оглашая своим криком просторы вод и суши. Через некоторое время раздался чей-то ответный крик. Тогда они закричали, чтобы человек поднимался наверх.

Из кормового отсека, шатаясь, появился мужчина. Он тоже претерпел метаморфозы и имел типичный вид пережившего жирную смерть, фигуру-бочонок. Его одежда стала ему мала и лопалась, некогда худое лицо стало широким и казалось забавно растянутым. Они с трудом узнали в этом человеке Харбина Фашналгида.

— Рад, что ты жив, — сказал Шокерандит.

Изменившийся Фашналгид предостерегающе поднял руку и тяжело уселся на палубу.

— Не подходите ко мне, — сказал он. И прикрыл лицо руками.

— Если ты уже оправился, то нам нужна помощь, мы снова хотим выйти в море, — сказал Шокерандит.

Фашналгид рассмеялся, не поднимая глаз. Шокерандит заметил, что на руках и одежде капитана запеклась кровь.

— Оставь его в покое, ему нужно прийти в себя, — проговорила Торес Лахл.

Фашналгид издал хриплый смешок и взглянул на них:

— Как можно после этого прийти в себя! Как возможно! — закричал он. — И зачем мне приходить в себя... Последние несколько дней я ел сырое мясо аранга — а для того, чтобы получить это мясо, я убил человека... Я съел все — с потрохами... А потом нашел Беси Бесамитикахл, она мертва. Беси, моя дорогая, доверчивая девочка... Зачем мне приходить в себя? Я хочу умереть.

— Ты скоро поправишься, — сказала Торес Лахл. — А ее ты едва знал.

— Мне очень жаль Беси, — подал голос Шокерандит. — Но нужно снять корабль с мели.

Фашналгид ожег их взглядом.

— В этом вы все — сразу уступаете обстоятельствам, проклятые слабаки! Вам все равно, что случилось, вы делаете то, что должны. По мне, пусть этот корабль сгниет, плевать.

— Ты пьян, Харбин.

Шокерандит чувствовал моральное превосходство над этой жалкой фигурой.

— Беси умерла. Мне теперь все равно.

Фашналгид лег на палубу.

Торес Лахл повернулась к Шокерандиту. Они двинулись прочь.

Взяв пожарные топоры, они взломали дверь каюты и спустились вниз.

Когда Шокерандит оказался в коридоре, на него бросился нагой мужчина. Человек схватил Шокерандита за горло и повалил на колени. Нападающий — родственник Одима — больше походил на обезумевшее животное, чем на человека. Он вцепился скрюченными пальцами в Шокерандита без явной попытки одолеть его. Шокерандит ударил человека кулаком в лицо, потом оторвал от себя его руки и сильно толкнул. Безумец упал на спину, Шокерандит пнул его в живот, уперся ему коленом в грудь и придавил к палубе.

— Что теперь с ним делать? Бросим его фагорам?

— Свяжем и оставим в каюте.

— Не стоит рисковать.

Шокерандит подобрал с пола тяжелый нож и, размахнувшись, ударил распростертого мужчину рукояткой по голове. Тот мигом обмяк.

Потом они направились на корму, к каюте капитана. Каюта была заперта, но под их дружными ударами замок сломался, и они ворвались внутрь. И оказались в довольно просторном помещении, хорошо обставленном, с иллюминаторами, из которых открывался вид на море.

Но тут же отпрянули обратно к дверям. На полу спиной к иллюминаторам сидел человек с нацеленным на них старинным мушкетом с дулом-раструбом в руках.

— Не стреляйте! — поспешно проговорил Шокерандит. — Мы не причиним вам вреда.

Мужчина поднялся на ноги. И опустил оружие.

— Я чуть не пристрелил вас — решил, что вы тронутые.

Фигура человека была непривычно плотной и коренастой. Он наверняка уже пережил жирную смерть. Они узнали капитана. Несколько корабельных офицеров лежали на полу со связанными руками. Их рты были заткнуты тряпками.

— Нам тут пришлось повеселиться, — объяснил капитан. — Но мы отлично провели время. По счастью, я был первым, кто пришел в себя, и мы потеряли только одного товарища — для употребления в пищу, скажем так, извините за выражение. Еще несколько часов, и все эти офицеры поправятся окончательно.

— Значит, сейчас вы можете оставить их и помочь нам осмотреть корабль, — резко проговорил Шокерандит. — Мы сели на мель, а на берегу фагоры, которые вот-вот нападут на нас.

— А как дела у хозяина, Эедапа Мун Одима? — спросил капитан, выходя вместе с ними из каюты с ружьем в руках.

— Одима мы пока не видели.

Они нашли его позже. Одим заперся в каюте с запасом воды, сушеной рыбы и корабельных сухарей, как только почувствовал первое приближение болезни. Он тоже претерпел метаморфозу. Теперь он стал на несколько дюймов ниже ростом, но его тело осталось таким же стройным, как прежде. Характерная выправка исчезла. Теперь Одим был одет в просторную, не по размеру, моряцкую одежду. Мигая, он вышел на палубу, словно медведь, пробудившийся от зимней спячки.

Когда они окликнули его, он быстро оглянулся и нахмурился. Шокерандит медленно и осторожно подошел, отлично понимая, что наверняка уже видел всех, кто пережил на борту корабля жирную смерть. Он назвал Одиму свое имя.

Не обращая на Шокерандита внимания, Одим подошел к борту и перегнулся через поручни. Когда он заговорил, его голос дрожал от гнева:

— Только взгляните на это варварство! Какой-то прохвост выбросил за борт мои лучшие тарелки. Это просто кошмар, такое расточительство. То, что на корабле вспыхнула болезнь, не может служить оправданием... Кто это сделал? Я требую ответа. Этот негодяй не поплывет со мной дальше.

— Ну... — подала было голос Торес Лахл.

— Э-э-э... — протянул Шокерандит. Потом собрался с духом и сказал:

— Сударь, признаюсь, что это я. На нас напали фагоры, и мы были вынуждены поступить так.

Шокерандит указал на фагоров, которых и сейчас можно было видеть на пригорке.

— В фагоров нужно стрелять, а не бросать в них тарелки, сумасшедший, — рассерженно проговорил Одим. Он уже обуздал свой гнев. — Вы впали в безумие — это ваше оправдание?

— На этом корабле не было оружия, чтобы защищаться. Мы увидели, что фагоры собираются напасть — а они бы повторили попытки, если бы оказались в безвыходном положении, и я намеренно сбросил ящик с этими тарелками за борт, чтобы закрыть песок внизу. Как я и рассчитывал, мохнатые поверили, что ступили на тонкий лед, и поспешно отошли назад. Мне очень жаль, что ваш фарфор пропал, но зато мы спасли корабль.

Одим ничего не ответил. Он оглянулся на палубу, куда-то на мачту. Потом достал из кармана небольшую черную записную книжку и изучил ее.

— В Шивенинке этот сервиз можно было бы продать за тысячу сибов, — сказал он негромко, быстро взглянув на присутствующих.

— Зато мы спасли весь остальной фарфор на корабле, — сказала Торес Лахл. — Все остальные ваши ящики невредимы. Как ваша семья?

Что-то бормоча себе под нос, Одим делал в блокноте пометки карандашом.

— А может быть, и дороже... Что ж, спасибо, спасибо... Хотелось бы знать, когда такой тонкий фарфор снова смогут производить? Быть может, не раньше весны следующего Великого Года, только через несколько веков, в будущем. Почему никто из вас об этом не задумался?

Он рассеянно повернулся, чтобы пожать руку Шокерандиту, глядя при этом куда-то в сторону:

— Мои благодарности. И спасибо за то, что спасли корабль.

— Нам еще нужно снять корабль с мели, — напомнил капитан.

Шум, производимый стадом фламбергов, стал еще громче. Они повернулись, чтобы посмотреть туда, где менее чем в миле от них по суше катила живая волна копытных. Одим исчез, никем не замеченный.

И лишь погодя они открыли причину его чуть эксцентричного поведения. Не только смерть дорогой Беси Бесамитикахл расстроила Одима. Из трех его детей лишь старший сын, Кенигг, пережил мучения жирной смерти. Жена Одима умерла. От ее тела и головы ничего не осталось, кроме груды костей.

Снять корабль с мели удалось лишь через несколько часов. Когда часть членов экипажа снова встала на ноги, после нескольких попыток под командованием капитана корабль вновь был готов к плаванию. Тех, кто еще болел, устроили с возможным комфортом в каюте врача. Раненых осмотрели и перевязали. Выздоравливающих вынесли на свежий воздух. Умерших завернули в одеяла и выложили ровным рядом на верхней палубе. Выживших оказалось двадцать один человек, включая капитана и одиннадцать членов экипажа.

Когда все были осмотрены и пересчитаны и на корабле воцарился порядок, устроили службу, дабы восславить бога Азоиаксика и установить положенный ход вещей.

Распевая свои наивные гимны, они не замечали того, что над их выживанием не властен ни один из признанных местных богов.

В тот период Гелликония приближалась к условиям, примерно соответствующим тем, что существовали до того, как Беталикс оказался втянутым в гравитационное поле сверхгиганта класса A. Прежде планета порождала разнообразие видов и классов существ, от вирусов до китов, ограничивая энергопотребление или сложность поддержания жизни благодаря усложнению клеточной организации, необходимому для выстраивания блоков высшего ментального существования — мышления, логического умозаключения и, наконец, проницательности, соответствующей полноценному сознанию. В этом отношении анципиталы превосходили прочие виды существ Гелликонии.

Анципиталы были неотъемлемой частью общей интегральной схемы существования биосферы Гелликонии. Одной из функций этой оси системы — что осознавал мало кто из живущих — было поддержание оптимальных условий существования. Как желто-полосатая муха не могла жить без фламбергов, так, с другой стороны, фламберги не могли жить без желто-полосатой мухи. Все проявления жизни были взаимосвязаны.

Захват Беталикса сверхгигантом стал событием величайшего значения, совершенно не катастрофическим для жизни на Гелликонии, хотя многим видам и классам живых существ это событие принесло гибель. Воздействие захвата оказалось существенным для биосферы, но она его выдержала, хоть и изменилась. Планеты сами о себе позаботились. Луна исчезла; но процессы жизнедеятельности продолжались, хотя и через посредство катастроф, несущих с собой штормы и ураганы, длящиеся иногда сотни лет.

Сверхактивное излучение нового солнца повлекло за собой гораздо большие жертвы. Огромное количество биологических типов было просто уничтожено, другие выжили только благодаря мутациям. Среди новых видов были такие, кто с эволюционной точки зрения начал развиваться чрезвычайно бурно; эти выжили в новых условиях окружающей среды только ценой части себя. Ассатасси в море, рождающиеся из червей, возникающих из разлагающихся тел своих родителей; лойси и двулойси, некрогены, напоминающие млекопитающих, но лишенные матки; человеческое стадо — вот каковы были некоторые из новых типов живых существ, родившихся под влиянием новых условий существования за восемь миллионов лет до сегодняшнего дня.

Новые существа были продуктом стремления биосферы к целостности и выполняли свою задачу за время, потребное для наибольшей перемены. До захвата Фреиром в атмосфере Гелликонии содержалось большое количество двуокиси углерода, защищающей жизнь благодаря парниковому эффекту, устанавливающему среднюю температуру -7 градусов Цельсия. После захвата содержание двуокиси углерода в атмосфере начало уменьшаться, во время периастра двуокись углерода соединялась с водой в виде углеродных скал и камней. Уровень содержания кислорода повысился до значения, более подходящего новым существам: люди не могли жить в бедном кислородом Никтрихке, как жили теперь фагоры. В морях увеличение концентрации макромолекул привело к повышению активности далее по пищевым цепочкам. Все эти изменения параметров существования происходили в рамках регулирующих функций биосферы Гелликонии.

Люди, наиболее сложно организованные формы жизни, были наиболее уязвимы. Однако они могли восстать духом против идеи, их совместное, общественное проживание никогда не было чем-то большим, нежели частью нового баланса расстановки сил, возникшего на их родной планете. В этом отношении они мало чем отличались от рыб, грибов и лишайников или фагоров.

Для того чтобы наилучшим образом функционировать в новых, до предела ужесточившихся условиях Гелликонии, эволюция внедрила систему регулирования человеческой массы на планете. Плеоморфный вирус «гелико» и его коренной носитель, вошь акропода, быстро переносились с фагоров на людей. Вирус вызывал эпидемии продолжительностью до двух обычных лет Гелликонии, весной и осенью Великого Года, затихая и впадая в спячку между двумя этими циклами. Два временных проявления болезни были известны как жирная смерть и костная лихорадка.

Физиологическое гендерное различие между мужчинами и женщинами было невелико; тем не менее оба пола обнаруживали заметные конституционные изменения в зависимости от времен Великого Года. В летний период Великого Года мужчины и женщины весили приблизительно около ста двадцати фунтов. Осенью же и зимой происходит существенное изменение массы тела.

Весной вес тела уцелевших составлял около девяноста фунтов, люди становились подобны иссохшим скелетам, словно испытали все невзгоды жизни. Эта худоба передавалась по наследству. В период постоянно нарастающей жары поджарость была необходима для выживания. Постепенно худоба медленно сходила на нет, и со временем люди снова набирали вес, равный в среднем ста двадцати фунтам.

К зиме вирус возвращался, отчасти повинуясь сигналам желез. Выжившие после вирусной атаки не теряли, а прибавляли в весе — в среднем до пятидесяти процентов своего веса до болезни. Люди переходили из состояния эктоморфов одного экстремального положения к эндоморфам другого экстремума.

Этот патологический процесс выполнял важнейшую функцию поддержания существования человечества как вида, оказывая побочный эффект, благоприятный для биосферы в целом. По мере весеннего роста энергетической квоты планета требовала увеличения способной систематически обрабатывать ее функциональной биомассы, в то время как зимой сокращение притока к поверхности космических энергий требовало уменьшения биомассы. Вирус помогал людям приспособиться к новым условиям организации пищевых цепочек в биосфере.

Человеческое существование было невозможно без вируса, как существование стад фламбергов было бы совершенно невозможно без проклятия желто-полосатой мухи.

Вирус уничтожал. Но тем самым дарил жизнь.

Глава 8

Насилие матери

С берега дул ровный легкий ветерок. Облака расступились, явив в вышине Беталикс. Море сверкало, брызгая мельчайшими жемчужинами воды и пены. «Новый сезон» быстро шел на юго-запад, и ветер пел в его снастях.

Вдоль берегов Лорая на севере стояли Осенние дворцы, одна терраса над другой. В этих камнях, простирающихся вдоль берегов в пространстве и во времени, были заключены сны давно забытых тиранов. По легенде некогда в этих гулких стенах обитал сам король Дэннис. Со дня своего основания дворцы, подобно некоторым незавершенным человеческим отношениям, никогда не считались постоянно обитаемыми, как никогда не считались полностью покинутыми. Дворцы оказались слишком грандиозными и для тех, кто воздвиг их, и для тех, кто их унаследовал. Но с той поры как «осень» впервые окутала эти башни, вознесшиеся над протяженными гранитными стенами, дворцы постоянно использовались — уже долгое время. Человеческие существа — целые племена — обитали здесь, подобно птицам в заброшенном саду.

Ученые мужи, вовсю штудирующие прошлое, тоже наведывались в Осенние дворцы. Для них дворцы были крупнейшим археологическим полигоном в мире, где разрушенные подвалы могли намеками поведать о прошлом человека. И что это были за подвалы! Лабиринты бесконечных переходов, уходящих в недра земли и в скалы, выстроенные словно для того, чтобы добывать тепло из самого сердца Гелликонии. Здесь можно было найти воспоминания, запечатленные в глине и камне: крылышки древних насекомых, отпечатки скелетной структуры листьев давно исчезнувших видов деревьев, черепа, которые можно было измерить, зубы, которые можно было вставить обратно в лунки в черепе, мусорные кучи, оружие, рассыпающееся в ржавчину... историю планеты, терпеливо дожидающуюся расшифровки и понимания и так же мучительно остающуюся вне понимания, как и исчезнувшие человеческие жизни.

Дворцы виднелись в дымке бледными силуэтами, и «Новый сезон» прошел мимо них, оставив далеко по правому борту.

Поредевшая команда время от времени замечала другие корабли. Когда проходили мимо порта Идживибир, пришлось обогнуть рыболовецкую флотилию, активно занятую своим делом. Дальше в море часто встречались военные корабли, напоминающие о том, что раздор между Ускутошком и Брибахром до сих пор не окончен. Никто не замечал их и даже не пытался подать сигнал. Следом за кораблем плыли ледяные дельфины.

После Класита капитан решил, что настала пора высадиться на берег. Здешние воды были ему знакомы и он решил запастись провизией перед последним долгим переходом до шивенинкского порта Ривеник. Пассажиры сомневались в мудрости решения высадиться на берег, особенно ввиду памятной недавней стычки с фагорами, но капитан был уверен, что на суше опасности нет и в помине.

Эта часть Лорая находилась на севере тропиков и все еще была плодородна. На берегу лежала малонаселенная страна богатых лесов, озер, рек и полей. Еще севернее начинались каспиарновые леса и древние скалы, тянущиеся до самой ледяной полярной шапки.

На берегу отдыхали шлемовые тюлени, встречавшие ревом пассажиров «Нового сезона». Охотиться было просто — тюлени не оказывали сопротивления, когда их забивали веслами. Веслом нужно было попасть тюленю под нижнюю челюсть, в уязвимое место на горле, перекрывая доступ воздуха в легкие, и животное умирало от удушья. Мореплаватели смущенно отводили взгляды, пока тюлени катались по камням в агонии. Другие тюлени часто пытались помочь своим товарищам, жалобно скуля при этом.

Головы этой породы тюленей венчало нечто похожее на шлем. «Шлем» был видоизменившимися рогами — в далеком прошлом тюлени произошли от сухопутных животных, вынужденных, спасаясь от Вейр-Зимы, бежать обратно в океан. Теперь шлемы защищали уши и глаза животных, а также череп.

Стоило людям немного отвлечься от своей добычи, как из моря появились ходячие рыбы и прямо из пены волн бросились по пологому каменистому берегу к тюленям, многие из которых еще умирали, и жадно принялись вырывать куски мяса из жирных тел.

— Эй! — крикнул Шокерандит и ударил веслом одну из рыб. Остальные испуганно разбежались и попрятались среди камней. Раненная Шокерандитом рыба осталась лежать рядом с тюленем. Шокерандит поднял ее и показал Одиму и Фашналгиду.

Длиной она была не менее метра. Шесть «ног» рыбы на самом деле были плавниками. Рыба обладала большой зубастой пастью и длинными мясистыми усами. Она крутила головой из стороны в сторону, щелкая зубами и пытаясь ухватить руку своего пленителя. Ничего не выражающие бледные глаза смотрели на людей.

— Видите, кого я поймал? — спросил Шокерандит. — Это скаппер. Очень скоро эти рыбы выйдут на сушу многими тысячами. Большую часть сожрут птицы. Но некоторые выживут и пророют в земле норы, где поселятся в безопасности. Потом, когда придет Вейр-Зима, эти рыбы вырастут длинными, как змеи.

— Это черви Вутры, их еще так называют, — заметил капитан. — Лучше выбросьте ее, господин. Этих рыб моряки не употребляют в пищу.

— Но в Лорае скаппера едят.

Капитан ответил вежливо, но твердо.

— Сударь, в Лорае едят и червей — и признают их деликатесом. А эти рыбы ядовиты. Лорайцы варят их с ядовитыми лишайниками и говорят что два яда убивают друг друга. Я лично, сударь, пробовал это блюдо — несколько лет назад, когда потерпел у этих берегов крушение. И до сих пор от вида и вкуса этой рыбы меня воротит, и уж, конечно, я не хочу, чтобы мои люди набивали животы этой пакостью.

— Хорошо.

Шокерандит выбросил извивающуюся рыбу в море.

Над их головами с криками носились фагоровы белые птицы и другие пернатые. Моряки, освежевав шесть шлемовых тюленей, поскорее отнесли мясо к шлюпке. Остатки бросили на берегу, другим хищникам.

Торес Лахл молча плакала.

— Забирайтесь-ка в лодку, — велел Фашналгид. — Зачем лить слезы?

— Какое ужасное место, — ответила женщина, отворачиваясь от капитана. — Место, где из воды выбираются ходячие рыбы и где все поедает вся.

— Таков мир, сударыня. Прыгайте в лодку.

Они поплыли обратно к кораблю, а птицы преследовали их, и кричали, и плакали.

«Новый сезон» поднял паруса и снова пошел по тихой воде в сторону Шивенинка. Торес Лахл пыталась поговорить с Шокерандитом, но тот приказал ей отойти. Ему нужно было что-то обсудить с Фашналгидом. Торес Лахл встала у борта и, приложив ладонь козырьком к глазам, принялась рассматривать неясный дальний берег.

К ней подошел Одим и встал рядом.

— Не нужно печалиться. Очень скоро мы доберемся до Ривеника и там уже будем в безопасности. Мой брат позаботится о нас, у нас появится время отдохнуть и забыть все обрушившиеся на наши плечи несчастья.

Слезы снова навернулись на глаза Торес Лахл.

— Вы верите в бога? — спросила она, повернув к Одиму мокрое от слез лицо. — Во время этого плавания вам пришлось пережить такое горе.

Одим помолчал, прежде чем ответить.

— Сударыня, всю жизнь я прожил в Ускутошке. Моя вера та же, что у ускутов.

Я был верующим человеком — то есть регулярно молился Азоиаксику, богу Сиборнала. Теперь мне пришлось уехать из этой страны, или, скорее, эта страна заставила меня уехать, изгнала меня, поскольку я не ускут. Я сам теперь вижу, насколько я не ускут. И более того, я вдруг обнаружил, что совершенно не верю в Бога. После того, как Бог ушел от меня, я почувствовал, как с моей души словно сняли камень.

В подтверждение своих слов Одим постучал себя по груди.

— Я говорю об этом только вам, потому что вы не ускутка.

Торес Лахл махнула рукой в сторону берега, мимо которого они проплывали.

— Этот жестокий край... эти ужасные животные... и все, о чем я думала... мой муж пал в битве... кошмар, который творился на этом корабле... все становится только хуже, год от года... Почему я не родилась во времена весны? Извините, Одим, — это так непохоже на меня...

Помолчав, он мягко сказал:

— Я вас понимаю. Я тоже пережил страшное горе. Моя жена, мои дети, дорогая Беси... Но я нисходил в паук, разговаривал с духом жены, и она утешила меня. Почему бы вам не обратиться к своему мужу в пауке, сударыня?

Она тихо ответила ему:

— Да, да, я уже спускалась к призракам и встречалась с мужем. Но он не таков, каким я бы хотела его видеть. Он утешил меня и сказал, что я должна найти свое счастье с Лутерином Шокерандитом. Он простил меня. Он так добр, все простил...

— В самом деле? Из того, что я слышал и видел, можно решить, что Лутерин вполне приятный и достойный молодой человек.

— Я никогда не смогу простить его. Я его ненавижу. Он убил Бандала Эйта. Как я могу принять его?

Торес Лахл вздрогнула от терзающих ее внутренних противоречий.

Одим пожал широкими плечами.

— Но если так советует призрак вашего мужа....

— Я женщина с принципами. Может быть, когда ты мертв, прощать легче. Все призраки говорят одинаковыми голосами, сладкими, как дух разложения. Наверное, я больше не стану входить в паук, это дурная привычка, нужно ее бросить... Я не могу принять мужчину, который превратил меня в рабыню — с какими бы намерениями он ни предлагал стать его женой. Никогда. Это будет противно моей натуре.

Одим накрыл руку девушки своей.

— Противно вашей натуре, в самом деле? Тогда вам стоит подумать о том, что за жизнь может ожидать нас, изгнанников, в новом мире, как пытаюсь представить это себе я. Мне двадцать пять лет и пять теннеров — я уже не зеленый юнец! А вы еще моложе. Олигархия старательно заботится о том, чтобы превратить весь мир в камеру пыток. Но явью это становится только для тех, кто позволяет себе верить в это.

Когда мы вышли на берег, чтобы убить тюленей — всего шесть из тысяч и тысяч, всего лишь! — мне вдруг представилось, до чего замечательным образом изменилось мое тело в предчувствии близкой зимы! Я нарастил на теле жир и изгнал из своей души бога Азоиаксика... — Одим вздохнул. — Мне трудно вести сложные беседы. Я гораздо ловчее управляюсь с цифрами. Ведь я всего лишь купец, понимаете, сударыня? Но метаморфозы, которые нам пришлось перенести — мне показалось, что это так прекрасно... что мы должны, просто обязаны, жить в согласии с природой и ее мудрой бухгалтерией.

— Вы считаете, я должна сдаться на милость Шокерандита, да? — спросила Торес Лахл, глядя Одиму прямо в глаза.

В уголках губ купца появилась улыбка.

— Харбин Фашналгид тоже смотрит на вас благосклонно, сударыня.

Они рассмеялись, и Кенигг, единственный выживший сын Одима, подбежал к ним и обнял. Одим наклонился и расцеловал сына в обе щеки.

— Вы удивительный человек, Одим, я всегда так считала, — сказала Торес Лахл, прикасаясь к руке Одима.

— Вы тоже замечательная — только не перестарайтесь, иначе это помешает вашему счастью. Так говорили в Кай-Джувеке в старые времена.

Торес Лахл склонила голову, словно соглашаясь, и в ее глазах блеснули слезы.

Когда корабль подходил к берегам Шивенинка, погода внезапно испортилась. Шивенинк был узкой полоской земли, страной, почти целиком состоящей в основном из прекрасных, но совершенно безжизненных горных цепей — то был Шивенинкский хребет, давший имя и самой стране. Хребет разделял земли Лорая и Брибахра.

Шивенинкцы были мирными и богобоязненными людьми. Казалось, весь их гнев иссяк в пору страшных первородных тектонических катаклизмов, породивших их горную страну. В укромном месте природной твердыни шивенинкцы построили артефакт, чудо света, придавшее их нации особую святость и устремленность, Великое Колесо Харнабхара. Это колесо превратилось в символ не просто Сиборнала, но всего мира.

Огромные киты высовывали из вод клювастые головы, чтобы поглядеть, как «Новый сезон» входит в воды Шивенинка. Внезапная метель, налетевшая на корабль, почти полностью скрыла из вида китов.

Последние дни плавания давались с большим трудом. Ветер свистел в снастях, волны били в борта и осыпали палубу ледяными брызгами; бриг раскачивался из стороны в сторону — игрушка во власти яростных волн. В густых сумерках, ужасно похожих на полную тьму — то был час заката Фреира, — морякам приходилось лазить по вантам. Из-за нового строения тел это было нелегко, руки стали неловкими. Моряки взбирались на мачты — мокрые, пронизываемые до костей ветром, избитые и измученные. Потом снова спускались на палубу, беспрестанно окатываемую волнами. Бесполезные паруса были убраны.

Команда была занята, и из-за острой нехватки людей Шокерандиту и Фашналгиду вместе с выжившими родственниками Одима приходилось работать у помп. Две помпы находились в центральной части корабля, на нижней палубе возле грот-мачты. Работать у помпы могли одновременно восемь человек, по четыре на каждую ручку. В маленьком помповом отсеке едва хватало места для шестнадцати человек. Волны беспрестанно обрушивались на верхнюю палубу, вода катилась вниз, и казалось, что все труды пропадают зря, что это никогда не кончится. Люди с проклятиями продолжали качать, помпы скрипели, словно злобные старухи, вода все лилась и лилась.

По прошествии двадцати четырех часов ветер начал стихать, барометр установился, волны перестали походить на горы. Медленно кружась, падал снег, со стороны суши ровно дул слабый ветер. На берегу не было видно ничего, хотя его близость ощущалась постоянно, словно там залегло какое-то огромное существо, окаменевшее, но готовое вот-вот проснуться от векового сна. Мореплаватели глядели в сторону берега, напрягая глаза, но ничего не видели в густом снегу.

На следующий день погода улучшилась, словно своим оркестром приветствуя их труды.

В зеленых водах вокруг плавали запорошенные снегом айсберги. Над головой сиял Беталикс. Спящее существо медленно пробуждалось, показываясь миру. Поначалу были видны лишь его ноги.

На фоне огромных голубовато-зеленых бастионов, чьи вершины терялись в облаках, корабль превратился в игрушку. Он, снова под всеми парусами, на отличной скорости шел вперед, на запад, и бастионы представали во всей красе. Эта горная страна не поддавалась пониманию, каждая вершина казалась выше предыдущей. Выходящие из моря огромные гранитные столбы словно были намеренно вырублены для важных целей человеческой рукой, с тем чтобы служить опорой уходящим почти вертикально вверх стенам скал. Тут и там за крутые склоны цеплялись деревья, находя укромные места в складках утесов. Белые от снега горизонтальные извилины-морщины подчеркивали трещины на каждой гранитной стене.

Пропасти между горными склонами были глубоки и вместительны — там горы хранили запасы мрака и бурь. В этих ущельях постоянно сверкали молнии. Над пропастями, опираясь на восходящие потоки воздуха, реяли белые птицы. Из нутра этих мглистых ущелий доносились странные, небывалые звуки, разносившиеся над просторами вод множащимся эхом, болезненно обжигая сознание людей, словно соль, засыхающая на их губах белым налетом.

Редкие лучи солнца, которым удавалось проникнуть в эти туманные провалы, высвечивали в их дальних углах голубые потеки ледников, исполинские водопады, застывшие навеки, некогда обрушивавшиеся с высочайших горных вершин, лед, камень и ветер, почти постоянно укрытые облаками.

Потом показалась бухта, еще больше предыдущей. Залив, окруженный черными стенами. В устье залива из воды поднималась скала, которую не смогло подточить и одолеть море; на скале был устроен маяк. Этот знак присутствия человека лишь усугублял чувство гнетущего одиночества. Капитан кивнул и проговорил:

— Это залив Ваджачар. Отсюда можно увидеть и сам Ваджачар — он торчит из моря, словно зуб на нижней челюсти залива.

Они поплыли дальше, и огромный возвышающийся кусок мира, казалось, плыл вместе с ними.

Позже, когда они добрались до полуострова Шивен, береговой пейзаж отчасти утратил гнетущую грандиозность. Чтобы дойти до Ривеника, требовалось обогнуть полуостров. На его берегах не было бухт. Главной отличительной чертой Шивена были его размеры. Даже бывалые моряки в часы, свободные от вахт, поднимались на палубу, чтобы насладиться зрелищем.

Пологие просторные склоны Шивена покрывала растительность. Ползучие растения свешивались вниз, ниспадая, словно миниатюрные водопады, начавшие да так и не завершившие свое падение, иссеченные ветрами, терзающими морщинистый лик скал. Временами облака расступались, чтобы продемонстрировать снежные вершины великих скалистых гор, подпирающих небеса. Это был южный отрог хребта, изогнувшегося на север, чтобы там соединиться с огромным лавовым плато, составляющим часть полярной ледяной шапки.

В нескольких милях от корабля хребет поднимался на шесть с четвертью миль над уровнем моря. Превышая все мыслимые земные горы, Шивенинкский хребет уступал разве что Верхнему Никтрихку Кампаннлата. Хребет являл собой один из самых примечательных видов планеты. В круговерти порожденных им самим бурь, в собственном особом климате, Великий Хребет изредка являлся человеческому взору, устремленному разве что с палуб проплывающих кораблей.

Освещенные почти горизонтальными лучами Фреира, горы были ареной игры теней и света, от которой захватывало дух. Мореплавателям все казалось новым и замечательным, все вызывало восторг. Для того чтобы увидеть такое величие, все высыпали на палубу. Хотя они видели это впервые, зрелище оставалось невероятно древним, даже по планетарным понятиям.

Вершины, что вздымались над ними, образовались примерно четыре тысячи с лишним миллионов лет назад, когда в кору Гелликонии, формирование которой еще не завершилось, врезался метеорит. Шивенинкский хребет, Западный Барьер Кампаннлата, а также далекие горы Геспагората остались памятником этим событиям, образовав сегменты огромного круга, представляющего собой результат единого мощного выброса. Океан Климента, который моряки считали бескрайним, лежал в сердце первичного кратера.

Так они плыли день за днем. По правому борту, словно во сне, тянулся полуостров, неизменный, словно бы нескончаемый.

Один раз они миновали небольшой остров, жалкий прыщик на лике океана, частицу, отколовшуюся от массы материка. И хотя было трудно представить, что кто-то способен жить в таких ужасающих условиях, тем не менее остров был обитаем. Корабля достиг запах костра; запах дыма и вид хижин, притулившихся между деревьями, разбудил в мореплавателях тоску по твердой земле, но капитан словно ничего не слышал и не видел.

— Эти островитяне сплошные пираты, отчаянные головорезы, а есть и такие, кто потерял свои корабли во время штормов. Стоит нам пристать к берегу, и они немедленно убьют нас и попытаются захватить наш корабль. Я скорее доверюсь стервятникам.

От острова отчалили три длинных кожаных каноэ. Шокерандит пустил по кругу подзорную трубу, и все увидели мужчин, одетых в черное, которые что было сил гребли им вдогонку, так, словно от этого зависели их жизни. На носу одной из лодок стояла нагая женщина с распущенными волосами. На руках она держала ребенка и кормила его грудью.

В тот же миг с гор налетела новая буря, мгновенно затянув море мглой. Снежинки падали на грудь женщины и таяли там.

«Новый сезон» шел на всех парусах, и каноэ было за ним не угнаться. Скоро лодки остались далеко за кормой. И все равно гребцы продолжали трудиться с прежним пылом. Каноэ уже почти скрылись из виду, а мужчины в черном по-прежнему гребли словно безумные.

Раз или два облака и туман расступались, и мореплаватели могли ненадолго увидеть вершины Шивена. Те, кто первыми замечали разрыв в облаках, немедленно оповещали криками остальных, и все стремглав бросались на палубу, чтобы с восторгом лицезреть, как высоко в небеса уходили сочащиеся влагой скалы, вертикальные джунгли, снежные равнины.

Один раз они увидели обвал. Часть утеса оторвалась от массы полуострова и рухнула в море. Падение продолжалось, казалось, бесконечно, увлекая за собой все больше камней и скал. Там, где камни падали в море, вздымались громадные волны. Огромный клин льда упал и исчез под водой, чтобы вновь лениво появиться на поверхности. Вслед за первой льдиной упали другие — очевидно, ледник был скрыт наверху, где-то в облаках. Падение льдин рождало могучий звук и многократное эхо.

Колония коричневых птиц числом в несколько тысяч, крича от страха, снялась с берега. И так много было этих птиц, что шум их крыльев, когда они пролетали над кораблем, напоминал рев небольшой бури. Колония летела над ними в течение получаса, и капитан подстрелил нескольких птиц, чтобы разнообразить корабельное меню.

Когда же наконец бриг обогнул полуостров и взял курс на север, и до Ривеника оставалось два дня ходу, налетел новый шторм. Но этот шторм был слабее предыдущего. Корабль кружило в вихрях тумана и снега, налетающих мерными зарядами. Целый день солнце светило сквозь туман и метель неясным пятном, снег падал огромными хлопьями размером с человеческий кулак.

Но мало-помалу буран утих, измученные люди у помп наконец смогли, шатаясь, отправиться спать, и в эту самую пору перед кораблем возникла далекая полоска берега.

Утесы на этом берегу были не такими отвесными, хотя вселяли такой же благоговейный восторг. Из одной набрякшей дождем тучи выступила огромная, окутанная туманом статуя человека.

Человек словно бы собирался прыгнуть с берега на палубу «Нового сезона».

Торес Лахл вскрикнула от испуга.

— Это статуя Героя, госпожа, — сказал один из матросов, желая успокоить ее. — Знак того, что наше плавание подходит к концу — и хорошее предзнаменование.

Как только стало возможно оценить размеры берега, мореплаватели поняли, что статуя огромна. При помощи секстанта капитан продемонстрировал, что высота статуи составляет около тысячи метров.

Руки Героя были подняты над головой и чуть выдвинуты вперед. Колени чуть согнуты. Поза говорила о том, что он собирается то ли прыгнуть в море, то ли взлететь. Последнее подтверждала пара крыльев — или широко распахнутый плащ, развевающийся за широкими плечами. Для равновесия ступни статуи составляли единое целое с поверхностью скалы, из которой, очевидно, были высечены.

Статуя была стилизованная, вырубленная странными уступами, словно для того, чтобы больше соответствовать законам аэродинамики. Резкие черты были орлиными, хотя сохраняли и некоторое сходство с человеческими.

Подчеркивая торжественность картины, с далекого берега к бригу поплыл колокольный звон.

— Какая красивая статуя, верно? — не без гордости спросил Лутерин Шокерандит. Претерпевшие метаморфозу мореплаватели с тревогой взирали на великолепную фигуру, выстроившись у борта.

— И что она символизирует? — спросил Фашналгид, поглубже упрятывая руки в карманы шинели.

— Она ничего не символизирует. Просто стоит. Просто Герой.

— Но он же должен что-то означать?

Шокерандит, начиная раздражаться, ответил:

— Он просто стоит здесь — и все. Это человек. Он тут просто для того, чтобы смотреть на него и восхищаться.

Повисло неловкое молчание. Все слушали меланхоличный звон колокола.

— Шивенинк — страна колоколов, — заметил наконец Шокерандит.

— А у Героя случайно нет большого колокола в животе? — спросил юный Кенигг.

— Кому придет в голову устраивать колокольню в таком месте? — быстро спросил Одим, чтобы загладить впечатление от невежливого вопроса сына.

— Позвольте, молодой человек, объяснить вам, что эта статуя воздвигнута давным-давно — несколько Великих Лет назад, — ответил Шокерандит. — По легенде, статуя была воздвигнута расой сверхлюдей, так называют Архитекторов Харнабхара. Архитекторы также построили Великое Колесо. Это были самые умелые строители в мире, после них такой талант был утерян. Выстроив и наладив Колесо, эти строители воздвигли статую Героя. И с тех пор Герой охраняет подступы к Харнабхару и Ривенику.

— Вседержитель, куда мы приплыли? — спросил себя Фашналгид. И повернулся, чтобы спуститься к себе в каюту, выкурить вероник и почитать книгу.

* * *

После того как постапокалиптическая Земля снова погрузилась в безжизненность Ледникового периода, сигналы с Гелликонии поступали на протяжении еще трех веков. Ледники продвигались к югу, но на Земле, в дополнение к андроидам Харона, оставались люди, способные по-прежнему наблюдать за развитием истории открытой планеты.

Ледниковый период полностью вступил в свои права. Льды без следа стерли с лица земли шелуху гниющей оболочки мертвых городов. Льды уничтожили память о том, что на планете прежде обитал человека. Крысы, волки и мыши теперь жили там, где раньше пролегали скоростные шоссе. В южном полушарии льды также наступали. Пустынные Анды патрулировали одинокие кондоры. Поколение за поколением пингвины продвигались вместе с обеспечивающей им благоприятные условия существования полярной шапкой к пляжам Копакабаны.

Падения температуры на несколько градусов оказалось достаточно, чтобы разрушить шестеренки сложного механизма климатического самоконтроля. Ядерные взрывы произвели шоковое воздействие на живую биосферу — Гайю, Мать-Землю. Впервые за несколько миллионов лет Гайя столкнулась с грубой силой, которой не смогла противостоять. Мать была обесчещена и убита собственными детьми.

В течение сотен миллионов лет поверхность Земли постепенно формировалась в узком диапазоне температур, наиболее пригодных для поддержания жизни, — формировалась бессознательным сотрудничеством всех живых существ с их родительским миром. Несмотря на существенные колебания солнечной активности, приводящие к изменениям в составе атмосферы, равновесие и союз сохранялись. Соленость морей установилась на постоянном уровне 3,4 процента. В случае, если бы содержание солей внезапно возросло до 6 процентов, вся морская жизнь немедленно погибла бы. При повышенной солености разрушались все клеточные мембраны.

Точно так же содержание кислорода в атмосфере установилось на стабильном уровне 21 процента. Установился и процент аммиака в атмосфере. Образовался озоновый слой.

Это гомеостатическое равновесие установила Гайя, Мать-Земля, вместилище бытия всех живых существ, от секвойи до водоросли, от кита до вируса. И только человечество выросло и забыло Гайю. Человечество выдумало собственных богов, начало поклоняться им, впало в одержимость, и превратило свои божества в оружие против врагов — и против самого себя. Человечество сделалось рабом своей ненависти и любви. В безумии своей изоляции человечество изобрело запретное оружие разрушения. И, в пылу самоуничтожения, человечество едва не убило Гайю.

Гайя приходила в себя, хотя и ужасно медленно. Одним из явных симптомов ее заболевания было исчезновение деревьев. Эти вездесущие живые организмы, существующие везде, от тропиков до северной тундры, пали жертвой радиоактивности и невозможности фотосинтеза. С исчезновением деревьев разрушилось важное звено цепочки гомеостаза; приют, который деревья предоставляли миллиардам живых существ, был утерян.

На тысячу с лишним лет установились холода. Земля лежала в ледяной каталепсии. Но моря выжили.

Моря вобрали большую часть двуокиси углерода, образовавшейся в результате ядерного холокоста. Двуокись углерода, растворившись в морской воде, на века стала принадлежностью глубинной циркуляции океанских вод. Последующее высвобождение двуокиси углерода означало начало потепления, связанного с парниковым эффектом.

Как и раньше, жизнь вышла из моря. Многие компоненты биосферы — насекомые, микроорганизмы, растения, да и сам человек — выжили благодаря изолированности, несмотря на ураганы и иные неблагоприятные условия. Жизнь вновь закипела, белое безмолвие уступило место зелени. Вновь образовался озоновый слой, защищающий живые существа от смертоносного ультрафиолета. После таяния льдов зазвучали голоса разнообразных инструментов, вновь пробудившихся в общей оркестровой яме.

К 5900 году общее улучшение условий стало очевидным. Между низкорослыми шипастыми деревьями уже прыгали антилопы. Мужчины и женщины завернулись в шкуры и двинулись на север вслед за отступающими ледниками.

По ночам эти жалкие существа, прижавшись друг к другу в поисках тепла и защиты, смотрели вверх на звезды. А звезды мало изменились со времен человека палеолита. Изменилась раса людей.

Все нации ушли в небытие. Предприимчивые люди, придумавшие бесчисленные технологии и покорившие планеты-сестры, а потом добравшиеся и до звезд, выковавшие умное оружие и сложившие легенды — все они стерли себя с лица Земли. Единственными их наследниками стали бесплодные андроиды, работающие на внешних планетах.

Остались народности, по раннему пониманию относившиеся к расам-неудачникам. Они жили на островах или в дикой глуши, на вершинах гор или в устьях неукрощенных рек, в джунглях и на болотах. Когда-то эти люди были бедны. Но теперь они стали единственными обитателями Земли.

Они остались наслаждаться прелестями жизни. С первых поколений у этих людей, живших в пору отступления льдов, не было причин для ссор. Мир вокруг них пробуждался. Гайя простила их. Эти люди заново открыли способ жить в мире со всем миром, частью которого они были. И они вновь открыли Гелликонию.

С года 6000 несколько последующих веков Гайя, если можно так выразиться, постепенно выздоравливала. Огромные ледники быстро отступали к своим полярным чертогам.

Некоторые старые формы жизни все же уцелели. С возвращением суши открывались бастионы прежней технократической культуры — по преимуществу скрытые под землей в секретных военных комплексах. В самых глубоких бастионах жили потомки тех, чьи предки составляли правящую элиту технофильной культуры; эти существа обеспечили свое выживание, в то время как те, кем они управляли, погибли. Но эти живые ископаемые, стоило им выйти на солнечный свет, умирали в течение нескольких часов — подобно рыбам, выброшенным из океанских глубин, где давление невероятно высоко.

В их затхлых убежищах отыскалась надежда — связь с другой живой планетой. Сквозь пространство были отправлены сигналы к Харону, и на Землю прибыли отряды андроидов. Эти андроиды, действуя с неустанной сноровкой, выстроили по всей Земле здания-аудиториумы, в которых новое население могло наслаждаться видом происходящего на далекой планете.

Менталитет нового населения в большой степени сформировали события, которым люди стали свидетелями. Те, кто уцелел на далеких планетах, отрезанные от Земли, тоже были связаны с Гелликонией.

Аудиториумы стояли на свежих зеленых полях подобно воткнутым в песок ракушкам. Каждый был способен вместить до десяти тысяч человек. Обутые в сандалии, одетые в грубые шкуры, а позже в простую одежду, люди приходили взглянуть на чудо. Они видели, как планета, не многим отличающаяся от их собственной, медленно освобождается от цепких объятий длинной зимы. Такова же была и их собственная история.

Иногда аудиториумы безлюдели на несколько лет. Новое население порой переживало и свои кризисы, и естественные катаклизмы, которыми сопровождалось воскрешение Гайи. Люди унаследовали не только Землю, но и ее неустроенность.

Но при первой возможности новые поколения возвращались к наблюдению за историей жизни, протекающей параллельно их собственной. То было поколение безбожников, но фигуры на гигантских экранах представлялись им богоподобными. Эти боги участвовали в невиданных драмах страстей и веры, захватывающих и озадачивающих земную аудиторию.

К 6344 году разнообразие живых форм снова достигло умеренного изобилия. Человечество принесло суровую клятву владеть всем достоянием сообща, провозгласив, что не только жизнь, но и свобода жизни священна. Немалое влияние на землян оказывали события, разворачивавшиеся тогда в глухом уголке центрального континента Гелликонии, точнее — вождь тамошних жителей Аоз Рун. Земляне увидели, как хороший человек потерпел крах из-за стремления идти собственным путем. Для нового поколения «собственного пути» не существовало вовсе; был только общий путь, путь самой жизни, укт общественного духа.

Наблюдая за огромной фигурой Аоза Руна, глядя, как течет с его губ и бороды вода, которую он пьет из своих ладоней, земляне видели, как срываются и падают капли, совершившие свой полет тысячи лет назад. Человеческое понимание ушедших поколений заставляло прошлое и будущее сливаться воедино. На многие годы фигура Аоза Руна, пьющего из ладоней, стала популярной иконой.

Для нового поколения, с его обостренным ощущением жизни, было естественно задуматься о том, есть ли у них возможность помочь Аозу Руну и тем, кого он вел за собой. У этих людей не было намерений создавать и отправлять к другим мирам звездные корабли, о чем могли бы мечтать люди, жившие до ледникового периода. Вместо того они решили сфокусировать свое сознание и передать его в пространство при помощи аудиториумов.

Именно такой сигнал был отправлен с Земли в сторону Гелликонии, впервые отвечая на сигнал, который вот уже много лет передавался в обратном направлении.

Свойства человеческой расы теперь определял немного иной генофонд, чем раньше. Те, кто унаследовал Землю, умели сопереживать. Сочувствие и сопереживание никогда не были главными чувствами в предледниковом мире. Дар поставить себя на место другого, ощутить по определенным симптомам духовное состояние и раньше не был чем-то выдающимся. Но элита всегда презирала эту способность — или отвергала ее. Сочувствие было противно элитарным интересам рыночников и эксплуататоров. Сила и сочувствие никогда не были союзниками и не уживались.

Но теперь сочувствие широко распространилось среди расы людей. Благодатное для выживания качество, сопереживание стало доминирующей чертой. В этом чувстве не было ничего чуждого природе человека.

Однако в обитателях Гелликонии было много нечеловеческого, чужеродного. Это нередко удивляло землян. Гелликонцы очень многое знали о душах своих умерших и умели вступать с ними в регулярное общение.

Новая раса Земли вела особый счет смертям. Новые люди понимали, что после смерти они возвращаются в плоть-почву Земли и соединяются с ней, при этом их простейшие частицы закладывают основу будущих жизней. Новые люди хоронили умерших, закапывая их неглубоко, с цветами во рту, символизирующими силу, которая должна была воскресить их из праха. Но на Гелликонии все было по-другому. Землян поразила способность гелликонцев уходить в паук и общаться со своими умершими, духами и останками, этими искрами живой энергии.

Было отмечено, что раса анципиталов обладала такой же способностью общения со своими умершими. Мертвые фагоры нисходили в состояние «привязи» и, как обнаружилось, оставались в нем, постепенно мумифицируясь, в течение нескольких поколений. У фагоров вообще не было традиции хоронить умерших.

Это чудесное умение продлевать жизненной путь на Земле поняли, как компенсацию крайне неблагоприятного климата, истязавшего живые существа в течение Великого Года Гелликонии. И тем не менее усопшие люди и усопшие фагоры сильно отличались.

Фагоры в привязи поддерживали своих сохранивших искру жизни предков, формируя резервуар мудрости и ободрения, утешая живых и укрепляя советом. Души людей, которых навещали в пауке, были откровенно недоброжелательны. Ни один человеческий останок никогда ни о чем хорошем не говорил, они лишь бормотали упреки и жаловались на напрасно ушедшую жизнь.

— Отчего такая разница? — вопрошали интеллектуалы.

Ответ лежал в собственном опыте людей. Говорили так: несмотря на то, что фагоры ужасны, они наиболее близки к Всеобщей Прародительнице, гелликонской Гайе. Поэтому душам нет необходимости терзать своих потомков. Люди более развиты, следовательно более далеки от Гайи; они поклоняются многочисленным бесполезным богам, от которых происходят душевные болезни. Поэтому их души вовек не находят покоя.

Как счастливы обитатели Гелликонии, говорили между собой наиболее сочувствующие, если посреди вихря бед могут получить утешение от своих мертвых.

Так мало-помалу зрело намерение. Те, кто достаточно преуспел и радовался тому, что с молекулярного уровня вознесся на поверхность, к великому свету, как лосось выпрыгивает из потока словно для того, чтобы познать жизнь крылатых, решили поделиться своей радостью с Гелликонией.

Иными словами, жителям Земли предстояло излучать в сторону Гелликонии в качестве сигнала сочувствие. Но не для живых обитателей Гелликонии. Живые, отстранившись от своей Всеобщей Прародительницы, были заняты собственными делами, захвачены страстями и ненавистью, и трудно было ожидать, что они смогут уловить этот сигнал. Но мертвые — наиболее жадные до контакта — могли ответить! Мертвецы, влачащие лишенное событий существование, висящие в обсидиане и словно тонущие в нем, погружаясь к Всеобщей Прародительнице, — эти мертвецы возможно были бы в силах ответить аналогичным импульсом сочувствия.

Эту драгоценную пророческую гипотезу обсуждало целое поколение.

— Стоит ли вообще предпринимать такую попытку? — вот о чем спрашивали.

— Даже в случае неудачи полученный опыт обучит нас единению, — отвечали другие.

— Можно ли надеяться, что чужеродные существа поймут нас — тем более мертвые, находящиеся от нас так далеко?

— Через нас Гайя обратится к Всеобщей Прародительнице. Они родственны друг другу и не чужие. Возможно, потрясающая идея, что пришла нам в голову, вовсе не наша, а исходит от Гайи. Нужно рискнуть.

— Даже если мы так разнесены в пространстве и времени?

— Сочувствие определяется своей силой. Сочувствие отвергает пространство и время. Разве вы не ощущаете в этой чудесной истории зов древнего мира? Давайте попробуем.

— Но стоит ли?

— В любом случае попытка не пытка. Нами руководит дух Гайи.

И они попробовали.

Попытка растянулась во времени. Что бы ни делали земляне — сидели или смотрели — куда бы ни шли и где бы ни путешествовали в своих грубых сандалиях, поколения живых одно за другим отказались от словесных формулировок и излучали сопереживание и сочувствие, направленные к душам умерших Гелликонии. И даже когда земляне не могли не включить в число тех, к кому обращались, живых — Шей Тал, или Лейнтала Эй, или кого-то другого, кому лично симпатизировали — они все равно сопереживали тому, кто давно был мертв.

По прошествии многих лет тепло их сопереживания дало желаемый эффект. Останки перестали горевать, духи отказались от жалоб. И те из живых, кто обращался в пауке к своим предкам, не встречал ни отпора, ни глумления. Бескорыстная любовь стала всеобщей.

Глава 9

Тихий день на берегу

На каминной решетке горел биогаз. Перед решеткой сидели и разговаривали двое братьев. Время от времени более худой протягивал руку и хлопал по плечу более плотного, повествующего о своих злоключениях. Одирин Нан Одим, которого все родственники и друзья звали просто Одо, был на год и шесть теннеров старше Эедапа Мун Одима. Он был очень похож на брата во всем, кроме резкой горькой складки, залегшей у того на челе, ибо жирная смерть еще не отметила Ривеник своей ужасной печатью.

Братьям было что рассказать друг другу и было что вместе замыслить. Совсем недавно, накануне, в порт прибыл корабль с солдатами олигарха на борту, а кроме того, с целым перечнем новых правил и законов, суть которых уже начала беспокоить Одо. При этом шивенинкцы были менее склонны исполнять приказы, чем ускуты. До сей поры Ривеник был наиболее удобным для проживания местом.

То, и немалое, количество уцелевшего драгоценного фарфора, которое Одим преподнес брату, было принято замечательно.

— Очень скоро этот фарфор приобретет особую ценность, — заметил Одо. — Думаю, что такое тонкое и высокое качество не скоро удастся воспроизвести.

— Это потому, что наступает Зима.

— Из этого следует, брат, что топлива, в большом количестве потребного печам для обжига фарфора, будет не хватать для обогрева жилищ и что цена на топливо невероятно повысится. По мере того как жизнь людей будет становиться все труднее, они привыкнут довольствоваться грубой посудой.

— Что же ты собираешься предпринять, брат? — спросил Одим.

— Я веду успешную торговлю с Брибахром, соседней страной, и отправляю товар даже в Харнабхар, довольно далеко на север. Фарфор и другая посуда не единственные товары, с которыми можно путешествовать такими тропами. Мы должны приспособиться и начать торговлю другим товаром. У меня есть кое-какие соображения насчет...

Но Одирин Нан Одим никогда не позволял себе долго засиживаться на месте. Как и дома у Эедапа Одима в Кориантуре, в его доме проживала родня, и теперь кое-кто из них, велеречивые и тучные, торопились во двор, крича как на пожаре, в плену раздоров, которые мог прекратить только Одо. Часть родственников Эедапа Муна, переживших и чуму и плавание, поселили рядом с их ривеникскими родичами, и проблема борьбы за жизненное пространство обострилась, как встарь.

— Сходишь со мной посмотреть, что происходит? — спросил Одо.

— С радостью. С этого дня я стану твоей тенью, брат.

Дома в Ривенике строились в виде полукруга с двориком в середине или в виде небольшой крепости с высокими стенами, отгораживающими внутреннюю часть дома от улицы. Чем выше был достаток семьи, тем выше были стены. В разных уголках этой круглой крепостцы обитали разнообразные родственники Одо — несколько более предприимчивые, чем те, что приплыли из Кориантуры.

Вместе с семьями ютились их домашние животные, размещенные в стойлах, соседствующих с человеческим жильем. Часть животных была теперь убрана из стойл, чтобы дать место вновь прибывшим. Именно эти перемещения и послужили причиной ссоры: родственники-старожилы ставили свой скот выше новоявленной родни — тем более что тому были справедливые основания.

Санитарное состояние многих домов-крепостей Шивенинка зависело от количества людей и животных. Все экскременты из человеческих жилищ и стойл смывались в выгребную яму, имеющую вид большой бутыли и устроенную под внутренним двором. Выгребная яма очищалась через особое отверстие в центре внутреннего двора, прикрытое особой крышкой. В то же самое отверстие сваливали различные очистки и объедки. Все это, очистки и прочее, перегнивало под землей, выделяя биогаз, по преимуществу метан.

Биогаз, поднимающийся из выгребной ямы, собирали и по трубам направляли в дом, где использовали для приготовления пищи и обогрева.

Эта цивилизованная система была придумана и разработана в Шивенинке для того, чтобы противостоять холодам и невзгодам Вейр-Зимы.

Расследуя жалобы родственников, братья Одимы обнаружили, что двоих вновь прибывших разместили в стойле, где имелась небольшая утечка газа. Неприятный запах показался братьям оскорбительным, и они настойчиво требовали разместить их в соседнем доме, куда уже и так набилось полно народу.

Утечку газа устранили. Братья, на всякий случай продолжая протестовать, вернулись в конце концов в отведенное им стойло. К газовой яме были направлены рабы, чтобы убедиться в исправности системы.

Одо взял брата под руку.

— Как ты уже наверняка успел заметить во время поездки по городу, здесь неподалеку есть церковь. Сегодня я заказал там небольшую вечернюю благодарственную службу. Вы выжили, и бога Азоиаксика следует возблагодарить за это.

— Ты так внимателен и добр, брат. Но должен предупредить: я свободен от всяких религиозных верований.

— Эта маленькая служба необходима, — ответил Одо, предостерегающе поднимая палец. — Служба позволит тебе официально встретиться со всеми нашими родственниками. Твой дух подорван, брат, но это и понятно, виной тому многочисленные бедствия, выпавшие на твою долю. Ты должен взять себе хорошую женщину или хотя бы рабыню, чтобы она сделала тебя счастливым. Кто эта иноземка, по имени Торес Лахл, которая прибыла с остальными на твоем корабле?

— Она рабыня, принадлежит Лутерину Шокерандиту. Она врач — и очень преданный своему делу. Лутерин приятный молодой человек, к тому же родом из Харнабхара. Насчет капитана Фашналгида не знаю. Он дезертир, хотя я его не виню. Свое плавание я начал раньше, чем жирная смерть пришла к нам, а на борту корабля была женщина, которая много значила для моего душевного покоя. Увы, она умерла во время эпидемии.

— Она была кай-джувек, брат?

— Нет, но она опустилась как голубка на ветвь моего дерева. Она была доброй и преданной. Ее имя — я должен назвать его тебе — было Беси Бесамитикахл. Она значила для меня даже больше, чем...

Одим неожиданно умолк: к ним подбежал Кенигг с вновь приобретенным другом. Одим улыбнулся и взял сына за руку, а его брат проговорил:

— Так помоги мне найти для тебя другую голубку, которая опустится на ветви твоего дерева. У тебя лишь один брат, но поверь, в воздухе кружит очень много голубок, которые только и ждут подходящей ветви, чтобы опуститься на нее.

Благодаря щедрости и гостеприимству Одо Лутерину Шокерандиту и Харбину Фашналгиду отвели небольшую комнату под самой крышей. Источником света в комнате было единственное чердачное окошко с видом на внутренний дворик, где беспрестанно сновали по разным надобностям родственники и слуги. В комнатке в нише имелась и небольшая плита, на которой рабыня могла готовить пищу.

Оба получили по деревянной кровати, приподнятой над полом и покрытой коврами. Предполагалось, что Торес Лахл будет спать на полу у кровати Шокерандита.

Пока Фашналгид спал, Шокерандит забирал Торес к себе. Так, обняв свою рабыню, он проспал всю ночь. И только когда Шокерандит поднялся, Фашналгид тоже зашевелился.

— Лутерин, к чему вскакивать в такую рань? — широко зевая, спросил он товарища. — Разве вчера за ужином ты выпил недостаточно вина за столом семейства Одимов? Отдохни, приятель, и ради Азоиаксика позволь своему телу восстановить силы после этого жуткого плавания.

Повернувшись к капитану, Шокерандит ответил ему, глядя сверху вниз и улыбаясь:

— Вина я выпил достаточно. Но теперь я хочу поскорее отправиться в Харнабхар. Здесь у меня неопределенное положение. Я должен побыстрее увидеться с отцом.

— К чертям отцов. Пусть их духи грызут нам сапоги.

— У меня есть и другая забота — и тебя это тоже касается. Олигарх занят войной с Брибахром, однако он прислал сюда военный корабль. Вскоре могут появиться другие корабли. Наверняка нас обоих скоро заметят. Чем быстрее я отправлюсь отсюда в Харнабхар, тем лучше. Почему бы и тебе не поехать со мной? Там ты сможешь жить в безопасности и работать у моего отца.

— В Харнабхаре вечные холода. Разве не такая слава у этих мест? И как далеко на север нам еще нужно забраться?

— Дорога в Харнабхар доходит до двадцать второй параллели.

Фашналгид рассмеялся.

— Хорошо, я еду с тобой. И останусь там. Дождусь корабля в Кампаннлат или Геспагорат. Потому что я соглашусь на все что угодно, только не на твои холода, Лутерин.

— Успокойся. Мы должны привыкнуть уживаться друг с другом — это во-первых. Мужчины должны научиться ладить: дорога в Харнабхар того требует.

Фашналгид вытащил руку из-под мехов и протянул ее Шокерандиту.

— Отлично, ты — человек системы, я против системы, но это не мешает нам оставаться друзьями.

— Ты считаешь меня человеком системы, но после своего превращения я оказался по другую сторону баррикад.

— В самом деле? И все равно стремишься к своему отцу в Харнабхар.

Фашналгид рассмеялся.

— Обычно конформисты понятия не имеют, на что соглашаются. Лутерин, ты мне очень нравишься, хотя иногда мне кажется, что я сломал тебе жизнь, когда остановил тебя под Кориантурой. С другой стороны, кто, кроме меня, мог спасти тебя от когтей олигархии, так что ты должен быть мне благодарен за это. Достаточно благодарен, чтобы позволить сегодня утром попользоваться в своей постели твоей Торес Лахл. Как ты на это смотришь?

Шокерандит покраснел.

— Пока меня не будет, она приготовит поесть и сходит за водой. Тебя она тоже покормит. В остальном она принадлежит мне. Попроси брата Одима, может быть, он подыщет тебе рабыню — у него полно девушек, на которых ему наплевать.

Мужчины заглянули друг другу в глаза. Потом Шокерандит повернулся и вышел из комнаты.

— Можно, я пойду с тобой? — спросила вслед ему Торес Лахл.

— У меня много дел. А ты можешь остаться здесь.

Едва Шокерандит вышел, Фашналгид сел в кровати. Женщина торопливо одевалась. Она бросила на капитана быстрый взгляд. Капитан улыбнулся в ответ, разглаживая усы.

— Не стоит так торопиться, женщина. Подойди ко мне. Милая Беси умерла, и кто-то должен меня утешить.

Торес ничего не ответила, и тогда капитан выбрался из постели в чем мать родила.

Торес Лахл бросилась к двери, но капитан успел поймать ее за руку и рывком притянул к себе.

— Не нужно торопиться, я сказал. Ты что, не слышишь?

Капитан запустил Торес Лахл руку в волосы и нежно потянул к себе.

— Обычно женщинам нравится бывать с капитаном Фашналгидом.

— Я принадлежу лейтенанту Шокерандиту. Вы слышали, что он сказал?

Капитан больно выкрутил Торес руку и заглянул в глаза.

— Ты рабыня, значит, не можешь ничего решать. Ты никто. А кроме того, ты ненавидишь его всеми потрохами — я видел, как ты на него зыркала. Я никогда не брал женщин силой, Торес, это правда, и ты поймешь, что в таких делах я куда опытнее нашего бравого лейтенанта, судя по тому, что мне удалось услышать.

— Пожалуйста, отпустите. Или мне придется все рассказать ему, и он убьет вас.

— Вот это да, ты так хороша, когда начинаешь грозить! Не нужно сопротивляться. Ведь это я спас тебе жизнь, верно? Ты с твоим лейтенантом ехали прямо в ловушку. Он хороший парень, твой Лутерин, но от него одни неприятности. Сколько народу перемерло...

Капитан положил руку ей между ног. Торес Лахл свободной рукой влепила ему пощечину.

Взревев от ярости, Фашналгид рывком швырнул Торес на свою кровать. И бросился на нее.

— Послушай внимательно, прежде чем решишь сопротивляться дальше, Торес Лахл, и доведешь меня до ручки. Мы с тобой на одной стороне и в одинаковом положении. Шокерандит отличный парень, но навострился домой, где его ждут покой, достаток и уважение — то, чего мы с тобой лишились, может быть, навсегда. Более того, для этого он собирается протащить тебя на несколько поганых сотен миль на север. Там нет ничего, кроме снега и святости этого здоровенного Колеса.

— Но он там живет.

— Харнабхар хорош только для тех, кто стоит у власти. Остальные там мрут от холода. Разве ты не слышала о Колесе и связанных с ним историях? Раньше это была тюрьма, худшая в мире. Ты хочешь закончить жизнь в этом Колесе? Тебе лучше остаться со мной. Я уже видел женщин вроде тебя. А ты понимаешь таких мужчин, как я. Я изгой, но я умею защитить себя. И прежде чем отправиться за несколько сот миль, на север, в тюрьму среди льдов и снегов, в тюрьму, откуда ты никогда не сбежишь... прояви мудрость, прояви мудрость, женщина, и останься со мной. Мы купим места на корабле и отправимся куда-нибудь, где климат лучше — в Кампаннлат или еще куда-нибудь. Может быть, мы даже доберемся до твоего драгоценного Борлдорана.

Торес Лахл сильно побледнела. Лицо капитана всего в нескольких сантиметрах над ее лицом, его пронзительные глаза, роскошные усы. В ее душе зародился страх, что Фашналгид может ударить ее или даже убить — а Шокерандиту будет все равно. Он бросил ее и ушел искать путь к спасению. Лутерин хочет спасаться один.

— Но он мой хозяин, капитан. О чем еще говорить? Но вы можете воспользоваться мной, если хотите. Почему бы и нет. Лутерин же пользуется.

— Так-то лучше, — улыбнулся Фашналгид. — Я не обижу тебя. А теперь давай раздевайся...

Лутерин Шокерандит отлично знал порт Ривеник. Ривеник всегда был великим городом, о нем в Харнабхаре говорили с завистью, а раз побывав — вспоминали с восторгом. Теперь, когда ему удалось повидать мир, он понял, что Ривеник не так уж велик.

Однако приятно было уже то, что он снова оказался на берегу. Лутерин мог поклясться, что ему до сих пор чудится под ногами раскачивающаяся палуба. Шагая к гавани, он завернул в таверну и выпил стакан йядахла, прислушиваясь к разговорам сидящих рядом матросов.

— Солдаты тут наверняка неспроста, — говорил один матрос своему товарищу. — Ты слыхал, вчера ночью какого-то солдата зарезали на улице Мудрости, и я не удивляюсь, что теперь такое творится.

— Они завтра отплывают, — отозвался его друг. — Сегодня вечером они останутся на борту, а утром корабль выйдет из гавани.

Моряк заговорил тише.

— Они плывут перестрелять по приказу олигарха добрых жителей Брибахра. Чем нам, простым людям, так навредил Брибахр, не понимаю!

— Они могут захватить Брайджт, но Раттагон неприступен. Олигарх напрасно тратит время.

— Крепость стоит на острове посреди озера, как я слышал.

— Точно, Раттагон.

— Что ж, хорошо, что я не солдат.

— По твоему уму тебе только матросом и быть.

Моряки засмеялись, а Шокерандит принялся читать плакат на двери. Плакат гласил, что с этих пор Вошедший в состояние Паука будет объявлен Вне Закона. Занятие Пауком, в одиночку или скопом, означает пособничество распространению поветрия, известного под названием «жирная смерть». Наказание за первое нарушение этого нового закона — штраф в сто сибов, за второе — пожизненное заключение. Приказом олигарха.

Хотя до сих пор Шокерандит никогда не пытался войти в паук, он почувствовал раздражение от тона нового указа олигархии.

Допивая свой йядахл, Шокерандит вдруг подумал, что в душе давно уже ненавидит олигархию. Когда священник-военачальник Аспераманка отправил его с донесением олигарху, он чувствовал гордость. Но потом Фашналгид остановил его у самой границы Сиборнала; для того, чтобы поверить в то, о чем говорил ему этот человек, потребовалось немного времени. Правда заключалась в том, что его и всю возвращающуюся армию готовились хладнокровно истребить. И тяжелее всего было поверить в то, что армию Аспераманки готовились истребить по прямому приказу олигарха.

В том, чтобы помешать распространению чумы, был смысл. Но то, что запрет был наложен и на паук, говорило о том, что власти предержащие все больше поражает тоталитаризм. Лутерин утер губы рукой.

В результате последних событий Шокерандит превратился из героя в беглеца. Он и представить себе не мог, как повернулась бы его судьба, если бы его теперь арестовали как дезертира.

— О чем говорил Харбин, когда назвал меня человеком системы? — пробормотал он. — Я повстанец, я изгой — в точности как он сам.

Как ни крути, выходило, что нужно вернуться домой и воспользоваться покровительством и властью отца. По крайней мере, в отдаленном Харнабхаре власть олигарха не доберется до него. Об Инсил он сможет подумать потом.

Сразу после этого ему вспомнилось кое-что другое. Он в долгу перед Фашналгидом. Если Фашналгид согласится, ему придется взять его с собой в путешествие на север, в этот нелегкий для любого человека путь. В Харнабхаре от Фашналгида будет польза: там капитан может засвидетельствовать, что сотни молодых шивенинкцев были убиты по приказу олигарха.

«Я проявил отвагу в бою, — сказал себе Шокерандит. — Теперь, если будет необходимо, мне придется вступить в схватку с олигархом. Дома найдутся такие, кто разделит мои убеждения, если узнает правду».

Он заплатил за выпивку и вышел из таверны.

Вдоль набережной была высажена длинная аллея раджабаралов. С наступлением холодов деревья готовились к долгой зиме. Вместо того чтобы сбрасывать листву, эти деревья сбрасывали ветви, с самой вершины до подножия огромного ствола. В книгах по естественной истории Шокерандит видел картинки, на которых объяснялось, как из отверстий отпавших ветвей вытекала смола, обволакивающая ствол защитным покровом, предохраняющим дерево до наступления более теплого времени большого года, Великой Весны, когда придет пора давать новые семена.

Под раджабаралами, развернув флаги олигарха и Сиборнала, расположились солдаты олигархии. Шокерандит на мгновение испугался, что кто-нибудь может узнать его; но изменившийся облик служил ему защитой. Он повернул от гавани в город, к рынку, где помещались конторы, организующие поездки для тех, кто имел намерение посетить Харнабхар.

Чтобы защититься от холодного ветра, дующего с гор, ему пришлось поднять воротник и пригнуть голову. У дверей конторы агента толпились пилигримы, жаждущие посетить святые места и увидеть Великое Колесо, очень многие бедно и легко одетые.

Чтобы организовать проезд так, как казалось нужным Шокерандиту, ушло немало времени. Он мог отправиться в Харнабхар вместе с пилигримами. Но мог и сам по себе, для чего следовало нанять сани, упряжку, погонщика и проводника. Первый путь был безопасный, не такой дорогой, но медленный. Шокерандит выбрал второй способ, как более подходящий сыну Хранителя Колеса.

Но для того, чтобы зафрахтовать упряжку, требовалось внести залог наличными.

В городе он мог разыскать отцовских друзей, людей влиятельных и с деньгами. Немного подумав, Шокерандит решил обратиться к наименее привилегированному из друзей отца, человеку по имени Хернисарах, владельцу фермы и постоялого двора для пилигримов на окраине Ривеника. Хернисарах с радостью принял Шокерандита, снабдил его необходимой долговой распиской для агента и настоял на том, чтобы Шокерандит разделил полуденную трапезу вместе с хозяином и его женой.

Провожая Шокерандита, Хернисарах обнял его на ступеньках своего дома.

— Лутерин, я вижу, что ты открытый и честный молодой человек, подлинно невинная душа, и я с радостью помогу тебе. С приближением Вейр-Зимы фермерское хозяйство с каждым днем отнимает все больше сил. Но будем надеяться, что когда-нибудь мы снова встретимся и снова отобедаем вместе.

— Так приятно встретить воспитанного молодого человека, — прибавила жена хозяина. — Передайте отцу наши наилучшие пожелания.

Шокерандит уходил от своих новых знакомых с приятным чувством, довольный тем, что сумел произвести хорошее впечатление; Харбин теперь наверняка уже пьян. Но почему Хернисарах назвал его «невинная душа»?

С небес на землю начал падать снег; он медленными хлопьями кружился в воздухе и, подобно сахарной пудре, таял в лужах. Потом снегу удалось запорошить землю, снежный покров утолщался и, наконец, стал таким пухлым, что заглушал шаги прохожих по мостовой. Улица медленно опустела. Вытянулись тени полусвета, густые — от Фреира, более светлые — от Беталикса, и над гаванью собрались тучи, погрузившие весь Ривеник во мрак.

Внезапно Шокерандит остановился под одним из раджабаралов.

Следом за ним, придерживая воротник пальто у горла, шел незнакомец. Незнакомец миновал дерево, оглянулся, потопал ногами по снегу и быстро свернул в боковую улицу. С некоторым удивлением Шокерандит отметил, что она называется улицей Мудрости.

С несвойственной ему непредусмотрительностью он не сообщил своим товарищам-мореплавателям, что в голове Героя, охраняющего вход в гавань Ривеника, устроена сигнальная станция с гелиографом. Весть о том, что в порт на борту «Нового сезона» входят дезертиры, могла достигнуть цели задолго до того, как они ступили на сушу...

Он вернулся в дом Одо самым запутанным и кружным путем, какой только удалось придумать. К тому времени самый сильный снегопад уже закончился.

— Приятно, что ты прибыл вовремя, — сказал Одо, заметив, что Шокерандит у порога обивает снег с сапог. — Я, брат и моя остальная семья как раз собирались в церковь, поблагодарить Бога за то, что «Новому сезону» в конце концов удалось добраться до цели. Ты ведь тоже пойдешь с нами?

— Да... конечно. Это будет частная церемония?

— Совершенно верно. Только для нас. Будет один священник и все.

Шокерандит оглянулся на Одима, и тот утвердительно кивнул.

— Ты собираешься вновь пуститься в путь, Лутерин, начать новое путешествие. Те, кто перенес вместе столько бед, опять должны расстаться. Эта церковная служба придется как нельзя более кстати, даже если ты и не веришь в Бога.

— Я поднимусь к Фашналгиду, приглашу и его.

Шокерандит торопливо взбежал по деревянной лестнице к комнате, которую любезно предоставил им Одо. Там он нашел Торес Лахл, лежащую под шкурами на его кровати.

— Ты должна работать, а не валяться в постели, — резко бросил ей Шокерандит. — Или ты все еще оплакиваешь мужа? Где капитан?

— Не знаю.

— Разыщи его, слышишь? Наверняка уже пьет где-нибудь.

Шокерандит бегом спустился вниз. Как только все семейство отбыло в церковь, Фашналгид со смехом выбрался из-под кровати. На лице Торес Лахл не появилось и тени улыбки.

— Мне нужна еда, а не молитва, — сказал капитан, внимательно глядя в окно. — И выпивка, о которой вспоминал твой друг, тоже не помешает...

Клан Одимов собрался во дворе, где до этого бесполезно копошились рабы, которые по длинным шестам спускались осматривать бак с биогазом, впрочем, без всякой видимой пользы, распространяя в белом от снега воздухе вонь, и только. Во дворе стоял гул от многочисленных голосов.

Появился Шокерандит. Несколько женщин, плывших вместе с ним на борту «Нового сезона», бросились к нему, чтобы обнять, в манере, свойственной скорее кай-джувекам, чем сиборналкам. Шокерандит, оставив свои прежние суровые привычки, не возражал против столь вольного обращения.

— Ах, Ривеник такой славный город, — сказала, взяв Шокерандита за руку, одна из тетушек, плотно завернутая в меха. — Столько красивых зданий, и вполне цивилизованно. Даже памятники есть. Я собираюсь заняться здесь изданием книжек стихов, открою маленькую типографию. Уверена, что найду тут свое счастье. Как ты считаешь, жителям гор и долин, таким людям как ты, понравится поэзия?

Но Шокерандит не успел открыть рот для ответа: дамочка отвернулась от него и схватила за рукав Эедапа Мун Одима.

— Вы наш герой, кузен, ибо привели наш корабль к спасению. Позвольте мне стоять в церкви рядом с вами. Мы пойдем рядом — к моей величайшей гордости.

— Для меня большая честь идти рядом с вами, тетя, — ответил Одим с мягкой улыбкой. Постепенно говорливая толпа потянулась со двора к воротам на улицу, а оттуда к ближайшей церкви.

— Мы горды тем, что ты идешь с нами, Лутерин, — сказал Одим, решивший развлечь юношу беседой, чтобы Лутерин не чувствовал себя оторванным от остальных участников церемонии. Потом Одим оглянулся по сторонам, довольный тем, что собралось сразу столько Одимов. Хотя их ряды сильно поредели после сражения с жирной смертью, то, что тела переживших болезнь стали крепче и шире в плечах, могло служить воздаянием за потери.

В церкви с высоким сводом Одим встал рядом с братом, и их локти соприкоснулись. Одим задумался, верит или нет (как не верил он сам) брат Одо в бога Азоиаксика. Он был слишком воспитан, чтобы в такой момент задать брату столь прямой вопрос; тайна — свойство людей, гласит пословица. Если в один прекрасный вечер брат решит открыть ему душу за стаканчиком вина — это другое дело. Сейчас же достаточно того, что брат стоит с ним рядом, что служба позволяет ему оплакать умерших, в том числе жену и детей и ненаглядную Беси Бесамитикахл, а также возрадоваться тому, что им самим удалось сохранить жизнь.

Трепещущий голос, бестелесный, бесполый, свободный от желаний и прихотей, свивал нить несколько утрированно-театрального покаяния и по спирали восходил к куполу церкви, словно желая оплести этой нитью перекрещивающиеся балки.

Распевая гимны вместе со всеми, Одим улыбнулся, чувствуя, как его душа воспаряет следом за голосом. Вера приносит облегчение! Даже желание веры несло в себе утешение.

Покуда собравшиеся в церкви хором распевали гимны, десять крепких солдат в сопровождении офицера промаршировали по улице и остановились у ворот дома Одирина Нан Одима. Сторож с поклоном открыл ворота. Солдаты оттолкнули сторожа и ворвались во двор, топча ковер только что выпавшего свежего снега.

Офицер отрывисто выкрикивал приказы. Четверки его людей отправились во все стороны обыскивать дом, с указанием останавливать всех, кто попытается выйти. Все обитатели должны были оставаться на местах.

— Абро Хакмо Астаб! — прорычал Харбин Фашналгид, выпрыгивая из постели. Только что он сидел в кровати полуодетый, одним глазом наблюдая через окошко за двором, другим скользя по страницам маленькой книжки стихов, откуда время от времени вычитывал Торес Лахл отдельные строфы. Повинуясь приказам хозяев, Торес занималась приготовлением пищи и как раз разжигала плиту, положив туда угли и горящую головню, которые принесла от рабов, с кухни.

Услышав запретное ругательство, Торес вздрогнула, хотя слышала эту ругань и раньше из уст солдат.

— Как мне нравится хорошо поставленный военный голос! «Под весенними небесами нет голосов слаще твоего...» — говорил Фашналгид. — «Стук армейских сапог». Да, вот и они. Пожаловали. Только посмотрите на этого молодого болвана-лейтенанта, форма новенькая. Я тоже был когда-то...

Фашналгид внимательно посмотрел вниз, на отряд солдат, выстроившихся перед рабами, по-прежнему занятыми очисткой бака с биогазом и бросающими на вооруженных пришельцев полные недоверия взгляды.

Фашналгид зарычал, продемонстрировав белые зубы под щеткой усов. Выхватив шпагу, он диким взором обвел комнату, словно затравленный зверь. Торес Лахл, бледная и неподвижная, стояла, прижав руку к губам, с горящей головней в другой руке.

— Ага...

Фашналгид бросился вперед, выхватил у Торес головню и, оставляя за собой шлейф дыма, рванулся к окну. Он распахнул створки, высунулся чуть не по пояс и изо всех сил метнул головню вниз, во двор.

Воинских навыков он не потерял. Огненное пятно, описав в темноте точную параболу, исчезло в жерле бака с биогазом. На миг повисла тишина. Потом двор взорвался. Во все стороны полетели осколки плиток, выстилавших двор. В вечерней тьме поднялся огромный огненный столб с синим пламенем в центре.

С радостным воплем Фашналгид устремился через комнату к двери и широко ее распахнул. За дверью стоял молодой солдат, в нерешительности обернувшийся на взрыв, в ту сторону, откуда только что пришел. Фашналгид без промедления бросился на солдата с кулаками и сбил того с ног. Солдат кубарем покатился вниз по лестнице и без движения замер у ее подножия, видимо со сломанной шеей.

— Теперь придется бежать со всех ног, женщина, от этого зависят наши жизни, — крикнул Харбин Торес Лахл и схватил ее за руку.

— Лутерин... — прошептала она, но, слишком испуганная, чтобы попробовать что-то предпринять, покорно последовала за капитаном. Они выскочили на улицу. Внизу, во дворе царила паника. Газ продолжал гореть. Одимы, слишком юные, слишком старые или слишком толстые для того, чтобы отправиться в церковь, бегали по двору вместе с солдатами. Здесь же метался скот. Умный лейтенант пару раз пальнул в небо. Рабы кричали. Один из домов загорелся.

Обогнуть кучу-малу и выскользнуть за ворота не составило труда.

Как только они оказались на улице, Фашналгид пошел спокойным шагом и убрал шпагу, чтобы не привлекать внимания.

Они вошли на церковный двор.

Капитан толкнул женщину за контрфорс, задыхаясь от волнения. Внутри пели гимны богу Азоиаксику. От восторга Фашналгид больно схватил Торес за предплечье.

— Эти скопцы и здесь нас настигли... Даже в этом ледяном болоте...

— Отпустите меня. Мне больно.

— Отпущу, отпущу. А ты войдешь в церковь и позовешь Шокерандита. Скажи ему, что солдаты пытались схватить нас в доме его приятелей. На корабль нам больше дороги нет. Если он уже договорился насчет упряжки, то нужно ехать в Харнабхар как можно скорее. Иди и скажи это ему.

Он подтолкнул Торес в спину, чтобы та поторапливалась.

— Скажи ему, что они собираются нас повесить.

К тому времени, как Торес Лахл появилась на улице с Шокерандитом, вокруг прошло много народу, и не только мирных прохожих. Глядя на выбегающих с криками ужаса Одимов, Фашналгид спросил:

— Лутерин, ты уже договорился насчет упряжки? Мы можем уехать немедленно?

— Зачем ты разрушил дом Одимов? И это после того, что они сделали для нас? — разгневанно спросил Шокерандит, тоже с тревогой наблюдая за беспорядком.

— Не стоит так доверять Одимам. Они ведь купцы. А нам нужно уносить ноги. Армия ищет нас. Не забывай, твоя драгоценная Торес Лахл числится беглой рабыней. Ты знаешь, какое за это полагается наказание? Так что с упряжкой?

— Мы сможем получить упряжку в конторе, когда взойдет Беталикс. Что-то ты слишком быстро передумал... почему?

— И где нам придется прятаться до утра?

Шокерандит поразмыслил.

— У меня тут есть знакомый, друг отца, по имени Хернисарах. Он и его жена примут нас и спрячут до рассвета... Но мне нужно сходить к Одимам, попрощаться.

Фашналгид наставил на него толстый палец.

— Не вздумай сделать такую глупость. Тебя повесят. Там везде полно солдат. Но ты ведь ни при чем, верно?

— Ладно, безумец. Оставим перебранку, лучше скажи, отчего ты так внезапно изменил планы? Еще утром ты собирался отплыть в Кампаннлат.

Фашналгид улыбнулся.

— Предположим, мне внезапно захотелось приблизиться к Богу. Я решил отправиться с тобой и с твоей рабыней в Священный Харнабхар.

Глава 10

Мертвые не говорят о политике

В шестой день шестого теннера шестого малого года синод Церкви Грозного Мира собрался в Аскитоше.

Более мелкая церковная рыбешка почитала за счастье встречаться в задних комнатах дворца верховного священника. Встреча пятнадцати дигнитариев, составляющих синод, происходила в самом дворце. Они представляли как духовную, так и мирскую и военную ветви церковной организации. Тяготы конторской работы лежали на них тяжким грузом. Этим людям не разрешалось почивать на лаврах. И они не были расположены шутить.

Но человек остается человеком, и у каждого из пятнадцати были свои слабости. Один регулярно напивался, начиная с четырех часов дня. Кто-то прятал в своих покоях юных рабынь или рабов. Другие имели иные диковинные пристрастия и практиковали иные способы растления. Тем не менее большая их часть преданно служила церкви и отстаивала ее интересы. А поскольку в эти времена тяжело было найти хороших людей, эти пятнадцать слыли хорошими людьми.

Самым преданным из пятнадцати считался Чубсалид, уроженец Брибахра, взращенный святыми отцами в лоне церкви, ныне старший верховный священник Церкви Грозного Мира, полномочный представитель бога Азоиаксика на Гелликонии, бога, который существовал прежде жизни, стержня коловращения мира.

Самые внимательные духовные лица ни разу ни одним глазком не подглядели, чтобы рука Чубсалида подносила к его губам бутылку. Если у него и были какие-либо необычные сексуальные пристрастия, то они оставались тайной между ним и создателем. Если он когда-нибудь испытывал страх, гнев или печаль, то даже тень этих эмоций никогда не отражалась на его розовом лице. И он был умен.

В отличие от олигархии, устраивавшей собрания на Ледяном Холме, менее чем в миле от храма, синод опирался на широкую поддержку масс. Церковь открыто отстаивала нужды народа, поднимала дух людей и поддерживала их в минуту испытаний. И хранила нейтральное молчание касательно паука.

В отличие от олигарха, которого никто и никогда не видел и чей образ в устрашенном общественном воображении более всего соответствовал огромному ракообразному с пугающе гипертрофированными клешнями, верховный священник Чубсалид снисходил до пешего хождения среди бедных и был популярным и частым гостем на службах своей паствы. Он выглядел до последней черточки верховным священником — гордая осанка, грубоватая, но представительная внешность и гордая грива седых волос. Когда Чубсалид говорил, люди с готовностью и желанием внимали ему. Его речи часто были далеки от благочестия, но неизменно исполнены мудрости: он мог заставить аудиторию и смеяться, и возносить молитвы.

Дискуссии на синодальных собраниях велись на высоком сибише и изобиловали оговорками, изысканно-сложными вводными, разноцветными, словно радуга, глагольными формами. Однако нынешняя встреча преследовала совершенно практическую цель и касалась ухудшения отношений между двумя великими правящими силами Сиборнала — государством и церковью.

Церковь с волнением следила за тем, как раз от раза указы государства становились все более жестокими. Один из синодальных священников говорил об этом, обращаясь к собранию:

— Новое ограничение прав личности актом «О проживании» и подобные ему указы государство выдает/продолжает выдавать за борьбу с надвигающейся чумой. Но эти указы повлекли за собой не меньше/столько же потерь, сколько повлекла/влечет/могла бы повлечь чума. Бедные подвергаются обвинениям и арестам за бродяжничество или умирают от холода.

Священник был стар и сед и говорил звонким, серебристым, как его волосы, голосом, и убежденность, звучавшая в этом голосе, была различима в самом дальнем конце комнаты.

— За этим жестоким актом легко просматривается движение политической мысли. По мере того как фермы на севере приходят/будут приходить в упадок, крестьяне и фермеры начнут продвигаться к городу, где станут искать для себя убежище всеми возможными способами, чаще всего в условиях человеческой скученности и нужды. Там им неминуемо грозит голод. Я надеюсь, что не прослыву циником, если скажу, что гибель стольких людей вполне соответствует целям государства. Мертвые не говорят о политике.

— И в случае неприменения указа городам, по-вашему, грозил бы упадок? Или даже восстание? — спросили священника с дальнего конца стола.

— В дни моей молодости говорили, что сиборнальцы работают для того, чтобы жить, женятся для продолжения жизни и всю жизнь мечтают о хорошей жизни, — ответил серебристый голос. — Вот только восстания нам неизвестны. Это не в нашем стиле. Смуту мы оставим на долю людей с Дикого Континента. До сих пор церковь никак не высказалась об этих ограничительных указах. Теперь, я думаю, мы можем обсудить наиболее выдающийся в реакционном смысле указ «О запрете на паук».

— В пауке нет никакой политики. Как у нас нет никакой заинтересованности в пауке.

— До сих пор государство тоже никак не было политически заинтересовано в пауке. Ввиду того, что мертвые не интересуются политикой, это ровно в той же мере имеет/будет иметь отношение к пауку, и государство это отлично понимает. Как бы там ни было, государство официально приняло закон, запрещающий заниматься пауком. Этот закон причинил/причиняет/будет причинять дополнительные страдания пастве, для которой — простите за сказанное, но это правда, — паук был единственным утешением, являясь неотъемлемой частью жизни, как, скажем, роды.

Бедные незаслуженно терпят наказание, словно это они виноваты в приходе Зимы. Я предлагаю церкви официально выступить против последних деяний государства.

Совершено лысый старик с совершенно бесцветной кожей поднялся с места, опираясь на две трости, и заговорил:

— Возможно, дела обстоят именно так, как вы говорите, братья. Олигархия стискивает наше горло в своем кулаке, как петля — шею повешенного. Но я думаю, что именно так все и должно обстоять. Подумайте о будущем. Очень скоро наши потомки окажутся/оказались на пороге двух веков Вейр-Зимы. Олигархия исходит из того, что ужесточение природных условий требует соответственного ужесточения общественного порядка.

Позвольте напомнить вам о страшном ругательстве на сибише, о ругательстве, которое запрещено произносить. Это ругательство принято понимать как жесточайшее оскорбление, и не случайно. И тем не менее, это ругательство вызывает восхищение. Я не рискну/не рисковал повторять это ругательство в присутствии собрания, но все равно утверждаю, что продолжаю восхищаться его точностью и силой.

Старик выпрямился. В собрании было несколько человек, убежденных в том, что старик вот-вот осквернит свои уста запретной бранью. Но старик избрал другой ход.

— На Дикий Континент, Кампаннлат, с наступлением холодов приходит хаос. В этих странах нет жестокого режима, как у нас. Обитатели Кампаннлата заберутся в свои пещеры. Сиборнал выживет, почти не изменившись. Мы выживали/выживаем/будем выживать благодаря нашей организации. Эта организация будет сжиматься вокруг нас как железный кулак. Для того чтобы государство выжило, нужно, чтобы многие умерли.

Многие жалуются на то, что согласно приказу всех фагоров следует застрелить — всех без исключения. А я утверждаю, что фагоры не люди. От них нужно избавиться. У них нет души. Застрелим их. И застрелим всех, кто защищает фагоров. Перестреляем фермеров, чьи фермы пришли в упадок и разорились. У нас нет времени разбираться с отдельными личностями. Индивидуалисты должны быть/будут наказаны по закону — смертью.

Старик в тишине опустился на место, и его трости простучали, как бамбук на ветру.

По комнате пролетел потрясенный шепоток, но верховный священник Чубсалид взял слово и примирительно сказал из своего обитого горностаем кресла:

— Вне всякого сомнения именно такие речи звучат на Ледяном Холме, но мы должны придерживаться избранного пути, который провозглашал/продолжает провозглашать сострадание и терпение даже в отношении разорившихся фермеров. Наша церковь придерживается общения с отдельными личностями, с отдельным сознанием, со спасением отдельно взятого человека, и наш долг — время от времени напоминать нашим друзьям из олигархии, что в этом смысле у народа не должно возникать никаких сомнений на наш счет.

Климат становится все суровее. Но нам не нужно брать пример с природы, для того чтобы даже в самые тяжелые времена учение церкви могло/должно было жить. Иначе нет жизни в Боге. Государство видит это время кризисов как лучшее время для утверждения своей силы. Церковь должна по меньшей мере сделать то же самое. Кто из пятнадцати возражает против того, что церковь должна противостоять государству?

Все четырнадцать присутствующих, к которым он обращался, повернулись, чтобы пошептаться с соседями. Всем им нетрудно было представить, что будет, если они изберут путь, который отстаивал их глава.

Один из присутствующих поднял унизанную перстнями руку и проговорил дрожащим голосом:

— Сударь, времена, когда нам придется занять позицию, о которой вы говорите, неминуемо/возможно придут. Но что нам до паука? Мы тщательно старались не замечать паук много веков — возможно, в связи с некоторыми сомнениями в правомерности вызова, который он бросает нам, — когда миф о Всеобщей Прародительнице противопоставлялся нашему...

Оратор замолчал, выдержал театральную паузу.

Самым молодым членом синода был капеллан по имени Парлингелтег, человек тонко чувствующий, хотя о нем ходили слухи, будто некоторые из его деяний были отнюдь не тонкого свойства. Священник-капеллан никогда не боялся взять слово и сейчас обратился прямо к Чубсалиду.

— В чем убедили меня — и, смею надеяться, вас тоже — прозвучавшие последними жалкие слова, так это в том, что мы должны противопоставить себя государству. Возможно, в особенности касательно паука. Не будем делать вид, что паук на самом деле не существует, только потому, что он не согласуется с учением.

Почему, как по-вашему, государство пытается запретить паук? На это есть только одна причина. Государство повинно в геноциде. Государство убило несколько тысяч человек из армии Аспераманки. После смерти сыновей, убитых государством, их матери общались с ними. Духи не молчат. Кто сказал, что мертвым безразлична политика? Это чушь. Тысячи мертвых ртов выкрикивают обвинения против государства и убийцы-олигарха. Я поддерживаю верховного священника. Мы должны выступить против Торкерканзлага и заставить его покинуть дворец.

Несколько старших коллег зааплодировали капеллану, и от удовольствия тот покраснел до корней волос. Собрание прервали. И тем не менее решение не было принято. Неужели церковь и государство неразделимы? И говорить вслух о недавнем массовом убийстве... Они предпочитают жить в мире... и поддерживать мир — некоторые любой ценой.

Последовал часовой перерыв. Снаружи было слишком холодно, чтобы гулять. Священники прохаживались в просторном зале, куда слуги подали воду и вино в фарфоровых чашках, и беседовали. Возможно, есть способ избежать реального противостояния; ведь, кроме духов, никаких иных доказательств не осталось, не правда ли?

Ударил колокол. Священники снова расселись за столом. Чубсалид наедине переговорил с Парлингелтегом, и вид у обоих был мрачный.

Обсуждение продолжилось, но вскоре в дверь постучали, и в залу вошел ливрейный раб. Он поклонился верховному священнику и подал ему на подносе письмо.

Прочитав письмо, Чубсалид некоторое время сидел, поставив локти на стол и упираясь пальцами в высокий лоб. Разговоры затихли. Все ждали, что скажет предводитель.

— Братья, — сказал он наконец, оглядев собрание. — Ко мне пришел посетитель, важный свидетель. Я предлагаю призвать его сюда и попросить говорить перед нами. Слова этого человека, уверен, имеют больший вес, чем любые наши дальнейшие споры.

Чубсалид махнул рукой рабу; тот поклонился и вышел из залы.

Вошел другой человек. Помедлив немного, мужчина затворил за собой дверь и двинулся вперед, к столу, за которым сидели пятнадцать высших иерархов церкви. Мужчина с ног до головы был одет в голубое; сапоги, штаны, рубашку, куртку, плащ, в руках он нес шляпу. Лишь голова была седая, хотя с каждой стороны оставалось немного черных прядей. Когда синод видел этого человека перед собой в последний раз, его волосы были черны, как вороново крыло.

Седая грива словно увеличивала размеры его головы. Прямые брови и рот подчеркивали бушующий во взгляде гнев, глаза горели.

Мужчина низко поклонился верховному священнику и поцеловал ему руку. Потом повернулся и поприветствовал синод.

— Благодарю, что согласились дать мне аудиенцию, — проговорил он.

— Архиепископ-военачальник Аспераманка, мы слышали, что вы пали в бою, — сказал Чубсалид. — Но я рад, что наши сведения оказались неточны.

Губы Аспераманки сложились в ледяную улыбку.

— Я более чем умер — но не в бою. История о том, как мне удалось добраться до Аскитоша, одному, без армии, воистину достойна удивления. В меня стреляли в Чалце и на всех границах нашего материка, меня захватили в плен фагоры, я бежал и заблудился в пустошах — короче говоря, только Божьей милостью я снова стою перед вами. Бог защитил меня и отточил, как острейшее лезвие, превратив в орудие правосудия. Ибо я явился как живое доказательство преступления, которому нет равных в богатой истории Сиборнала.

— Сядьте и помолитесь, — сказал Чубсалид, жестом приказывая рабу подать стул. — Мы готовы выслушать вашу историю, все, что вы посчитаете нужным нам рассказать. Ваше свидетельство надежней слов любого духа.

Аспераманка рассказал, как его армия угодила в засаду, как силы олигархии встретили возвращающихся из Чалца ураганным огнем с укреплений, и по мере того как сказанное доходило до сознания присутствующих, они начинали понимать, что в словах Парлингелтега все истинная правда. Церковь должна противопоставить себя государству. В противном случае церковь может оказаться соучастницей в убийстве.

Аспераманке потребовался целый час для того, чтобы поведать историю победы и предательства. Наконец он умолк. Но молчал он всего минуту. Потом он неожиданно спрятал лицо в ладонях и разрыдался.

— И я причастен к преступлению, — рыдал он. — Я был орудием олигархии. Я боялся олигарха. Для меня церковь и государство были одно.

— Но отныне это не так, — проговорил Чубсалид. Он поднялся и положил руку на плечо Аспераманки. — Благодарим тебя за то, что, став орудием Господа, ты упростил нашу задачу.

Олигархия имеет власть над человеческим телом, церковь же властвует над душами. С сегодняшнего дня мы должны посвятить себя утверждению превосходства души над телом. Мы должны выступить против олигархии. Все ли тут настроены так же решительно?

Все четырнадцать членов синода разразились одобрительными выкриками, их посохи застучали под столом.

— Итак, решение принято единогласно.

После краткого обсуждения было решено, что в качестве первого шага надлежит разослать во все церкви по всей стране решительно сформулированный билль. В билле следует указать, что церковь становится на защиту древнего ритуала паука, полагая его частью необходимой свободы каждого, мужчины или женщины, в реальности их существования. В мире нет доказательств тому, что так называемые духи когда-либо говорили что-либо, отличное от истины. Церковь ни в коем случае не может принять то утверждение, что паук способствует распространению так называемой жирной смерти. Чубсалид поставит под биллем свое имя.

— Это будет, вероятнее всего, самый революционный билль церкви, который когда-либо видел свет, — проговорил серебристый голос. — Я просто хотел отметить это. Но признавая паук, не признаем ли мы тем самым Всеобщую Прародительницу? И не допустим ли языческие суеверия в нашу церковь?

— Наш билль никоим образом не будет упоминать о Всеобщей Прародительнице, брат, — мягко ответил Парлингелтег.

Так билль был одобрен и отправлен в типографию духовников, а из типографии — разослан по всем церквям страны.

Прошло четыре дня. Во дворце верховного священника церковники ждали бури, которая неминуемо должна была разразиться.

Гонец, одетый из-за непогоды в непромокаемый костюм, спустился с Ледяного Холма, чтобы доставить во дворец запечатанный документ.

Верховный священник сломал печать и прочитал письмо.

В письме говорилось, что злонамеренные памфлеты, распространяемые синодом с предательской целью, подвергают сомнению истинность выпущенных недавно государственных указов. Предательство карается смертью.

Если же подобному злонамеренному деянию церкви имеется объяснение, то верховный священник Церкви Грозного Мира должен лично предстать перед олигархом и представить это объяснение.

Письмо было подписано олигархом Торкерканзлагом II.

— Я не верю в то, что этот человек существует, — сказал Чубсалид. — Он правит вот уже тридцать лет. Никто и никогда его не видел. По тому, что он творил в этом мире, можно запросто решить, что он фагор...

Продолжая бормотать себе под нос в том же духе, Чубсалид отправился в библиотеку синода, где тщательно сличил подпись олигарха, рассмотрев ее в лупу и качая головой.

Подобные действия верховного священника чрезвычайно обеспокоили его советников, поскольку явно свидетельствовали о том, что Чубсалид всерьез и близко к сердцу воспринял мрачный приказ, который не мог обещать ничего, кроме скорой казни. Главные советники, говоря меж собой, предположили, что вся верхушка церкви немедленно должна переехать из Аскитоша в более безопасное место — возможно, в Раттагон, хотя крепость была в осаде; (несмотря на это, расположение посреди озера делало ее наиболее безопасным местом), или даже в Харнабхар, несмотря на суровость тамошнего климата, поскольку Харнабхар считался религиозным убежищем.

Но у Чубсалида был собственный замысел. Бегство и отступление никогда не входили в его планы. Проведя час за сличением подписей, он заявил, что встретится с олигархом. С этой целью он лично написал записку, в которой принимал приглашение. В записке предлагалось провести встречу в большой приемной зале Ледяного замка, чтобы любой, кто пожелает, мог прийти туда и услышать переговоры двух величайших людей.

После того как Чубсалид поставил свою подпись под этим документом, священник-капеллан Парлингелтег вышел вперед и преклонил колено перед креслом верховного священника.

— Господин, прошу позволить мне сопровождать вас. Что бы ни было вам там уготовано, я хочу разделить вашу участь.

Чубсалид положил руку на плечо молодого человека.

— Да будет так. Я буду рад такому спутнику.

Чубсалид повернулся к Аспераманке, который тоже был здесь.

— А вы, архиепископ-военачальник, готовы ли вы отправиться в Ледяной замок, чтобы свидетельствовать преступления олигархии?

Аспераманка огляделся по сторонам, словно в поисках отсутствующей двери.

— Верховный священник, по сравнению со мной вы гораздо лучший оратор. Мне кажется, было бы неумно упоминать о надвигающейся эпидемии. Справиться с жирной смертью нам не менее важно, чем государству. Олигархия могла выступить против паука по причинам, о которых мы понятия не имеем.

— Тогда мы должны услышать о них. Так вы пойдете с Парлингелтегом и со мной?

— Возможно, нам следует взять с собой врачей.

Чубсалид улыбнулся.

— Я уверен, что мы сможем противостоять олигарху и без помощи докторов.

— Конечно, нам следует постараться найти выход и компромисс, — сказал совершенно убитый Аспераманка.

— Мы постараемся сделать все, что в наших силах, — кивнул Чубсалид. — И благодарю вас за то, что согласились пойти с нами.

День клонился к закату. Облачившись в одежды духовного лица, верховный священник Чубсалид попрощался со своими товарищами. Одного или двух он обнял.

Седой человек прослезился.

Чубсалид улыбнулся ему.

— Чтобы ни случилось сегодня, я требую от вас такой же отваги, как и от себя самого.

Голос Чубсалида звучал решительно.

Потом священник взобрался в повозку, где его уже ожидали Аспераманка и Парлингелтег. Повозка двинулась вперед.

Они проехали по пустынным и тихим улицам. Полиция по приказу олигарха прогнала всех зевак, поэтому на улицах не было никого, кто мог бы приветствовать криками верховного священника, как это обычно происходило. Только тишина.

Повозка поднималась по дороге к гранитным утесам Ледяного замка, и постепенно стало заметно присутствие солдат. У ворот дворца вперед выступили вооруженные люди и задержали священников, которые следовали за повозкой своего главы. Проследовав под огромной каменной аркой ворот, повозка въехала во дворец. Мощные стальные створки затворились.

Внутренний двор со всех сторон окружало множество окон, слепо взирающих на приехавших в своем осуждающем отблеске. Это были не просто окна, они казались глазами, и даже более того — острыми зубами.

Троих священников без долгих церемоний препроводили из повозки в холодную утробу дворца. В огромном приемном зале их шаги рождали эхо. По сторонам стояли на часах солдаты в замысловатых мундирах. Ни один из караульных не повернул головы к пришедшим.

Священников отвели в заднюю комнату, то ли коридор, то ли приемную для ожидания, где каменный пол был истоптан и стерт множеством башмаков так, словно тут мучили животное, которое много лет безуспешно пыталось выбраться на свободу. После недолгого ожидания провожатый по сигналу отвел священников наверх по узкой деревянной лестнице; им пришлось подняться на два пролета, не освещенных ни одним окном. Они оказались в другом коридоре, еще более напоминающем о мучимом тут животном, чем первый, и остановились перед дверью.

Голос из-за двери приказал им войти.

Они вошли в комнату, отличающуюся всеми приметами, свойственными, как это признавалось, олигархии. Это было нечто вроде зала для приемов с расставленными вдоль стен небольшими стульями, способными вместить лишь самые тощие зады. Единственное окно зала скрывала кожаная штора, сшитая так, чтобы ни один бродячий луч света извне не мог осквернить помещение.

Освещение лишь подчеркивало скудость обстановки этого зала, где высота потолка поддерживала глубокий мрак в его углах. Единственная толстая новая свеча горела в высоком подсвечнике, установленном посреди голого пола. Откуда-то тянуло сквозняком и тени на скрипучем паркете колебались.

— И сколько нам придется тут ждать? — спросил Чубсалид.

— Недолго, господин.

Считанные минуты в подобном зале показались веками, но наконец дальняя дверь отворилась. Вошли двое с обнаженными мечами и встали по сторонам дверного проема, открыв перед священниками вход в следующую комнату.

Следующую комнату освещали газовые рожки, бросающие переменчивый свет на все, кроме лица человека в мантии, сидящего в большом кресле в глубине комнаты. Газ горел у него за спиной, и лицо человека было погружено в тень. Он сидел недвижимо.

— Я верховный священник Церкви Грозного Мира Чубсалид, — звонким голосом проговорил Чубсалид. — Кто ты?

Не менее звонкий голос был ему ответом:

— Можешь звать меня олигарх.

Пришедшие священники хотя и внутренне подготовились к встрече, на мгновение потеряли дар речи от благоговейного ужаса. Они инстинктивно подались к еще открытой двери, в которую только что вошли, но солдаты с обнаженными мечами преградили им путь.

— Вы Торкерканзлаг Второй? — спросил Чубсалид.

И снова отчетливый голос ответил ему:

— Обращайся ко мне — олигарх.

Чубсалид и Аспераманка переглянулись. Наконец, бывший военачальник взял слово:

— Мы пришли сюда, уважаемый олигарх, чтобы обсудить состояние традиционных свобод нашего государства, а также для того, чтобы поговорить с вами о недавнем преступлении, совершенном...

Звонкий голос прервал его:

— Вы пришли сюда не для того, чтобы что-то обсуждать, священник. Вы пришли сюда не для того, чтобы говорить. Вы пришли сюда по обвинению в предательстве, ибо решились открыто выступить против недавних государственных указов. Вы пришли сюда потому, что кара за предательство — смерть.

— Это не так, — подал голос Парлингелтег. — Мы пришли сюда потому, что надеялись на понимание и логику, на правосудие и открытый спор. А совсем не на мрачную мелодраму, которую вы перед нами разыгрываете.

Аспераманка встал прямо перед одним из направленных на него мечей так, чтобы острие смотрело ему в грудь.

— Уважаемый олигарх, я верно служил вам. Я архиепископ-военачальник Аспераманка, который, можете не сомневаться в этом, вел вашу армию к победе против тысяч язычников Панновала. Возможно, вы не знаете — ваша армия была уничтожена при возвращении на родину. Вы слышали об этом?

Спокойный голос олигарха ответил:

— В присутствии твоего правителя ты не смеешь задавать вопросы.

— Скажи нам, кто ты такой, — подал голос Парлингелтег. — Если ты человек, то докажи это.

Не обращая внимания на то, что его так грубо перебили, Торкерканзлаг II приказал стражу:

— Открой штору.

Страж, тот самый, что привел сюда троих священников, печатая шаг, прошел к кожаной занавеси и взялся за нее обеими руками. Очень медленно, с усилием, он отвел штору в сторону и открыл длинное окно.

Серый уличный свет залил комнату. Пока два спутника верховного священника глядели наружу, Чубсалид торопливо всматривался в черты сидящего перед ним человека. Некоторое количество тусклого света упало на трон, где неподвижно восседал в тени олигарх; черты его лица проявились отчетливей.

— Я знаю вас! Конечно же, вы... — но верховный священник не успел договорить: солдат грубо схватил его за плечи и без лишних церемоний развернул к окну. Стоящий у окна стражник указал вниз.

Внизу под окном лежал как на ладони внутренний двор замка, окруженный серыми стенами. Любой, кто находился во дворе, испытывал давящее чувство из-за глядящих на него сверху рядов окон.

В самой середине двора были сложены колодцем бревна. В центре колодца был установлен высокий прочный столб. Столб окружала деревянная платформа, а сам он был огорожен деревянной клеткой. Среди бревен для легкости розжига торчали вязанки хвороста. Неподалеку в жаровне дымились угли.

Олигарх снова заговорил:

— Кара за предательство — смерть. Вы знали это еще до того, как вошли сюда. Смерть на костре. Вы посмели выступить против государства. За это вы сгорите.

Штора снова была задернута. Парлингелтег опять заговорил, и опять его голос звучал дерзко.

— Если вы посмеете сжечь нас, вы обратите религию Сиборнала против государства. На вас поднимется всякая рука. Вам не выжить. Сиборнал тоже погибнет.

— Я позабочусь о том, чтобы весь мир узнал об этом злодействе! — вскричал Аспераманка и бросился к двери, но был задержан солдатами и возвращен обратно.

Чубсалид, стоящий посреди зала, успокоил военачальника:

— Будь тверд, мой добрый священник. Если подобное злодеяние совершится здесь, в центре Аскитоша, то останутся те, кто не найдет покоя до тех пор, пока Азоиаксик не восторжествует. Перед нами чудовище, которое считает, что предательство сильнее любой армии. Скоро он обнаружит, что предательство стоило ему всего.

Неподвижный человек на троне заметил:

— Величайшее благо — выживание цивилизации в течение нескольких последующих веков. Ради этого блага все остальное можно принести в жертву. В том числе и нравственные принципы. Если восторжествует чума, то закон и порядок падут. Так всегда бывало в начале Великой Зимы — в Кампаннлате, в Геспагорате и даже в Сиборнале. Армии, обезумев, бежали, ученые записи жгли, культурные памятники цивилизации уничтожали. Торжествовало варварство.

Но в этом Году, этой Зимой, мы победим/должны будем победить. Сиборнал превратится в крепость. К нам уже никто не способен проникнуть. Вскоре ни одна живая душа не сможет уехать или уплыть из страны. На четыре века мы превратимся в оплот закона и порядка, да прольются об этом слезы стай голодных волков. Мы будем жить тем, что дает нам море.

Будут установлены шкалы ценностей, но определять их будет выживание. Мне не нужны ни церковь, ни государство, состоящие из вольнодумцев и легкомысленных. Такое решение приняла олигархия. Наш план единственно верный, способный сохранить жизнь максимальному количеству людей.

Следующей Весной мы восстанем в полной силе, в то время как Кампаннлат погрязнет в дикости и их женщины будут таскать повозки с дровами, как гужевые животные, если только эти люди не позабудут к тому времени, что такое колесо. Тут-то мы раз и навсегда положим конец угрозе, исходящей из этой дикой страны.

И вы называете нас злодеями? Вы называете это злом, верховный священник? Вы называете злом возможность завоевать следующей весной целый материк?

Улыбаясь такой риторике, Чубсалид выпрямился. Он набрал полную грудь воздуха. Дождался, когда слова олигарха поглотит тишина, и только тогда ответил:

— Хотя вы уверены в обратном, но ваши речи — это речи и планы слабого человека. У нас в Сиборнале очень суровая религия, откованная, как само Великое Колесо, в нашем суровом и холодном климате. Но то, к чему мы взываем, — стоицизм, а не жестокость. То, о чем говорите вы, означает лишь забвение правосудия. В конце концов вы обнаружите, что ваш план насаждения жестокости рано или поздно потерпит неудачу, и вас ждет неминуемый крах. Это неизбежно.

Человек на троне шевельнул рукой, что могло означать досаду.

— Вы ошибаетесь, верховный священник, уверяю вас. По-вашему, выходит, мы должны хоронить своих мертвецов и пустить все на самотек?

Снова зазвенел чистый молодой голос Парлингелтега:

— Но все умершие будут свидетельствовать против вас. Слово будет передаваться от одного духа к другому. Все всё равно узнают о ваших преступлениях.

Мрачный голос олигарха был ему ответом:

— Мертвые могут свидетельствовать словом. По счастью, они не могут свидетельствовать оружием.

— Но если все узнают о вас все, то оружие окажется в руках у живых!

— Сейчас вы не способны ни на что, лишь сотрясать воздух пустыми угрозами, но придет день, когда вы увидите этих живых под землей в тепле и довольстве, не помышляющих взять в руки оружие... То, что я сказал, никого из вас не подвигло изменить свое мнение и присягнуть на верность государству?

Человек на троне подал знак стражнику. Парлингелтег выкрикнул запретное ругательство:

— Абро Хакмо Астаб, проклятый олигарх!

Вооруженные солдаты с непреклонным видом прошли твердым шагом через комнату, чтобы встать позади духовников.

Аспераманка не мог вымолвить ни слова, до того тряслась у него челюсть. Он скосил глаза на Чубсалида, который похлопал его по плечу. Молодой священник взял Чубсалида за руку и снова выкрикнул:

— Если вы сожжете нас, то весь Аскитош займется пожаром!

— Предупреждаю вас, олигарх, — проговорил следом Чубсалид, — если вы попытаетесь столкнуть церковь и государство, то никогда не добьетесь успеха. Вы только разобщите народ. Если вы сожжете нас, то считайте, что ваши планы уже провалились.

Олигарх спокойно ответил:

— Я просто найду других, кто согласится сотрудничать со мной, верховный священник, только и всего. Дюжины послушных рабов с готовностью бросятся ко мне, стоит только посулить им ваше место — и еще почтут это за честь. Я хорошо знаю людей.

Солдаты схватили священников за руки, но Аспераманка вырвался. Он бросился к трону олигарха и упал на одно колено, склонив голову.

— Любезный олигарх, пощадите. Вы же знаете, что я, Аспераманка, был вашим преданным слугой всю свою жизнь, также и на войне. Вы не допустите, чтобы столь ценный инструмент был уничтожен из простой расточительности. Делайте с этими двумя все что хотите, но пощадите меня и позвольте служить вам снова. Я верю, что путь Сиборнала к выживанию именно тот, какой вы описали. Тяжелые времена требуют тяжелых мер. Чтобы люди выжили, власть духа должна проторить путь государственной власти, пусть временной. Пощадите меня, и я буду служить вам... во славу Господа!

— То, что ты говоришь сейчас, и то, что будешь делать потом, ты делаешь только ради себя, но не ради Господа, — проговорил Чубсалид. — Перестань умолять, Аспераманка! Умри вместе с нами — так ты познаешь гораздо меньше боли!

— Ради жизни или ради смерти — но мы принимаем роль боли в нашем существовании, — заметил олигарх. — Аспераманка, я не ожидал услышать такое от тебя, победителя при Истуриаче. Ты вошел в этот дворец со своими братьями; почему ты не хочешь сгореть вместе с ними?

Аспераманка молчал. Потом, поднявшись с колена, разразился длинной витиеватой речью.

— То, о чем вы говорили, по большей части принадлежит не политике и не морали, а истории. Вы, олигарх, хотите изменить историю — возможно, этим одержимы все великие люди. Конечно, циклическая история требует пересмотра и реформирования — реформы достаточно грубой, для того чтобы дать эффект.

И тем не менее я говорю от лица нашей возлюбленной церкви, которой тоже служу — служу преданно. Пусть эти сгорят за церковь. Но я предпочитаю жить для нее. История говорит нам, что религии могут умирать, так же как и целые нации. Я не забыл уроки истории, преподанные мне, когда еще ребенком я жил в монастыре в Старом Аскитоше, где меня учили защищаться от влияния религии Панновала, которой манипулировали злонамеренный король Борлиена и его прислужники. Если церковь и государство разойдутся, то и наш Могущественный Бог окажется под угрозой. Так позвольте мне, лицу духовному, служить вам в стане церкви.

Когда солдаты выводили двух других священников из залы, Парлингелтег, проходя мимо Аспераманки, сильно толкнул его, и архиепископ-военачальник упал на пол.

— Лицемер! — крикнул ему капеллан, которого солдаты тащили прочь.

— Отведите этих двоих во двор, — приказал олигарх. — Нужно поселить в сердце церкви толику страха, и в будущем та присмиреет.

Пока шли приготовления к сожжению верховного священника Чубсалида и капеллана Парлингелтега, олигарх сидел неподвижно.

Зал опустел. Остались только стражники с обнаженными мечами да лежащий на полу Аспераманка, белый как мел.

Холодный взгляд олигарха обратился в сторону Аспераманки.

— Для таких, как ты, у меня всегда найдется работа, — проговорил глава государства. — Встань и подойди.

Глава 11

Суровый закон дороги

Почти все реки в Сиборнале текли на юг. Почти все реки большую часть года были быстры и своенравны, ибо рождались в ледниках.

Река Венджи не была исключением. Неширокая, полная опасных течений и водоворотов, она, скорее, неслась, чем текла в своих берегах в сторону Ривеника.

За несколько веков Венджи промыла себе в долине хорошее удобное русло, в котором могла течь неспешно и разливаться, если было настроение. Мимо упомянутого русла и проходила дорога, по которой шли все, кто направлялся на север, к Харнабхару.

Дорога взбиралась по склону в приятной для глаз местности, защищенной от сильных ветров стеной Шивенинкского хребта. Здесь иногда, в благоприятные времена, распускаясь огромными цветами, рос густой кустарник, безразличный к холодам. По обочинам дороги росли цветы поменьше, и пилигримы собирали их, потому что таких цветов больше не было нигде.

На этом участке дороги, первом участке сухопутного пути к Харнабхару, пилигримы шагали беззаботно. Одетые в разнообразные одежды, по большей части в рубище, они странствовали группами или в одиночку. Некоторые шли босиком, заявляя, что умеют управлять своим телом и не чувствовать холода. Тут и там в отрядах путешественников звучали музыка и песни. Это было серьезное событие для верующих — побывавший в Харнабхаре и прошедший тропой пилигримов пользовался на родине почетом до конца своих дней — и все равно это был праздник, и потому все радовались. На несколько миль от Ривеника вдоль дороги были устроены лавки, где желающие могли купить эмблемы Колеса или провизию в дорогу. Часто тут торговали крестьяне из Брибахра (граница была совсем рядом), они спускались с гор и продавали идущим продукты своего труда. Этот участок пути был самым легким.

Потом дорога начинала круто подниматься в горы. Постепенно воздух становился разреженным. Цветы на кустах с кожистыми листьями мельчали, хотя и не исчезали. Крестьяне тоже встречались все реже — мало кто решался подняться сюда из долины. Пилигримы лишь изредка дули здесь в трубы — для этого уже не хватало воздуха. Полз шепоток о случаях грабежа.

Но эта дорога по-прежнему хранила дух приключения, возможно величайшего приключения жизни. Они вернутся домой героями. Небольшие трудности не помеха. Таверны, где пилигримы ночевали, если могли себе это позволить, становились все беднее и строже, сны путников — все тревожней. Ночи наполнял звук неустанно падающей воды (может быть, вечно падающей) — напоминание о том, что над головами у них, скрытые в облаках, таятся невообразимые выси. Поутру они продолжали путь в тревожном молчании. Горы требовали молчания и подавляли любой начатый разговор. Искусство праздной беседы родилось внизу, в долинах.

Дорога по-прежнему поднималась в горы, по-прежнему вдоль своенравной Венджи. Путники упорно продвигались вперед. В конце концов наградой им становился чудесный волшебный вид.

На подходах к Снарагатту, расположенному на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря, облака расступались, что случалось не часто, открывая вид на северо-запад, на неровную горную страну с ужасными пропастями, над которыми парили стервятники. Даже у края горной страны остроглазым пилигримам удавалось различить долины Брибахра, голубые из-за дали или, возможно, от изморози.

Перед входом в Снарагатт снова появлялись лавчонки, сначала редкие. В одних торговали орехами или горными фруктами, кое-где предлагали полотна с горными пейзажами, написанные дурно из-за стремления к сильной идеализации. Появились дорожные указатели. Потом следовал поворот дороги — и другой (до чего уставали к тому времени ноги!); на обочине — лавочка торговца печеньем; потом пилигримы видели высокий деревянный шпиль — новый поворот — людей — толпы — и начинался Снарагатт — да, Боже! — Снарагатт, где можно было получить ванну и чистую постель.

В Снарагатте имелось множество церквей, среди прочих — копии харнабхарских. Шла оживленная торговля картинами и гравюрами с видами Харнабхара. По слухам, зная, куда обратиться, можно было купить даже подлинный сертификат, подтверждающий, что ты действительно побывал в Харнабхаре и видел Великое Колесо.

Ибо Снарагатт — несмотря на все труды, потребные, чтобы добраться до него, — был ничто, лишь остановка в пути, лишь начало настоящей дороги. Снарагатт был тем местом, откуда начиналась подлинная дорога к Харнабхару. Обещая все на свете, Снарагатт тем не менее был пробным камнем рухнувших надежд. Многие приходили к убеждению, что слишком стары, или слишком устали, или слишком больны, или просто слишком бедны для того, чтобы отправиться дальше. Такие оставались тут на день или на два, а потом устремлялись в обратный путь к Ривенику, к устью своенравной реки.

Ведь Снарагатт когда-то граничил с тропиками. Еще севернее, выше в горах, климат быстро становился суровым. Многие сотни миль отделяли Снарагатт от Харнабхара. Чтобы пройти такой путь, требовалось подлинное упорство и даже более того.

Лутерин Шокерандит, Торес Лахл и Харбин Фашналгид ночевали в Снарагатте в гостинице «Звезда». Точнее, они ночевали на открытой веранде, устроенной под раскидистыми вязами во дворе гостиницы «Звезда». Шокерандит, тщательно продумавший их путь еще в Ривенике, не хотел попадаться на глаза толпам пилигримов, наводнявших гостиницу. Спать на веранде было удобно, поскольку предприимчивые хозяева давно уже устроили здесь трехъярусную кровать.

Самый верхний ярус занял Фашналгид, посередине лежал Шокерандит, а в самом низу — женщина. Фашналгиду такое распределение мест совсем не понравилось, но Шокерандит принес каждому из них по трубке с оччарой, травой, растущей на горных склонах, и они заснули с покоем в душе. Путь от Ривеника до Снарагатта они проделали в легкой повозке, вместе с другими состоятельными странниками. Завтра они пойдут договариваться насчет упряжки с санями. Но этой ночью им нужно было отдохнуть. Небо над горами очистилось от туч, наверху блеснули знакомые созвездия: Шрам королевы, Фонтан, Старый всадник.

— Торес Лахл, ты видишь звезды? Ты можешь назвать их? — спросил сонным голосом Шокерандит.

— Могу — это звезды... — Торес слабо усмехнулась.

— Тогда мне стоит спуститься к тебе и объяснить.

— Звезд так много...

— Значит, это займет много времени...

Но Лутерин заснул прежде, чем сумел двинуть рукой, и даже крики животных, доносящиеся со склонов гор, не разбудили его.

На следующее утро Шокерандит поднялся с кровати усталым и разбитым. Он облачился в волглые от ночного тумана одежды и разбудил Торес Лахл.

— Оставшуюся часть пути нам придется спать только в одежде, — сказал он ей.

Не дожидаясь Торес, он отправился к лавочке, чтобы купить снаряжение, которое понадобится им в дорогу длиной в месяц. Над дверью лавочки имелась вывеска: «СЕВЕРНЫЙ ПУТЬ», под вывеской было намалевано Великое Колесо.

Лутерин был взволнован. Фашналгид, настоящий ускут, всегда считал Шивенинк всего лишь горной провинцией, забытой государством. Но Лутерин Шокерандит знал больше. Расположенный вдали от столицы Шивенинк был наводнен полицией и доносчиками. После того как Фашналгид убил солдата, по его следу наверняка пустили полицию и военные части. Шокерандит с тоской думал о том, какие беды они могли навлечь на Эедапа Мун Одима и его брата, а также Хернисараха.

Назвавшись вымышленным именем, он купил в лавке необходимое снаряжение и отправился договориться насчет упряжки, которую зафрахтовали заранее. Упряжка должна была довезти их до Харнабхара — к безопасности, к поместью отца.

Фашналгид поднимался утром не так энергично. Как только Шокерандит вышел с веранды, капитан бросил притворяться спящим и спустился на нижнюю кровать к Торес Лахл. Теперь, когда ее дух был сломлен, она уже не оказывала сопротивления.

— Лутерин убьет тебя, если узнает, что ты делаешь, — говорила она.

— Заткнись и получай удовольствие, дурочка. Когда время придет, я позабочусь о нем.

Фашналгид сжал Торес Лахл в медвежьих объятиях, обхватил ногами, раздвинул ей колени и вошел в нее. От его мерного пыла трещала слабая кровать и тряслись стены веранды.

Снарагатт был поделен на две части: собственно Снарагатт и Северный Снарагатт. Обе части располагались вплотную друг к другу. Обе части города разделяли от силы сто футов и выступающий углом край утеса. Снарагатт был защищен горной стеной, вздымающейся над ним. В Северном Снарагатте с гор дули незатихающие ветра, отчего температура там всегда была ниже на несколько градусов. Упряжки, отправляющиеся на север, можно было найти только в Северном Снарагатте. Климат главного Снарагатта был для них слишком мягок.

Шокерандиту понадобилось два часа, чтобы убедиться: все готово к дальнему переезду. Он хорошо знал народ, с которым ему предстояло иметь дело. Это были горцы, ондоды, что означало — по крайней мере в переводе с простого языка этих людей — либо «люди духа», либо «одухотворенные люди».

Один из ондодов должен был стать погонщиком упряжки. С ним отправлялся и раб-фагор. У погонщика имелись хорошие сани и упряжка из восьми собак-асокинов.

Когда Шокерандит фут за футом осматривал упряжь, появилась Торес Лахл, бледная и мрачная.

— Там холодно, — только и сказала она.

Шокерандит отправился к мешкам с провиантом и снаряжением, которые он подготовил, и принес оттуда теплое шерстяное белье, полностью облегающее тело.

— Это для тебя. Надень.

— Где?

— Да здесь.

Уразумев, что она имеет в виду, Шокерандит оглянулся на фагора и ондода.

— Эти существа не понимают, что такое стыд и смущение. Можешь одеваться при них.

— Но я-то понимаю, — ответила Торес, однако поступила так, как ей предложили, а остальные смотрели и улыбались.

Шокерандит снова занялся проверкой снаряжения и переговорами с ондодом-погонщиком по имени Уундаамп, человеком маленького роста, с блестящими черными глазами, щеками, изрытыми оспой, и редкой бороденкой, на скулах превращающейся в жидкие волоски. Ондоду было четырнадцать лет, и он был опытным погонщиком, проделывавшим северное путешествие много раз.

Когда Уундаамп отвел Шокерандита взглянуть на асокинов, Торес Лахл в новой одежде пошла вместе с ними, время от времени с интересом поглядывая на ондода.

— Все погонщики довольно молоды, — объяснил ей Шокерандит. — Они питаются одним мясом и обычно умирают молодыми.

В дальнем торце конторы обнаружилась дверь, через которую они попали на задний двор. Там были устроены загоны, разделенные высоким частоколом из заостренных кольев. На земле лежал грязный снег. Лай собак оглушал.

Уундаамп прошел по узкому проходу между клетками-загонами. В загонах асокины бросались на колья, щелкали зубами, слюна текла с клыков на снег. Стоя на задних лапах, рогатые собаки ростом не уступали человеку, на всех четырех — человеку по пояс. Густой мех был серым, коричневым, черным или вперемежку, пятнами.

— Наша упряжка — гуумта упряжка — очень хороший асокин, — сказал Уундаамп, указывая на угловой загон и лукаво косясь снизу вверх на Шокерандита. — Идти потом, сперва вы двое дать кусок мяса вожаку, подружиться с ним. Тогда вы всегда будете с ним друзья. Итчо?

— А который вожак, вон тот, черный? — спросил Шокерандит.

Уундаамп кивнул.

— Тот черный пес, он вожак. Его звать Уундаамп, как меня. Люди говорят, он размером с меня, только не такой злой.

У черного асокина были аккуратно подпиленные и загнутые рога, концами торчащие в разные стороны, угольно-черная шерсть блестела. Только на груди белело пятно, да по низу хвоста — белая шерсть. Уундаамп указал на эти белые пятна, которые позволяли остальным асокинам легко бежать следом за вожаком.

Уундаамп повернулся к Торес Лахл.

— Госпожа, тебе скажу. Дай этому Уундаампу только одно мясо, как я сказал. И больше никогда не давай. И никогда не давай мясо другим асокинам, понимаешь? Эти асокины, они знают правила. Мы должны слушаться. Итчо?

— Итчо, — ответила Торес. Язык горцев она освоила еще по пути из Ривеника.

Уундаамп взглянул на нее снизу вверх веселыми глазами.

— Ты большая женщина. Мне тебя одним куском мяса не прокормить. Моя женщина, она поедет в Харнабхар вместе с нами. И еще одна вещь. Очень важный. Никогда не пытайтесь гладить этих асокинов. Откусит руку как кусок мяса.

Торес Лахл вздрогнула и рассмеялась.

— Я и не думала их гладить.

— Тогда заберем Фашналгида и отправимся сейчас же, — сказал Шокерандит, когда тщательная проверка закончилась. Припасов и снаряжения было как раз на дорогу в одну сторону; сани не следовало перегружать. Он взял ее за руку.

— Все в порядке, ты не заболела? В пути не стоит болеть.

— А нельзя оставить Фашналгида здесь?

— Нет. Он хороший человек. Если в пути что-то случится, он будет нам полезен. Должен сказать, что я уверен: агенты олигархии идут по нашему следу. Возможно, они думают, что если я сумею добраться к отцу и все ему рассказать, то он повернет армию против олигархии. Многие из соседей и друзей отца служат в армии. Я проверил в конторе: по списку через час после нас, в четыре, отправляются еще одни сани. Мне сказали, их наняли четверо. Чем раньше мы отправимся, тем лучше. У меня есть револьвер.

— Мне страшно. Ты доверяешь этому ондоду?

— Они не люди. Они родственники нондадов из Кампаннлата. У нашего на руке восемь пальцев — можешь проверить, когда он снимет рукавицы. Они терпят фагоров, хотя предпочитают селиться поближе к людям. Но ондоды очень хитрые. Им приходится платить и угождать, иначе с ними нужно держать ухо востро.

За этим разговором они прошли из Северного Снарагатта в Снарагатт. Разница в температуре была заметной.

Торес схватила Шокерандита за руку и обиженно произнесла:

— Зачем ты заставил меня раздеться перед ними? Ты не должен был унижать меня так лишь потому, что я рабыня.

Шокерандит рассмеялся.

— О, это часть моего вежливого отношения к ним, часть ритуала. Они хотели видеть тебя голой. После этого они стали лучше относиться ко мне, а значит, ко всем нам.

— Но я не стала после этого лучше относиться к тебе.

— Знаешь, я ведь чурбан.

Торес спросила с раздражением:

— Почему ты не приходишь ко мне в постель? С тобой что-то не в порядке? Ведь ты можешь байвак меня, когда только захочешь, я ведь твоя?

— Ого, похоже, ты наконец меня захотела? Какая перемена в разговоре!

Шокерандит злобно усмехнулся.

— Тебе понравится, как мы устроимся сегодня на ночь.

Они забрали Фашналгида, который уже напивался в соседнем кабачке. После этого Шокерандит некоторое время провел в лавчонке, где продавались яркие одеяла в желтую и красную клетку. Среди узоров был вышит безошибочно узнаваемый символ Великого Колеса.

— Всемогущий, куда ты тратишь наши деньги? — возмутился Фашналгид. — Я полагал, что все необходимые запасы и снаряжение ты уже купил.

— Я только зашел сюда взглянуть на товары, и мне понравилось одеяло — красивое, правда?

Шокерандит заплатил и завернулся в яркое одеяло, прежде чем отправиться обратно в Северный Снарагатт. Другие путешественники не обращали внимания на странный наряд Шокерандита, все были одеты кто во что, лишь бы защититься от холодного горного ветра. Фашналгид с удивлением отметил, что в другой лавочке Шокерандит купил, за приличные деньги, копченого козленка.

Хозяин «Северной путеводной звезды» сообщил им, что Уундаамп спит. Шокерандит один вошел в помещение, вырубленное в цельной скале на задах лавочки, рядом с загонами для собак-асокинов. В комнате сидели несколько ондодов и ели сырое мясо, ловко отрезая ножами полоски. Другие спали со своими женщинами на полках, устроенных вдоль каменных стен.

Уундаамп проснулся и слез с полки, почесывая подмышки и зевая, показывая зубы, почти такие же острые, как у его собак.

— Ты слишком строгий начальник, в три часа выходить рано. До четырех я не твой человек.

— Извини. Понимаешь, я хочу выехать пораньше. Я принес тебе подарок, итчо?

Шокерандит на пол бросил копченого козленка. Уундаамп немедленно уселся на пол и позвал друзей. Потом ондод вытащил нож и поманил им Шокерандита.

— Все идут есть, друг, потом рано выезжаем. Гуумта.

Все присутствующие собрались вокруг. После некоторого раздумья Уундаамп даже позвал свою жену, и та скатилась с полки и пришла, завернутая в одеяла. Со стороны было очень хорошо заметно, что у подруги Уундаампа такое же круглое лицо и черные глаза, как и у ее мужчины. Женщина даже не попыталась войти в круг жадно глазеющих на козленка мужчин. Вместо этого она тихо встала позади Уундаампа и время от времени ловила обрезки мяса, которые он кидал ей через плечо.

Жуя мясо, Шокерандит тем временем рассматривал руки ондода. Руки у Уундаампа были узкие и жилистые, на каждой по восемь пальцев. Тупые ногти, похожие на когти, одинаково черные, блестели от грязи и жира, въевшихся под них.

— Гуумта, — сообщил Уундаамп с набитым ртом.

— Гуумта, — согласился Шокерандит.

— Гуумта, — согласились другие ондоды. Женщина, будучи женщиной, не сказала ничего, поскольку никто не интересовался ее мнением: хорошая была еда или нет.

Вскоре от козленка остались лишь рожки да ножки. Уундаамп немедленно поднялся на ноги, вытирая руки о меховую куртку.

— Кстати, начальник, — сообщил он, дожевывая, — этот мешок позади меня, пузо с отхожими газами и детьми, — моя женщина. Зовут — Моуб. Можешь забыть имя. Она поедет с нами. Ты не возражаешь.

— Пусть едет, добро пожаловать, ведь она такая красивая, Уундаамп. Я принес это одеяло для себя и не собирался его отдавать, но, увидав, какая красавица твоя Моуб, я решил сделать ей подарок.

— Луубис. Можешь дарить, начальник. Она ничего не потеряет. Она поцелует тебя.

И Шокерандит подарил одеяло в желтую и красную полоску Моуб.

— Луубис, — проговорила та. — Слишком хорошо для мешка с отхожими газами, которому хозяин этот злой Уундаамп.

Женщина ловко метнулась вперед и поцеловала Шокерандита полными, лоснящимися от жира губами.

— Гуумта. Захочешь байвак, начальник, можешь брать Моуб. Она страшная, но тут у нее все в порядке, итчо?

— Луубис!

Дружба на время пути была должным образом скреплена. Шокерандит почувствовал прилив счастья оттого, что так хорошо все устроил, вспомнив, как катался на упряжке в санях вместе с матерью, когда был мальчишкой, как играл с ребятишками-ондодами в поместье отца. Мать всегда говорила, что ондоды грубые и похожи на зверей, возможно, по причине свободного отношения между полами, что мать принимала за дикость. Потом Шокерандит с друзьями стал ходить в хижину к ондодкам на опушку каспиарнового леса и свой первый сексуальный опыт приобрел именно с женщиной-ондодкой. Он вспомнил пухлую девочку по имени Ипаак. Для Ипаак он всегда был «розовым вонючкой».

Суровая дисциплина для асокинов, суровая дисциплина для путешественников. Таковы были правила для пилигримов между внешним миром и Харнабхаром. Уундаамп сидел на передке саней с кнутом, Моуб калачиком свернулась позади него. Бхрайр, фагор, ехал позади, стоя на полозьях и направляя длинные сани, иногда спрыгивая и толкая их направо или налево, иногда что было мочи налегая на задок саней, чтобы помочь асокинам. Трое людей сидели среди упакованных в просмоленную парусину припасов, в пути переходя с одной стороны на другую, в зависимости от направления ветра.

Ничего не стоило выпасть из саней. Приходилось все время смотреть за погонщиком, следить за тем, в какую сторону он собирается повернуть. Иногда с нависающих над их головами вершин горной гряды валил такой густой снег, что Уундаампа было еле видно. Они переправились по ненадежному мостику на другой берег коварной Венджи и теперь продвигались приблизительно на северо-северо-восток, следуя изгибам высокого Шивенинкского хребта, где в течение всего Великого Года на высоте десяти тысяч метров постоянно лежал лед.

Даже когда воздух очищался от снега, дыхание собак, стлавшееся паром, окутывало пассажиров, закрывая обзор. В упряжке бежала одна сука, чтобы подзадоривать семерых кобелей. Часто, особенно перед началом очередного участка пробега, собаки поднимали лай, перекрывающий вой ветра. Во время движения единственными звуками были скрип полозьев и частое дыхание асокинов. Прочие звуки тонули в этом. Вокруг ничего не было видно, кроме вздымающихся по обе стороны горных стен. Запах псины и нестираной одежды стал главным. Монотонность езды притупляла чувство опасности. Усталость, белизна снега, однообразные картины гор уже проносились через сознание не задевая. Так утекал день за днем.

Асокины тянули сани на длинных двадцатифутовых кожаных постромках. Псам давали передохнуть десять минут каждые три часа езды. Все собаки во время отдыха ложились на снег, кроме вожака, Уундаампа. Погонщик Уундаамп был так же близок к своему вожаку, как к своей женщине Моуб. Собаки были его жизнью.

Во время привалов Уундаамп и Моуб тоже не сидели на месте, они устраивали короткие вылазки в стороны, присматриваясь к явлениям природы — какой формы облака, как летят птицы — ко всему, что могло бы предсказать изменение погоды, к повадкам зверей, к звукам, предвещающим лавины.

Иногда им встречались пилигримы, идущие в ту же сторону или навстречу, решившиеся преодолеть этот тяжкий путь пешком. Часто попадались и другие сани, звенящие колокольчиками. Один раз им пришлось тащиться следом за длинными возами с рыбой: купцы ехали медленно, и конца их саням не было. Это была сухопутная версия рыболовецких шхун. На них далеким покупателям везли многочисленные бочонки с соленой рыбой.

Когда навстречу попадались другие сани, асокины принимались бешено лаять, но погонщики ни единым движением не приветствовали друг друга.

Ночлег протекал совсем иначе, чем дневные короткие передышки. Уундаамп сворачивал с тропы и отыскивал место для стоянки, чаще всего — известное заранее. Первым делом он устраивал собак, которых нужно было разместить на ночь каждую отдельно и подальше от саней, чтобы они не объели шкуры. Каждого асокина кормили двумя фунтами сырого мяса на каждый третий день; на пустой желудок собаки бежали резвее. Но каждый вечер каждому асокину бросали по одной рыбине, каждому раздельно, начиная с Уундаампа. Асокины ловили рыбу на лету и проглатывали одним махом. Суку кормили последней. Вожак спал поодаль от прочих собак. Если ночью шел снег, то собаки так и спали под снегом, устраиваясь в тепле в образовавшихся пещерах. Фагор Бхрайр спал вместе с собаками.

После остановки на ночлег ужин обычно бывал готов через пятнадцать минут. Таково было еще одно правило.

— Не понимаю, какой смысл торопиться? — жаловался Фашналгид.

— Смысл в том, что если через пятнадцать минут уже можно ужинать, то так и нужно сделать, — объяснил Шокерандит. — Поставь палатку да потуже натяни парусину.

От холода парусина была жесткой. У людей облезала кожа с носов, щеки потемнели от обморожения.

Сани тоже требовалось разгрузить. Над санями натягивали палатку, что всегда означало долгое состязание в упорстве с ветром. На самих санях расстилали шкуры. Все спали в санях, повыше от земли. Принадлежности, необходимые для ночевки, также приготавливали неподалеку: еду, плиту, ножи, масляную лампу. Несмотря на то, что поначалу температура в палатке обычно была ниже нуля, ночью все потели, потому что спали в тесноте, отогреваясь после холода целого дня пути.

В первую же ночь, забравшись в палатку, Уундаамп оказался в самом центре ссоры своих пассажиров.

— Больше не говорите. Будьте умные. Ссора приводит смртаа.

— Я и неделю такой дороги не вынесу, — огрызнулся Фашналгид.

— Если не станешь его слушаться, он просто бросит тебя на тропе, — объяснил Шокерандит. — Все, о чем он просит, это забыть о личных чувствах на время пути. Холод не любит ругани, иначе нас может постигнуть смерть.

— Пускай этот урод заткнется.

— Без него мы тут погибнем — неужели ты не можешь этого понять?

— Оччара скоро, скоро, — сказал Уундаамп, подталкивая в бок Фашналгида. Только недавно Уундаамп дал Моуб пару серебристых лисиц, чтобы та приготовила им ужин. Лисицы попали в капкан, поставленный им во время прошлой поездки по тропе.

В палатке распространился вкусный дух еды. Мясо отлично пахло. Они ели грязными руками, потом запили еду растопленным снегом из общего котелка.

— Еда итчо? — спросила Моуб.

— Гуумта, — ответили все.

— Она плохо стряпает, — заявил Уундаамп, раскуривая трубки с оччарой и передавая их по кругу. Лампу погасили и курили в темноте и покое. Вой ветра словно бы затих в отдалении. Дым, клубящийся в ноздрях, был как дыхание волшебной лучшей жизни. Они были дети гор, и горы готовы были окружить их заботой. Никакая беда не придет к тем, кто съел серебристую лисицу. Всякое различие между мужчинами и женщинами, между мужчинами и мужчинами, было благом и только благом — священный дым клубами плыл из их ноздрей, и возможно из глаз и ушей, а также других отверстий тела. Сон сам по себе тоже был отверстием, дырой, уводящей к горному богу. Иногда во сне человек становился серебристой лисицей.

Утром, когда они с трудом сворачивали палатку в спокойном, но морозном воздухе, Торес Лахл сказала Шокерандиту:

— Ты отвратителен, глаза бы мои на тебя не глядели! Прошлой ночью ты байвак этот мешок собачьего жира, Моуб. Я все слышала. Все сани тряслись.

— Я просто оказал уважение Уундаампу. Из простой вежливости. Никакого удовольствия.

Ночью Шокерандит обнаружил, что ондодка беременна на большом сроке.

— Я не сомневаюсь, что за этот знак вежливости она наградит тебя болезнью.

К ним подошел улыбающийся Уундаамп с парой хвостов черно-бурой лисицы.

— Это держать в зубах. Гуумта. И тогда холод не достанет до лица.

— Луубис. У тебя есть еще один для Фашналгида?

— У этого человека на лице и так растет хвост, — ответил Уундаамп, с веселым смехом указывая на усы капитана.

— По крайней мере он старается быть с нами добрым, — проговорила Торес Лахл, потом помедлила, но зажала хвост зубами, и мех защитил ее нос и щеки от мороза.

— Уундаамп добрый. И когда завтра ночью мы разобьем палатку, будь с ним поласковее. Добро должно возвращаться.

— Э-э-э, нет... Лутерин... только не это, пожалуйста. Мне казалось, я тебе небезразлична.

Шокерандит в ярости повернулся к женщине.

— Да — но в первую очередь мне небезразлична наша судьба. Нам нужно добраться живыми до Харнабхара. Я знаком с привычками ондодов и знаю, что такое дорога через холодные горы, а ты ничего не знаешь. Это обычай, от него зависит, выживем мы или нет. Прекрати считать себя особенной.

Торес Лахл, оскорбленная до глубины души, ответила:

— Значит, тебе наплевать и на то, что Фашналгид насиловал меня всякий раз, как ты отвернешься?

Шокерандит бросил палатку и схватил Торес за отвороты куртки.

— Врешь! Когда он посмел к тебе прикоснуться? Выкладывай сейчас же. Когда и сколько раз? Это было не однажды?

Торес Лахл все ему рассказала, а он слушал, и глаза его погасли.

— Хорошо, Торес Лахл.

Теперь он говорил почти шепотом, его лицо застыло.

— Фашналгид нарушил офицерский закон чести. В дороге он еще нужен нам. Но как только мы вернемся домой, я убью его. Понятно? Все, молчи.

Не сказав больше ни слова, они загрузили сани. Смртаа — возмездие. Частый гость в этих краях. Уундаамп запряг собак, и через несколько минут сани уже мчались по тропе сквозь туман. Шокерандит и Торес Лахл крепко вцепились зубами в лисьи хвосты.

Недремлющая машина Аверна продолжала вести запись всех событий, происходящих внизу на планете, автоматически транслируя запись на Землю. Но ничтожное количество людей, уцелевших на станции наблюдения, теперь мало заботила эта своя главная обязанность; главным для них стало собственное выживание. Количество людей на станции чрезвычайно уменьшилось в результате болезней и постоянных схваток, и самозащита стала повседневной реальностью.

Продолжительное время заняли возникновение племен и установление племенных территорий, положившее конец постоянным стычкам. На нейтральной территории между племенами существовали срамные куклы, к тому времени превратившиеся в нечто среднее между богами и демонами.

Таким образом установился более или менее равновесный мир, хотя давнишнее разрушение установок по производству синтетической пищи означало, что каннибализм все еще был широко распространен. На станции почти не было другого мяса, кроме человеческого. Но настал день, и употребление в пищу человеческого мяса стало суровым табу, которое не смели нарушить послушные обитатели Аверна, покорные во многих поколениях. Нисхождение к варварству, тем более за одно поколение, — вынести такое психика не могла.

В племенах установился матриархат, при этом основная масса половозрелых молодых людей практиковала разделение личности. Так, в одном теле могло существовать более десяти личностей с разнообразными наклонностями, разного пола, возраста и привычек. Большинство, аскеты-вегетарианцы, существовали в шаге от каменного дикарского века, буйные танцоры — от законотворцев.

Сложное разъединение с природой, происходящее среди колонистов Аверна, достигло своих пределов. Теперь не только отдельные личности отвернулись друг от друга, многие не понимали самих себя.

Не для всех подобная адаптация к стрессовой ситуации превратилась в повседневность. Когда начались первые жестокие схватки, несколько техников покинули станцию. Они похитили челнок из дока технического обслуживания и бежали. Техники образовали колонию на Аганипе.

Несмотря на весь соблазн, исходящий от зеленой, голубой и белой Гелликонии, та таила в себе огромную опасность для людей, о которой нельзя было забывать. В мифологии Аверна Аганип занимал особое место, поскольку именно здесь много тысяч лет назад корабль с колонистами с Земли впервые основал базу, где люди жили, пока шло строительство Аверна.

На Аганипе не было жизни, его атмосфера почти целиком состояла из двуокиси углерода с небольшой примесью азота. Но ранее основанная база все еще оставалась в отличном состоянии и готова была принять обитателей.

Беглецы построили для себя небольшой купол. Жить там можно было только в очень стесненных условиях. Первым делом они отправили донесение на Землю, после чего, не имея намерения две тысячи лет дожидаться ответа, — на Аверн. Но у Аверна были собственные проблемы, и станция не ответила.

Беглецы не смогли понять природу человека, а именно того, что, подобно слонам и обыкновенным маргариткам, люди были всего-навсего функциональной частью биосферы. Оторванные от биосферы люди, существа более сложные, нежели слоны и маргаритки, имели гораздо меньше шансов продолжить существование. Передачу сигналов вели еще очень долго.

Но никто не отвечал.

Глава 12

Какуул в пути

Но что случилось после того, как отправленный сообществом людей сигнал сочувствия пронизал пространство и время и достиг духов Гелликонии? Разве после этого не случилось ничего важного — или значительного, чего-то совершенно отличного от событий прошлого?

Ответ на этот вопрос навсегда скрыт в туманном облаке догадок; у человечества имелся свой умвелт, сколь отважны ни были бы его попытки расширить тесный универсум своего проникновения. Могло оказаться, что стать частью другого умвелта просто невозможно с биологической точки зрения. Но могло быть справедливо и обратное. Возможно, нечто действительно великое, по-настоящему значительное, существенное и из ряда вон выходящее на самом деле произошло, но в другом, большем умвелте, чем умвелт человечества.

Если нечто подобное и впрямь имело место, это означало совместное действие, возможно, сочетание различных факторов, схожее с объединением усилий различных по воспитанию и манерам поведения человеческих личностей, которые, напрягая все силы, теперь одолевали путь к Харнабхару.

Если нечто подобное в самом деле произошло, то результирующий эффект должен был сохраниться надолго. Этот эффект мог быть отслежен на примере представляющих резкий контраст судеб Земли, где правила Гайя, и Новой Земли, существующей без общего духа биосферы...

Начнем со случая Земли, в честь которой назвали Новую Землю.

Промежуток между двумя постъядерными ледниковыми периодами понимался как взмах маятника. Гайя пыталась восстановить свои часы. Но это было гораздо легче сказать, чем сделать, поскольку биосфера значительно сложнее механизма часов. Истину можно было установить и более точно. Гайя перенесла почти неизлечимую болезнь и теперь выздоравливала, но выздоровление неминуемо должно было затянуться, сопровождаясь чередой рецидивов.

Или же, избегая персонификации сложного процесса, можно было бы сказать, что двуокись углерода, высвобождаемая океанскими глубинами, инициировала отступление льдов. В конце периода парникового потепления, во время возврата к нормальному состоянию, случались и обратные перегибы: биосфера и разрушенная биосистема силились вернуться в равновесное состояние. В результате льды возвращались.

На этот раз холод был не такой жестокий, пояс льдов распространялся не так далеко, продолжительность похолодания была не столь велика. Этот глобальный период был отмечен существенными, но постоянно сглаживающимися отклонениями климатических условий, что напоминало постепенно затухающие колебания маятника. Это был период дискомфорта для многих поколений сильно уменьшившейся в числе человеческой расы, разбросанной редкими очагами по земному шару. На исходе 6900-х годов, например, случилась небольшая война на территории, некогда именовавшейся Индией, — и повлекла за собой голод и эпидемии.

Можно ли было объяснить эти небольшие локальные войны выздоровлением Земли?

Тяготы и беспокойства этого периода породили смятение и беспокойство человеческого духа. Границы и навязанные преграды отныне были невозможны. Старый мир границ погиб, и ничто не обещало, что он воскреснет.

«Мы все принадлежим Гайе». С открытым пониманием этого пришло и иное понимание, что вовсе не люди — лучшие друзья и союзники Гайи. Чтобы увидеть этих лучших друзей и союзников, требовался микроскоп.

Годы шли, и задолго до изобретения и усовершенствования ядерного оружия не раз появлялись те, кто предсказывал, что гибель мира будет связана со злом, исходящим от человека. Таким пророкам всегда верили, сколько бы раз их пророчества ни оказывались неверными в прошлом. В людях всегда имелось стремление к наказанию и страх перед ним.

С изобретением ядерного оружия, пророчества приобрели мнимую достоверность, хотя на этот раз их питали в основном лживые утверждения, а вовсе не религиозные верования.

Были предъявлены доказательства, гораздо более убедительные оттого, что правительства подтверждали их, а именно доказательства того, что мир можно уничтожить одним нажатием кнопки.

В конце концов кнопку нажали. Посыпались бомбы.

Но человеческая злоба оказалась слишком слаба для того, чтобы уничтожить мир. Против нее выступили строители-микробы, которые не имели понятия и знать ничего не хотели о злобе.

Большие деревья и крупные растения исчезли. Плотоядные, включая человека, на время ушли со сцены. Эти существа были слишком требовательны. Крупные животные и растения были основными действующими лицами разыгрываемой на Земле драме. Сами драматурги уцелели. Под поверхностью Земли, на дне морей, в подходящих убежищах протекала, продолжая историю Гайи, бурная микрожизнь, недостижимая ни для радиации, ни для повысившегося уровня ультрафиолетового излучения.

* * *

Гайя восстановила себя. Человечество сыграло свою роль в этом восстановлении. Человеческий дух был подвигнут к квантовому переходу на другой уровень сознания.

Подобно тому, как природа воплотила разнородное единство, поступило теперь и сознание. Мужчины и женщины отныне не могли просто думать или чувствовать; осталась только способность к разумному сочувствию и состраданию. Голова и сердце превратились в одно.

Еще одним немедленным эффектом было недоверие к власти.

Среди людей нашлись такие, кто понимал, что жажда власти в любом своем проявлении может сотворить с миром. Постепенно холод этого понимания ушел из сознания. Человечество мало-помалу повзрослело и начало жить по-взрослому и мыслить взрослыми категориями. Мужчины и женщины, окидывая взглядом территорию, на которой им довелось проживать, больше не думали: «Какую пользу мы можем извлечь из этой земли?», вместо того спрашивая себя: «Чему нас может научить эта земля?»

Вместе с новым сознанием ушли и старая тяга к исследованию, и жажда к захвату новых пространств, и отсутствие тяги к установлению новых контактов. Старинная структура семьи отмерла и растворилась в новой сверхсемье. Все человечество превратилось в нежестко связанный изнутри сверхорганизм. Это случилось не сразу и не со всеми. Кое-кто не подвергся метаморфозам. Но ослабленные гены этих людей привели к их постепенному вымиранию. В новом мире сочувствия и сопереживания существование этих людей было бессмысленным. Эти люди единственные не улыбались.

Минуло еще несколько поколений, и новая раса почувствовала себя частью сознания Гайи. Экосистема многоклеточной жизни получила свой голос — хотя лучше будет сказать, сама изобрела для себя голос.

Но и тогда выздоровление системы еще не завершилось. Пока шло развитие и эволюция человечества, на Земле возник и развился совершенно новый вид живых существ.

Многие виды животных исчезли навсегда. Разнообразие тропических лесов в районе экватора с их миллиардами жизненных видов иссякло в результате ядерной бойни. Обитатели низменностей были потеряны в океанах без надежды на воскрешение. На смену старым видам пришли совершенно новые.

Новые виды родились не в океанах. Эти виды жизни пришли из снегов и льда Арктики, питались ультрафиолетовой радиацией и начали свое продвижение на юг вместе с отступлением ледников на север.

Первый же человек, столкнувшийся с этой новой жизненной формой, испытал глубочайшее потрясение.

К нему медленно приближались белые многогранники. Некоторые были не больше древней гигантской черепахи. Другие достигали в высоту человеческого роста.

За многоугольными внешними панелями у многогранников не заметно было никакого внутреннего устройства. Никакого видимого движения внутри или снаружи. Никаких щупалец или рук. Никакого рта или чего-либо подобного. Никаких отверстий. Ни ушей, ни глаз. Никаких внешних отростков. Просто белые многогранники. Возможно, одни из граней были чуть темнее других, но и только.

Многогранники не оставляли за собой следов. Могли перемещаться в любую сторону. Продвигались медленно, но ничто не могло остановить их, хотя отдельные храбрецы пытались это сделать. Многогранникам дали имя — «геонавты».

Геонавты размножились и распространились по всей Земле.

Геонавты олицетворяли новое чудо. Старые чудеса Земли никуда не делись. Например, огромные аудиториумы в виде вертикальных ракушек по-прежнему были разбросаны по всей Земле. Андроиды, свободные от иных забот — перепрограммировать их никто не потрудился, — продолжали поддерживать аудиториумы в рабочем состоянии.

На голографических экранах на смену зиме пришла весна Великого Года, подобно тому как растаяли снега и льды на Земле. История прекрасной МирдемИнггалы, королевы королев, стала знакома всем и каждому. Новая раса людей сумела многое почерпнуть из этой печальной истории, случившейся тысячу лет назад.

Люди внимали. Они прославляли благоприятное воздействие, которое их сочувствие оказало на духов. Но и их собственный новый мир взывал к неотложному вниманию, демонстрируя новую красоту, которой нельзя было противиться. Тысячелетняя весна наступила и на их родине.

Но было ли в этих двух прекрасных, хотя и разных, связанных нитью сочувствия мирах нечто особое, что обнаруживало бы их связь? Были ли какие-либо следы этой связи, которые могли бы выдать себя ищущему их наблюдателю?

Например, в случае Новой Земли.

Сестринские планеты Земли, кстати, также проявляли признаки выздоровления. На мертвых планетах, вроде Марса или Венеры, не было местной хозяйки, Матери-Природы. Температура поверхности этих планет в основном оставалась неизменной, атмосфера их содержала огромное количество двуокиси углерода. И тем не менее несчастные колонисты, которые обосновались там, погибли не все, а умудрились выжить благодаря своей находчивости и технологиям.

Эти неземляне испытывали стойкую антипатию к Земле. Поколение за поколением колонисты превращались в коренное население планеты, в космических изгоев. Они никогда больше не вернутся на Землю. Эти люди чувствовали себя отвергнутыми.

И вновь высокоразвитые технологии дали людям преимущество — и те решали технологические проблемы гораздо более энергично, чем социальные; они построили космический корабль и отправились в полет к ближайшей планете, которую колонизировали ранее, к так называемой Новой Земле.

В экспедиции принимали участие только мужчины. Мужчины оставили своих женщин дома, предпочитая отправиться в долгий космический полет с партнерами-роботами, сконструированными так, чтобы воплотить абстрактное представление мужчины об идеальной женщине. В течение полета мужчины наслаждались соитием с этими чудесными металлическими образами.

На Новой Земле воздух был вполне пригоден для дыхания. Единственный маленький океан по-прежнему со всех сторон окружала пустыня — пустыня и враждебная горная гряда. На экваторе имелся космический порт, а рядом — город. Космопортом не пользовались веками. Город тоже не проявлял признаков роста; дороги, ведущие из города, уходили в никуда. Горожане ничего не знали ни об океане, который их окружал, ни о Вселенной, куполом раскинувшейся над их головами.

Новоземляне походили на разумных животных. Нечто жизненно важное, составляющее дух бунтарства, ушло из их душ. Этим людям не было свойственно вдохновение, они никогда не думали о безграничности космоса, не питали любви к планете, ставшей им родным домом, не испытывали трепета при виде величественности рассвета и заката. В дегенеративном языке, на котором они общались, отсутствовало будущее время. Музыка была забыта и полностью утеряна, так же как и другие искусства.

В этом не было ничего удивительного. Ведь и в их мире не было души.

Новые земляне иногда выбредали на берег своего соленого моря. Но эти прогулки затевались не с целью искупаться и освежиться, а устраивались единственно для того, чтобы нагрузить полные повозки водорослей. Эти водоросли были одной из малочисленных жизненных форм, существовавших на планете. Еще люди Новой Земли ухаживали за полями, где росли злаки, привезенные с Земли на заре колонизации.

Этим людям никогда не снились сны, поскольку их существование протекало в мире, где не было и следа существа, напоминающего Гайю. У них не было легенд и мифов. За исключением одного. Эти люди верили, что их жизнь течет внутри огромного яйца, в котором пустыня — это желток, а облака над головой — скорлупа. Однажды, утверждал миф, небо расколется и упадет на землю. И в этот миг все они родятся. У них появятся желтые крылья и белые хвосты, и все люди перелетят в новый, лучший край, где деревья в виде огромных пучков водорослей растут повсюду среди чудесных долин и всегда идет дождь.

Когда неземляне прибыли на Новую Землю, она им совсем не понравилась.

Затем они отправились на соседнюю планету, чтобы исследовать и ее. Соседняя планета также была размером с Новую Землю, то есть относилась к земному типу.

Если Новая Земля была миром песка, то ее соседка была миром льда.

За компьютерными снимками того, что имелось на ледяной поверхности планеты и лежало подо льдом, выслали исследовательские дроны, автоматические аппараты.

Это был мир смерти, запретный для жизни. Ледники погребли под собой пики огромных гор. Бескрайние снежные поля без единой тропы простирались на месте равнин. Гелликония в апоастре никогда не была столь мертвой, как этот застылый шар смерти.

Специальные глубинные снимки показали, что под поверхностью льда имеются замерзшие океаны. Более того. Снимки показали, что подо льдом имеются руины огромных городов и широкие дороги, ведущие от города к городу.

Неземляне посадили свой корабль на поверхность планеты. Останки величественных зданий, сохранившиеся под слоем льда, стоили того, чтобы на них взглянуть. Некоторые фрагменты зданий выступали на поверхность; другие части разрушенных зданий ледники унесли далеко от изначального места. Используя огонь, исследователи очистили от льда широкое пространство среди руин.

Первым артефактом, найденным ими, была голова, вырезанная из долговечного искусственного материала. Голова принадлежала негуманоидному существу. Посреди яйцевидного черепа были расположены четыре глаза, лишенные век. Под глазами шли ряды коротких перьев. Небольшой клюв впереди уравновешивался клиновидным выступом черепа сзади.

С одной стороны голова почернела.

— Как красиво, — сказала робот-партнер.

— Ты хотела сказать — какое уродство.

— Когда-то для кого-то это было прекрасно.

Установить дату не составило труда. Город был разрушен 3,2 тысячи лет назад, в период бурной колонизации соседней Новой Земли.

Планета была уничтожена в результате массированной ядерной бомбардировки, и птичья раса полностью погибла в результате этой катастрофы.

Неземляне дали планете имя Армагеддон. Испытывая несказанную грусть, они еще некоторое время оставались на поверхности этой планеты, обсуждая, что можно предпринять.

— Я полагаю, — сказал капитан корабля, — что здесь мы нашли ответ на вопрос, который мучает человечество на протяжении многих поколений. С этим все согласятся.

Почему, отправившись наконец в космос, человек не нашел там ни одной разумной расы? Раньше всегда предполагали, что галактика переполнена жизнью. Но это оказалось не так. Почему таких планет, как Земля, не оказалось совсем?

Что ж, приходится признать, что Земля — место весьма необычное, где совпали несколько особо важных и редких природных комбинаций. Возьмем хотя бы один пример — количество кислорода в атмосфере Земли составляет около двадцати одного процента. Если бы количество кислорода составляло, например, двадцать пять процентов, — дерево вспыхивало бы от одной искры и все леса немедленно уничтожил бы пожар, растительность сгорела бы даже на болотах. На Новой Земле содержание кислорода равно восемнадцати процентам; здесь нет зеленых растений, которые могли бы связать двуокись углерода и высвободить молекулярный кислород. Неудивительно, что несчастные обитатели Новой Земли живут словно во сне.

Тем не менее по статистике во Вселенной должны существовать планеты подобные Земле. Быть может, когда-то такой планетой был Армагеддон. Предположим, что некий вид со способностью к достаточно разнородному питанию достиг на этой планете господства и превратился в доминирующий, как когда-то случилось на Земле перед ядерной войной. Для этого упомянутая раса должна была обладать технологией — начиная от дубинки и заканчивая луком и стрелами. Эта раса подчинила себе законы природы.

Со временем уровень развития технологии этой расы настолько повысился, что появилась возможность выбора. Раса могла выйти в космос для колонизации соседних миров или уничтожить своих недругов ядерным оружием.

— Но если на этой планете у них не было никаких врагов? — выкрикнул кто-то.

— Тогда этой расе потребовалось бы выдумать себе врагов. Давление духа соревнования, который порожден развитием технологии, делает врагов необходимыми, вы и сами это знаете. В этом-то и состоит моя точка зрения. На данной ступени развития, перед вновь открытым жизненным путем, не испытывая больше необходимости быть привязанными к родной планете, у порога важнейших открытий — в этот самый миг перед расой встает необходимость выбрать ответ на важный вопрос: смогу ли я создать глобальную силу, которая обуздает мою агрессию? Смогу ли я укротить свою ненависть и примириться с врагами, для того чтобы отказаться от смертоносного оружия раз и навсегда?

Вы понимаете, что я имею в виду? Если раса не может решить эту проблему, то она уничтожает себя и свою планету, не в состоянии преодолеть важнейшую карантинную зону, разделяющую ее и космос.

Армагеддон не выдержал проверки. Он умер, поскольку в нем гнездилась болезнь. Его люди погибли. Они убили себя.

— Но вы говорите, что люди везде и всюду несут в себе порок. И нам никогда не найти другой расы, которая способна выйти в космос.

Командир рассмеялся.

— Мы пока что стоим только на пороге Земли, не забывайте. Никто не придет к нам в гости до тех пор, пока не поймет, что нам можно доверять.

— А нам можно доверять?

Под общий смех командир ответил:

— Сначала давайте изучим Армагеддон. Может быть, нам удастся воскресить это древнее место жизни, если мы нажмем на нужную кнопку.

Дальнейшие исследования показали, каким когда-то был этот мир. Одной из отличительных его черт было расположение морей на высоких широтах, по причине чего они даже летом — до ядерной катастрофы — были покрыты льдом, по крайней мере частично. После ядерного катаклизма загрязнение атмосферы привело к общему похолоданию атмосферного щита, и моря в высоких широтах оказались теплее окружающего воздуха. Воздух постоянно подогревался снизу, а влага поднималась наверх. Результатом были сильнейшие катастрофические высотные ураганы, которых было достаточно, чтобы уничтожить выживших после ядерной катастрофы. На средних широтах выпали обильные снегопады, и плато, некогда отмеченные городами, оказались полностью скрытыми под снеговым покровом. Начавшееся общее оледенение стало самоподдерживающимся.

Неземляне решили сбросить заряд того, что их командир назвал оружием зла, на замерзшие моря высоких широт, чтобы «запустить мотор». Но ледяная пустыня и после этого осталась ледяной пустыней. То, что раньше олицетворяло дух этого мира, теперь умерло навеки.

После неудачной попытки у неземлян почти полностью закончилось топливо. Поэтому они решили вернуться на Новую Землю и завоевать ее. Открытия, совершенные на Армагеддоне, подсказали им стратегию. По их плану единственный термоядерный заряд, сброшенный на полярную шапку Новой Земли, вызовет обильные дожди, и облик планеты изменится. Моря увеличатся в объеме; местные жители найдут себе применение, займутся рытьем каналов. Можно будет увеличить урожаи водорослей, и постепенно приток кислорода в атмосферу возрастет. На первый взгляд расчеты выглядели убедительными. По мнению неземлян, новая попытка применить термоядерный заряд была вполне разумна. Они сели на корабль и покинули Армагеддон, оставив его на века скованным льдами.

И по крайней мере часть мифа населения Новой Земли сбылась. Небо треснуло и обрушилось на их головы.

Так в чем же заключается великое коренное отличие? Почему Новой Земле так и не удалось воскреснуть, в то время как старая Земля расцвела и даже произвела на свет новые жизненные формы, вроде геонавтов?

После того как земляне установили связи сопереживания и сочувствия с Гелликонией, во Вселенной появился новый эволюционный фактор. Земляне, осознанно или нет, воздействовали из фокуса сознания целой биосферы. В сочувственной связи оказалась заложена огромная мощность. Сочувствие оказалось эмоциональным и социальным эквивалентом гравитации и электромагнитного поля; нить сопереживания связала две планеты.

Проще всего будет сказать, что в итоге Гайя установила прямую связь со своей младшей сестрой, Всеобщей Прародительницей.

Конечно, это было и остается только догадкой. Человечество не может ясно видеть в своем великом умвелте. Однако человечество вполне способно обострить имеющиеся в его распоряжении чувства, чтобы отыскать вокруг себя доказательства. А все доказательства говорили о том, что Гайе и Всеобщей Прародительнице удалось установить связь через посредство своего потомства, выступившего проектором этой связи. Можно только догадываться, каково было потрясение, когда эта связь наконец установилась — если не считать доказательством вторично наступивший ледниковый период и чем сопровождалось последующее отступление льда.

Догадки говорили также о том, что выздоровление Гайи ускорило освежающее воздействие контакта с сестринским духом, находящимся неподалеку.

Были и геонавты: невозмутимые, совершенно спокойные, дружелюбные и, главное, — абсолютно новые и незнакомые создания. Их нельзя было рассматривать как гримасу эволюции, только как проявление доброй воли, порожденное новой и могущественной дружбой...

Но пока на Гелликонии продолжалось увядание большого сезона — великий август неостановимо истекал.

В северном полушарии малое лето уже подошло к концу. Ночные заморозки обещали еще более морозные ночи. В извилистых проходах Шивенинкского хребта уже властвовал мороз, и все живые существа, забредшие сюда, подчинялись законам этого ледяного повелителя.

Стояло утро. С северного полюса несла свое воющее дыхание буря. Припасы были надежно укрыты. Фагор и Уундаамп запрягали асокинов. С тех пор как они покинули Снарагатт, минуло семнадцать дней. Ничто не говорило о том, что за ними кто-то гонится.

Из трех пассажиров лучше других держался Шокерандит. Торес Лахл замолчала и уже несколько дней не произносила ни слова. Ночью она лежала в палатке тихо, как мертвая. Фашналгид говорил очень редко, в основном ругался. Уже через минуту после того, как они выходили из палатки на мороз, их брови и уши белели от обморожения, а щеки давно почернели от стужи.

Последний участок тропы лежал на высоте шести тысяч метров. Справа в клубящемся облаке высилась сплошная ледяная гора. Видимость составляла всего несколько футов.

Уундаамп подошел к Шокерандиту, взглянул на него смеющимися, обведенными изморозью глазами:

— Сегодня будет легкий переход, — прокричал ондод. — Пойдем вниз с холма, через тоннель. Помнишь тоннель, начальник?

— Тоннель Нунаат?

Для того чтобы говорить на ветру, требовалось немало усилий.

— Ага, Нунаат. К вечеру будем там. Такип пить, мясо кусать, оччара курить. Гуумта.

— Гуумта. Торес устала.

Ондод потряс головой.

— Скоро она будет мясом для асокинов. Больше не дает байвак гуумта, ага?

Ондод засмеялся, не разжимая губ.

Шокерандит увидел, что погонщик хочет сказать что-то еще. Они одновременно повернулись спиной к тем, кто паковал груз в сани, затягивая кожаными ремнями. Уундаамп сложил руки на груди.

— У твоего друга под носом вырос хороший хвост.

Ондод быстро и лукаво сверкнул глазами в сторону саней.

— Ты про Фашналгида?

— Про твоего друга с хвостом под носом. Упряжка его не любит. Для упряжки от него много какуул. Только плохо. Мы выбросим этот мусор в тоннеле Нунаат, ага?

— Он обидел Моуб?

— Комар кусается? Нет, но прошлой ночью он сунул свой сук в Моуб. Байвак этот мешок с салом, итчо? Ей не понравилось. В ней ребенок Уундаампа.

Ондод рассмеялся.

— Поэтому мы выбросим этот мусор в тоннеле, понимаешь.

— Извини, Уундаамп. Луубис за то, что сказал мне — но не нужно смртаа в тоннеле, пожалуйста. Я поговорю со своим другом в Нунаате. Он не будет больше байвак Моуб.

— Начальник, нам лучше выбросить твоего друга. Иначе большой какуул вижу.

Уундаамп осклабился, похлопал себя по лбу и круто повернулся на пятках.

Ондоды редко выдают свое раздражение или злость. Но ондоды большие предатели — и это Шокерандит отлично знал. Уундаамп продолжал держаться дружелюбно; без хотя бы видимости дружелюбия путешествие было бы совершенно невозможно; но, рассказав человеку о том, что его жена опозорена, ондод потерял лицо.

Шокерандиту было предложено соединиться с Моуб. Таково было гостеприимство ондодов, и, отклонив приглашение, Шокерандит мог нанести большую обиду. Но Фашналгида никто не приглашал, он взял свое без спросу и тем самым нарушил закон ондодов. А закон ондодов был прост и строг; оскорбление означало смерть нарушителю, смртаа. Фашналгида полагалось убить без колебаний и предупреждения. И если Уундаамп решил бросить Фашналгида в тоннеле Нунаата, то Шокерандит никак не мог поколебать этого решения.

Оба, и Фашналгид и Торес Лахл, бросали на Шокерандита любопытные взгляды, поднимая на него обведенные красными веками глаза. Он не сказал им ни слова, хотя сильно встревожился. Уундаамп не преставая следил за ними, и стоило Шокерандиту сказать хоть слово Фашналгиду, это бы означало приговор им всем.

Из мрака появилась мохнатая фигура Бхрайра, бредущего вдоль саней. Фагор на мгновение повернул к ним голову, и его карие глаза блеснули кровавым отблеском. Равнодушный взгляд фагора пронзил Шокерандита насквозь. Никто не мог прочитать выражение морды двурогого, никто не мог сказать, о чем думало это существо.

Фагор хлюпнул молоками в покрытых инеем ноздрях и прокричал, стараясь перекрыть вой ветра:

— Упряжка готова. Забирайтесь по местам. Держитесь крепче.

Харбин Фашналгид вытащил из-под шкур фляжку, обхватил горлышко обмороженными губами и сделал основательный глоток. Как только Фашналгид оторвал фляжку от губ, Шокерандит сказал:

— Послушайся моего совета, не пей. И держись покрепче, как он велел.

— Абро Хакмо Астаб! — прорычал Фашналгид. Потом рыгнул и отвернулся.

Торес Лахл вопросительно взглянула на Шокерандита. Тот мрачно кивнул, молча подавая сигнал: «Не сдаваться, крепче вцепись зубами в лисий хвост».

Они заняли места в санях и видели впереди только темные мешки, в которые превратились Уундаамп и Моуб; на плечах у последней было ее яркое одеяло. Собак не было видно вообще. Уундаамп взмахнул над головой длинным хлыстом. Ипссссиссии. Заскрипели стальные полозья, мучительно отрываясь от снега. Место, где путники провели ночь, помеченное желтыми пятнами мочи людей и асокинов, мигом скрылось позади.

Через час они уже мчались под гору к тоннелю Нунаат. Шокерандит почувствовал, как тошнотворный страх сжимает ему горло. Если он позволит ондоду убить своего собрата-человека, то сам потеряет перед ондодом лицо, чем бы это убийство ни было оправдано. Он почувствовал, как его собственная ярость оборачивается против Уундаампа — и Харбина Фашналгида. Капитан сидел рядом с ним, сгорбившись и имея жалкий вид. Между ними не было сказано ни слова.

Сани постепенно разгонялись. Упряжка делала, наверное, около пяти миль в час. Шокерандит продолжал упорно смотреть вперед, сильно щурясь от секущего ветра. Но перед собой он видел лишь бесконечную серую мглу, и только где-то впереди маячил намек на просвет. Призрачные белые деревья проносились мимо.

Но вот на фоне обычных звуков — скрипа саней, свиста бича, хриплого дыхания собак, скрежета льда, пения ветра — начал нарастать другой звук, пустой и гулкий, устрашающий. Это был вой ветра, задувающего в тоннель Нунаат. В ответ Моуб громко затрубила в кривой сигнальный рог.

Так ондоды предупреждали другие сани, которые, может быть, в этот самый миг выезжали из тоннеля.

Потом призрачный мглистый свет над головой внезапно померк. Они мчались по тоннелю. Фагор испустил хриплый крик и налег на задний тормоз, чтобы сбросить скорость. Бич Уундаампа защелкал по-другому, теперь — прямо перед носом носящего хозяйское имя вожака, чтобы тот замедлил бег.

Ледяной ветер ударил в лицо, словно кулаком. Тоннель был короткой дорогой через гору к станции Нунаат. Дорога, по которой проезжал основной транспорт и шли пешие, была на несколько миль длиннее и гораздо менее опасна. В тоннеле всегда существовала опасность столкновения двух саней, летящих друг другу навстречу, иногда попадались следы безнадежных ножевых схваток ездоков и яростной, до смерти, грызни асокинов. Поскольку тоннель был почти круглым, теоретически пара упряжек могла разъехаться по двум противоположным склонам тоннеля, но возможность эта была столь невелика, что погонщики всегда рисковали и громко трубили в рог, чтобы предупредить встречную упряжку о своем приближении.

Длина тоннеля составляла девять миль. Из-за неровной поверхности, возникшей в результате обвалов, и из-за встречного ветра сани бросало из стороны в сторону, словно корабль в шторм.

От усилий Уундаампа притормозить сани седоков сильно трясло. Фашналгид выругался. Погонщик и его женщина, опустив ноги по разные стороны саней, упирались пятками в снег, чтобы еще больше замедлить ход.

Бхрайр перегнулся вперед и прокричал на ухо Фашналгиду:

— Ты уронил бутылку.

— Бутылку? Где?

Едва Фашналгид наклонился вперед, глядя туда, куда указывал фагор, Бхрайр сильно толкнул его в спину. Испустив яростный вопль, Фашналгид лицом вперед выпал из саней на снег и покатился кубарем.

В тот же миг Уундаамп пронзительно вскрикнул, послышался свист бича. Фагор отпустил задний тормоз. Сани мгновенно рванулись вперед, увлекаемые вниз по склону.

Фашналгид уже вскочил на ноги и бежал. Но мрак немедленно начал поглощать его. Капитан бежал следом за санями. Шокерандит крикнул: поднажми. Ветер ревел. Ондод продолжал пронзительно гикать, снег и лед свистели под полозьями. Фашналгид уже почти догнал сани. Но как только капитан поравнялся с задком саней и с перекошенным от натуги лицом протянул руку, фагор ударил его лапой прямо в лицо.

Остаться в тоннеле одному означало верную гибель. Сани вылетали из мрака без остановки и предупреждения, и уклониться от них было невозможно. Сани проезжали прямо по человеку. Это была смртаа ондодов.

Отчаянно крича, Шокерандит выхватил из кармана револьвер и на коленях пополз по саням. Потом приставил дуло к длинному черепу фагора.

— Сейчас я вышибу к черту твою проклятую привязь.

Хвост черно-бурой лисы выпал у него изо рта и немедленно был унесен прочь.

Фагор зарычал в ответ.

— Давай тормози.

Бхрайр послушался, но скорость уже была так велика, что толку от заднего тормоза не было никакого, только снег летел из-под полозьев, в лицо бегущему человеку.

Погонщик снова закричал на асокинов и щелкнул бичом. Фашналгид уже отставал, его рот был открыт, почерневшее лицо искажено. Железная воля на этот раз подвела его.

— Не отставай! — крикнул Шокерандит, протягивая капитану руку.

Фашналгид снова наддал. Его сапоги мерно стучали по снегу, и он уже поравнялся с задней ручкой саней. Бхрайр под прицелом револьвера не мог ему помешать. Ветер свистел.

Ухватившись затянутой в перчатку рукой за веревку, перехватывающую палатку, Шокерандит как можно дальше наклонился вперед и протянул руку Фашналгиду. Криками он продолжал подбадривать капитана. Фашналгид старался из последних сил. Но сани продолжали набирать скорость. Мужчины смотрели друг другу в глаза. Их руки в перчатках соприкоснулись.

— Да! — крикнул Шокерандит. — Прыгай вперед, старина, быстро!

Он уже схватил капитана за руку. Но стоило Шокерандиту потянуть Фашналгида на себя, как Уундаамп бросил сани влево, объезжая завал, при этом чуть не перевернув упряжку. Шокерандита выбросило из саней. Он упал на снег на колени и покатился кувырком, а капитан с разбегу рухнул на него сверху. Задыхаясь, они упали на снег.

Когда они снова поднялись на ноги, сани исчезли во мраке.

— Чертов криворукий погонщик, — сказал Фашналгид, откидываясь на стену и задыхаясь. — Животные.

— Это они устроили специально. Это смртаа ондодов — месть. За твои кобелиные проделки с его женщиной.

Чтобы сказать это, Шокерандиту пришлось повернуться спиной к ветру.

— С этим вонючим мешком ворвани? Он сам говорил, что от нее нет никакого толку, даже асокины побрезгуют.

Фашналгид согнулся в три погибели, задыхаясь.

— Глупец, они так всегда говорят о себе. Теперь послушай и запомни то, что я скажу. Через минуту-другую здесь могут появиться другие сани, или с той стороны, или с другой. У нас нет возможности ни предупредить их, ни остановить, поэтому они проедут прямо по нашим головам. До выхода нам придется пройти миль семь, думаю, не меньше, так что лучше отправиться прямо сейчас.

— Может лучше вернуться и пройти вокруг по дороге?

— Это больше тридцати миль. У нас нет провизии, и ночь застанет нас в дороге. Мы наверняка погибнем. Ты готов бежать дальше? Потому что я собираюсь бежать.

Фашналгид выпрямился.

— Спасибо, что пытался спасти меня, — прохрипел он.

— Астаб тебя возьми, ты просто слепой глупец. Почему ты не согласился подчиниться системе?

Сказав это, Лутерин Шокерандит повернулся и побежал. Спасибо хотя бы за то, что бежать приходилось под гору. Он прислушивался, стараясь различить скрип санных полозьев, но пока что слышал только рев ветра в ушах.

Позади него эхом отдавались шаги Фашналгида. Шокерандит ни разу не обернулся. Все его силы и воля теперь были сосредоточены на том, чтобы выбраться из тоннеля и добежать до лагеря.

Когда ему казалось, что бежать дальше он просто не сможет, он заставлял свои ноги двигаться. Один раз сбоку от него мелькнул свет. Он с облегчением повернулся и пробрался к свету посмотреть. Часть скалы на внешней стене развалилась, впустив в тоннель дневной свет. Но в облаках снаружи ничего невозможно было разглядеть, только впереди на расстоянии вытянутой руки торчал ледяной сталактит. Шокерандит бросил кусок камня в дыру, прислушался, но так и не услышал звук падения.

Позади него, отдуваясь, затопал Фашналгид.

— Давай вылезем наружу через эту дыру.

— Но там отвесная скала.

— Черт с ним. Где-то там внизу Брибахр. Цивилизация. Не то что эта душегубка.

— Жить надоело?

Фашналгид решительно полез в дыру в скале, и в тот же миг вдали заревел рог, извещая о приближении саней — эти сани тоже ехали с юга. Шокерандит обернулся и заметил маячащий в тоннеле свет. Он втиснулся в естественную расселину, заслонившись острыми выступами скалы рядом с Фашналгидом.

Еще через секунду мимо них пронеслись длинные сани, увлекаемые упряжкой из десяти собак. Погонщик отчаянно звонил в колокольчик. В санях сидело несколько человек, все мужчины, возможно, их была целая дюжина; они все как один пригнулись и скрыли лица от ледяного ветра под вязаными масками. Видение продлилось один миг.

— Это солдаты, — прохрипел за спиной Шокерандита Фашналгид. — Может, за нами погоня?

— За тобой, ты хочешь сказать? Какое это теперь имеет значение? Они уехали вперед, теперь дорога свободна, это наш шанс выбраться живыми из тоннеля. Если ты передумал прыгать с высоты тысячи футов, то давай, прошу пожаловать за мной.

Он снова пустился бежать. Постепенно бег превратился в автоматическое повторение движений. Он чувствовал, как бьются о ребра его легкие. Лед стянул подбородок. Веки сощуренных глаз смерзлись. Лутерин потерял счет времени.

Когда сияние налетело, оно ослепило его. Он не мог заставить себя открыть глаза и бежал еще некоторое время, пока наконец не убедился в том, что выбрался из тоннеля. Всхлипывая, он пошатнулся и опустился на валун. Так он лежал некоторое время, задыхаясь и не веря в то, что когда-нибудь вновь сможет дышать. Двое саней пронеслись мимо, на них трубили в рог, но он даже не поднял голову.

Снег, осыпавшийся на него с дерева, вернул Лутерина к жизни. Лутерин протер снегом лицо и поглядел вперед. Свет вокруг казался ослепительно ярким. Ветер прекратился. В облаках над головой появился разрыв. Совсем неподалеку, кутаясь в одеяла, по дороге шли люди и курили вероник. В лавочке что-то покупали женщины. Древний, согбенный в три погибели старик гнал рогатых овец вниз по улице. Над таверной болталась вывеска: «ПИЛИГРИМЫ — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ОНДОДАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Он добрался до Нунаата.

Нунаат был последней остановкой перед Харнабхаром, обычной остановкой в пути, среди дикого края, местом, где можно сменить упряжку, передохнуть. Но здесь путники получали и еще кое-что: возможность выбора. Тропа между Харнабхаром, Северным Снарагаттом и Ривеником петляла, повторяя очертания горной цепи, используя любой возможный выступ — данную природой защиту от дующего с севера ветра. Но одновременно Нунаат был узлом, соединением, дорогой через великие водопады, долины и плато к западным горным цепям, к проходу на равнины Брибахра. До Харнабхара было ближе, чем до равнин. Но до равнин было ближе, чем до Ривеника, как ни меряй.

О войне между Ускутошком и Брибахром наблюдателю говорило огромное количество людей в военной форме, находящихся в Нунаате, где для солдат были выстроены новые бревенчатые дома окнами на запад.

Совершенно измученный Шокерандит был не в силах позаботиться о себе. Но ему хватило воли и остатков сознания, чтобы, оттолкнувшись от валуна, за которым он отлежался, по тропинке добрести до вершины холма и разыскать там сложенный из камня козий хлев. Он забрался в хлев и свалился спать, как подкошенный.

Проснувшись, он почувствовал себя посвежевшим, а с силами вернулась злость на себя, зачем потерял столько времени. Ему было глубоко плевать на то, что стало с Фашналгидом, так велико было его стремление разыскать Торес Лахл и найти сани, которые довезут его до Харнабхара. Как только он доберется до дома, все его проблемы будут решены.

Внизу под ним раскинулся городок Нунаат. Бедные домики льнули к горным склонам, словно мех — к боку огромного зверя. Почти все дома использовали преимущество соседства с деревьями элдавон, укрываясь среди них, по сути опираясь при постройке на стволы. Поскольку большинство домов были сложены из элдавоновых же бревен, отличить жилище от растительной чащи удавалось с трудом.

Дома ютились тут и там, соединенные тропинками, по которым бродили люди, животные и домашняя птица, и были выстроены ярусами, так что крыльцо одного дома приходилось вровень с трубой соседнего. Кое-где поля зеленели прямо на крышах. Возле каждого дома лежала поленница. Некоторые поленницы были сложены у стены, некоторые на отшибе, вокруг специальных столбов. Тут и там люди рубили дрова, орудуя топорами, складывая поленницы вокруг столбов или под стенами домов.

Через некоторое время небо очистилось от облаков, и все вокруг залил чистый свет погожего дня в горах. Над далекой горной грядой сиял Беталикс. На каменистых склонах мальчишки, вероятно отправленные туда пасти коз и овец, вместо этого запускали змеев.

Из Харнабхара только что прибыл отряд пеших пилигримов. Их голоса разносились в чистом воздухе. У многих были выбриты головы, многие были босы, несмотря на снег под ногами. Среди пилигримов попадались люди всех возрастов; была даже одна желтая старуха, ее несли слуги в специальном плетеном кресле с ручками-шестами. Несколько местных торговцев внимательно следили за прибывшими, впрочем, без особого интереса. Эту группу они успели обобрать по дороге на север.

Шокерандит уже проходил этой тропой раньше и был уверен в том, что Уундаамп непременно остановится в городе. И ему и Моуб нужно было отдохнуть. Асокинов рассадят по отдельности и накормят, Уундаампу, вожаку, кинут дополнительный кусок мяса. Чтобы преодолеть последний перегон до Харнабхара, сани и упряжь следовало тщательно осмотреть, подготовить, устранить неисправности, конечно, если ондоды собираются в Харнабхар. И что они намерены сделать с Торес Лахл?

Ее не убьют. Слишком ценный товар. Ее можно продать как рабыню; но ни один человек не станет покупать раба-человека у ондодов. С другой стороны, есть двурогие... Шокерандит так забеспокоился о Торес, что совершенно забыл о Фашналгиде.

Хотя в целом анципиталы были не слишком распространены в Сиборнале, те из них, кому удавалось вырваться из рабства, пробирались в Шивенинк и умели отыскать в диких горных грядах отличные места для обитания. Испытав рабство на собственной шкуре, фагоры предпочитали пользоваться рабами-людьми. Но как только двурогие уведут Торес Лахл в горы, можно считать, что она потеряна для человечества навсегда.

Пробираясь тропинками за домами, Шокерандит прошел город от края до края. На окраине он забрался в один из дворов. Стоило ему перелезть через забор, как он был встречен яростным лаем. Осторожно выглянув, Шокерандит увидел упряжных асокинов, привязанных по отдельности в клетках. Асокины яростно бросались вперед, так далеко, насколько позволяли цепь и решетки.

Не стоило сомневаться в том, что это станция, где отдыхают упряжки. Теперь Шокерандит это точно вспомнил. Последний раз, когда он был здесь, шел сильный снег, и почти ничего не было видно. Теперь здесь дожидались своей очереди пять полуголодных асокинов.

Не желая больше злить рогатых собак, Шокерандит осторожно обошел дом.

Станция упряжек была последним домом на севере Нунаата. Крики оповестили о том, что его заметили, хотя никого из хозяев он пока не видел. Ондоды были слишком осторожны, и застать их врасплох было невозможно.

На пороге немедленно появились три ондода с хлыстами. Шокерандит знал, как смертоносны могут быть хлысты в умелых руках, и торопливо сотворил на лбу знак мира.

— Мне нужен мой друг Уундаамп, дать ему луубис. Скажите ему луубис, итчо?

Ондоды молча смотрели на пришельца. Никто из них не двинулся с места.

— Уундаампа не видно. Уундаампу не нужен луубис от тебя. Толстуха Уундаампа сейчас много какуул.

— Я знаю, — кивнул Шокерандит. — Я принес помощь. Моуб рожает, я-я?

Внезапно ондоды повернулись, приглашая его последовать за ними. Он сказал себе, что внутри его ожидает ловушка и что он должен быть готов ко всему.

Ондоды двинулись ко входу в похожее на амбар здание станции, в дверях остановились и мрачно переглянулись. Потом поманили Шокерандита, приглашая войти. Внутри было темно и неуютно. Шокерандит почуял оччара.

Его толкнули в спину и захлопнули дверь.

Он бросился вперед и упал ничком на пол. Над его головой раздался свист и оглушительный щелчок хлыста. Он перекатился к стене.

Быстро оглянувшись по сторонам, он заметил голую Моуб: та лежала на лавке, на расстеленном одеяле, том самом, что он подарил ей, только чуть прикрытая его краем. Моуб лежала на спине, широко расставив ноги. Перед ней на коленях стояла Торес Лахл. Предплечья Торес были связаны, но так, чтобы оставить рукам ограниченную свободу. Другой конец связывающей Торес веревки держал фагор со спиленными рогами, стоящий без движения с парой своих собратьев у стены напротив той, под которой скорчился Шокерандит. Посреди комнаты был привязан вожак упряжки Уундаампа, асокин Уундаамп, щелкающий зубами в яростной и безуспешной попытке перегрызть цепь и отхватить ближайший кусок Шокерандита.

Сам Уундаамп видел и слышал, как Шокерандит крался к дверям — в доме были узкие окна-бойницы. С проворством, свойственным его расе, ондод прыгнул к дверям и встал там, широко расставив ноги, перекрывая выход и готовый снова ударить хлыстом. При этом он улыбался, без злобы.

Но Шокерандит уже держал в руках револьвер. Он был умнее и не стал целиться в ондода — его жест мог спровоцировать Уундаампа и фагоров. Угрожать Моуб тоже было бесполезно — сейчас Уундаампа это не остановит.

И Шокерандит направил револьвер на пса.

— Я пристрелю твою собаку, прикончу, итчо? Так что будь умным, брось хлыст. Иди сюда, друг, ты, Уундаамп. Или быстро через одну секунду твоему псу будет много какуул!

Говоря это, Шокерандит поднимался на ноги, обеими руками направляя револьвер прямо в голову яростно лающему асокину.

Хлыст упал на пол. Уундаамп метнулся вперед. Он улыбался. Он поклонился, прикоснувшись ко лбу.

— Друг, ты упал с саней в тоннеле. Не гуумта. Я очень жалко.

— Если ты меня обманешь, твой вожак будет мертвый. Развяжи Торес Лахл. Ты в порядке, Торес?

— Мне приходилось принимать роды раньше, справлюсь и сейчас, — раздался в ответ слабый голос. — Но я рада видеть тебя, Лутерин.

— И что тут происходит?

— Фагоры что-то должны сделать для Уундаампа. Он договорился, что отдаст им меня в оплату за какую-то услугу. Меня запугали до смерти, но вреда не причинили. А ты как?

Голос Торес Лахл дрожал.

Фагор не двинулся с места. Пока Шокерандит развязывал узлы на руках Торес, Уундаамп у него за спиной говорил:

— Такая приятная госпожа, да. Ничего ей не сделали, ага.

Уундаамп рассмеялся.

Шокерандит прикусил губу; придется позволить этому зверю сохранить лицо. У них больше нет денег, и им придется ехать с Уундаампом дальше, потому что иначе им не добраться до Харнабхара.

Когда ее руки были развязаны, Торес Лахл сказала Уундаампу:

— Ты очень добр. Когда твой ребенок родится, я куплю тебе и Моуб трубки с оччарой, итчо?

Шокерандит молча одобрил находчивость Торес. Поразительно.

Уундаамп улыбнулся и присвистнул сквозь зубы.

— А для ребенка тоже купишь, вдобавок? Если так, то я курю три трубки сразу.

— Я-я, только если ты выпроводишь отсюда этих мохнатых болванов, пока я буду принимать роды.

Бледная Торес Лахл смотрела прямо в глаза ондоду, и ее голос больше не дрожал.

Но Уундаампу еще не казалось, что его честь восстановлена в полной мере.

— Деньги давай сейчас. Моуб пойдет купить три трубки оччара сейчас. Лучше уехать из Нунаата, пока светло.

— У Моуб отошли воды, она сейчас родит.

— Ребенок не выйдет минут двадцать. Она быстро сходит и принесет. Покурим, потом рожать.

Уундаамп еще раз хлопнул в свои восьмипалые ладоши и рассмеялся.

— Ребенок уже почти выходит из нее.

— Эта женщина — ленивый мешок.

Уундаамп схватил жену за руку. Та послушно поднялась и села. Торес Лахл и Шокерандит переглянулись. Шокерандит кивнул, и Торес достала несколько сибов и протянула их женщине. Моуб завернулась в красное одеяло в желтую клетку и, ни словом не возразив, побрела к выходу.

— Останься тут, — сказал Шокерандит. Торес Лахл присела на скамью в пятнах вод. Вожак успокоился и, вывалив красный язык, сел возле шеста, к которому был привязан. По знаку Уундаампа фагоры двинулись в дальний конец дома, где вышли наружу через заднюю дверь. Шокерандит увидел, что на заднем дворе стоят сани Уундаампа, полностью готовые в дорогу.

— Где твой друг с хвостом на лице? — с невинным видом спросил Уундаамп.

— Я потерял его. Твой план не сработал.

— Ха-ха. Мой план отлично сработал. Мы едем в Харбер, не передумал?

— А ты разве не туда собираешься? Я заплатил тебе, Уундаамп.

Выражая полнейшую откровенность, Уундаамп развел руки в стороны, демонстрируя все шестнадцать блестящих ногтей с черной каймой.

— Если твой друг скажет полиции, не гуумта. Мне плохо. Этот плохой человек не понимает ондодов, как ты. Он хочет смртаа. Лучше нам ехать быстро, итчо, как только мой мешок выбросит ребенка из своего зада.

— Согласен.

Нет смысла дальше спорить. Шокерандит спрятал револьвер в карман. Мнимая тропа дружбы была восстановлена.

Они стояли в доме и смотрели друг на друга, асокин сидел у столба на цепи. Прибрела Моуб, завернутая в одеяло. Она отдала две трубки Уундаампу и снова тяжело улеглась на одеяло на скамью перед Торес Лахл, зажав третью трубку в зубах.

— Ребенок идет, гуумтаа, — сказала Моуб. После чего в полной тишине на свет появился крошечный ондод. Когда Торес Лахл взяла малыша на руки, Уундаамп только взглянул в его сторону, кивнул и отвернулся. И отправился на двор смотреть сани.

— Мальчик. Хорошо. Не люблю девочек. Мальчик сделает больше работы, скоро насчет байвак, может через один год.

Моуб села и рассмеялась.

— Ты глупый баран, ты не можешь хорошо байвак. Это ребенок Фашналгида.

После этих слов они рассмеялись оба. Уундаамп вернулся, прошел через комнату, чтобы обнять свою женщину. Они поцеловались, потом еще и еще.

Эта сцена настолько привлекла внимание остальных, что никто из них не слышал предупреждающего свиста, донесшегося снаружи. Трое полицейских с ружьями в руках вошли в дом через двери, ведшие на улицу.

— У нас есть приказ всех вас задержать. Против вас выдвинуто обвинение, — холодно сказал старший полицейский. — Уундаамп и женщина, за вами числится несколько убийств. Лутерин Шокерандит, мы следуем за тобой от самого Ривеника. Ты обвиняешься в том, что посредством взрыва убил армейского лейтенанта и его солдат во время исполнения теми служебных обязанностей. Ты также обвиняешься в дезертирстве. Далее, ты, Торес Лахл, рабыня, виновна в побеге. У нас есть приказ расстрелять вас всех тут, в Нунаате.

— Кто эти люди? — спросил Уундаамп, с наигранным удивлением указывая на Торес Лахл и Шокерандита. — Я их не знать. Они только пришли сюда, одну минуту, и натворили много какуул.

Не обращая внимания на ондода, старший полицейский сказал Шокерандиту:

— У меня приказ пристрелить тебя на месте, если ты попытаешься бежать. Брось на пол оружие, если оно у тебя есть. Где твой приятель? Нам он тоже нужен.

— О ком вы говорите?

— Ты знаешь о ком. Харбин Фашналгид, тоже дезертир.

— Я здесь, — неожиданно раздался голос. — Бросайте ружья. Я могу перестрелять вас всех, а вы не заденете меня, поэтому не пробуйте сопротивляться. Считаю до трех, а потом выстрелю одному из вас в живот. Раз. Два.

Ружья упали на пол. Тогда створки одного из окон стукнули, и из щели между ставнями выглянуло револьверное дуло.

— Хватай ружья, Лутерин, да поживее.

Шокерандит вышел из ступора и быстро выполнил указание. Со двора, где уже заливались лаем асокины, в заднюю дверь вошел Фашналгид.

— Ты очень вовремя, — подала голос Торес Лахл. — Откуда ты узнал, когда нужно прийти?

Фашналгид ухмыльнулся.

— Просто я рассуждал так же, как эти болваны. Я шел за красным одеялом в желтую клетку, таких немного, и не ошибся. Иначе как бы я вас нашел? Как видите, я даже переоделся.

Это было заметно. Фашналгид сбрил свои роскошные усы и коротко подстригся. Говоря, он профессионально держал полицейских на мушке.

— Ружья стоят хорошие деньги, — внес предложение Уундаамп. — Сначала перережем глотки этим людям, итчо?

— У меня нет возражений, мой маленький пожиратель падали. Твоему мохнатому другу повезло, что его не оказалось поблизости, иначе бы я точно вышиб ему мозги. Мне тоже повезло, потому что в городе полно полиции и солдат.

— Тогда нам лучше поскорее убраться отсюда, — сказал Шокерандит. — Момент для появления был самый подходящий, Харбин. Ты еще станешь старшим офицером. Мы присмотрим за этими тремя полицейскими, Уундаамп, а ты вместе со своей женщиной сможешь быстро приготовить сани и упряжку к отправлению?

Ондод немедленно приступил к делу. Он приказал жене и Торес Лахл выкатить сани из сарая и смазать жиром полозья, что, как он настаивал, было совершенно необходимо. Полицейским приказали спустить штаны и так стоять, положив руки на стену. Все отошли в сторону, и Уундаамп отвязал от столба вожака, Уундаампа, потом запряг его и остальных семерых асокинов, каждого на свое место. Занимаясь делом, Уундаамп вполголоса ругал собак, но каждую в разных выражениях и с другой интонацией.

— Пожалуйста, поскорее, — взволнованно попросила Торес Лахл.

Ондод вошел обратно в дом и уселся на одеяло, где его жена только недавно родила ребенка.

— Нужно чуть передохнуть, итчо?

Все принялись покорно ждать, и ни один не двинулся с места, пока чувство чести ондода не было удовлетворено. В открытую заднюю дверь, пока ондод методично проверял упряжь, мело.

Со стороны улицы они услышали свист и крики. Пропажу трех полицейских уже обнаружили.

Уундаамп взял хлыст.

— Гуумта. Едем.

Все поспешно погрузились в сани, предварительно засунув под парусину ружья. Уундаамп-погонщик выкрикнул команду Уундаампу-вожаку, и сани тронулись с места. Полицейские в доме принялись громко звать на помощь. С улицы донеслись ответные крики. Сани устремились к задним воротам, за которыми начиналась тропа.

В клетках заходились яростным лаем асокины. По пути к воротам Уундаамп поднялся в санях и взмахнул хлыстом так, что кончик ремня ударил по задвижке клеток, запертых на толстый деревянный клин. Ударом хлыста ондод выбил клин, и дверь клетки больше ничто не удерживало.

Под натиском асокинов она распахнулась, и злобные звери вырвались на свободу единым потоком меха, клыков и когтей. Чуя полицейских, асокины всей стаей бросились в дом. Уже через миг оттуда донеслись жуткие крики.

Сани набирали скорость, подскакивая на неровностях тропы, виляя из стороны в сторону. Уундаамп пронзительно кричал на собак, раз за разом точно взмахивая хлыстом и легко обжигая каждую по очереди. Они перевалили склон холма, выбрались на северную тропу, и рычание, лай и крики боли затихли в отдалении.

Шокерандит обернулся. Никто за ними не гнался. Приглушенные снегопадом крики все еще были смутно различимы вдали. Тропа неожиданно повернула, и Торес Лахл ухватилась за Лутерина. Одной рукой она прижимала к себе под меховой курткой новорожденного, завернутого в грязные тряпки. Новорожденный взглянул на нее и улыбнулся, показал крохотные, острые детские зубки.

Через милю Уундаамп притормозил и свернул к краю тропы.

Потом указал рукояткой хлыста на Фашналгида.

— Ты — человек, от которого какуул. Ты слезай. Не хочу.

Фашналгид ничего не ответил. Потом оглянулся на Шокерандита и поморщился. А потом спрыгнул с саней.

Пелена падающего снега мгновенно скрыла его фигуру. Издалека до них долетели последние слова капитана, отвратительное ругательство:

— Абро Хакмо Астаб!

Уундаамп уже смотрел на тропу впереди.

— В Харнабхар! — крикнул он.

Не рискуя заходить в Нунаат, Фашналгид примкнул к группе брибахрских пилигримов, возвращающихся из Харнабхара через Нунаат длинными извилистыми тропами на родину, в западные долины. Он брил усы, чтобы оставаться неузнанным, и всячески старался держаться подальше от крупных поселений людей.

Он не провел с первым отрядом пилигримов и суток, когда навстречу им попался другой отряд, поднимающийся в гору со стороны Брибахра. От этих людей он услышал об опасностях, поджидающих впереди, и немедленно понял, что выбрал неправильный путь. Хотя, возможно, правильного пути для него больше не существовало.

По словам пилигримов, Десятая гвардия олигарха отправилась в долину Большого ущелья Брибахра с приказом захватить или уничтожить два великих города, Брайджт и Раттагон.

Горную долину почти целиком заполняли кобальтово-зеленые воды озера Брайджт. На озерном острове стояла огромная старинная крепость, город Раттагон. Штурмовать его можно было единственным способом: подойти на лодках. Любого врага, покусившегося приблизиться к крепости, немедленно расстреливали из орудий, выставленных на мрачных крепостных стенах.

Брибахр был великой житницей Сиборнала. Плодородные земли Брибахра простирались на огромные расстояния, вплоть до тропических зон. На севере, у края ледяных пустынь, природа поставила барьер — тундру с многомильной опушкой каспиарнового леса, способного выдержать даже смертоносное дыхание Вейр-Зимы.

Брибахр населяли в основном мирные крестьяне-земледельцы. Но воинственная элита Брибахра, обретающаяся в двух главных городах края, Брайджте и Раттагоне, в свое время безрассудно угрожала даже Харнабхару, святому городу. Брайджту всегда хотелось стяжать львиную долю благосостояния Сиборнала. Фермеры Брибахра продавали зерно в Ускутошк за смехотворно малую цену; отвергая подавляющую волю олигархии, фермеры предприняли вылазку к Священному Харнабхару, покинув однажды свои поля и равнины.

В ответ на подобную угрозу Аскитош послал в Брибахр свою армию. Брайджт уже пал.

Теперь Десятая гвардия встала лагерем на берегах озера Брайджт, устремив взор на Раттагон и выжидая. Страдая от голода. И холодов.

Грянули первые осенние заморозки. Озеро начало покрываться льдом.

Наступит время, и в Раттагоне знали это, когда лед на озере станет достаточно крепким, чтобы позволить вражеской армии добраться до крепости пешком. Но это время еще не наступило. Сегодня по льду не могло пройти ничего тяжелее волка. Пройдет не менее теннера, пока лед станет достаточно крепким, чтобы выдержать взвод солдат. А к тому времени армия на берегу от голода и холодов разбежится по домам. Раттагонцы хорошо знали ритм жизни своего озера.

В стенах крепости голод не слишком досаждал людям. Внутри древнего ущелья имелось множество каверн. Так, из крепости вел тайный ход на северный берег. Идти по нему было трудно, вода иногда поднималась там до колен. Но по этому тайному ходу в крепость доставлялись припасы; и защитники Раттагона могли позволить себе ждать столько, сколько нужно, пока тяготы на берегу усугублялись. Так бывало уже много раз в тяжкую годину.

В одну из ночей, когда Фреир скрыла метель, налетевшая с севера, Десятая гвардия привела свой отчаянный план в исполнение.

Лед был достаточно крепок, чтобы выдержать волка. Лед был достаточно крепок и для того, чтобы выдержать человека с воздушным змеем, который частично уменьшит давление человеческого тела на землю, отчего бойцы сравняются с волками и весом, и скоростью, и яростью.

Офицеры подбадривали солдат, рассказывая им о прекрасных женщинах Раттагона, которые остались в крепости вместе с мужьями, чтобы согревать тем постели.

Ветер дул в сторону озера, сильный и ровный. Воздушные змеи, привязанные у бойцов за плечами, поднялись в воздух. Солдаты отважно вышли на лед и не менее отважно позволили ветру перенести их по льду, прямо к серым стенам крепости.

Внутри крепости, за ее стенами, спали все, даже дозорные, отыскавшие для себя от ветра теплый уголок. Они умерли, не издав ни единого крика.

Добровольцы из Десятой гвардии обрубили веревки своих змеев и бросились к центральному укреплению. Все военачальники были зарезаны во сне и не успели даже захрипеть.

На следующий день над Раттагоном развевался флаг олигархии.

Эта пугающая история, которую услышал у вечернего костра Фашналгид, навела его на мысль о том, что ему лучше вернуться в Нунаат и искать оттуда дорогу на юг.

«Простой человек на переломе истории всегда страдает мучительно», — говорил он себе, принимая из рук ближайшего пилигрима бутылку, пущенную по кругу.

Глава 13

Старинная вражда

Ночь была живой. Снег падал так густо, что, когда он в своем падении скользил по лицам людей, казалось, будто они прикасаются к меху огромного зверя. Мех этот был не столь холоден, сколь удушлив; он занимал место, которое обычно занимали воздух и звуки. Но когда сани остановились, стали слышны далекие мерные удары колокола.

Лутерин Шокерандит помог Торес Лахл подняться и выбраться из саней. От снежной пелены у нее кружилась голова. Она стояла прямо, но ссутулив плечи и прикрыв рукой глаза.

— Где мы?

— Дома.

Она ничего не видела — лишь темный зверь все катился и катился на нее. Потом в пелене она различила Шокерандита, который косолапо шел к передку саней. Там он обнял обоих, Уундаампа и мать Моуб, на руках у которой был ребенок, завернутый в красное в желтую клетку одеяло.

Уундаамп поднял на прощание хлыст и быстро улыбнулся лукавой улыбкой. Зазвенел колокольчик саней, свистнул хлыст над головами асокинов, и через мгновение упряжку поглотил клубящийся мрак.

Сгибаясь в три погибели, Шокерандит и Торес Лахл добрались до ворот, за которыми сиял призрачный свет. Лутерин потянул металлическую ручку колокольчика. Потом они стояли и ждали, без сил прислонившись к каменным столбам ворот, пока где-то за стальными решетками не появилась фигура в военной форме, выступившая из своего укрытия. Ворота с лязгом отворились.

Они стояли в караульной, пока страж возвращался к воротам и запирал их и потом обыскивал вновь прибывших, внимательно заглядывая в лица при свете лампы.

Одет стражник был в старинный мундир. Губы стражника были плотно сжаты, он избегал встречаться глазами с пришедшими, выражение его лица не говорило ни о чем. Покончив с обыском, он, глядя в пол, спросил:

— Что вы хотите?

— Ты говоришь с Шокерандитом, солдат. У тебя есть мозги?

Резкий тон Шокерандита заставил солдата поднять глаза и внимательно рассмотреть лицо пришедшего. Потом, сохраняя прежнее непроницаемое выражение, стражник спросил:

— Вы хотите сказать, что вы — Лутерин Шокерандит?

— А разве ты не знаешь, что я долго отсутствовал дома, эдакий ты болван? Ты что же, так и будешь держать нас в этой конуре?

В ответ солдат позволил себе окинуть новую приземистую фигуру Шокерандита одним быстрым, но исполненным презрения взглядом:

— Повозка доставит вас в дом, сударь.

Когда стражник отвернулся, Шокерандит, все еще оскорбленный тем, что его не сразу узнали, резко спросил:

— Мой отец дома?

— В данный момент нет, сударь.

Стражник приложил руку рупором ко рту и прокричал приказ рабу, который промелькнул где-то в глубине сторожки. Через некоторое время из снежной круговерти выкатился кабриолет, запряженный парой лойсей, на спинах которых уже успел скопиться снег.

Ворота отделяла от старинного поместья примерно миля, занятая тем, что ранее и всегда именовалось Виноградником. Теперь это была просто круглая пустошь, пастбище, где бродили поместные лойси.

Шокерандит выбрался из повозки. Снег немедленно набросился на них, вырвавшись из-за угла дома, словно поставил перед собой задачу превратить людей в лед. Женщина закрыла глаза и вцепилась в кожаный рукав Шокерандита. Ориентируясь на призрачные очертания дома, они поднялись по широкой лестнице к обитым железными полосами входным дверям. Над их головами звенел в далекой вышине колокол, сквозь снег звуки доносились как из-под воды. Другие колокола, еще более далекие, вторили этому звону.

Дверь перед ними раскрылась. Показалась неясная фигура стражника, который помог им войти. Снег немедленно прекратился, звон колоколов тоже стих, внешние звуки умерли — за спинами молодых людей на дверях задвинули засовы.

В темном холле, полном гулкого эха, Лутерин обменялся парой слов с невидимым слугой. Высоко на мраморной стене горела лампа, но ее свет не распространялся дальше границ собственного отражения в словно подернутой изморозью стене. Они побрели наверх; ступени под ногами протестующе скрипели. Тяжелая штора преградила им путь, словно символ власти и тайны, но ее медленно отвели в сторону. Они вошли и застыли в ожидании, глядя, как слуга зажег лампы и с поклоном удалился.

Запах в комнате стоял нежилой. Шокерандит подкрутил фитиль в лампе. Просторная комната, низкий потолок, ставни на окнах безуспешно пытаются отгородить их от ночи, кровать... Они принялись стаскивать с себя грязную одежду.

Они провели в пути тридцать один день и после Снарагатта редко спали больше шести часов в сутки, чаще меньше, в зависимости от того, как близко, по мнению Уундаампа, полиция подбиралась к ним. Их лица почернели от обморожения и страшно осунулись от усталости.

Торес Лахл взяла с кровати одело и приготовилась улечься на полу. Но Шокерандит забрался в кровать и поманил ее к себе.

— Теперь ты будешь спать со мной, — сказал он.

Она стояла перед ним, и взгляд ее по-прежнему туманила усталость после долгого пути.

— Скажи, что это за дом?

Он улыбнулся.

— Ты и сама знаешь, где мы. Это дом моего отца в Харнабхаре. Все наши беды позади. Теперь мы в безопасности. Забирайся в постель.

Она попыталась улыбнуться в ответ.

— Я твоя рабыня и потому повинуюсь, господин.

Торес легла рядом с ним. Ее ответ не порадовал Лутерина, но он обнял ее и занялся с ней любовью. После этого он немедленно провалился в сон.

Когда девушка проснулась, Шокерандит уже ушел. Она некоторое время лежала и смотрела в потолок, пытаясь понять, для чего Лутерин оставил ее одну, предоставил самой себе. Она чувствовала, что не может заставить себя выбраться из уютной постели, взглянуть в лицо тем переменам, что ожидают ее. Лутерин хорошо к ней относился, не более; на этот счет у нее не было сомнений. Она же могла позволить себе испытывать только ненависть к нему. Его небрежное обращение с ней, то, что он отдал ее этому животному в санях, это унижение все еще было свежо в ней, и это был лишь последний из таких примеров. Конечно, он не хотел унизить ее специально; просто обращался с ней как с обычной рабыней, придерживаясь принятых традиций.

Она имела все основания надеяться на то, что он решит восстановить ее положение в обществе. Она больше не будет считаться рабыней. Но если для этого потребуется выйти замуж за него, за убийцу ее мужа, она вряд ли сможет пройти через нечто подобное, пусть это и явилось бы залогом ее безопасности.

Кроме того, дом, куда привезли Торес, пугал ее, и это нисколько не улучшало ее настроения. Казалось, здесь в углах притаились призраки, всюду чувствовался холодный, враждебный дух.

Перевернувшись в огромной кровати, она увидела, что ее пробуждения уже давно молчаливо дожидается девушка-рабыня, стоящая на коленях у дверей. Торес Лахл села в постели, натянув на обнаженную грудь простыню.

— Что ты здесь делаешь?

— Господин Лутерин приказал мне помочь вам выкупаться, когда вы проснетесь, госпожа.

Девушка поклонилась.

— Не называй меня госпожа. Я такая же рабыня, как и ты.

Услышав такой ответ, девушка заметно растерялась. Обдумывая ситуацию и не переставая удивляться, Торес Лахл нагишом выбралась из постели. Потом величественно подняла руку.

— Помоги же мне! — приказала она.

Покорно кивнув, девушка повиновалась и проводила Торес Лахл в ванную, где из медного крана текла горячая вода. Как объяснила рабыня, все поместье отапливалось биогазом, в том числе производился нагрев воды.

Погрузившись в роскошно-теплую воду, Торес Лахл рассмотрела свое тело. После тяжелого путешествия оно отчасти утратило массивность. На бедрах медленно заживали царапины от когтей Уундаампа. И что хуже всего, она подозревала, что, возможно, беременна. От кого, она не могла сказать точно, но благодарила Прародительницу за то, что связи между ондодами и людьми никогда не давали приплода.

Борлдоран и ее родной город Олдорандо остались где-то далеко, за тысячу миль отсюда. И если ей доведется когда-нибудь увидеть родной край, то лишь благодаря невероятно счастливому стечению обстоятельств. Жизнь женщины-рабыни, как правило, тяжела и коротка. Торес хотела расспросить об этом девушку, которая помогала ее омовению, но почла за лучшее держать язык за зубами. Если Лутерин решит жениться на ней, ее участь изменится, станет в тысячу раз лучше.

Что он скажет? О чем попросит? Сделает ли предложение? Ей придется пройти через все, о чем он ее попросит.

После того как служанка вытерла ее полотенцем, Торес надела принесенную для нее мантию-сатара. Потом снова улеглась в кровать и погрузилась в состояние паука. С тех пор, как они покинули Ривеник, она в первый раз обращалась к миру духов. Там, внизу, существовал дух ее мужа, висящий в обсидиане, последняя инстанция для нее, искра во тьме, зовущая ее к себе.

Поместье радовало глаз, как всегда. Незатихающий северный ветер сдул большую часть снега. Оголившиеся поля были девственно чисты. На южной стороне за каждым деревом белел узкий клинышек снега, тонкий и вытянутый, словно птичья кость. Старший распорядитель, которого Лутерин знал с самых юных лет, сопровождал его в прогулке по поместью. Обычная жизнь начиналась вновь. Согнутые ветром каспиарны и брассимпсы выстроились словно на параде. Куда ни глянь, вблизи и вдали поднимались снежные пики, дочери и сыновья горной страны, сейчас полностью скрытой облаками. На севере в тучах виднелась Священная Гора, где находилось Великое Колесо. Лутерин резко прервал разговор и вскинул затянутую в перчатку руку в приветственном жесте.

Поверх прежней одежды он накинул теплую шубу и привязал к ремню поясной колокольчик. На конюшне голые по пояс рабы подвели ему молодого гуннаду для выездки. Двуногое ушастое животное удерживало равновесие за счет длинного хвоста и бежало на когтистых птичьих лапах. Как лойси и двулойси, рядом с которыми гуннаду обитали в дикой природе, гуннаду были некрогенами. Иными словами, они принадлежали к той категории животных, которые могли дать жизнь потомству только через собственную смерть. Однажды мать Лутерина горько сказала ему: «Впрочем, как и люди». У гуннаду не было матки; сперма в желудках превращалась в личинки, которые питались плотью родителей и прогрызали себе путь наружу до тех пор, пока не проникали в артерии. С потоком крови личинки распространялись по всему материнскому телу, приводя к быстрой смерти родителя. После этого личинки проходили через несколько ступеней развития, питаясь мертвой плотью, и, наконец, достигнув размеров, позволяющих выжить во внешнем мире, появлялись на свет уже как маленькие гуннаду.

Взрослые гуннаду были отличными верховыми животными, хотя и недостаточно выносливыми. Но тем не менее гуннаду идеально годились для коротких поездок, вроде осмотра поместья Шокерандитов.

Лутерин наслаждался чувством полной безопасности. Полиция никогда не решится войти на земли великого поместья. Пока его отец был в отлучке, развлекаясь охотой, Лутерин оставался в поместье за старшего. Несмотря на долгое отсутствие, несмотря на метаморфозу тела, сейчас он с легкостью вошел в свою роль. Все слуги, от старшего распорядителя до самого младшего раба, знали его. Было бы нелепо думать, будто что-то может пойти иначе. К тому же он был единственным сыном своих родителей.

У него были обязанности. Обязанности, которые надлежало исполнять. Он должен будет представить Торес Лахл матери. Ему придется поговорить с Инсил Эсикананзи; разговор будет неловким... А кроме того, у него есть и более серьезные дела.

Он вырос и возмужал. Он поймал себя на мысли о том, что не видит в отсутствии отца ничего плохого. Раньше он всегда скучал по отцу. Слово Лобанстера Шокерандита было здесь законом, как и слово его младшего сына. Но грозный Хранитель Колеса часто и подолгу отсутствовал. Отец любил грубую жизнь на природе, как он сам говорил, и выезды на охоту часто отнимали у него по два или три теннера. Отец уезжал, забирая с собой своих собак и лойсей. Иногда он уезжал в сопровождении одного лишь главного егеря, немого Липаротина. Взмах руки на прощание — и отец уносился прочь, в леса и поля, где невозможно было отыскать его след.

Эту небрежно вскинутую руку Лутерин помнил с самого детства. Что означал этот жест? Менее всего — знак любви к сыну и жене, которые провожали его, более всего приветствие духу гор, который один был товарищем отца на долгой охоте среди безлюдных скал.

Подрастая, Лутерин, сколько помнил себя, скучал по отцу. Он вырос без отца. Его предпочитающая одиночество мать мало чем могла заменить отца. Однажды Лутерин настойчиво попросил отца и брата Фавина взять его на охоту. Тогда он был очень горд тем, что его взяли, что он ехал вместе со взрослыми среди гордых каспиарнов; но немой Лобанстер предусмотрительно взял с собой своих сыновей, и менее чем через неделю Лутерину было велено возвращаться с сыновьями егеря домой.

Он презрительно фыркнул. Потом сказал себе, что предпочитает быть одиночкой, как отец. После этого его мысли перенеслись к Харбину Фашналгиду, которого он видел последний раз тогда, когда Уундаамп согнал капитана с саней. Только теперь Лутерин понял, как привязался к Фашналгиду, как хочет ему помочь. Его ревность к этому человеку, украдкой обладавшему Торес Лахл, испарилась.

Он вспомнил Харбина, прорычавшего свое немыслимое ругательство, и улыбнулся. Вот уж действительно одиночка, изгой среди людей! Возможно, именно поэтому слова капитана так задели Лутерина, слова о том, что он, Лутерин, жертва системы, или как там выразился капитан. В сердце у Фашналгида тоже таилось добро.

Вместе со старшим распорядителем они навестили стойла стунжебагов. С тех пор как Шокерандит уехал отсюда, этих медлительных животных прибавилось. Считалось, что Шокерандиты разводят стунжебагов в течение четырех Великих Лет. Стунжебаги походили на поросших редким волосом гусениц или, когда вытягивались во всю длину, на поваленные деревья. Это были наполовину растения, наполовину животные, создания, появившиеся на свет в пору таяния снегов, когда планета начинала подвергаться насыщенному радиацией облучению Фреира.

Рабы трудились в стойлах хоксни. Некогда стада хоксни бродили по равнинам. Теперь эти животные начинали впадать в спячку. Рабы собирали заснувших верховых животных во всех темных, укромных уголках поместья, где те предпочитали прятаться, сносили всех в одно место и складывали в сухом сарае. Раз впав в спячку, тела хоксни приобретали жесткое, остекленевшее состояние, вся энергия из них улетучивалась. Тела их напоминали полупрозрачные стеклянные фигурки. Некоторые уже теряли свою тускло-коричневую окраску, на боках проступали бесцветные горизонтальные полосы, с которыми хоксни пробудятся вновь следующей Весной Великого Года.

Впавших в спячку хоксни называли глосси, призраками, потому что, как призраки, они не умирали до конца.

Управляющий поместьем, вольный человек, приветствовал Лутерина, прикоснувшись пальцем к полям шляпы.

— Рад видеть, что вы вернулись, хозяин. Мы собираем призраков и складываем в сараи, перестилаем сеном, как видите, чтобы за зиму они не повредились. Так что следующей весной они будут в отличной форме, как всегда. Если только весна наступит.

— Весна наступит. Нужно только подождать несколько веков.

— Так говорят книжники, — отозвался управляющий, украдкой подмигнув старшему распорядителю.

— Важно подготовиться к зиме, а потом к приходу весны. Вместо того чтобы бросить их на улице, где их истреплет непогода, мы складываем этих хоксни в надежном месте, благодаря чему, когда придет время, у нас будут отличные верховые животные.

— Когда это случится, нас уже не будет.

— Кто-то останется тут вместо нас, я уверен, и поблагодарит нас за нашу предусмотрительность.

Говоря это, Лутерин думал о другом: Фашналгид никак не шел у него из головы.

Вернувшись в поместье, он вызвал к себе секретаря отца, нелюдимого ученого, по имени Эванпорил. Он приказал Эванпорилу отправить двоих вооруженных людей на паре гигантских двулойсей по дороге в Нунаат на поиски Фашналгида, чтобы те проехали как можно дальше и разыскали следы капитана. Если им удастся найти Фашналгида, тот должен быть доставлен в поместье Шокерандитов в целости и сохранности. Секретарь отправился выполнять задание.

Лутерин съел легкий завтрак и только после этого вспомнил, что еще не навестил мать.

В зале огромного особняка царили сумерки. На первом этаже окон не было вообще, чтобы сделать дом более устойчивым ко льдам, снегу и паводкам. На мраморном полу стоял массивный деревянный стул, сейчас пустой; сколько Лутерин себя помнил, на этом стуле никто и никогда не сидел.

Между тусклыми лампами-рожками, в которых горел биогаз, из стены выпирали висящие черепа фагоров. Экземпляры, которых убили Лобанстер и Шокерандиты до него. Теперь эти фагоры, наверно, держали свои рога высоко, их пустые глазницы, в которых залегла тень, с грустью глядели в дальний конец зала.

По дороге в комнаты матери он помедлил, прислушиваясь к крикам снаружи. Кто-то кричал глухим голосом пьяного. Звеня поясным колокольчиком, Шокерандит бросился к боковой двери. Раб поспешно отодвинул засов, чтобы хозяин смог пройти.

Во дворе, хорошо видном из окон верхних этажей поместья, стояли вассал и двое свободных с обнаженными мечами в руках. Они теснили в угол шестерых фагоров со спиленными рогами. Один из фагоров, гиллота с оттянутым тощим выменем, что говорило о годах пребывания в неволе, хриплым голосом выкрикивала на сибише: «Вы не убьете нас, злые сыны Фреира! Это Хрл-Ичор Йхар, двурогий, вернулся назад, чтобы мы владели им! Остановитесь! Остановитесь!»

— Остановитесь! — крикнул Шокерандит.

Внизу одного из нелюдей уже убили. Мечник распорол сталлуну брюхо размашистым ударом меча сверху вниз. Разрубленное тело фагора рухнуло на снег, потроха и легкие вывалились. Когда Шокерандит склонился над убитым анципиталом, чье тело еще содрогалось в агонии, из разрубленных внутренностей наружу хлынул поток желтой крови.

Из грудной клетки фагора начала медленно изливаться густая масса с более плотными сгустками, похожая на густое варево или недоваренный яичный желток. В желтой массе мелькали более коричневые блестящие сгустки, все это походило на нечто живое и стремилось из огромной раны наружу, по плитам двора, затекая в щели между плитами, растекаясь широкой лужей, в устье которой в общем месиве уже невозможно было различить отдельные органы — это был сплошной кровавый невосстановимый разрыв.

Шокерандит оттянул торчащее ухо фагора, проверяя выжженное там клеймо.

Потом в ярости взглянул на мечников.

— Это был раб, поместный фагор. Что вы сделали?

Вассал мрачно ухмыльнулся.

— Лучше не мешайте нам, господин. Нам приказали убить всех фагоров, поместных или чужих, всех до единого.

Пять оставшихся фагоров с хриплыми криками начали проталкиваться мимо мечников, которые немедленно преградили путь двурогим острыми лезвиями.

— Стойте. Дриксталгил, кто отдал тебе этот приказ?

Неожиданно он вспомнил имя отцовского вассала.

Не спуская глаз с анципиталов и держа меч наготове, вассал сунул левую руку в карман и вытащил оттуда сложенную бумагу.

— Вот, смотрите — секретарь Эванпорил дал нам это сегодня утром. А теперь отойдите в сторону, и, если не возражаете, мы займемся делом, господин, не то вас помнут.

Вассал отдал Шокерандиту листовку, которую тот в гневе развернул. Черные буквы, напечатанные на белой бумаге.

Бумага, новый плакат олигархии, разъясняла: только что выпущенный новый указ направлен на то, чтобы удержать чуму, известную под названием «жирная смерть», за пределами государства. Раса анципиталов признана носителями чумы. По этой причине все фагоры должны быть убиты. Фагоры-рабы должны быть зарублены или преданы другой не требующей расходов смерти. Дикие фагоры подлежат расстрелу на месте. Награду в один сиб за голову каждого анципитала может получить каждый, у любого представителя государственной власти в любой провинции. С этих пор владение фагорами считается вне закона и карается смертью. Приказом олигарха.

— Уберите мечи в ножны, пока я не отдам новый приказ, — сказал Шокерандит. — До тех пор, пока на то не будет моего слова, никаких убийств. И уберите отсюда труп.

После того как люди неохотно повиновались ему, Шокерандит вернулся в дом и в гневе поднялся наверх, к секретарю.

В поместье было множество старинных гравюр, большая часть которых вышла из-под стальных прессов в Ривенике в ту пору, когда этот город был прославленным пристанищем художников. В основном гравюры изображали сцены из дикой горной жизни: охотники неожиданно набрасываются из засады на медведей, медведи неожиданно нападают на охотников, олени мирно пасутся, люди верхом на лойсях падают в пропасть, зарубленные женщины в лесной глуши, заблудившиеся дети умирают обнявшись, прильнув к корням огромных деревьев.

У двери секретаря висела гравюра, изображающая солдата-священника, охраняющего подступы к вратам Великого Колеса. Поза солдата была чуть неестественной — его запечатлели в миг, когда он вонзал копье в грудь фагора, набросившегося на него из засады. Гравюра была снабжена подписью — на сибише, буквами с причудливыми завитками: «Древняя вражда».

— Очень уместно, — вслух проговорил Шокерандит, стукнув в дверь Эванпорила, и, не дожидаясь ответа, вошел.

Секретарь стоял у окна, глядел вниз, во двор, и наслаждался чашкой пелламонтейнового чая. Повернувшись к Шокерандиту, он вопросительно взглянул на него, не говоря ни слова.

Шокерандит расправил на столе плакат олигархии.

— Вы не сказали мне об этом, когда я заходил к вам утром. Почему?

— Вы не спрашивали, хозяин Лутерин.

— Сколько анципиталов работает у нас в поместье?

Секретарь ответил без промедления:

— Шестьсот пятьдесят.

— Если наши люди перебьют их всех, это будет огромная потеря. Новый указ не следует выполнять так бездумно и поспешно. Сначала я хочу увидеть, как поступили другие дворяне и землевладельцы.

Секретарь Эванпорил откашлялся в кулак.

— Я бы не советовал вам сейчас отправляться в город. Мне сообщили, что там имели место беспорядки.

— Какие беспорядки?

— Беспорядки среди духовенства, господин. Сожжение заживо первосвященника Чубсалида вызвало некоторое волнение. Со дня его смерти прошел уже целый теннер, и мне донесли, что сегодня утром это событие отметили сожжением портрета олигарха. Член совета Эбсток Эсикананзи повел людей прекращать беспорядки, но волнения по-прежнему продолжаются.

Шокерандит присел на край стола.

— Эванпорил, скажите мне, как, по-вашему, можем ли мы позволить себе убить разом шестьсот пятьдесят фагоров?

— Не мое дело принимать решения, господин. Я лишь исполнитель.

— Но этот указ — он действительно требует беспрекословного исполнения? Как вы думаете?

— Поскольку вы задали вопрос, то я рискну высказать свое мнение: скрупулезное исполнение приказа, господин Лутерин, избавит Сиборнал от расы анципиталов навсегда. Это большое благо, разве вы не согласны?

— Мгновенная потеря дешевой рабочей силы для нас... Вряд ли отцу это понравится...

— Может быть, и так, господин, но для общего блага... — секретарь сделал многозначительную паузу.

— Тогда мы не станем исполнять этот указ до возвращения моего отца. И я хочу написать Эсикананзи и остальным землевладельцам об отрицательном воздействии этого указа. Проследи за тем, чтобы управляющие немедленно были извещены о моем запрете убийства.

Все утро Шокерандит был совершенно счастлив, объезжая поместье, везде проверяя, чтобы ни одному фагору больше не причиняли вреда. Он даже проехал несколько миль для того, чтобы заглянуть в соседнее поместье двоюродного брата отца, у подножия гор. В его голове роилось множество планов, и он начисто забыл о матери.

Этой ночью он, как обычно, занялся любовью с Торес Лахл. И слова, которые он шептал ей, то, как он прикасался к ней, пробудило в ней ответ. Она стала другим человеком, податливым, полным воображения и жизни. Восторг превыше любого счастья наполнил Лутерина. Ему казалось, что он выиграл самый главный приз. Такое счастье стоило всей боли бытия.

Ночь они провели в объятиях друг друга, двигаясь то медленно, то как дикие звери, то не двигаясь вообще. Их души и тела слились в единое целое.

К утру Лутерин заснул. И ему приснился сон.

Он шел по просторной бескрайней равнине, почти лишенной деревьев. Под ногами шелестела низкая сухая трава. Впереди простиралось огромное замерзшее озеро, о размерах которого можно было только догадываться. Это было его будущее: всемогущая ночь занимала большую часть короткой зимы, длящейся внутри Вейр-Зимы. В небе не было ни малейших намеков на солнце. Вслед за ним плелось вьючное животное, со всех сторон слышалось тяжелое дыхание.

Это было его прошлое. На берегах озера стояли лагерем все те, кто пал от руки врага в битве при Истуриаче. Раны зияли на их обезображенных телах. Среди прочих Лутерин увидел Бандала Эйт Лахла, который стоял в стороне от прочих, сунув руки в карманы, устремив взгляд в землю.

Подо льдом находилось что-то огромное. Он понял, что дыхание доносится именно оттуда.

Неожиданно создание вырвалось из-под льда. Но лед не раскололся. Существо оказалось огромной женщиной с блестящей черной кожей. Она поднималась все выше в небо. Никто ее не видел, только Лутерин.

Равнодушно взглянув на Лутерина, она проговорила:

— У тебя никогда не будет женщины, которая сделала бы тебя счастливым. Но настоящее счастье ты найдешь в преследовании.

Она сказала ему что-то еще, но Лутерин не мог вспомнить, что, когда проснулся.

Рядом с ним лежала Торес Лахл. У нее были закрыты не только глаза: все ее тело и лицо говорили о полной закрытости и самопогружении. На лицо упал локон; она прикусила его, как совсем недавно держала хвост лисы, чтобы уберечь лицо от обморожения. Она едва дышала. Он понял, что Торес находится в пауке.

Наконец она вернулась. Открыв глаза, она взглянула на него, словно не узнавая.

— Ты никогда не бывал там, внизу? — спросила она глухим голосом.

— Мы, Шокерандиты, относимся к этому как к суеверию.

— Тебе никогда не хотелось поговорить с умершим братом?

— Нет.

Помолчав, он сжал ее руку и спросил:

— Ты разговаривала с мужем?

Она молча кивнула, зная, что это причинит ему боль. Через мгновение она сказала:

— Тебе не кажется, что мир, в котором мы живем, похож на кошмарный сон?

— Нет, если мы будем жить в нем согласно нашей вере.

Торес прижалась к нему и сказала:

— Но ведь правда, что придет день, и мы состаримся, и наши тела начнут разлагаться, а разум утратит остроту? Ведь правда? Что может быть хуже?

Они снова занялись любовью, на этот раз больше от страха, чем от желания.

В этот день он снова объехал поместье верхом и, найдя везде покой и порядок, отправился навестить мать.

Покои матери находились в глубине поместья. Молодая девушка-служанка открыла дверь и проводила его в приемную. Там в привычной позе стояла мать, крепко стиснув руки перед собой, чуть склонив голову набок и легко улыбаясь.

Он поцеловал ее. И тотчас им овладело знакомое чувство, и его окружила знакомая атмосфера. Что-то в позе и жестах матери говорило ему о печали, даже — он часто думал об этом — о болезни: и болезнь, и печаль были равно знакомы ему, словно Лорна Шокерандит настолько погрузилась в них, это стало ее отличительными чертами, заменив все другое.

Когда она ласково заговорила с сыном, ни словом не упрекая его за то, что он не нашел времени зайти к ней раньше, в его сердце проросло сострадание. Он заметил, что годы явственнее прежнего запечатлелись в ее чертах с тех пор, как они в последний раз виделись.

Ее щеки и виски запали еще больше, кожа приобрела сходство с пергаментом. Он спросил, что она сотворила с собой.

Мать протянула руку и прикоснулась к нему, чуть нажав, словно не знала, что сделать, прогнать сына прочь или приблизить к себе.

— Нам не стоит тут говорить. Твоя тетя тоже хочет тебя видеть.

С этими словами Лорна Шокерандит повернулась и повела его в небольшую отделанную деревянными панелями комнату, где провела большую часть жизни. Лутерин помнил эту комнату с детства. Стены без окон были увешаны картинами, изображающими залитые солнцем одинаково мрачные каспиарновые леса. Тут и там, затерявшиеся среди изображений листвы, из овальных рамок выглядывали женские лица. Тетя Яринга, пухлая и эмоциональная Яринга, сидела в углу и вышивала, изогнутые рукоятки кресла словно повторяли контуры ее тела.

Яринга вскочила и издала похожий на всхлип звук, означающий приветствие.

— Наконец-то ты дома, бедный, бедный скиталец! Как тебе удалось через все это пройти...

Лорна Шокерандит неловко опустилась в бархатное кресло. Когда Лутерин присел с ней рядом, она взяла его за руку. Яринга вернулась в свое кресло в углу обшитой деревом комнаты.

— Для нас большое счастье, что ты вернулся, Лутерин. Мы не знали, что и думать, чего бояться, в особенности после того, как услышали, что произошло с армией Аспераманки.

— Моя жизнь была спасена только благодаря счастливому стечению обстоятельств. Все наши земляки-фермеры и дети благородных владетелей пали на границе с Сиборналом. Пали жертвой настоящего предательства, которому нет оправдания.

Мать взглянула на свои худые колени и выдержала долгую паузу. Наконец она сказала, не поднимая глаз:

— Всех нас потряс твой новый облик, Лутерин. Ты стал таким...

Она помедлила на последнем слове, зная, что сестра слышит ее.

— Я пережил жирную смерть и теперь готов к приходу Зимы, мама. Мне нравится мое новое тело, оно кажется мне идеальным.

— Ты так потешно выглядишь, — сказала Яринга, но на ее слова не обратили внимания.

Он немного рассказал дамам о своих приключениях и под конец добавил:

— Своей жизнью я во многом обязан женщине по имени Торес Лахл, вдове борлдоранца, которого я убил в бою. Она преданно ухаживала за мной, пока я лежал в жирной смерти.

— Преданность — необходимое качество раба, — ответила Лорна Шокерандит. — Ты еще не заходил повидаться к Эсикананзи? Инсил обрадуется, узнав, что ты наконец вернулся, ты сам знаешь.

— Я еще не говорил с ней. Пока нет.

— Завтра вечером я прикажу устроить пир и приглашу Инсил с семьей. Нам следует отпраздновать твое возвращение.

Она хлопнула в ладоши, почти беззвучно.

— Я спою для тебя, Лутерин, — проговорила Яринга.

Это было лучшее, что она умела.

Выражение лица Лорны изменилось. Она выпрямилась в кресле.

— Эванпорил сказал мне, что ты воспрепятствовал новому указу, велящему уничтожать всех фагоров.

— Мама, мы можем извести фагоров постепенно. Но уничтожить их сразу означает остановить все работы в поместье. У нас не найдется шести сотен рабов-людей, чтобы заменить этих двурогих, — не говоря уж о том, сколько стоят нынче люди-рабы.

— Но мы должны выполнять повеления государства.

— Я думаю, мы должны дождаться возвращения отца.

— Хорошо. Но в остальном ты готов согласиться с законом? Все смотрят на нас, Шокерандитов, и важно, какой мы подаем пример.

— Конечно.

— Тогда должна сказать тебе, что сегодня утром в твоих покоях арестована рабыня-иноземка. Мы посадили ее за решетку, и она предстанет перед местным советом, когда он соберется в следующий раз.

Лутерин Шокерандит вскочил.

— Почему ты сделала это? Кто посмел войти в мою комнату?

Гордо вскинув голову, мать ответила:

— Рабыня, которой ты приказал прислуживать этой иноземке, донесла мне, что та практикует паук. Паук запрещен законом. В настоящее время расплата за противление закону наступает очень быстро, стоит только вспомнить пример такого значительного лица, как верховный священник Чубсалид. И никаких исключений быть не может, даже для иноземок-рабынь.

— В этом случае может быть сделано исключение, — сказал Шокерандит, страшно бледнея. — Прошу прощения.

Он поклонился матери и тете и вышел из покоев.

Охваченный яростью, он пронесся через поместье в контору, где сорвал свой гнев на служащих.

Вызывая капитана поместной стражи, Шокерандит говорил себе: «Прекрасно, тогда я женюсь на Торес Лахл. Я должен защитить ее от несправедливости. Она будет в безопасности, став женой наследника Хранителя Колеса, который сам в будущем станет Хранителем... и, может быть, страх, который она пережила за решеткой, заставит ее отказаться от привычки разговаривать с призраком мужа так часто».

Торес Лахл без возражений освободили из темницы и возвратили в комнату Шокерандита. Они обнялись.

— Я горько сожалею о том неуважительном обращении, которому ты подверглась в моем доме.

— Я уже начинаю привыкать к неуважению.

— Тогда тебе нужно начать привыкать к кое-чему другому. При первой возможности я отведу тебя познакомиться с моей матерью. Вы должны лучше узнать друг друга.

Торес Лахл рассмеялась.

— Уверена, что не произведу на харнабхарских Шокерандитов благоприятное впечатление.

В честь возвращения Лутерина Шокерандита был устроен пир. Мать Лутерина стряхнула летаргию, чтобы пригласить всю местную знать, а также уважаемых родственников Шокерандитов.

Семейство Эсикананзи явилось в полном составе. Вместе с членом совета Эбстоком Эсикананзи прибыла его болезненного вида жена, двое сыновей, дочь Инсил Эсикананзи и целый хвост родственников.

С того дня, как Лутерин и Инсил виделись в последний раз, она превратилась в привлекательную женщину, хотя из-за тяжелых насупленных бровей ее невозможно было назвать совершенной красавицей — но в то же время это говорило о манере смело встречать судьбу, что издавна было фамильной чертой Эсикананзи. На ней было длинное платье из красивого серого бархата, с большим воротником из широких кружев, которые ей особенно нравились. Лутерин отметил подчеркнутую вежливость, за которой Инсил скрыла свое отвращение при виде его изменившейся фигуры, что, конечно же, только явственнее проявило его.

Все Эсикананзи издавали сильный и мерный звон; голоса их поясных колокольчиков были одинакового тона. Колокольчик Эбстока был самым громким. Громким шепотом отец Инсил говорил о своей безграничной печали из-за гибели сына, Умата, при Истуриаче. Лутерин пытался возражать, доказывая, что Умат сгинул в побоище на подступах к Кориантуре, но от его слов отмахнулись как от наветов лжеца, распространяющего измышления Кампаннлата.

Член совета Эбсток Эсикананзи был человек мрачный, спокойный, необычного облика. Долгое воздействие холода во время частых поездок на охоту покрыло его щеки сеткой красных жилок, испещривших их словно особая разновидность ползучего растения. При разговоре он смотрел собеседнику в рот, а не в глаза.

Член совета Эбсток Эсикананзи считал себя человеком, который никогда не боится сказать то, что считает нужным, несмотря на то, что всегда использовал исключительно одну интонацию речи, подчеркивающую важность того, что говорящий полагал необходимым сказать.

Гости уничтожали куски копченой оленины на своих тарелках, а Эсикананзи вещал, обращаясь одновременно к Лутерину и остальным присутствующим за столом:

— Ты, конечно же, слышал новость о нашем друге, первосвященнике Чубсалиде. Некоторые из его последователей решили наделать шуму и у нас в Харнабхаре. Злоумышленники замыслили предательство интересов государства. В лучшие дни мы с твоим отцом часто ездили на охоту вместе с Чубсалидом. Ты знал об этом, Лутерин? Да, мы действительно один раз охотились вместе.

Предатель родился в Брибахре, так что неудивительно... Он посещал и монастыри Колеса. Но теперь ему взбрело в голову вести речи против государства, всегдашнего друга и защитника церкви.

— Отец, если это сколько-то утешит тебя, то знай, что за эту ересь его сожгли, — со смехом вставил один из сыновей Эсикананзи.

— Конечно. И его поместья в Брибахре конфискованы. Интересно, кто их получит? Олигархия решит, кто самый достойный. Главное, что по мере наступления зимы борьба с анархией должна ужесточаться. В том, что касается Сиборнала, существует четыре основные задачи. Объединение континента, нанесение молниеносных ударов по центрам подрывной деятельности, как то: в религии, экономике, научной жизни...

Гудящий голос не умолкал. Лутерин Шокерандит смотрел в свою тарелку. У него не было аппетита. Многочисленные события после Шивенинка существенно расширили его представления о жизни, и теперь все, о чем говорил Эсикананзи и чем он сам раньше благоговейно восхищался, даже тон Эбстока, вызывали в нем ярое неприятие. Узоры на стоящей перед ним тарелке оказывали воздействие на его сознание; почувствовав ностальгию, он вдруг понял, что это экспортный товар Одима, привезенный сюда из Кориантуры, со склада купца, в лучшие времена. Он с сочувствием подумал о судьбе Эедапа Мун Одима и его добродушного брата, а потом, виновато, о Торес Лахл, оставленной им в своей комнате под замком, для пущей безопасности. Подняв глаза, он ощутил на себе ледяной взгляд Инсил Эсикананзи.

— Олигархии придется заплатить за смерть первосвященника, — неожиданно сказал он, — и цену не меньшую, чем за бойню, устроенную армии Аспераманки. Почему считается, что Зима это повод, оправдывающий отказ от человеческих ценностей? Прошу прощения.

Поднявшись, он вышел из комнаты.

По окончании трапезы мать несколько раз посылала за ним слуг и приходила сама с просьбой вернуться в общество. В конце концов он, как послушный ягненок, приплелся в зал и сел со всеми, вместе с Инсил и ее семьей. Они кое-как поддерживали беседу до тех пор, пока слуга не привел гиллоту, обученную всяким трюкам. Повинуясь щелчкам бича дрессировщика, гиллота перепрыгивала с одной ноги на другую, удерживая на рогах поднос с пирамидой предметов.

Вслед за гиллотой несколько номеров показали рабы-танцоры; им на смену явилась Яринга Шокерандит, исполнившая любовные песни Осенних дворцов.

Будь мое сердце свободно, будь мое сердце свободно для тебя,

и дико, словно воды Венджи...

— Ты был офицером или просто солдатом? — вдруг спросила Инсил, воспользовавшись музыкой как прикрытием. — Ты считаешь нашу свадьбу просто глупой показухой?

Он взглянул в знакомое лицо, улыбнулся знакомым издевательским вопросам. Он восторгался узорами кружев на ее плечах и груди, отмечая, как хорошо оформилась эта грудь со времени их с Инсил последней встречи.

— Какого ответа ты ждешь, Инсил?

— Я ожидаю, что ты сделаешь то, чего все от нас ждут, поведешь себя так же, как это дрессированное животное. Разве не это правильно и необходимо в такие времена, как сейчас, — когда, как ты тактично напомнил папе, обычные порядки и ценности отбрасывают как ненужный хлам, с тем чтобы встретить зиму нагими.

— Важнее, что мы ожидаем от себя. Возможно, варварство придет, но в нашей воле отвергнуть его.

— Говорят, в Кампаннлате вслед за поражением, которое ты нанес вражеской армии диких народов, началась гражданская война и что цивилизация уже прекратила свое существование. Необходимо избежать здесь подобного любой ценой... Ты заметил, как много я начала думать и говорить о политике, с тех пор как мы расстались? Разве это не варварство?

— Я не сомневаюсь, что тебе не раз и не два приходилось выслушивать своего отца, рассказывающего об ужасах анархии. Я не вижу в тебе ничего варварского, разве что это ожерелье с юга.

Инсил рассмеялась, и волосы упали ей на лоб.

— Лутерин, мне приятно видеть тебя снова, несмотря на твой странный новый облик — ты стал толстым как бочонок. Давай поговорим где-нибудь наедине, пока твоя родственница не допоет наконец и не выплачет свое сердце над водами этой ужасной реки.

Извинившись, они отправились в прохладный соседний зал, где на стенах горели рожки с биогазом, шипящим на одной тревожной ноте.

— Надеюсь, теперь мы можем прекратить игру словами и вложить в них больше тепла, чем растворено в воздухе этой комнаты? — спросила Инсил. — Брр, как я ненавижу Харнабхар. Ты болван, если вернулся сюда. Ведь не ради меня, верно?

Она быстро взглянула на него.

Он прошелся перед ней от стены к стене.

— Сил, ты никак не бросишь свои старые привычки. Ты была моим первым мучителем. Прошло время, и я нашел других. Я измучен — измучен злом олигархии. Измучен мыслью о том, что Вейр-Зиму можно пережить только в обществе, построенном на сочувствии, сострадании, а не в хладнокровном, жестоком и равнодушном, как наше. Настоящее зло — это олигархия, приказавшая уничтожить собственную армию. При этом я тоже уверен, что Сиборнал должен превратиться в крепость, подчиниться жестким и даже жестоким законам, чтобы не пасть под ударами Кампаннлата во время наступающей зимы. Поверь, я уже не тот ребенок, каким был.

Инсил выслушала эту речь без особого воодушевления. Она присела на ручку кресла.

— Да, Лутерин, ты действительно не похож на прежнего себя. Твой вид внушает мне отвращение. Только когда ты улыбаешься, когда ты не так пристально, с надутым видом смотришь в тарелку, проступает твой прежний облик. Но то, как ты изменился... Хочу надеяться, что сама я изменилась только внутренне. Любые меры против чумы, какими бы жестокими они ни были, по-моему, оправданны, если спасут нас от нее.

Ее поясной колокольчик согласно звякнул, и его звук словно принес эхо из прошлого.

— Метаморфозы — это не уродство; это необходимые физиологические превращения. Это нормальный биологический акт. Это природа.

— Ты же знаешь, как я ненавижу природу.

— Откуда такая брезгливость?

— А откуда у тебя такая брезгливость к действиям олигархии? Все вы звенья одной цепи. Твоя мораль так же скучна для меня, как и политика моего отца. Кому какая разница, что нескольких людей и фагоров застрелили? Разве жизнь — не сплошная великая охота?

Он молча смотрел на Инсил, на ее фигуру, стройную и сильную, на то, как она обхватила себя за плечи, спасаясь от холода. Прежнее раздражение вдруг поднялось в нем:

— Прародительница, ты по-прежнему любишь спорить. Мне это нравится, но терпеть это всю жизнь я не намерен.

Инсил рассмеялась, закинув голову.

— Кто знает, что нам придется терпеть и что мы способны вытерпеть? Женщине фатализм нужен еще больше, чем мужчине. Женская доля — слушать, но до сих пор я ничего не услышала, ничего, кроме воя ветра. Поэтому я предпочитаю хотя бы звук собственного голоса.

Первый раз с начала их разговора он прикоснулся к ней.

— Тогда чего же ты хочешь от жизни, если не можешь даже видеть и слышать меня?

Она поднялась, глядя в сторону.

— Мне хотелось бы быть красивой. Я знаю, что природа не дала мне лица — просто два профиля, слепленных вместе. Но будь я красивой, то могла бы избежать своей участи или, по крайней мере, выбрать более интересную судьбу.

— Твоя судьба достаточно интересна.

Инсил покачала головой.

— Иногда мне кажется, что я уже умерла.

Ее голос оставался совершенно бесстрастным — можно было подумать, что девушка описывает вид из окна.

— Я не хочу ничего из того, о чем знаю, но даже и того, чего не знаю, я тоже не желаю. Я ненавижу свою семью, свой дом, это место. Мне холодно. Я из камня, и у меня нет души.

Однажды моя душа вылетела в окошко... может быть, это случилось в тот год, когда ты притворился мертвым... Я устала и мне все надоело. Я ни во что не верю. И никто ничего не сможет мне дать, потому что сама я не могу дать ничего, как не могу ничего взять у другого человека.

Лутерин почувствовал ее боль, но и только. Повзрослевший, он осознал, что не понимает ее и растерян.

— Сил, ты столько дала мне, с самого нашего детства.

— А кроме того, я, похоже, неспособна к любви. Даже простой поцелуй мне невыносим. Твоя жалость вызывает во мне презрение.

Она отвернулась, словно слова давались ей дорогой ценой:

— А чтобы заняться любовью с тобой таким, каким ты стал... мне это отвратительно... да я и раньше не испытывала к тебе влечения.

Неспособный тонко понимать людей Лутерин тем не менее увидел, что ее холодность — не что иное, как привычка унижать и мучить себя. Теперь эта привычка укоренилась сильнее прежнего. Возможно, девушка говорила чистую правду: Инсил всегда предпочитала говорить правду.

— Я не прошу тебя заняться со мной любовью, милая Инсил. Потому что есть женщина, которую я люблю и на которой собираюсь жениться.

Она так и осталась стоять вполоборота к нему — левая щека на фоне кружев воротника. Казалось, она разом увяла. От света газовых рожков ее шея у ключиц поблескивала. Из горла Инсил вырвался низкий стон. Оттого, что она не смогла сдержать этот стон, она зажала рот рукой и принялась бить себя кулачком по бедру.

— Инсил! — в тревоге воскликнул Лутерин, обнимая ее за плечи.

Но когда девушка повернулась к нему, маска защитного смеха уже снова была на ее лице.

— Вот это сюрприз! Оказывается, в мире все же есть нечто, чего мне действительно хотелось бы, но о чем я и не мечтала... Да, я была бы для тебя слишком большим наказанием, верно?

— Не нужно так плохо думать о себе, ты хорошая.

— О да... это я уже слышала. И о той, другой... рабыне в твоей комнате. Ты решил жениться на рабыне, а не на свободной женщине, и это потому, что вырос таким же, как все здесь, с желанием безраздельно владеть кем-то безответным.

— Нет, Инсил, ты неправа. Ты не свободная женщина. Ты рабыня. Я испытываю нежные чувства к тебе и всегда испытывал, но ты упрямо держала свою душу в клетке своего «я».

В ответ она рассмеялась, почти весело.

— Теперь ты лучше понял, кто я такая, верно? Хотя раньше я всегда была для тебя загадкой, ты сам так говорил. Ты стал ужасно груб. Почему ты не подготовил меня, а выложил мне эту новость внезапно? Почему ты сначала ничего не сказал моему отцу, как того требует договор? Ты ведь всегда так уважал договоры и всякие условности.

— Я считал, что сперва должен сказать тебе.

— В самом деле? А своей матери ты уже сообщил эту забавную новость? Какими станут теперь отношения между Шокерандитами и Эсикананзи? Ты не подумал о том, что, когда твой отец вернется, нас скорее всего просто заставят пожениться, может быть? У тебя есть свои обязанности, так же как у меня — свои, и от этих обязанностей никуда не деться, ни тебе, ни мне. Но, возможно, дело в том, что ты попросту не такой храбрый, как я. Если день, когда нас силой уложат в одну постель, все же настанет, я отомщу тебе за оскорбление, которое ты мне сегодня нанес.

— Да что я сделал, ради Прародительницы? Ты разозлилась на меня за то, что я не смог разделить твои переживания по поводу нашей свадьбы? Думай, что говоришь, Инсил!

Но ответом ему был только ледяной взгляд из-под растрепанных волос. Подобрав юбку, Инсил прижала бледную руку к не менее бледной щеке и торопливо вышла из зала.

На следующее утро, после того как Торес Лахл приняла ванну и рабыня помогла ей одеться, Лутерин отвел ее представить матери и формально объявил о своем намерении жениться на Торес, а не на Инсил Эсикананзи. Мать рыдала и выкрикивала угрозы — в частности, обещала гнев и проклятие отца — и в конце концов удалилась во внутренние комнаты своих покоев.

— А теперь пойдем прокатимся, — спокойной сказал Лутерин, засунув в кобуру револьвер и прихватив короткое кавалерийское ружье. — Я покажу тебе Великое Колесо.

— Я поеду позади тебя?

Лутерин с улыбкой взглянул на нее.

— Ты слышала, что я сказал матери?

— Я слышала, что ты сказал своей матери, но я еще не свободная женщина, а здесь не Чалц.

— После того как мы вернемся, я прикажу секретарю написать указ о твоем освобождении. Это возможно. А сейчас мне хочется на воздух.

Он нетерпеливо двинулся к двери, где двое конюших дожидались их, держа за поводья двух лойсей.

— Когда-нибудь я расскажу тебе больше об этих лойсях, — сказал Лутерин, когда они выехали за ворота поместья. — Это наши домашние лойси, их вывели мой отец и мой дед.

Оказавшись за воротами поместья, они немедленно попали в когти ветра. Под ногами было не больше фута снега. По обочинам дороги торчали выкрашенные полосатые столбы, дожидаясь, когда снег поднимется выше.

Чтобы добраться до Харнабхара, до подножия горного пика, им предстояло проехать мимо поместья Эсикананзи. За ним тропа сворачивала на опушку леса каспиарнов, ветви которых отяжелели от инея. По мере продвижения вперед, от Харнабхара, словно постепенно появляясь из облаков, все отчетливее доносились голоса различных колоколов.

Колокола здесь были везде: внутри домов и снаружи. То, что поначалу служило только практическим целям, не позволяя потеряться в метели или в тумане, теперь стало традицией.

Торес Лахл дернула поводья своего лойся и остановилась, прикрывая рукавом плаща рот и подбородок. Впереди лежал городок Харнабхар: приюты для пилигримов и конюшни по одну сторону главного тракта, дома тех, кто трудился для Великого Колеса, — по другую его сторону. Почти на каждой крыше висел колокол, прикрытый куполом, каждый с собственным хорошо отличимым голосом; звон был слышен даже в плохую погоду, когда самих колоколов не было видно.

Далее тракт вел выше в гору, к Великому Колесу. Вход в легендарное Колесо не менее легендарные Архитекторы украсили гигантскими гребцами с птичьими лицами. От входа коридор вел в глубь горы Харнабхар. Гора была самой высокой точкой в окрестностях городка.

По склонам горы взбирались здания, часовни и мавзолеи, выстроенные на пожертвования пилигримов, с радостью отдающих деньги на украшение этого самого святого из мест. Некоторые часовни и мавзолеи, совершенно новые, гордо высились на голых скальных уступах, заметаемые снегом. Иные часовни лежали в развалинах.

Шокерандит широким жестом обвел панораму.

— За всем этим надзирает мой отец.

Потом он обернулся к Торес.

— Не хочешь взглянуть на Колесо поближе? Никто не потащит тебя туда силой. В наши дни достаточно добровольцев, которые стремятся занять свое место в Колесе.

Они снова двинулись вперед, и Торес Лахл спросила:

— Мне казалось, часть Колеса можно увидеть снаружи?

— Нет, Колесо полностью находится внутри горы. Такова главная идея. Тьма. А с тьмой приходит мудрость.

— Я думала, мудрость приносит свет.

Проходящие мимо местные жители с удивлением оглядывались на их странные фигуры, подвергшиеся метаморфозам. У многих местных заметен был выпирающий зоб, нередкое заболевание в горной местности вроде Харнабхара. Подходя к воротам вместе с Торес Лахл и Лутерином, люди суеверно творили на лбу знак Колеса.

Вблизи стало видно больше: откосы массивных стен с каждой стороны вели внутрь, а далее люди исчезали в жерле горы. Над входом, защищенные от лавин широким козырьком, были выгравированы на стенах застывшие, словно схваченные морозом, символы Колеса. Гребцы в богатых одеждах влекли Великое Колесо по небесам, на которых можно было увидеть несколько зодиакальных созвездий: Валун, Старый всадник, Золотой корабль. Звезды изливались из груди удивительной фигуры Матери, которая стояла сбоку от арочного входа, гостеприимно раскинув руки для входящих в гору.

Пилигримы, кажущиеся на фоне огромных фигур карликами, опускались при входе в храм на колени, громко выкрикивая имя Азоиаксика Первого.

— Действительно прекрасно, — выдохнула она.

— Для тебя это роскошная постройка, только и всего. Но для нас, выросших в этой вере, это наша жизнь, источник, который дает силы для того, чтобы противостоять тяготам жизни.

Легко спрыгнув с седла, он взял под уздцы лойся Торес и сказал, глядя снизу ей в лицо:

— Однажды, если отец сочтет меня достаточно подготовленным, я приду ему на смену и стану новым Хранителем Колеса. Следующим Хранителем по порядку наследования должен был стать мой старший брат, но он погиб. И я надеюсь, что мне выпадет шанс.

Она взглянула в на него и дружелюбно улыбнулась, пока не понимая:

— Ветер утих.

— Здесь всегда тихо. Гора Харнабхар очень высока, как говорят, четвертая по высоте в мире. Позади Харнабхара стоит еще большая гора — сейчас ее не видно из-за облаков, — высочайший пик Шивенинк, который заслоняет Харнабхар от полярных ветров. Шивенинк более семи миль в высоту, это третий по высоте пик. Когда-нибудь в другой раз ты его увидишь.

Лутерин замолчал, почувствовав, что говорит с излишним жаром. Ему хотелось быть счастливым, уверенным, таким, как когда-то. Но разговор с Инсил, почти ссора, расстроил его. Внезапно он вскочил в седло и двинулся прочь от ворот Колеса.

Не проронив ни слова, он проехал по улицам городка, где перед лавочками с одеждой и прилавками с колокольчиками толпились пилигримы. Некоторые из пилигримов жевали лепешки с вытисненным знаком Великого Колеса.

Позади городка начинался пологий склон с тропинкой, которая, петляя, спускалась к далекой равнине. Здесь деревья росли плотнее, между деревьями высились большие камни. Кое-где лежали островки наметенного снега, делающие дорогу опасной, предательской. Лойси осторожно выбирали путь, звеня колокольчиками на сбруе. Над их головами высоко в ветвях перекликались птицы, и был слышен звук падающей на камни воды. Шокерандит напевал себе под нос. Беталикс слабым сиянием освещал их путь. Далеко внизу, в провале равнины, правили сумерки.

Тропинка раздваивалась, и Шокерандит остановился на развилке. Одна тропа змеилась вверх по склону, другая бежала вниз. Когда Торес Лахл поравнялась с ним, он сказал:

— Говорят, когда Вейр-Зима наконец придет по-настоящему, эту долину доверху завалит снегом — например, мои внуки, если они у меня будут, это увидят. Мы поедем по тропинке, которая ведет наверх, это самый легкий путь к дому.

— А куда ведет другая тропинка?

— Внизу есть старая церковь, часовня, построенная королем, твоим земляком, поэтому тебе это может показаться интересным. А рядом курган, который построил отец в память о моем брате.

— Я хочу посмотреть, если можно.

Вниз тропинка пошла круче. Поваленные деревья преграждали им путь. Шокерандит выпятил губы при виде того, в какое запустение пришло поместье. Они миновали водопад и начали осторожно перебираться через засыпанную снегом поляну. За горную гряду цеплялись облака. Вверху и вокруг блестел каждый лист. Света уже не хватало.

Они объехали кругом купол часовни. Колокол внутри молчал. Когда молодые люди добрались до ровного места, то увидели, что входную дверь замело снегом.

Уроженка Борлиена, Торес Лахл немедленно поняла, что церковь построена в так называемом эмбруддокском стиле. Большая часть церкви — под землей. Ступеньки, спиралью обегающие внешние стены здания, должны дать верующим возможность очистить разум от земных забот, перед тем как войти в храм.

Расчистив рукой в перчатке снег, она заглянула в маленькое прямоугольное окошко, устроенное в двери. Внутри царила темнота, но сверху проникало немного света. Позади круглого алтаря со стены взирал портрет старого бога. Она почувствовала, что ее дыхание участилось.

Она никак не могла вспомнить имя этого божества, но имя короля было выбито на защищенном от снега и дождя козырьком бюсте, под навесом перед дверью в храм. Это был ЯндолАнганол, король Борлиена и Олдорандо, стран, которые впоследствии превратились в Борлдоран.

— Почему я оказалась здесь? — с дрожью в голосе проговорила она. — Этот король мой далекий предок. Там, откуда я пришла, его имя известно всем и каждому, хотя он умер пять веков тому назад.

— Я знаю, что церковь старая, — только и сумел ответить Лутерин. — Здесь неподалеку покоится мой брат. Пойдем посмотрим.

Через минуту она собралась с силами и двинулась за ним, шепча:

— ЯндолАнганол...

Он стоял перед каменной насыпью-пирамидой. Камни, аккуратно уложенные на камни, наверху венчала высеченная из гранита полусфера. Имя его брата — ФАВИН — было высечено на граните вместе со священным знаком: один круг внутри другого.

Чтобы выказать почтение, Торес Лахл спустилась на землю и встала рядом с Лутерином. Каменная пирамида по сравнению с изящной церковью казалась грубой.

Наконец Лутерин повернулся и указал на утес над их головами:

— Видишь, где берет начало водопад?

Высоко над их головами выступал гранитный козырек. Через край каменной губы лилась вода, беспрепятственно падая с высоты семидесяти футов на камни и разбиваясь в брызги. Еще проезжая долину, они слышали шум падающей воды.

— Когда-то, когда было еще тепло, он спрыгнул с этого обрыва на своем хоксни. Оба погибли — скакун и человек. Азоиаксик знает, что заставило его это сделать. Мой отец в ту пору был дома. Он очень горевал по брату, который погиб вот на этом месте. И приказал воздвигнуть курган в его честь. С тех пор в нашем доме запрещено произносить имя брата. Я уверен, что сердце отца с тех пор разбито, как и мое.

— А твоя мать? — спросила Торес после паузы.

— О, она тоже расстроилась, конечно.

Она снова взглянула на водопад, закусив губу.

— Ты очень высоко ценишь своего отца, так?

— Все высоко ценят своих отцов.

Он откашлялся и добавил:

— Его влияние на меня огромно. Возможно, если бы он чаще бывал дома, то не был бы мне так близок. Мой отец известен тут всем и каждому, как святой, — почти так же, как твой предок, король.

Торес Лахл рассмеялась.

— ЯндолАнганол не был святым. В историю он вошел как один из самых черных злодеев, разрушивший старую религию и предавший огню предводителя этой религии вместе с его последователями.

— Ну что ж, здесь он числится в святых. И его имя тут считается святым.

— Для чего он пришел сюда?

Лутерин нетерпеливо тряхнул головой.

— Потому что тут расположен Харнабхар. Многие, если не все, хотят побывать здесь. Возможно, тем самым он пытался получить прощение за свои грехи...

На это она ничего не смогла ответить.

Он стоял, глядя вниз, в долину, на изрезанные ущельями склоны холмов.

— В мире нет любви чище, чем любовь отца к сыну и сына к отцу — уверен, ты согласишься с этим. Теперь, когда я вырос, я познал другую любовь, разные ее виды, и все они — ловушка. Ни в одной из них нет чистоты — ясности — той любви, которую я питаю к отцу. Любая другая любовь порождает множество вопросов, конфликтов. Любовь к отцу не знает вопросов. Я хотел бы быть одной из его гончих, хотел бы повиноваться ему беспрекословно. Он уехал в каспиарновый лес на месяц. Если бы я был его гончей, я мог бы всегда следовать за ним, идти туда, куда он.

— И питаться объедками, которые он бросал бы тебе.

— На все его воля.

— Ты болен, если мечтаешь об этом.

Он резко повернулся к ней, глядя с ненавистью.

— Я больше не мальчик. Я могу поступать по своему усмотрению или подчинить свою волю другим. Как и любой человек. Способность подчиняться и твердость нужны одновременно. Мы должны сражаться против тех, кто отказывается повиноваться закону. Столько, сколько нужно, чтобы анархия не подмяла власть, иначе Вейр-Зима нас доконает. Когда настанет весна, Сиборнал воспрянет еще более сильным, чем прежде. Мы должны сосредоточиться на исполнении четырех задач. Объединить наш континент. Еще лучше организовать и сделать эффективной работу, действовать заодно ввиду оскудения ресурсов... Что ж, все это не касается твоих...

Она стояла в стороне от него. Облачка пара срывались с их губ, не смешиваясь.

— И какая роль отведена мне в твоем плане?

Он принял вопрос с тревогой, однако ему понравился сухой тон, которым вопрос был задан. Общество Торес Лахл разительно отличалось от общества Инсил. Под влиянием внезапного порыва Лутерин повернулся и обнял Торес, и секунду глядел ей в глаза, прежде чем быстро поцеловать. Потом он отступил, глубоко вздохнул, словно пытаясь насытиться ее чертами. Потом снова наклонился вперед и на этот раз поцеловал ее с большим чувством.

Но даже когда она легко ответила ему, он не мог избавиться от мыслей об Инсил Эсикананзи. У Торес Лахл было прошлое, на ее губах словно бы еще чувствовался поцелуй ее покойного мужа.

Они оторвались друг от друга.

— Нужно терпение, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе. Она промолчала.

Лутерин вскочил на своего лойся, и они отправились обратно по тропе между темными деревьями. На сбруе лойсей позвякивали колокольчики. Занесенная снегом маленькая часовня вскоре скрылась позади, пропала за деревьями.

Когда Лутерин вернулся в поместье, его ожидало запечатанное письмо от Инсил. Он медленно, неохотно распечатал его, но не нашел внутри ничего примечательного, кроме нескольких слов касательно их вчерашней ссоры, а именно:

«Лутерин!

Ты обиделся на меня, но главные неприятности впереди. Будущее таит гораздо большую опасность, чем ты можешь себе представить. От людей еще более злобных, чем я представляюсь тебе.

Ты помнишь, как мы говорили о возможной причине смерти твоего брата? Помню, этот разговор состоялся, когда ты наконец решил выйти из состояния той горизонтальной прелюдии, что обычно предшествуют смерти. Твоя невинность воистину была героической. Но теперь я хочу сказать тебе больше и вскоре скажу.

Умоляю тебя, прибегни к хитрости и обману. Держи «нашу тайну» при себе, ради твоей же безопасности.

Инсил».

— Поздно, — раздраженно сказал он, скатывая записку в шарик.

Глава 14

Величайшее преступление

Но как нам теперь убедиться в том, что эти мудрые и могущественные духи сфер, Всеобщая Прародительница и Гайя, существуют?

Объективных доказательств тому нет, поскольку измерить сочувствие и сострадание невозможно. Жизнь микроорганизмов ничего не знает о жизни людей: их умвелты несоизмеримы. Только интуиция позволяет человечеству видеть и слышать поступь этих геохимических духов, которые управляют жизнедеятельностью всего мира как единого организма.

Помимо прочего, эта интуиция подсказывает человечеству, что жизнь в согласии с духом, неощутимым для людей, означает отказ от желания господствовать. Но этим ли чутьем руководствовались люди, которые тайно встретились на Ледяном Холме и затворились вдали от себе подобных, обезопасив себя от внешнего мира, мечтая захватить власть над человечеством?

И что будет, если эти люди добьются успеха?

Мир биосферы умел приспосабливаться и прощать. Интуиция подсказывает нам, что везде и всему есть альтернатива. Гомеостаз — не превращение в ископаемое, но достижение равновесия для выживания.

Древние племенные охотники, сжигающие леса для того, чтобы изловить добычу, породили саванну. Начавшиеся мутации дали сигнал кибернетическому контролю Гайи.

Серый плащ Всеобщей Прародительницы раскинулся над Гелликонией. Человеческие существа могли принимать ее или отвергать, в зависимости от настроя личности.

За пределами того, что находилось под властью бледной немочи человечества, существа дикой природы создавали свой порядок. Деревья брассимпсы жадно накапливали глубоко под землей запасы пищи, чтобы поддерживать свое существование и зимой. Маленькие сухопутные ракообразные, рикибаки, собирались многими тысячами на нижней стороне алебастровых глыб, устраивая внутри камней убежища благодаря особым железам, выделяющим кислоту; подобное качество было необходимо для того, чтобы в состоянии оцепенения пережить холода. Рогатые горные овцы, дикие асокины, барсуковые тимуруны, фламберги на бедных кормом равнинах — все вступали в ожесточенные схватки. Времени оставалось для одного спаривания и, может быть, еще для одного: численность потомства будет определяться температурой воздуха, возможностью добыть еду, смелостью, опытом.

Существа, которых нельзя было причислить к человеческой расе, но тем не менее отстающие от людей всего на полшага эволюции, задумчиво и с тоской глядели на огни людских становищ — эти создания тоже устраивали свое будущее.

Племена дриатов, наделенных даром речи и даже способных браниться на своем языке, с проклятиями спустились с высоких холмов на каменистые равнины своего континента, где еще можно было отыскать пищу. Странники-мади, внезапно изгнанные из своего умирающего укта, отправились искать убежище на Западе и заселили разрушенные города, покинутые человечеством. Нондады глубже зарылись под корни Великого Древа, где могли вести жизнь, мало чем отличающуюся от той, что вели в жарких лучах Лета.

Что же касается расы анципиталов, то каждое их новое поколение с удовольствием отмечало, что общие условия обитания все больше приближаются к тем, которые существовали прежде, чем в небеса Гелликонии вторгся Фреир. В их вневременном разуме все будущее более или менее приобретало сходство с прошлым. На широких равнинах Кампаннлата фагоры превратились в доминирующий разумный вид, приняв в качестве источника питания мясо — стада лойсей и двулойсей, чье поголовье увеличивалось, — и все более смело и яростно нападали на поселения и отряды сынов Фреира. Только в Сиборнале, где присутствие двурогих никогда не было особенно заметно, фагоры встречали сильное, упорное сопротивление, переходящее в контратаки.

Все эти расы неутомимо соперничали друг с другом, однако лишь в определенных отношениях. Но в более широком смысле все виды составляли единое целое. Постепенное, но неуклонное исчезновение зелени приводило к уменьшению поголовья крупных животных, но в целом виды сохранялись в неприкосновенности, поскольку все они в конечном итоге зависели от анаэробной массы на дне гелликонского моря, неустанно работающей над поглощением углекислого газа и поддержания доли кислорода в атмосфере во имя того, чтобы великий процесс дыхания и фотосинтеза был сбалансирован между сушей и океаном.

Всех этих созданий можно было рассматривать как часть планетарной жизни. Отчасти это так и было. Но почти половина биомассы Гелликонии обитала в глубинах морей и океанов. Основу этой массы составляли, главным образом, одноклеточные микроорганизмы. Это они были подлинным регулятором жизни, и для них мало что менялось, был ли Фреир далеко или вблизи планеты.

Всеобщая Прародительница поддерживала равновесие между всеми живыми существами. Почему на планете была возможна жизнь? Потому что эта жизнь была жизнью самой планеты. Что случилось бы, не будь тут жизни? Всеобщая Прародительница была духом, носившимся над водами, не отдельным духом, наделенным разумом, но огромной единой сущностью, создающей всеобщее благоденствие из ока яростной биохимической бури. На Гелликонии Всеобщей Прародительнице поневоле приходилось быть еще более целостной, чем ее далекая сестра, богиня Гайя, правящая далекой Землей.

Особняком от всей живой биомассы — от водорослей, драчливых овец и скрытных рикибаков — стояло человечество Гелликонии. Эти существа хотя и образовывали полностью независимую гомеостатическую биосферу, как и другие живые группы, тем не менее подняли себя до особой категории. Люди создали язык. Посреди бессловесной Вселенной люди создали собственный умвелт слов.

У людей были песни и поэмы, драмы и истории, споры, жалобы и заявления, которые стали языком всей планеты. Следом за словом пришла способность к сочинительству. Едва появился язык, появились легенды. Литература была для слов тем же, чем была Гайя для Земли и Всеобщая Прародительница для Гелликонии. Ни у одной из планет не было собственных легенд, пока человечество не вышло на сцену, чтобы их придумать — и запечатлеть все то, что каждое поколение видело в окружающей реальности.

Были на Гелликонии и такие, кто во времена кризисов в делах людских обожествлял сущность Всеобщей Прародительницы. Но свидетели всегда имелись, часто почти немые, поскольку существовали и работали они близ порога полной немоты. Они видели и ощущали присутствие азоиаксиков Вселенной, чего-то такого, что протекало вне рамок обычных жизненных устоев, что некогда было неживым, но теперь стало Жизнью.

Эти видения не так легко облекались в слова. Но поскольку слова были лишь словами, слушатели не могли с уверенностью сказать, были ли эти видения истинными или иллюзорными. У слов не было атомного веса. Вселенная слов не имела крайних состояний, соответствующих понятиям жизни и смерти безъязыкого мира. Вот почему воображаемый мир, в котором не было ни жизни, ни смерти, мог оказаться выдуманным.

Одним из таких воображаемых миров было прекрасно функционирующее государство Сиборнал, такое, каким его видела олигархия. Другим миром была Вселенная бога Азоиаксика, как ее видели старейшины Церкви Грозного Мира. После того, как церковь пренебрегла, а затем открыто не подчинилась указам олигархии, в ответ на что власть сожгла первосвященника Чубсалида и его товарища-духовника, два этих прекрасных воображаемых мира перестали совпадать. После продолжительного периода объединенного существования, без преувеличения — идентичности, церковь и государство открыли свои индивидуальные и общие ужасы, в которых они противостояли друг другу.

Многие из главенствующих клерикалов, вроде Аспераманки, которых государство крепко держало в руках, не могли протестовать. Тревогу забило низшее, рядовое сословие церкви, простые и впавшие в немилость монахи, те, кто ближе всего был к людям. Именно они почувствовали неладное.

Один из членов Совета олигархии бросил клич против «святош, которые только и шныряют туда-сюда, распространяют лживые слухи среди простого народа» — неосознанное эхо голоса Эразма, прозвучавшего на Земле много веков назад. Но среди олигархии не было защитников гуманизма. На сопротивление репрессиям олигархия умела отвечать только усилением репрессий.

И снова энантиодромия. Как только ряды сплотились, пропасть расширилась; когда союз укрепился, разделение лишь усилилось.

Олигархия все обратила себе на пользу. Беспокойство в ряде своих провинций государство использовало как повод для применения еще более жестких мер. Армии, возвратившиеся после успешной вылазки в Брибахр, принялись наводить порядок в городах и деревнях Ускутошка. Население городков стояло мрачно понурив головы, пока солдаты расстреливали священников.

Раскол достиг даже Харнабхара.

Эбсток Эсикананзи вызвал Лутерина, чтобы обсудить неприятную ситуацию, и в продолжение всего разговора, пока Лутерин призывал к осторожности, глядел ему не в глаза, а в рот. Были и другие представительные лица от обеих сторон. Лутерин несколько часов провел в одной комнате с секретарем Эванпорилом и простыми вассалами и ввиду собственной участи не мог настаивать на жестком решении судьбы своей провинции.

Предметом спора стало даже Великое Колесо. Колесо находилось под управлением и присмотром церкви, а землями, на которых оно располагалось, управлял назначенный олигархией Хранитель. Пропасть между наместником и духовными лицами расширилась. Чубсалид не был забыт.

После двух дней спора Лутерин сделал то, что должен был сделать, прежде чем репрессии коснулись его самого. Он бежал.

Взяв с собой пару хороших гончих и грума, он уехал в дикие, почти бескрайние леса вокруг горы Харнабхар. Началась метель, но он не обращал на нее внимания. Затерявшись на равнинах или проходя по опушкам каспиарновых лесов, он ночевал в часовнях и приютах, построенных для того, чтобы дать укрытие охотничьим отрядам. Там он давал отдых своим верховым животным и себе.

Часто в нем вспыхивала надежда на то, что он может встретить отца. Он представлял себе эти встречи. Он видел отца среди отряда охотников в тяжелом снаряжении, окруженных вьющимся снегом. Соколы в клобучках сидели на плечах сокольничих. Двулойси были впряжены в волокуши, тяжко груженные битой дичью. Из пасти гончих валил пар. Его отец неловко спешивается и идет Лутерину навстречу, распахнув объятия.

Его отец уже наслышан о подвигах сына при Истуриаче и готов поздравить его с тем, что он избежал смерти у Кориантуры. Они обнимаются...

Но ему и его спутникам так никто и не встретился, они ничего не слышали, кроме скрежета ледников. Они спали на дальних заимках, где высоко над лесами сверкали зарницы.

Уставали они или нет, скольких бы животных они ни убили, но ночью Лутерину снились дурные сны. Ему грезился кошмар, в котором он карабкался по склонам, но не лесов и гор, а странно наклоненных залов, уставленных покосившейся бесполезной мебелью и древними предметами искусства. В этих комнатах и залах в нем медленно поднималось чувство ужаса. Он не мог ни бежать, ни скрыться от существа, которое кралось за ним следом.

Часто, вынырнув из сна, он чувствовал, что снова лежит разбитый параличом. Понимание того, где он на самом деле, возвращалось к нему постепенно. Он терпеливо пытался успокоить свой разум мыслями о Торес Лахл; но раз за разом в его видениях к нему приходила Инсил, стоящая рядом с женщиной Дикого Континента.

После пира, устроенного в его честь, мать быстро удалилась в свою спальню, и новость о том, что он не имеет более намерения жениться на Инсил, так никто и не услышал.

Думая об Инсил, он понимал, насколько та подходит ему в жены ввиду грядущих лет Великой Зимы; в Инсил таился несгибаемый дух Харнабхара.

В противовес этому Торес Лахл была чужой, изгнанницей, чужеземкой. Разве он решил жениться на ней не для того, чтобы доказать свою независимость?

Он ненавидел себя за то, что до сих пор не в силах принять решения. Но он не мог принять решение до тех пор, пока его собственное положение оставалось неопределенным. Предстояло еще пережить встречу с отцом.

Ночь за ночью, лежа в своем спальном мешке, он с колотящимся сердцем пытался представить, как будет происходить этот спор с отцом. Он может жениться на Инсил только в том случае, если отец не станет приказывать ему. Его отец должен принять решение своего сына.

Он должен стать героем или изгнанником. Другого выбора у него не было. Он должен встать лицом к лицу с противоборствующей волей. Когда все сказано, пол ребенка становится вопросом власти.

Иногда, когда сполохи зарниц проникали в темные глубины залов, он видел во тьме лицо своего брата Фавина. Брат тоже бросил отцу вызов — по-своему — и проиграл. Каждое утро, спозаранок, когда в небе и под деревьями еще летали ночные птицы, Лутерин и его егеря пускались в путь. Они поровну делили еду, но ни разу не поговорили по душам, ни разу не перекинулись откровенным словом.

Как бы тяжко ни проходили ночи, дни наполняло чистое счастье. Каждый новый час приносил новые ощущения и смену впечатлений. Повадки животных, которых они выслеживали, менялись чуть ли не каждый час. Малый год уходил, и день становился короче, Фреир опускался все ниже к горизонту. Но иногда, если удавалось взобраться на горную гряду, охотники получали возможность полюбоваться старым владыкой небес во всей его сияющей красе, ярким и яростным, озаряющим равнины, в глубине заполненные тенями, подобно морям; так короли наполняли свои кубки вином.

Стоическое молчание природы окружало их со всех сторон, лишь усиливая ощущение бесконечности. Скалы, по которым они спускались напиться из горных источников, питаемых ледниками и тающими снегами, казались первозданными, нетронутыми временем. Из тишины рождалась великая музыка, претворяющаяся в крови Лутерина в свободу.

На шестой день в лесах они столкнулись с группой из шести рогатых фагоров, пересекающих ледник верхом на кайдавах. Белые птицы, сидящие на плечах у анципиталов, предупредили тех заранее. Полтора дня они преследовали фагоров, пока не сумели обогнать их и устроить в ущелье засаду.

Они убили всех шестерых двурогих. Их белые птицы с криками улетели. Кайдавы отлично пригодились. Лутерин и его егеря сумели изловить пять кайдавов и решили отвести их домой, в поместье. Возможно, в будущем потомки Шокерандитов сумеют объездить и вывести одомашненную породу кайдавов.

Экспедиция закончилась скромным, но успехом.

Колокол, звонящий на крыше поместья, они услышали в горах задолго до того, как в голубой дымке появились сами дома.

Подъезжая к дому, Лутерин услышал крики и увидел отцовского лойся, уже стоящего в стойле, вычищенного и отдохнувшего, повсюду лежала битая дичь, в оружейной сидели отцовские грумы и вовсю хлестали йядахл.

Сколько ни тщился Лутерин представить себе встречу с Лобанстером Шокерандитом, на деле обошлось без объятий.

Лутерин поспешил в приемный зал, сбросив с плеч только теплую одежду, так и оставшись в сапогах и при револьвере на поясе, с поясным колокольчиком. Отросшие волосы неприбранные развевались за плечами Лутерина, когда он ворвался в зал, чтобы увидеть отца.

По залу бродили пегие гончие и мочились на свисающие со стен драпировки. У дверей, спиной ко входу, стояли и оглядывались по сторонам, словно замышляя что-то, вооруженные люди.

Рядом с Лобанстером Шокерандитом стояла его жена, Лорна, и ее сестра, а также друзья — семейство Эсикананзи: Эбсток, его жена, Инсил и два ее брата. Они разговаривали. Лобанстер стоял спиной к Лутерину, и мать увидела сына первой. И окликнула по имени.

Разговоры прекратились. Все повернулись и посмотрели на него.

Что-то в их лицах — неприязненное сочувствие — сказало ему, что разговор шел именно о нем. Он остановился на полпути. Они продолжали глядеть на него с любопытством, хотя было ясно, что истинное внимание обращено к человеку в черном, стоящему среди них.

Лобанстер Шокерандит всегда привлекал внимание собравшихся. И причина крылась не в его фигуре или осанке, совершенно заурядных, а в ощущении властной уверенности, исходившей от него. Это его качество замечали все без исключения, хотя никто никогда не решался заговорить об этом. Те, кто ненавидел его, слуги и рабы, утверждали, будто он способен взглядом заставить человека застыть на месте; его друзья и товарищи говорили, что Лобанстер обладает поразительной способностью отдавать приказы и никогда ни с кем не вставал на одну линейку. Его гончие не говорили ничего, но всегда вертелись у его ног, поджав хвосты.

Движения его рук были точными и экономными, удлиненные ногти чуть заострены. Руки Лобанстера Шокерандита были особенно примечательны. Пока его тело оставалось в полной неподвижности, руки жили в движении. Часто руки отправлялись на прогулку к горлу, всегда укрытому черным шелком, двигаясь с испуганной резкостью, словно крабы или лапы коршуна, выискивающие спрятавшуюся добычу. У Лобанстера была базедова болезнь, зоб, что скрывал его шарф, но выдавали руки. Зоб придавал шее основательность храмового столпа, достаточную, чтобы поддерживать крупную голову.

Седые волосы на этой замечательной голове, зачесанные назад удивительно ровно, словно по линейке, открывали широкий лоб. Бровей не было видно, но глаза обрамляли густые темные ресницы — настолько густые, что некоторым приходила в голову мысль о капле крови мади. Глаза словно бы покоились на подушечках, раздувшихся серых мешках. Эти мешки, имеющие ту же зобную природу, служили словно укреплениями, из-за которых глаза взирали на мир. Губы, хотя и не узкие, в то же время были очень бледными, такими же бледными, как глаза, а оттенок кожи почти совпадал с оттенком губ. На лбу и щеках она была жирной и блестела — иногда пребывающие в постоянной занятости руки поднимались ко лбу или щекам, чтобы стереть эту пленку, отчего все лицо блестело, словно Лобанстер только недавно поднялся из моря.

— Подойди ближе, Лутерин, — сказало это лицо. Голос был низкий и чуть медлительный, словно подбородку чрезвычайно не хотелось тревожить пригорок зоба, лежащий под ним.

— Я рад, что ты наконец вернулся, отец, — проговорил Лутерин, подходя. — Твоя охота была удачной?

— Достаточно удачной. Ты так изменился, что я едва узнал тебя.

— Все, кому посчастливилось выжить после болезни, меняются, их тела принимают более компактные размеры, чтобы противостоять Вейр-Зиме, отец. Хочу заверить, что отлично себя чувствую.

С этими словами он взял отца за аккуратную руку.

Эбсток Эсикананзи подал голос:

— Фагоры наверняка тоже отлично себя чувствуют, хотя доказано, что двурогие — носители болезни.

— Я выздоровел от болезни. Я не переносчик.

— Мы уверены, что так и есть, дорогой, — сказала мать.

Лутерин повернулся к матери, и тут отец сурово изрек:

— Лутерин, я хочу, чтобы ты вышел в соседний зал и дождался меня там. Я скоро приду. У нас есть личный вопрос, который следует обсудить.

— Что-то случилось?

Лутерин взглянул отцу в глаза и ощутил всю силу его взгляда. Потом молча поклонился и вышел в соседний зал.

Оказавшись в одиночестве, он пустился кружить по залу, не слыша мерного звона своего колокольчика. Он не мог понять, отчего отец так холодно говорил с ним. Само собой, этот легендарный августейший человек всегда держался отстраненно, но то было лишь одно из привычных отцовских качеств, такое же обыденное, как отцовский зоб.

Лутерин позвал раба и велел ему привести из покоев Торес Лахл.

Она пришла, не понимая, для чего ее вызвали. Когда она вошла в зал, Лутерин подумал, как притягательно для него ее изменившееся тело. Пятна обморожения на ее щеках уже исчезли, излеченные.

— Куда ты так внезапно уехал? Почему тебя не было так долго?

В ее голосе звучали вызов и обида, хотя она улыбнулась ему и взяла за руку.

Поцеловав ее, он сказал:

— Мне по званию полагается подолгу пропадать на охоте. Это в крови у нашего семейства. Теперь выслушай меня: я очень за тебя беспокоюсь. Мой отец вернулся, и, как я вижу, он рассержен. Возможно, это касается именно тебя, потому что моя мать и Инсил говорят с ним.

— Мне жаль, что ты, Лутерин, не с ними и не можешь приветствовать отца.

— Это поправимо, — быстро проговорил он, отмахнувшись. — Послушай, я хочу кое-что дать тебе.

Лутерин отошел в нишу, где стоял большой деревянный буфет. Достав из кармана ключи, он отомкнул дверцу буфета. Внутри висело несколько дюжин тяжелых ключей, каждый с биркой. Нахмурившись, он провел пальцем по рядам ключей.

— У твоего отца мания все запирать, — с улыбкой сказала Торес.

— Не глупи. Он ведь Хранитель. И наше поместье должно быть не просто домом — домом, способным превратиться в крепость.

Он нашел то, что искал и снял с крючка большой ржавый ключ почти в ладонь длиной.

— Этого ключа никто не хватится, — сказал он, снова запирая буфет. — Возьми его. Спрячь. Это ключ от часовни, построенной твоим земляком, королем-святым. Помнишь, там, в лесу? Могут возникнуть неприятности — возможно, ничего серьезного, точно не знаю, что и когда. Возможно, из-за паука. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. Если со мной что-то случится, потом могут схватить и тебя. Тебе может угрожать опасность. Тогда беги и спрячься в часовне. Возьми с собой рабыню — они все мечтают о побеге. Выбери женщину, которая хорошо знает Харнабхар, лучше крестьянку.

Торес опустила ключ в карман своих новых одежд.

— А что с тобой может случиться?

Она стиснула его руку.

— Возможно, ничего — у меня просто предчувствие.

Он услышал, как открылась дверь. Стуча когтями по плиткам пола, вбежали несколько суетливых гончих. Он толкнул Торес Лахл в тень буфета и вышел на середину зала. В зал вошел отец. Следом, позванивая колокольчиками на поясах, шествовали с полдюжины вооруженных людей.

— Нам нужно поговорить, — сказал Лобанстер, подняв палец. Потом повернулся и двинулся на первый этаж, в небольшую комнату со стенами, обшитыми деревянными панелями. Лутерин послушно шел за ним, а позади, поодаль, молча шагали вооруженные люди. Последний запер за собой дверь. С шипением зажглись биогазовые рожки.

Кроме деревянной скамьи и стола в комнате почти ничего не было. Здесь проводились допросы. Другая деревянная дверь, тяжелая, сейчас запертая, была обита полосами железа. Отсюда ступени вели в подвал с колодцем, в котором никогда не замерзала вода. Легенды гласили, что в самую холодную пору зимы там же сберегались наиболее ценные породистые животные.

— О чем бы мы теперь ни говорили, отец, я хочу, чтобы это осталось между нами, — сказал Лутерин. — Я даже не знаю, что это за господа у двери, хотя они чувствуют себя в нашем доме вполне свободно. Они не похожи на егерей.

— Они вернулись из Брибахра, — ответил Лобанстер, выговаривая слова так, словно получал от них холодное удовольствие. — Сегодня благородному человеку не обойтись без телохранителей. Ты слишком молод, чтобы осознать, какой раскол может внести чума в устройство государства. Сначала болезнь разрушает малые группы людей, потом принимается за большие. Появляется опасность распада всей нации.

У странных незнакомцев вид был очень серьезный. В тесной комнатке невозможно было далеко отодвинуться от них. Только Лобанстер стоял в стороне, неподвижный, отгородившись столом и барабаня пальцами по столешнице.

— Отец, мне оскорбительно то, что мы вынуждены говорить откровенно при незнакомцах. Мне это противно. Но я скажу тебе — и им тоже, если у них хватит совести стоять и слушать, — что в твоих словах наверняка все правда, но есть и большая правда, которой ты пренебрег. Есть другие причины вымирания нашей нации, отличные от болезни. Против занятия пауком — а это означает против людей и церкви — применяются очень жесткие меры, при этом жестокость превышает все разумные пределы, и в итоге все это повлечет еще большие потери, чем жирная смерть...

— Молчать, мальчишка!

Рука отца взметнулась к горлу.

— Жестокость — часть самой природы. Где еще искать милосердия? Только в человеке. Человек изобрел милосердие, но жестокость была до него, в самой природе. Природа — это давление на нас извне. Год за годом это давление повышается. Мы не можем бороться с природой иначе, чем привнося в нее нашу собственную жестокость. Чума — это последняя мера жестокости природы, и мы должны бороться с ней нашей жестокостью, собственным оружием природы.

Лутерин онемел. Под взглядом этих холодных светлых глаз он не мог объяснить, что если случайная жестокость, вызванная обстоятельствами, еще возможна, то возведение жестокости в нравственный принцип есть попросту извращение естественного порядка вещей. И то, что он слышал подобные высказывания от родного отца, вызывало у юноши тошноту.

— Ты просто наслушался олигарха и бездумно принимаешь его слова на веру, — только и вымолвил он.

— Это долг каждого из нас, — внезапно высоким звонким голосом проговорил один из вооруженных людей.

Странный незнакомый голос, давящая теснота маленькой комнаты, напряжение и гнев отца — все это вскипело в душе Лутерина. Словно со стороны он услышал собственный крик:

— Я ненавижу олигарха! Олигарх — чудовище! Он расстрелял армию Аспераманки! И поэтому я здесь как беглец, а не как герой. Теперь он уничтожает церковь. Отец, нам нужно бороться с этим злом, пока оно не поглотило и нас.

Он кричал что-то еще, словно в припадке, и смутно ощущал, как вооруженные люди взяли его за плечи и вывели из комнаты для допросов. Вскоре в лицо ему ударил ледяной ветер. Мела метель. Его провели через двор, к яме с биогазом, и дальше, к конюшне.

Всех конюшенных отослали прочь, отцовские «телохранители» тоже ушли. Лутерин остался один на один с отцом. Светлый взгляд отца по-прежнему был ему невыносим, и он со стоном сжал голову руками. Через некоторое время до его сознания дошло то, что говорил отец.

— ...остался единственный сын. Я должен воспитать тебя так, чтобы ты смог нести почетное звание Хранителя. Наверняка на твою долю выпадут тяжкие испытания. И ты должен быть сильным...

— Я сильный, отец! Но я не хочу подчиняться системе.

— Если нам приказали уничтожить паук, значит, мы должны это сделать. Если нам приказано уничтожить всех фагоров, значит, мы должны перебить их всех. Отказаться от выполнения приказа значит проявить слабость. Мы не можем жить без системы — иначе воцарится анархия.

Мать сказала мне, что у тебя есть женщина-рабыня, под чье влияние ты подпал. Лутерин, ты Шокерандит, и ты должен быть сильным. Необходимо избавиться от этой рабыни и жениться на Инсил Эсикананзи, как было договорено со дня твоего рождения. У меня нет сомнений, что ты должен подчиниться этому договору. Должен подчиниться не ради меня, но ради свободы и Сиборнала.

Лутерин усмехнулся.

— И что это будет за свобода? Инсил ненавидит меня, я уверен, а для тебя все это лишь политика. Сегодня мы живем по таким законам, что о свободе и речи быть не может.

Впервые с начала их разговора Лобанстер пошевелился. Это был простой жест — он лишь убрал руку с горла, чтобы протянуть ее к Лутерину:

— Верно, у нас суровые законы. Это понятно. Но без законов ни при каких обстоятельствах нет свободы. Без суровых законов, сурово же исполняемых, мы погибнем. Точно так же, как уже погиб без законов Кампаннлат, хотя климат там не такой суровый, как у нас в Сиборнале. Под ударами приближающейся Великой Зимы Кампаннлат рухнул. Но Сиборнал должен устоять.

Позволь напомнить, любезный сын, что Великий Год насчитывает тысячу восемьсот двадцать пять малых лет. И этот Великий Год закончится через пятьсот шестьдесят с небольшим лет, когда наступит время самых сильных холодов, в момент зимнего солнцестояния, когда Фреир будет от нас дальше всего.

До тех пор мы должны превратиться в железо. Обычные люди в эту пору не выживут. Со временем чума уйдет, и жить станет немного легче. Нам, жителям Харнабхара, это известно с самого рождения. Предназначение Великого Колеса — провести нас через тяжелые времена, чтобы мы снова могли выйти к свету и теплу...

Но Лутерин возразил, хотя и более спокойно:

— Я согласен с тобой, отец, Колесо поддерживает нас, именно так, как ты говоришь. Но согласись, сожжение первосвященника Чубсалида, величайшего из деятелей церкви, подвергающейся сейчас общим гонениям, этого святого и мудрого человека, есть жестокое злодеяние.

— В Колесе заключено главное противоречие, вот в чем соль, — Лобанстер издал горловой звук, напоминающий смех, и его зоб сотрясся под черным шелком. — Бессмысленное противоречие. Колесо не может спасти всю Гелликонию. Колесо не сможет спасти даже весь Сиборнал. Это просто сентиментальная достопримечательность. Колесо действует должным образом только тогда, когда в нем заключены убийцы и преступники. Колесо вступает в противоречие с научными принципами олигархии. Законы олигархии, и только они одни, могут дать нам возможность пережить Вейр-Зиму, которая уже занесла свой ледяной меч над головами наших детей. Вот почему церковь подлежит уничтожению. И первый шаг в сторону этого уничтожения — запрет занятий пауком.

И снова Лутерин не смог найти слов.

— И ты привел меня сюда, чтобы все это сказать? — спросил он наконец.

— Мне не хотелось, чтобы кто-то посторонний слышал наш спор. Меня тревожит твое пренебрежение законами касательно паука и уничтожения фагоров, насколько я понял со слов Эванпорила. Не будь ты моим сыном, мне пришлось бы убить тебя. Ты понимаешь это?

Лутерин лишь кивнул и уставился в земляной пол конюшни. Как в детстве, он не мог найти в себе сил взглянуть отцу в глаза.

— Ты понимаешь?

Лутерин все еще не мог говорить. Потрясенный, он испытывал острое отвращение к такому откровенному пренебрежению его чувствами, которое проявлял отец.

Утерев блестящий лоб, Лобанстер прошел через комнату к столу, где вместе с другой упряжью лежала седельная сумка. Отец отстегнул пряжку, и из сумки выпал рулон листовок, которыми та была переполнена. Взяв одну из листовок, он протянул ее сыну.

Вздохнув, Лутерин взял бумагу. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять ее смысл, прежде чем он выпустил ее из рук, на пол. Листок, плавно скользя, улетел в угол комнаты. Черным по белому в листовке описывались новые меры по обузданию чумы, а именно — любой человек, чье тело подверглось метаморфозам в результате болезни, подлежит уничтожению. Приказом олигарха. Лутерин не сказал ничего.

Тогда заговорил отец.

— Ты понимаешь, что, если ты не станешь мне повиноваться, я не смогу тебя защитить? Это не в моих силах.

Когда наконец Лутерин поднял на отца глаза, в его взгляде была печаль.

— Я всегда повиновался тебе, отец. Всю свою жизнь я поступал так, как ты хотел — как подобает послушному сыну. Я всегда был — и наверняка не заслуживал большего — лишь твоей собственностью. Я не сомневаюсь, что осознание чего-то подобного заставило Фавина свести счеты с жизнью, бросившись с обрыва. Но сегодня я не стану повиноваться тебе. И не только ради себя. Не только ради веры или ради государства. Ведь, как бы там ни было, это лишь абстракции. Я не стану повиноваться тебе ради тебя самого. Потому что то ли приближение Зимы, то ли влияние олигархии свели тебя с ума.

Щеки отца запылали зловещим румянцем, но глаза остались подобными светлому камню, как всегда.

Схватив со стола длинный черный сапожный нож, он протянул его сыну.

— Возьми, нож, глупец, и ступай за мной наружу. Там ты увидишь, кто из нас сошел с ума.

Снаружи валил густой снег, свиваясь серыми вихрями в закоулках поместья, словно торопясь как можно быстрее намести сугробы вровень со стенами. Телохранители отдельной группой ждали возле крыльца, засунув руки за пояс и притопывая, чтобы согреться. Около них стоял лойсь, все еще под седлом, рядом — встревоженный всадник. Прямо перед ними громоздилась гора мертвых фагоров; двурогие были забиты уже давно: снег падал на них и не таял.

Сбоку от наружных ворот на высоте больше человеческого роста из стены торчали несколько ржавых крюков. На крюках в петлях висели четыре мертвеца, трое мужчин и одна женщина. Все были раздеты.

Лобанстер толкнул сына в спину, заставил идти вперед. Прикосновение отца обжигало, подобно огню.

— Срежь этих мертвецов и взгляни на них. Посмотри, в каких чудовищ они превратились, а потом скажи, верно ли поступила с ними олигархия. Иди.

Лутерин двинулся вперед. Казнь состоялась совсем недавно. На искаженных лицах казненных еще не замерз пот. Все четверо перенесли жирную смерть, и тела их изменились.

— Закон создан для того, Лутерин, чтобы ему повиновались. Общество основано на законах, а без общества люди превращаются в животных. Мы поймали этих четверых сегодня по пути в Харнабхар и повесили их, потому что таков закон. Они умерли во имя выживания общества. И ты продолжаешь считать, что олигархия безумна?

Лутерин ничего не ответил, и отец сурово продолжал:

— Иди же, срежь их, взгляни на муку в их лицах и спроси себя, готов ли ты к такой жизни? И когда к тебе придет ответ, ползи на коленях ко мне.

Сын умоляюще взглянул на отца.

— Я любил тебя, как собака любит хозяина. Зачем ты заставляешь меня делать это?

— Срежь их!

Рука судорожно взметнулась к горлу.

Задыхаясь, Лутерин подошел к первому трупу. Он поднял нож и заглянул в перекошенное лицо мертвеца.

Он знал этого человека.

На мгновение он замешкался. Но он не спутал бы это лицо ни с каким другим, даже без роскошных усов, как сейчас. Тоннель Нунаат встал перед его глазами: то же искаженное напряжением лицо. Взмахнув ножом, он срезал останки капитана Харбина Фашналгида. В тот же миг его разум осенило. На мгновение он снова превратился в мальчика, предпочитающего год паралича правде.

Он повернулся к отцу.

— Отлично. С одним ты справился. Теперь следующий. Это закон, и ты должен ему повиноваться. Твой брат был слишком слаб. А ты должен быть сильным. Когда я был в Аскитоше, я слышал о твоих подвигах у Истуриачи. Ты сможешь стать Хранителем, Лутерин, и твои дети тоже. Ты сможешь стать кем-то большим, чем Хранитель.

Брызги слюны срывались с губ отца и уносились со снежным вихрем. Но выражение лица сына заставило его замолчать.

В одно мгновение его уверенность улетучилась. Отец обернулся к телохранителям, словно ища у тех поддержки, и его поясной колокольчик звякнул, может быть, в первый раз.

Слова сорвались с губ Лутерина.

— Отец, ты — олигарх! Это ты! Ведь об этом узнал Фавин, правда?

— Нет!

Внезапно все в Лобанстере изменилось. Властный тон бесследно исчез. Похожие на клешни руки взлетели вверх, каждая черточка его тела выражала страх. Он ухватил сына за запястье, но поздно — нож вонзился ему под ребра, прямо в сердце. Из разрезанной одежды брызнула кровь и залила обе руки, сына и отца.

Мгновенно двор поместья превратился в картину «Растерянность». Первым сорвался с места всадник и с криком ужаса бросился к воротам. Он знал, что грозит слугам, оказавшимся свидетелями убийства. Телохранители спохватились чуть позже. Их хозяин медленно упал на колени, потом боком на снег, заливая все кровью, одной окровавленной рукой бессильно цепляясь за зоб, и в конце концов растянулся поперек тела Фашналгида. Телохранители следили за этим падением словно завороженные.

Лутерин не стал ждать. В ужасе от содеянного он бросился к лойсям и с разбегу взлетел в седло. Потом, когда он галопом несся через двор, позади хлопнул одинокий выстрел, и он услышал, что среди телохранителей наконец-то начался переполох.

Щурясь от летящего в глаза снега, он пришпорил лойся. Проскакал через задний двор. С обеих сторон и вслед ему кричали. Обоз, с которым недавно вернулся отец, все еще стоял неразгруженный. Из дверей выбежала женщина, вскрикнула, поскользнулась и упала. Лойсь перескочил через нее. Впереди начали закрывать ворота, чтобы остановить Лутерина. Но охрана действовала не слаженно. Он ударил одного из стражников револьвером в голову, когда тот попытался перехватить поводья лойся. Стражник упал на снег.

Направляя лойся к опушке, где начиналась тропа, он на скаку повторял про себя одно. Он утратил способность рассуждать логически. Только немного погодя он понял, что он твердил всю дорогу.

Вот что он непрерывно говорил себе:

— Отцеубийство, величайшее преступление.

Слова выстраивались в ритме его бегства.

Он не думал, куда бежит, и не размышлял по этому поводу. В Харнабхаре было только одно место, где он мог спастись от погони. По обе стороны от него мелькали деревья, едва различимые сквозь прищур. Пригнувшись к шее лойся, Лутерин безостановочно скакал вперед, во весь голос объясняя животному, каково величайшее в мире преступление.

В густеющих сумерках перед ним замаячили ворота поместья Эсикананзи. На крыльце мелькнул огонек лампы и наружу выбежал человек. Потом метель и снег скрыли фигуру со светляком в руках. Дробный стук копыт лойся и свист ветра заглушали всякие звуки погони, если погоня была.

Лутерин вдруг понял, что ворвался в городок. Когда он проносился мимо первого монастыря, в его ушах болезненно грохотали колокола. Вокруг мельтешили люди. С криками разбегались пилигримы. Краем глаза он заметил, как перевернул жаровню с лепешками. Потом и это исчезло: куда ни глянь, тянулись казармы — до тех пор, пока из мрака не поднялась еще неясная громада монастыря Харнабхара. Тоннель с могучими огромными фигурами, поставленными на страже перед ним.

Промедлив ровно столько, сколько было необходимо, чтобы чуть придержать лойся, Лутерин спрыгнул на землю и бросился вперед. Впереди гудел огромный колокол. Его угрюмый голос свидетельствовал о тяжести преступления Лутерина. Но инстинкт самосохранения продолжал гнать юношу вперед. Он побежал вниз по наклонному спуску. Перед ним появились несколько фигур в монашеских одеждах.

— Солдаты! — только и сумел прохрипеть он.

Его поняли. Солдаты больше не были их союзниками. Его торопливо повели вниз, и позади с лязгом захлопнулись тяжелые металлические двери.

Великое Колесо поглотило его.

Глава 15

Внутри Колеса

Геонавты были первыми живыми существами на Земле, не состоявшими из клеток и, следовательно, не зависящими от бактерий. Геонавты представляли собой совершенно иной этап эволюции, отступление от привычного, более всего отличаясь от вселенных, составленных из генов — людей.

Возможно, на великом поединке человечества и природы Гайя вздумала обратить большой палец вниз, решив заняться метаморфозами в другом направлении. Всем своим существованием люди доказали, что они скорее проклятие, чем подспорье и союзники биосферы. Возможно, для людей пришла пора уйти, разделить судьбу более великих творений.

Как бы ни было, белые многогранники теперь наличествовали повсюду, заполонив все материки. Казалось, многогранники не причиняют вреда. Проникнуть в смысл их существования было так же тяжело, как королю проникнуть в смысл существования кошки, и наоборот, кошке проникнуть в смысл существования короля. Но многогранники излучали энергию.

Эта энергия имела иную природу, нежели энергия, которую человечество открыло много веков назад и назвало электричеством. Новую энергию люди назвали эгоством, возможно, в память о старых временах.

Эгоство невозможно было генерировать. Эгоство было силой, которую излучали многогранники — кроме поры их воспроизводства или периода медитации того или иного рода. Тем не менее, эгоство можно было ощутить. Эгоство воспринималось как мягкий мелодичный звук в нижней части живота, или области хора. Эгоство невозможно было зарегистрировать ни одним прибором из тех, что еще оставались в распоряжении людей постледникового периода. Эти люди были путешественниками. Они больше не мечтали владеть землей, скорее, мечтали, чтобы земля владела ими. Старый мир заборов и изгородей ушел навсегда.

Куда бы эти люди ни отправились, они шли пешком. Постепенно выяснилось, что проще всего следовать за направляющимся в нужную сторону геонавтом. Человечество не потеряло прежние склонности селиться общинами, и люди хорошо помнили, как работать руками. Одно поколение сменяло другое, и группы мужчин на нескольких новых материках открыли способы фокусировать определенное количество эгоства, чтобы перемещать небольшие повозки с багажом. Вскоре повсюду можно было встретить повозки с багажом малой скоростью катящие перед направляющими их геонавтами.

Когда геонавты воспроизводили себе подобных, извергая из своих тел потоки крохотных многогранников, развертывающихся как листы бумаги на ветру, поток эгоства уменьшался и владельцам повозок приходилось находить для их перемещения другие источники энергии.

Однако это было лишь самое начало. Впоследствии эволюция предложила лучшие способы.

Человеческая раса, значительно уменьшившаяся по сравнению со своей прежней численностью, странствовала по новой Земле, угодив в зависимость от геонавтов, число которых возрастало год от года, от поколения к поколению.

Никто не работал так, как когда-то работали люди, когда им приходилось окучивать картошку на грязных полях или по колено в воде ухаживать за рисом. Время от времени люди сажали овощи, но без особой охоты; в результате плоды их труда доставались другим — к тому времени сеятели уже уходили на другое место, редко проделывая больше мили в день. Эгоство выделялось не слишком бурно.

В конторах никто больше не работал. Конторы были уничтожены.

Могло показаться, что у этих людей вечные каникулы или что они наконец смогли отыскать спартанскую версию райского сада. Но на самом деле все обстояло иначе. Люди были поглощены работой, в которую оказался вовлечен их собственный вид. Люди были заняты тем, что они называли переосмыслением.

Радиоактивные бури, последовавшие за ядерной войной, наложили отпечаток на генофонд человечества. Выжившие из числа людей наслаждались совершенно новыми нейронными связями в своем мозгу. Образование новых нейронных констелляций в коре головного мозга было обусловлено, говоря языком геологии, катастрофическим скачком в развитии. В обычной обстановке эти связи функционировали успешно, но при стрессе вытеснялись эмоциями. В предъядерную эпоху подобная неполноценность воспринималась как норма, иногда как желательная норма. Насилие расценивалось как приемлемый путь решения многих проблем, которые не появились бы вовсе, не будь насилие средством.

В новые, более мирные времена насилие сочли нежелательным. Насилие воспринималось как признак поражения, не как возможное решение проблемы. Со сменой многих поколений установилась лучшая связь новой коры головного мозга с его прочими отделами. Человечество впервые за время своего существования начало познавать самое себя.

Эти люди-странники устроили себе каникулы. Таким образом, Гайя определила ход эволюции. Люди находили особое удовольствие в совершенствовании вида гомо сапиенс, и те пары, которые обзавелись детьми, воспитывали потомство так, чтобы в следующем поколении и эти дети самосовершенствовались путем переосмысления.

В основном мыслительные досуги людей были посвящены поиску новых структур человеческого сознания. Анализируя те черты сознания, которые сформировали человеческую расу, благодаря чему история до сих пор складывалась именно так, а не эдак, они учитывали также и то, что происходило на Гелликонии. Анналы человеческой истории эпохи до ядерной катастрофы были почти полностью уничтожены; из-под руин удалось извлечь всего две или три более-менее полных библиотеки со сводом человеческих знаний. При этом Гелликонию считали современной глубинной параллелью того, что некогда руководило людьми на Земле.

Те из землян, что когда-то безумно страшились собственной склонности к насилию, те, кто защищался от окружающего мира заборами, а то и каменными стенами, вооружался и насаждал жестокие законы — так, по крайней мере, им помнилось, — не слишком отличались манерой поведения от молодого человека, убившего своего отца. Агрессия и убийство были способом бегства от боли: в конце концов планета была уничтожена собственными сынами.

Хотя на целой планете вряд ли отыскался бы тот, кто не слышал о Великом Колесе Харнабхара, воочию Колесо видели лишь немногие. И почти никто не видел Колесо внутри.

Великое Колесо скрывалось под землей, похороненное в недрах горы Харнабхар. Колесо было построено Архитекторами Харнабхара, и после них не нашлось никого, кто сумел бы повторить их работу.

Об Архитекторах Харнабхара не было известно ничего, но одно было ясно наверняка. То были преданные своему делу люди. Люди, убежденные, что вера может двигать мирами. Для этого они соорудили каменную машину, способную нести Гелликонию сквозь мрак и холод, покуда планета не пристанет к теплому лону бога Азоиаксика. До сих пор машина успешно работала.

Машина доказала свое соответствие вере, и вера жила в сердцах людей.

Способ, которым люди попадали в Колесо, не менялся тысячелетиями. После предварительной церемонии у врат тоннеля новичков приводили на широкую лестницу, извивами спускающуюся внутрь горы. Рожки с биогазом освещали им путь. У подножия лестницы, в комнате в виде воронки дальняя стена была частью самого Колеса. Новичку помогали войти или, в зависимости от его настроения, силой уводили в камеру Колеса, в упомянутый миг открытую. Через некоторое время Колесо начинало толчками вращаться. Медленно, мало-помалу, картина внешнего мира исчезала, заслоняемая от заключенного каменной наружной стеной, сглаженной скалой. Внешний мир на долгое время пропадал. Теперь новичок оставался один — лишь в соседней камере были люди, увидеть которых ему было не суждено до окончания периода обращения и срока пребывания в Колесе.

Лутерин Шокерандит мало чем отличался от тех, кто входил в Колесо до него. И до него тут многие побывали в поисках убежища. Одни были святыми, другие — грешниками.

Изначально план Архитекторов претворяла в жизнь церковь. В прежние времена не было недостатка в добровольцах, согласных занять место внутри Колеса, чтобы стать его гребцами и вести Гелликонию к заветной пристани рядом с Фреиром. Но когда наконец наступали долгие века света, когда Сиборнал снова заливало солнце, сила веры убывала и убеждать верующих, с тем чтобы войти во тьму, становилось слишком сложно.

Колесо могло бы остановиться, не приди на помощь церкви государство. Государство присылало в Харнабхар преступников, приговоренных к отбыванию срока внутри Колеса, чтобы те, согнувшись в три погибели в каменной камере, влекли бы свой мир и сами влеклись к искуплению. Таково было тесное сотрудничество государства и церкви, питающее силу Сиборнала большую часть Великого Года, дабы эта сила не забывалась.

Летом и долгой ленивой осенью Колесо влекли по его пути в равной мере монахи и преступники. Только когда жизнь становилась более тяжелой, когда с неба начинал непрерывно сыпать снег и урожаи скудели и исчезали, старая вера вновь укреплялась. В эту пору религиозность возвращалась, занимая среди правоверных надлежащее место. Преступников отправляли в солдаты или матросы или, без лишних церемоний, — с ядром на дно бухты Осужденных.

Отец, отец, что творится с водою здесь,

Где скала горит, как мой лоб,

Где я дрожу, как в лихорадке, в жестокой красной тьме.

Ты здесь, со мной, подле меня и надо мною,

Ждешь моей смерти. О, смерть,

Я чую тебя совсем рядом. Свет проносится мимо,

Проносится мимо, и я внутри него в тревожном сне;

Внутри скалы я просыпаюсь, внутри камня.

Это невозможно, но это так;

Твой нож режет всех нас сразу,

Клянусь, нож рассекает мои жилы;

Там, где кричат от ужаса,

Где я бесконечно истекаю кровью, как лавовый поток,

Где залепляет мне горло каменная красная тьма.

Его мысли текли странным образом, словно бесконечным потоком пронизывая его насквозь. Время заключенной в темницу душе отмеряли скрежет камня о камень и хриплые выкрики и стоны товарищей по несчастью в соседних камерах. Постепенно стоны привлекли его внимание. Его разум затих, чтобы лучше слышать эти стоны.

Лутерин не мог бы точно определить, где находится. Он представлял, что лежит в подземном стойле какого-то огромного раненого животного. Раненый и умирающий зверь все равно продолжал искать его, заглядывая во все углы. Стоит зверю отыскать его, и он бросится на человека, сокрушит и раздавит, сотрясаясь в агонии.

В конце концов он поднялся с койки. То, что он слышал, было голосом ветра. Ветер задувал в отверстия Великого Колеса, порождая в нем целые хоры стонов. Скрипы и скрежет знаменовали движение Колеса.

Лутерин поднялся и сел. Монахи Колеса пустили его внутрь и тем самым спасли от дальнейших преследований и бедствий или мести отца, а прежде чем поместить его в камеру, отпустили ему все грехи. Таков был обычай Колеса. Человек, попавший в камеру Колеса с бременем грехов, скорее всего сойдет с ума.

Он поднялся и встал. Ужас случившегося объял его душу, и он с содроганием взглянул на свою правую руку, на пятна крови на правом рукаве куртки.

Принесли еду. Над головой в узком каменном колодце послышался говор, потом шорох. Еда состояла из ломтя хлеба, сыра и ломтя мяса, возможно, жареного стунжебага, в куске холста. Значит, наверху Беталикс клонится к закату. Очень скоро малая зима вступит в свои права, и Беталикс на несколько теннеров исчезнет за горизонтом. Но внутри горы Харнабхар это мало что изменит. Жуя хлеб, Лутерин ходил по камере, исследуя ее с вниманием человека, рассматривающего помещение, которое должно стать его миром на ближайшие десять лет.

Архитекторы Харнабхара воплотили в размерах камеры главные астрономические понятия, руководящие жизнью Харнабхара. Высота камеры составляла 240 сантиметров, что соответствовало шести неделям теннера, умноженным на сорок минут в часе, или пять раз по шесть недель на восемь дней в неделю.

Ширина камеры в широкой части составляла 2,5 метра — 250 сантиметров, что соответствовало десяти теннерам в малом году, умноженным на число часов в сутках.

Длина камеры составляла 480 сантиметров, что соответствовало числу дней в малом году.

Возле стены стояла койка, единственный предмет мебели в камере. Над койкой находился лаз, через который поступала провизия. В глубине камеры имелось отверстие, служащее уборной. Отходы падали в тоннель, ведущий под Колесо в камеру с биогазом, где благодаря добавке нечистот, овощей и помета животных из монастыря образовывался метан, идущий на освещение и обогрев Колеса.

Камера Лутерина была отделена от соседней камеры стеной толщиной 0,64159 метров — если прибавить это число к ширине камеры, получалось число пи. Сидя на койке, привалясь спиной к стене, он смотрел на стену слева от себя. Это была неподвижная цельная скала, образующая четвертую стену камеры почти без зазора между стеной и массивом самого Колеса. В этой стене были вырублены две ниши: в высокой помещался рожок с биогазом, обеспечивающий камеру теплом и светом, а во второй, нижней, несколько цепей, намертво вмурованных в стену.

Продолжая жевать хлеб, Лутерин подошел к дальней наружной стене и взял в руку отрезок цепи. Казалось, цепь в его руках истекает потом. Он бросил цепь на пол, и та упала вниз, в малую нишу. Цепь состояла из десяти звеньев, по одному на каждый малый год.

Он постоял не двигаясь, не сводя глаз с цепи. За ужасом собственного преступления вырастал новый ужас — ужас заточения. Посредством этой цепи из десяти звеньев Колесо надлежало перемещать в пространстве.

Он еще никогда не пытался взять в руки цепь. Он понятия не имел о том, сколько времени он пролежал в прострации, пока весь мир, все его прошлое проносилось, подобно птице, сквозь его сознание. Все, что ему удалось вспомнить — это пронзительные звуки монашеских труб, доносящиеся откуда-то выше Колеса, после чего Колесо начинало свое горизонтальное движение, продолжающееся половину дня.

Исследование наружной стены наполнило душу Лутерина страхом. Наверняка он сумеет смириться с этим не сразу. Эта стена отныне станет единственным, что будет меняться в его камере. Отметины на стене станут картой его странствия сквозь скалу; наблюдая за этими отметинами, опытный узник сможет чертить свой путь сквозь время и гранит.

Внутреннюю стену, неподвижную стену камеры, покрывали сложные узоры, вырезанные предыдущим обитателем. Портреты святых и рисунки половых органов свидетельствовали о смешанных настроениях предыдущего узника или просто о различных обитателях. Были и стихи, календари, признания, расчеты, графики. Не осталось ни одного свободного дюйма. На стене запечатлелись души давно умерших. Палимпсесты страданий и надежд.

Можно было прочитать несколько революционных лозунгов. На самом верху была вырезана очень ясная и чистая молитва, вознесенная богу по имени Акха. Во многих местах старые письмена были затерты более поздними, напоминая о том, как одно поколение сменяет другое. Некоторые из ранних надписей, теперь неясные, были сделаны изящным легким почерком. Некоторые были на языке вязи, давно уже исчезнувшем из этого мира.

В одном месте, где шрифт почти стерся, Лутерин прочитал историю самого Колеса, основные детали. То были цифры, имеющие власть над всем остальным, что было выбито на этой стене.

Колесо более всего напоминало кольцо, вращающееся вокруг огромного центрального гранитного пальца.

Высота Колеса была около 6,6 метров, или двенадцать раз по 55 (северная широта точки нахождения самого Колеса). Основываясь на этом, можно было рассчитать толщину Колеса — 13,19 метров (1319 год заката Фреира, или год Мирквира, на 55 градусе северной широты, считая от первого года апоастра). Диаметр Колеса составлял 1825 метров, число малых лет в одном большом году. А еще 1825 камер было во внешнем ободе Колеса.

Сложный вырезанный на камне чертеж, почти незатронутый другими рисунками, соблюдал примерно те же пропорции. Чертеж представлял собой пропорционально уменьшенное встроенное в скалу Колесо. Над Колесом имелась пещера, достаточно большая для того, чтобы дать монахам возможность ходить по верхней части Колеса и опускать находящимся внизу заключенным пищу. Войти в пещеру можно было только через монастырь Бамбек, выстроенный на склоне горы Харнабхар, прямо над вмурованным Колесом.

Тот, кто вырезал на граните этот чертеж, наверняка был точно осведомлен о строении Колеса. Река, протекающая под Колесом, способствующая его вращению, тоже была изображена. Прочие, схематические, линии соединяли самый центр Колеса с Фреиром и Беталиксом, а также с десятью зодиакальными созвездиями — Летучей мышью, Вутрой-буйволом, Валуном, Ночным червем, Золотым кораблем и другими.

— Абро Хакмо Астаб! — выругался Лутерин, впервые в жизни произнеся запретное старинное ругательство. Эти предполагаемые связи вызывали в нем глубокое отвращение. Это была ложь. Никаких связей не существовало. Только он, замурованный в камне, хуже духа. Он бросился на койку.

И снова прошептал ругательство. Как одному из проклятых, ему это было позволено.

Тускнеет зрение, но обостряется слух. Лутерин догадался: когда Колесо неподвижно, его обитатели спят. Лежа на койке, он пустым взглядом рассматривал стены каменной коробки, в которой теперь обитал.

Вода для питья текла ручейком из ключа в изножье его койки. Тихий плеск разносился со звонкой равномерностью, словно тиканье часов.

Более глухим был плеск воды под каменным полом, где протекала река. Он походил на бормотанье пьяного, тяжелое, ленивое. Эти звуки усыпляли Лутерина.

Другие звуки воды, плеск и стук капель, доносились издалека, сообщая, что снаружи имеется мир природы, приволье и охота. Он представлял себя на воле, в каспиарновом лесу. Но эти воображаемые картины невыносимы. Снова и снова в его воображении всплывало лицо отца, искаженное мучительной болью. Ручьи, водопады, потоки — все это исчезало из сознания Лутерина, сменяясь ручьем крови.

Оцепенение отпустило его только однажды, когда, развязав дневную порцию еды, он обнаружил внутри записку.

Он отнес клочок бумаги к голубому огоньку и впился в записку глазами. Кто-то писал очень маленькими буквами. «Наверху все хорошо. Люблю».

Не было подписи, не было даже инициалов. От матери? От Торес Лахл? От Инсил? От друга?

Но, пусть и анонимная, записка подбодрила его. Снаружи кто-то думал о нем, беспокоился и — пусть даже таким скудным образом — мог общаться с ним.

В этот день, как только грянули трубы монахов, он вскочил с места и ухватился за цепи, свисающие из ниши в наружной стене. Упершись ногами в выступ стены, он потянул за цепь. И камера сдвинулась с места — Колесо начало вращаться.

Он снова потянул, и на этот раз движение далось чуть легче. Его камера продвинулась на несколько сантиметров.

— Тяните, вы, байваки! — закричал он. Ободряющие звуки труб раздавались каждые двенадцать с половиной часов, потом все стихало на такой же промежуток времени. К концу трудового дня Лутерин продвигался ни много ни мало на 119 сантиметров, почти на половину длины своей камеры. Огонек рожка, освещавший его каземат, теперь был почти рядом с разделительной стеной. К концу следующего рабочего дня огонек угаснет — кажется, в следующей камере, — но на смену ему появится новый огонек.

Массу, равную 1284551,137 тонн, можно сдвинуть с места: таков был груз, который святость водрузила на плечи узников Колеса. Казалось, это был лишь физический труд. Но день уходил за днем, и Лутерин все больше относил эту задачу к разряду духовных; и чем очевиднее это становилось, тем более крепли связи, идущие от его сердца и Колеса к Фреиру, и Беталиксу, и ко всем созвездиям. Из понимания рождалась уверенность, что Колесо несет в себе не только физическое наказание, но и — как свидетельствовала легенда — зарождение мудрости.

— Тяните! — кричал он опять и опять. — Тяните, святые и грешники!

С этой самой минуты он превратился в фанатика, мигом вскакивающего с койки и принимающегося за работу, едва раздастся призыв долгожданных труб. Он посылал проклятия тем, кто (в его воображении) поднимался со своего места не так споро, как он. Он проклинал тех, кто вообще не трудился у своих цепей, как трудился он сам. Он не понимал, почему время, отведенное для работы, так коротко.

Ночью — если только за пределами Колеса существовала ночь — Лутерин ложился спать и видел во сне медленно, со скрипом и хрустом вращающееся Колесо, подобно жерновам размалывающее жизнь людей в прах. Колесо не останавливалось ни на день, с тех пор как великие Архитекторы воздвигли его.

Вращение Колеса таило в себе горькую иронию. Узники, сидящие, подобно личинкам, каждый в своей камере по окружности Колеса, вынужденно влеклись сквозь гранитное сердце скалы. И лишь отдавшись этому жестокому путешествию, рьяно в нем участвуя, можно было надеяться выйти наружу. Только путем участия в этом путешествии можно было организовать вращение Колеса, которое означало свободу. Только проникая в утробу горы, возможно было выйти наружу свободным человеком.

— Тяните, тяните! — кричал Лутерин, напрягая все силы. Он думал о 1824 других заключенных, сидящих по своим камерам и вынужденных тянуть за свои цепи для того, чтобы выйти на волю.

Он ничего не знал о том, какие беды бушуют сейчас во внешнем мире. И о том, цепи каких событий положил начало. Он ничего не знал ни о тех, кто остался жить, ни о тех, кто умер. Мало-помалу, по мере того как теннер уходил за теннером, его разум наполнялся ненавистью к другим заключенным — некоторые из них были больны, а другие, может быть, умерли, — которые не могли тянуть Колесо в полную силу. Ему казалось, что он один тащит тяжесть Колеса на своих плечах, рвет сухожилия, что он один катит Колесо сквозь гранитную толщу к свету.

Прошло положенное количество теннеров, и миновал малый год. Изменились только царапины на наружной гранитной стене. В остальном все осталось прежним.

Однообразие завладело его еще незрелым рассудком. Теперь он уже не всегда вскакивал с места, когда над головой начинали греметь трубы священников, зов которых заглушала толща гранитного свода.

Постепенно мысли об отце отступили на задний план. Терзаясь чувством вины, он пришел к следующему убеждению: отец сам страдал от чувства неискупаемой вины и потому сам вложил в руку своего сына нож, а после вышел с ним на улицу, чтобы там встретить смерть. Это лицо с вечно лоснящейся кожей было маской подлинного страдания.

Довольно много времени прошло, пока он наконец решился посетить отца в пауке. Но эта мысль долго зрела в его мозгу, не давая покоя. На второй год своего одиночного заключения Лутерин улегся на койку и закрыл глаза. Он мало что знал о том, что теперь следует делать. Но постепенно состояние паука овладело им и он опустился вниз, во тьму более глубокую, чем сердце горы.

Никогда прежде ему не случалось нисходить в печальный мир духов, где все некогда живые, а теперь расставшиеся с жизнью, медленно тонули в жуткой тишине небытия. От потери ориентации у него закружилась голова. Поначалу он не двигался вниз со всеми; потом никак не мог остановить нисходящее движение. Он медленно погружался вниз, к искрам, поблескивающим, словно отражение звезд в сточной канаве, собранным в статичные созвездия, неподвижность которых была возможна только в мире мертвых.

Барка Лутериновой души продвигалась медленно, но непрерывно, скользя невидящим взглядом по рядам останков, просачивающихся вниз, к сердцу Всеобщей Прародительницы. При ближайшем рассмотрении все духи представляли собой нечто вроде опаленной домашней птицы, подвешенной для просушки. Сквозь грудные клетки, сквозь прозрачные животы просвечивали фрагменты окружающего, частицы, медленно кружащиеся, словно мухи в бутылке. В головах, лишь частично сохранивших форму, в пустых глазницах мигали крохотные огоньки. Повинуясь указанию, какого не дал бы ни один компас, душа Лутерина просочилась к духу Лобанстера Шокерандита.

— Отец мой, тебе достаточно сказать одно слово, и я уйду, я, который любил тебя больше всех и причинил тебе величайший вред.

— Лутерин, Лутерин, я ждал здесь, медленно погружаясь, продвигаясь к полному распаду и исчезновению, в единственной надежде увидеться с тобой. Кто в целом мире может более порадовать меня, чем ты? Как ты чувствуешь себя гостем в мире мертвых, дитя мое?

Последние слова, обратившись в облако поблескивающих частиц, растаяли в вечной тьме.

— Отец, не спрашивай обо мне, говори о себе. Моя душа никогда не освободится от преступления, которое я совершил. Мой ужасный проступок, страшный миг во дворе нашего поместья всегда будет преследовать меня.

— Ты должен простить себя, как я простил тебя, когда оказался, наконец, здесь. Мы принадлежали к разным поколениям, и мой разум не мог, да и до сих пор не может, понять тебя, тем более что пока ты не способен окинуть взглядом столь продолжительную историю человеческих дел, какой был свидетелем я. Но ты подчиняешься принципам, как и я. Это делает тебе честь.

— Однако я никогда не думал о том, что способен убить тебя, возлюбленный отец, — только олигарха.

— Олигарх бессмертен. На смену одному приходит другой.

Дух говорил, и из его рта, оттуда, где некогда помещались губы и язык, вылетали облачка тускло-блестящих частиц. Некоторое время частицы висели в небытии, потом медленно исчезали, как снежинки, тающие на черной угольной пыли.

Прах Лобанстера описал сыну, отчего вышло так, что он согласился возложить на себя бремя власти олигарха: он верил, что ценности Сиборнала достойны того, чтобы их сохранить. Отец говорил об этих ценностях, но много раз его рассуждения уходили в сторону.

Он рассказал о том, как держал свое высокое государственное положение в тайне от семьи. Долгие охотничьи вылазки были одной из уловок. В пустынном месте в горах, далеко от людских жилищ, у отца имелось тайное убежище. Там он до времени мог держать своих охотничьих собак, пока сам с небольшой охраной отправлялся в Аскитош. По дороге домой он забирал свору. Однажды вышло так, что старший сын Лобанстера обнаружил тайное укрытие для гончих и связал одно с другим. Но, предпочитая сохранить свое открытие в тайне, Фавин решил броситься со скалы.

— Ты легко можешь представить, какое горе овладело мной, сын. Лучше уж оказаться здесь, в обсидиане, в покое и безопасности, чем сносить такие жестокие удары судьбы, истязающие и плоть, и дух.

Эти слова тронули, но не убедили душу сына.

— Почему ты ничего не сказал мне, отец?

— Я полагал, что, когда придет время, ты сам обо всем догадаешься. Чуму необходимо было остановить, а людям следовало лучше понять, что означает для них повиновение. В противном случае под ударами долгих вековых морозов цивилизация попросту рухнет. Только укрепляясь этой мыслью, я мог неколебимо творить то, что творил.

— Уважаемый отец, как ты можешь говорить от имени всей цивилизации, когда на твоих руках кровь тысяч людей.

— Все эти люди здесь, со мной, сынок, солдаты армии Аспераманки. Представь себе, никто из них ни единым словом не выразил мне ненависти или обиды! Даже твой брат, который тоже здесь.

Душа произвела действие, соответствующее рыданиям.

— После смерти все представляется иначе и имеет другую ценность. Прежних чувств не остается, только благожелательность.

— А война, которую ты развязал против соседнего Брибахра, древнего города Раттагона, который был разрушен? Разве это не деяние чистой жестокости?

— Жестокость, но в пределах необходимого. Для меня самым коротким и быстрым путем в далекий Аскитош было повернуть на восток от Нунаата и быстро спуститься по брибахрской реке Джердалл — по реке, по которой пускаться в плавание гораздо безопаснее, чем по своенравной Венджи. Так я мог добраться до побережья никем не узнанный, в то время как в Ривенике меня наверняка бы узнали. Ты понимаешь, сын мой? Я рассказываю лишь для того, чтобы ты успокоился.

Сохранить анонимность олигарха было очень важно. Так значительно уменьшается вероятность покушения или возникновения соперничества между нациями. Но несколько дворян из Раттагона, сплавлявшихся по Джердалл вместе со мной, узнали меня. И, памятуя о враждебности между нашими странами, готовили разоблачение. Желая обезопасить себя, я первым нанес удар. И ты, любезный сын, должен учиться поступать так же, когда наступит твой черед. Защищай и береги себя.

— Никогда, отец.

— Что ж, у тебя еще очень много времени впереди, чтобы повзрослеть, — снисходительно сообщила мерцающая тень.

— Отец, но ты также нанес непоправимый удар нашей церкви.

Душа Лутерина помолчала. Нужно было взять себя в руки и умерить накал страстей, чтобы оказать уважение и добиться истины в беседе с этим словно бы прокопченным в дыму останком.

— Я хотел спросить: как ты думаешь, Бог когда-нибудь прислушивается к нам или говорит с нами?

Неподвижное пустое ротовое отверстие исторгло ответ.

— Мы, духи, пребывающие внизу, способны видеть и понимать, откуда приходят к нам наши гости. Я точно знаю, что ты, сынок, явился ко мне из сердца нашей национальной святыни. И я спрашиваю тебя: в недрах этого чистилища чувствовал ли ты, что Бог слушает тебя, слышал ли слова Бога, обращенные к тебе?

В глубине вопроса пробивалась тяжкая злоба, словно мука и печаль могли быть счастливы, только оповещая о себе всех вокруг.

— Если бы не мой грех, то, возможно, Бог и прислушался бы ко мне или заговорил бы со мной. Я верю в это.

— Будь на свете Бог, неужели ты думаешь, что все мы — а нас тут легионы — не слышали или не знали бы о нем? Оглянись по сторонам. Здесь нет ничего, только обсидиан. Бог есть величайшая ложь человечества — громоотвод, предназначенный для того, чтобы не рухнули великие истины мира.

Душе Лутерина показалось, что вокруг возникло ровное, но сильное течение, несущее ее к определенному, но неизвестному пока месту; ощущение, близкое к удушью.

— Отец, я должен оставить тебя.

— Подойди ближе, чтобы я мог обнять тебя.

Привыкший к послушанию Лутерин двинулся к прозрачному остову. Душа уже готова была протянуть вперед руки в привычном жесте благорасположения, но тут навстречу ей из очертаний духа вылетел поток частиц, мгновенно объявший ее, словно вихрь огня. Душа в испуге отпрянула. Сияние по сторонам от нее угасло. Лутерин вспомнил рассказы о том, что, прикрепляясь к душам живых, духи умерших и пресытившихся своей смертью могли менять свое местоположение, если это было им угодно.

Он пробормотал извинения и протест против сближения и медленно принялся подниматься сквозь обсидиан, и постепенно скопища духов и останков внизу превратились в угасающее звездное поле. Он вернулся в свое тело, без чувств раскинувшееся на койке в камере, и с некоторой неловкостью ощутил свое живое тепло.

Почти восемь лет отделяли его от того момента, когда его камера повернется дверью к выходному отверстию, еще целых три года — от той поры, когда камера достигнет отметки половины пути в самом сердце этой печальной горы.

Постепенно окружение изменилось. Отвращение Лутерина к себе мало-помалу ушло, ход мысли принял иное направление. Он обратился к расколу между церковью и государством. Предполагая, что этот раскол с давних пор усугублялся, можно было заключить, что по тем или иным причинам приток заключенных в Колесо сократился. Предположим дальше, что отбывшие десятилетний срок освобождались и выходили на волю, никем не замененные. Постепенно Колесо замедлялось. Во внутренностях Колеса оставалось все меньше людей, которые могли бы приводить его массу в движение. Несмотря на то, что мир все еще нужно толкать через пространство, Колесо в конце концов остановится. Он окажется замурованным внутри горы. Возможности вырваться на волю не будет.

Эта мысль преследовала его, словно желто-полосатая муха, даже в забытьи. Он не сомневался, что та же мысль преследовала и других заключенных. Но не стоило сомневаться и в том, что с той поры, как давным-давно Архитекторы сотворили Колесо, оно никогда не останавливалось; однако прошлое не было порукой надежности будущего. Он погрузился в некое промежуточное состояние, которое вряд ли можно было назвать жизнью, если вспомнить слова стариков: «В Сиборнале работают ради жизни, женятся ради жизни и живут ради жизни». Он готов был признать, что, исключая часть о женитьбе, поговорка родилась не где-нибудь, а внутри Колеса.

Он страдал без женщин и без мужской компании. Он пытался перестукиваться с соседями-страдальцами в камере впереди или сзади, но ему никто не ответил. После первого и единственного послания из наружного мира он больше не получил ни одной записки. Постепенно он перестал надеяться на то, что новая записка придет. О нем все забыли.

В завороженном однообразии молчания и работы его начала преследовать неотвязная мысль, связанная с некой загадкой. Из 1825 камер Колеса одновременно могли быть открыты для входа и выхода во внешний мир только две камеры, из одной преступник выходил, в другую входил. Каким образом Колесо загрузили пилигримами в самом начале его существования? Каким образом великаны, которые создали это устройство, привели его в движение?

Он пытался занять свой ум схемами из блоков, канатов, лебедок и подземной реки, поначалу превратившей Колесо в водяную мельницу. Но ни одна схема не давала ответ на загадку, который бы удовлетворил его.

Внутри горы даже сила воображения оказалась скованной пределами камеры.

Время от времени по полу камеры пробегал рикибак. Лутерин, довольный появлением гостя, ловил насекомое и осторожно держал его в руке, наблюдая за тем, как нежные лапки создания шевелятся в безуспешной попытке освободиться. Рикибак тоже отлично представлял себе свободу и определенно имел к этому предмету устойчивый интерес.

Гораздо более сложные существа, люди, выказывали гораздо большую неопределенность в этом вопросе.

Что за эфемерная боль заставляла человека заточить себя на огромный отрезок жизни внутри Великого Колеса? Действительно ли это был путь к самоосознанию?

Он задумался, сознает ли рикибак, что существует? Осознает ли самое себя? Попытки Лутерина понять крохотных существ, чтобы разделить с ними радость их крохотной частички свободы, привело к тому, что он почувствовал себя совершенно больным. Часами он лежал на полу камеры, глядя, как ползают крохотные создания, маленькие белые муравьи, микроскопические черви. «Если я умру, — думал он, — то только они будут тому свидетелями. Они ничего не поймут».

Наверняка много узников умерло за время пребывания внутри Колеса. Некоторые пожелали быть заточенными тут по своей воле, некоторых поместили сюда насильно. Возможно, часть заключенных вела, а после обманула мечта о бегстве от однообразия, мечта избавиться от суеты мира, которая — насколько Лутерин понимал астрономов — во многом определялась суетой Вселенной.

Что касается его самого, то для него однообразие камеры было равносильно смерти. Тут не существовало «вчера». «Завтра» — тоже. Его дух протестовал против такой изматывающей безысходности.

Днем вновь зазвучали трубы; он вскочил, бросился к внешней стене и схватился за ближайшую цепь. Продвижение Колеса сквозь скалу стало для него единственной осмысленной деятельностью. Каждый день машина продвигалась на 119 сантиметров, неся с собой своих обитателей сквозь тьму.

Больше он никогда не погружался в паук. Встреча с отцом в тихой обители тьмы сняла с его плеч груз вины. Через некоторое время он поймал себя на том, что больше не думает и не вспоминает об отце; или же если он и думал об отце, то вспоминал лишь искры, горящие в мире, расположенном за пределами досягаемости всех моральных законов.

Его отец, который всегда был для него настоящим героем, смелым охотником, вечно скитающимся со своими благородными друзьями в глуши лесов, исчез, словно никогда не существовал. Вместо отца — прежнего, ведущего свободную жизнь среди дикой природы, — появился другой человек, выбравший заточение на Ледяном Холме, в каменном суровом замке в Аскитоше.

Между жизнью убитого отца и собственной жизнью Лутерина существовала странная параллель. Лутерин тоже добровольно подверг себя заключению.

В третий раз за его жизнь время для него остановилось. Он провел год в неподвижности на пороге зрелости, потом в провале жирной смерти, после чего с ним случилась метаморфоза; теперь он угодил в безвременье Колеса. Понял ли он наконец, почему Харбин Фашналгид назвал его когда-то человеком системы? Какое последнее преображение поджидает его впереди?

Нужно еще узнать, сумеет ли он избавиться от влияния отца? Его отец, возглавлявший некогда систему, и сам пал ее жертвой, поскольку жертвой стала его семья. Лутерин вспомнил о матери, навсегда заключенной в родовом поместье: по сути дела с ней случилось то, что теперь с ним.

Годы шли, и образ Торес Лахл тускнел в его памяти. Свет ее присутствия становился все более слабым. Рабыня, она осталась для него только рабыней; как верно сказала его мать, преданность Торес была всего лишь преданностью рабыни, озабоченной только собой, берегущей только свою жизнь, ее верность — верностью, идущей не от сердца. Лишенная социального статуса — мертвая для общества, как говорят о рабах — она навсегда омертвела душой. Он понимал, что раб всегда хранит в душе ненависть к своему поработителю.

Теннеры и сантиметры уходили в прошлое, а образ Инсил Эсикананзи, напротив, рисовался в памяти все ярче. Узница в родном доме, пленница собственной семьи, она несла в себе искру неповиновения; под одеждами из бархата сердце билось удивительно сильно. Ее ответы всегда звучали насмешкой, мучая его и лишая покоя; и тем не менее в неравнодушии Инсил к его персоне и в ее неравнодушном понимании мира он находил утешение.

И едва начинали реветь трубы, он хватался за цепь.

Высоко в небе над Великим Колесом пролетала структура, отчасти схожая с ним. Земная станция наблюдения Аверн, чье существование также зависело от веры — от веры в точность настройки управляющих механизмов.

Но вера подвела. Общество матриархата, управляющее теперь немногочисленными уцелевшими людьми, полностью посвятило себя разыгрыванию сцен из жизни расщепленных личностей. Гигантские уродливые половые органы все до одного были изловлены и ритуально принесены в фатальную жертву — часто во имя не менее уродливых целей и замыслов. Однако стойкое отвращение ко всяким технологиям и механизмам привело к тому, что племена целиком посвятили себя поклонению духовному эвдемонизму, в котором доминировала сексуальная мотивация.

Понятие пола кануло в забвение без надежды на скорое воскрешение. В раннем детстве человек выбирал себе ряд мужских и женских личностей; иногда число их доходило до пяти. Все эти личности навсегда оставались совершенно чужими друг другу, говорили на разных диалектах, преследовали разные цели, вели различную жизнь. Случалось, что личности в одном человеке начинали враждовать или же совершенно безнадежно влюблялись друг в друга.

Некоторые личности умирали, а их физические носители продолжали жить.

Постепенно распад и разложение стали всеобщими, словно спутался и рухнул генетический код, определяющий наследование признаков.

Уменьшившееся население продолжало сложную игру. Но предчувствие конца уже витало в воздухе. Автоматические системы одна за другой выходили из строя. Дроны, запрограммированные на ремонт и восстановление разрушенных цепей, по большей части занимались собственным ремонтом и наладкой. Но тонкий ремонт и наладка требовали надзора человека, рассчитывать на что больше не приходилось.

Сигналы, отправленные к Земле, становились все более прерывистыми, менее упорядоченными. Очень скоро эти сигналы прекратятся полностью. Всего через несколько поколений.

Глава 16

Роковая невинность

В северном полушарии Земли стояло лето года, который мог бы именоваться 7583-м.

Компания любовников путешествовала в медленно движущемся домике с единственной комнатой. Рядом с ними так же медленно и лениво передвигались другие дома. Домики продвигались перед огромными геонавтами. Те держали путь к тропикам.

Иногда кто-нибудь из любовников перебирался из своей комнаты в другую. Всего перемещалось около дюжины домиков. Очень скоро геонавты должны были начать процесс размножения.

Мужчина по имени Трокерн говорил, то есть занимался тем, чем любил заняться во время послеполуденного отдыха, после окончания утренней сессии переосмысления. Как и другие присутствующие здесь мужчины и женщины, Трокерн был совершенно наг, если не считать легкой сетчатой повязки от солнца на голове.

Когда Трокерн — худощавый, с оливковой кожей — говорил, безразлично о чем, о серьезном или нет, на его губах то и дело возникала отстраненная улыбка.

— Если выводы, к которым я пришел во время утреннего переосмысления, верны, то странные люди, жившие в эпоху до ядерной войны, наверняка не понимали одного простого факта, который сейчас становится нам понятным. Они просто были недостаточно развиты, чтобы избавиться от того же типа территориального собственничества, что руководит сегодня птицами и животными.

Он обращался к двум сестрам, Шойшал и Эрмин, которые сейчас жили с ним в его домике. Сестры были очень похожи; но в Шойшал было больше ясности и целеустремленности, и она руководила сестрой.

— Но по крайней мере части старой расы удалось сбросить оковы ожесточенного стремления к землевладению, — сказала Эрмин.

— Но их считали чудаками, — ответил Трокерн. — Выслушайте мою теорию, благодаря которой, надеюсь, мы сможем понять, что обладание было для старой расы всем. Даже любовь — любовь — для них была политическим актом.

— Да, это было чрезвычайно распространено, — согласилась Шойшал. — На большей части земного шара один пол в ту пору доминировал над другим. Владел другим полом, как рабами.

— Не станем вдаваться в подробности, хотя вам хочется поспорить. Ведь были и общества, где секс превратился в чистое удовольствие, без духовного или личностного владения, где слово «свобода» было всем особенно дорого и где...

Трокерн покачал головой.

— Дорогая, ты лишь подтверждаешь мою точку зрения. Эти меньшинства восставали против доминирующих этносов, а в результате тоже полагали — поневоле — любовь политическим актом. «Освобождение» и «свободная любовь» были их лозунгами, что опять-таки давало им политическую окраску.

— Я не считаю, что они думали именно так.

— Им недоставало ясности сознания, чтобы вообще думать об этом. Отсюда их постоянное беспокойство. Мне кажется, даже войны они приветствовали как средство избежать личностной ограниченности...

Видя, что Шойшал готова возразить, он быстро продолжил:

— Да, я согласен, войны тоже связаны с территориальными спорами. Таким образом оспаривание владения распространялось на все, от земли до человеческой личности. Предполагалось, что вы должны гордиться своей родиной и сражаться за нее, так же как должны гордиться своей любовью и сражаться за нее. За свою жену, как они называли подруг. Можете себе представить, что я гордился бы вами или начал бы драться за вас?

— Это риторический вопрос? — отозвалась Эрмин, улыбаясь.

— Вот простой пример. Та одержимость, с которой старая раса относилась к праву собственности. Рабство было общим условием на Земле вплоть до периода Индустриальной Революции и в самом этом периоде. И много лет после Революции, в различных районах Земли. Практически то же самое мы видели на Гелликонии, где дела обстоят едва ли не хуже. Вам дается право власти над другим человеком — идея, практически находящаяся за пределами нашего понимания. Нам эти законы могут принести только несчастья. Но из этой истории хорошо видно, как хозяин раба сам попадает в рабство.

С этими словами Трокерн для пущей важности вскинул левую руку и повысил голос, отчего пожилой мужчина в соседней комнате, задремавший в жаркий полдень, проснулся, раздраженно пробормотал что-то, всхрапнул и перевернулся на другой бок.

— Но, милый, в мире было столько примеров общества без рабства, — возразила Шойшал. — И множество обществ, которые питали отвращение к этой идее.

— Они утверждали, что рабство им отвратительно — но при этом держали слуг, когда могли себе позволить, и поддерживали институт услужения столько, сколько могли. После люди заменили слуг андроидами. Официально нерабовладельческое общество изобретало сотни замен рабовладению... Чистое безумие.

— Они не были безумны, — ответила Шойшал. — Они просто были другие, не такие, как мы. В свою очередь, они бы нашли нас очень странными. Кроме того, то была заря человечества. Я уже довольно долго слушаю твои рассуждения, Трокерн, и не могу сказать, что нахожу их хоть сколько-нибудь интересными. Теперь послушай, что хочу сказать я.

Мы здесь благодаря невероятной удаче. Забудем про Руку Бога, о которой так любят вспоминать гелликонцы. Это просто везение. Я не говорю о той удаче, благодаря которой нескольким людям удалось пережить ядерную зиму — хотя и это счастье. Я имею в виду, что удачей можно назвать ряд космических превращений, через которые прошла Земля. Подумайте о маленьких заводах-растениях, которые наполнили кислородом атмосферу, прежде непригодную для дыхания. Вспомните случай, благодаря которому у рыбы возник позвоночник. Вспомните случай, позволивший млекопитающим сформировать плаценту — нечто, во много раз более удивительное, чем яйцо, хотя и яйцо для своего времени было великим достижением. Подумайте о бомбардировке Земли метеоритами, в результате чего климат изменился так резко, что динозавры погибли, а млекопитающие получили свой шанс. Я могла бы продолжать.

— Тебе всегда есть что сказать, — подала голос ее сестра, почти восхищенно.

— Наши старые юные предки ужасно боялись катастроф. Они боялись жить, полагаясь на удачу. Отсюда боги, и заборы, и супружество, и ядерное оружие, и все остальное. Не одержимость собственничеством, а обычный страх перед случаем. Постепенно охвативший всех. И они сами претворяют свои страхи в жизнь.

— Логично. Да. Я соглашусь, если только ты готова признать, что собственничество — один из симптомов этого страха перед случаем.

— Хорошо, Трокерн, раз ты так легко со всем соглашаешься, я скажу несколько слов и о сексе.

Они снова рассмеялись. За окном вперевалку, неуклюже продолжал свое странствие кочевой поселок, приводимый в движение потоками эгоства, излучаемого белыми многогранниками.

Эрмин положила руку на плечо сестры и погладила ее по волосам.

— Вот ты говорил, что один человек стремится обладать другим; как я догадываюсь, ты имеешь в виду прежний институт брака, который, возможно, был устроен подобным образом. И тем не менее супружество до сих пор кажется мне довольно романтичным.

— Романтичными кажутся многие убогие вещи, если смотреть на них через годы, — сказала Шойшал. — И когда глаза застилает дымка... Но супружество — отличный пример любви как политического акта. Здесь любовь просто притворство или в лучшем случае иллюзия.

— Я не понимаю, о чем ты. Ведь мужчины и женщины не обязательно должны были вступать в брак, верно?

— В основном браки заключали на добровольной основе, но существовало и давление общества, принуждающее вступать в брак. Иногда моральное давление, иногда экономическое. Мужчине нужен был кто-то, кто делал бы для него домашнюю работу и с кем можно было бы заниматься сексом. Женщинам нужен был кто-то, кто зарабатывал бы для нее деньги. Таким образом они объединяли свои способности.

— Какой ужас!

— Прочее же — романтические позы, — продолжала Шойшал, явно наслаждаясь собой.

— А как же страсть, как же любовные песни, сладкая музыка, литература, которую так чтили, самоубийства, слезы, клятвы — все публичное действо ухаживания, все приманки для ловушек, которые люди сами расставляли и в которые сами же попадались?

— Как ужасно это у тебя звучит!

— Ох, Эрмин, на самом деле все обстояло гораздо хуже, уверяю тебя. Не удивительно, что столько женщин выбирали удел проститутки... я хочу сказать, что брак был просто еще одной формой борьбы за власть: жена и муж сражались за превосходство в семье. В руках мужчины находились кнут и пряник материальных благ, а сила женщины, ее тайное оружие, скрывалась у нее между ног.

Они не выдержали и рассмеялись. Немолодой человек в соседней комнате, которого, кстати, звали СарториИрвраш, громко захрапел — скорее всего специально, из самозащиты.

— Твое оружие давным-давно перестало быть тайным, — заметил Трокерн.

Когда кочевой поселок оказывался слишком перенаселенным на чей-нибудь вкус, ему было нетрудно сменить геонавта и отправиться в другую сторону. Вокруг дрейфовало множество подобных городков, выбор был огромен. Некоторые предпочитали путешествовать долгим световым днем; другие отдавали предпочтение странствованиям по красивейшим местам; некоторым нравились только виды моря или пустыни. Везде на земном шаре были свои удовольствия.

Новый образ жизни этих людей и то, что доставляло им удовольствие, во многом отличало их от людей прежних. Новые земляне больше не были подвержены роковым страстям. Их гибкое и живое сознание подсказывало им, что правильно следовать скромным запросам, подчиняться без уступок Гайе, духу Земли, но не подчинять Гайю себе. Гайя тоже не желала властвовать над людьми, к чему некогда стремились их воображаемые боги. Люди стали частью этого земного духа. И еще приобрели способность к духовному прозрению.

Смерть перестала играть ведущую роль Инквизитора в людских делах, как это было когда-то. Теперь смерть стала лишь мелкой статьей в незначительной бухгалтерии, где стояло на балансе и человечество: Гайя была общей могилой, откуда регулярно вырастали новые всходы.

Было и измерение, где ощущалось влияние Гелликонии. Из зрителей мужчины и женщины постепенно превращались в участников. Картины чужой жизни поступали с Аверна все реже и гасли в похожих на воткнутые вертикально ракушки аудиториумах, а связи сопереживания крепли. В этом смысле человечество — человеческое сознание — преодолело пространство, чтобы стать глазами Всеобщей Прародительницы, позаимствовать силу у далеких собратьев на другой планете.

Что могло принести будущее этой форме духовного распространения человечеством своего сознания в космосе, трудно было предположить, оставалось только ждать.

Признав отведенную им роль удобной и достойной, земляне ступили в магический круг бытия. Они забыли свои старинные жадные желания. Весь мир принадлежал им, и они были частью этого мира.

Когда снаружи уже темнело, Эрмин сказала:

— Вот вы говорили о любви как о политическом акте. А ведь так мало нужно, чтобы привыкнуть к этому. Но было ли в укладе старого общества что-то, что страдало от разрушения брака? Кстати, как это называлось? ЯндолАнганол прошел через это? Ах да, развод. Такой удар по собственничеству, не правда ли?

— И по тем, кто считал себя обладателем детей, — прибавила Шойшал.

— Вот вам пример любви, заплутавшей в дебрях политики и экономики. Они просто не могли понять, что случайностей не избежать. Это был единственный каприз Гайи, в котором она решила проявить себя.

Трокерн выглянул к окошко и указал на геонавта.

— Я не удивлюсь, если Гайя прислала эти объекты для того, чтобы они завладели нами и вытеснили, сменив на лестнице эволюции, — сказал он с мрачной насмешкой. — В конце концов, эти существа много прекраснее и функциональнее нас — взять хотя бы их скорость размножения и невозмутимость.

На небе появились звезды, и троица выбралась из медленно движущегося домика и зашагала рядом. Эрмин взяла своих спутников за руки.

— Пример Гелликонии показывает нам, сколько жизней в прежние времена приносили в жертву жажде обладания территорией и собственничеству влюбленных. И никто не обращал внимания на то, что в конце концов это убивало любовь. Хватило одной-единственной ядерной зимы, чтобы раса людей избавилась от этого наваждения. Мы поднялись на высший уровень жизни.

— Интересно, что еще подстерегает нас впереди, о чем мы еще не знаем, какой наш недостаток? — спросил Трокерн и рассмеялся.

— Ну, с тобой все ясно, — язвительно сказала Эрмин. Мужчина куснул ее за ухо. В своей комнате заворочался СарториИрвраш и что-то проворчал, словно в знак одобрения, словно он и сам был не прочь отведать эту розовую мочку. Он проснулся час назад и уже почти решил выбраться наружу, чтобы насладиться тропическими сумерками.

— Вот о чем я подумала в этой связи, — сказала Шойшал, взглянув на звезды. — Если моя теория случайности хоть в чем-то верна, из нее можно понять, отчего в старые времена люди так и не сумели найти разумную жизнь нигде, кроме Гелликонии. Гелликония и Земля похожи, им просто повезло. Мы порождение цепочки случайностей. На других планетах все происходило на основе геофизического плана. В итоге ничего не случалось. Нет истории, рассказывать не о чем.

Они стояли, глядя вверх на бесконечность неба.

Сказанное Трокерн пропустил мимо ушей.

— Глядя на простор галактики, я всегда испытываю несказанное блаженство. Всегда. С другой стороны, звезды всегда напоминают мне о чудодейственной сложности и завершенности органического и неорганического миров, низводящихся к нескольким физическим законам, в своей благословенной простоте внушающим восторг...

— И тем более ты счастлив оттого, что звезды неизменно дают тему для рассуждения... — в тон подхватила одна из сестер.

— С другой стороны, дорогая... О, я счастлив оттого, что я сложнее червя или мухи и благодаря этому способен читать и видеть прекрасное в физических законах.

— Опять старая песенка о Боге, — подала голос Шойшал. — Ты все время пытаешься понять, есть ли хоть капля смысла в этих россказнях. Возможно, правда в том, что Бог просто старый ворчун и ты ждешь не дождешься известия о его смерти...

— ...или в том, что он удалился для размышлений на планету пустынь...

— ...или для того, чтобы пересчитать там все песчинки...

Рассмеявшись, они бегом бросились догонять свое жилище.

* * *

Шли годы. Все было просто. От заключенного требовалось одно: тянуть за цепь, и годы уходили один за другим. Колесо катилось сквозь полные звезд небеса.

Отчаяние сменилось смирением. Очень нескоро смирение сменила надежда, грянула, словно фанфары, словно рассвет.

Стиль и тон рисунков и надписей на направляющей внешней стене изменились. Появились рисунки обнаженных женщин, надписи, полные упований и хвастовства, — о внуках, страх за жен. Были календари отсчитывающие в обратном порядке годы; числа росли с каждым минувшим теннером.

А кроме того, оставались и надписи, связанные верой, повторявшиеся с одержимой настойчивостью на каждом метре стены до тех пор, пока через несколько теннеров автор наконец не выдохся. Одна из таких надписей произвела на Лутерина особое впечатление, заставив надолго задуматься: «ВСЯ МУДРОСТЬ МИРА СУЩЕСТВОВАЛА ВСЕГДА. ТОЛЬКО ИСПИВ МУДРОСТИ, ТЫ МОЖЕШЬ ЕЕ УВЕЛИЧИТЬ».

И снова он тянул за цепи вместе с незримыми товарищами, над ним ревели трубы, и Колесо скрипело на своих зубцах и катках, пока наконец Лутерин не заметил, что его камера осветилась чуть ярче обычного. Он продолжал трудиться. С каждым часом Колесо продвигалось на добавочные 10 сантиметров вперед, и с каждым часом света прибавлялось. Мало-помалу в каменную келью входили желтые сумерки.

Ему показалось, что он попал в рай. Сбросив меха, он схватился за десятизвенную цепь и принялся тянуть с удвоенным рвением, криком призывая своих невидимых товарищей сделать то же самое. На исходе двенадцатичасового периода работы близ передней части стены появилась заметная освещенная щель. Камеру заполнила священная субстанция, мерцающая и переливающаяся в дальнем углу помещения. Лутерин упал на колени и закрыл глаза, рыдая и смеясь.

Когда период труда закончился, щель у передней стены осталась. Щель была шириной 240 миллиметров — пройдет половина малого года, и выход из камеры Лутерина снова окажется перед дверью из монастыря Бамбек. Он заметил соответственную надпись на граните, гласящую: «МИР ОТДЕЛЯЕТ ОТ ТЕБЯ ПОЛОВИНА ГОДА: ДУМАЙ, КАКУЮ ВЫГОДУ ТЫ МОЖЕШЬ ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ЭТОГО».

В скале было вырублено глубокое окно. Далеко ли простиралось это окно, прежде чем превратится в окно во внешний мир, понять было трудно. Дальний конец окна был забран решеткой. За решетками виднелись деревья, каспиарны, клонящиеся под порывами ветра.

Лутерин бесконечно долго смотрел на эти деревья, потом пошел к койке и опустился на нее, переживая красоту зрелища. Окно было отчасти засыпано щебнем. Сквозь оставшуюся щель лился драгоценный свет, наполняющий дальний угол камеры чудесным сиянием и превращающий его в кусочек рая. Свет всего мира, казалось, благословенно вливался в голову Лутерина. Он создавал невероятно глубокие и разнообразные тени, придающие каждому углу более чем скромной камеры очертания полутонов такой степени, которые не только никогда раньше не были свойственны ей, но которых он никогда раньше не наблюдал в мире свободы. Он снова вкушал экстаз существования.

— Инсил! — выкрикнул он в сумерки. — Я возвращаюсь!

На следующий день он совсем не работал, но наблюдал за тем, как животворное окно движется вдоль внешней стены. На следующий день он снова отказался тянуть за цепи, и окно снова передвинулось и почти полностью исчезло. Но даже небольшого оставшегося зазора хватило для того, чтобы пропустить в его темницу достаточное количество благодатного света. Когда на четвертый рабочий день даже эта щель исчезла — разумеется, для того, чтобы очаровать узника следующей камеры, — Лутерин почувствовал себя несчастным.

Начался период сомнений. Страстное стремление оказаться на свободе сменил страх перед тем, что он там обнаружит. Что Инсил могла сделать с собой? Могла ли она навсегда покинуть столь ненавистное место?

А мать? Вдруг она уже умерла — ведь прошло столько времени. Он воспротивился порыву погрузиться в паук и узнать наверняка.

И Торес Лахл. Что ж, он успел ее освободить. Возможно, она просто вернулась в родной Борлдоран.

Какова теперь политическая ситуация? Кто занял пост олигарха, и как он проводит в жизнь указы прежнего олигарха? Убивают ли, как прежде, фагоров? Продолжается ли борьба между церковью и государством?

Он задумался о том, как к нему отнесутся, когда он выйдет наконец на волю. Возможно, его сразу схватят и все равно казнят. Вопрос был старый как мир: до сих пор, по прошествии десяти малых лет, не было известно, кто он на самом деле, святой или грешник. Герой или преступник? Само собой, путь к посту Хранителя Колеса ему теперь закрыт.

Он начал вести разговоры с воображаемой женщиной, достигая в этих монологах необыкновенного согласия, проявляя красноречие, которое никогда прежде не было ему свойственно, никогда — лицом к лицу с собеседником.

— Что за жизнь у людей, настоящий лабиринт! Гораздо проще быть фагором! Эти создания не знают мучений надежд. Когда ты молод и юн, то тешишь себя несбыточной надеждой на то, что рано или поздно обязательно произойдет что-то чудесное. Потом ты наследуешь ограниченные надежды своих родителей, встречаешь прекрасную женщину, стараешься стать прекрасным для нее.

В то же самое время.

В то же время ты чувствуешь, что во всей массе случайных возможностей, в чаще противоречивых мнений есть что-то живое, что возможно узнать — узнать и понять. И ты, вне всякого сомнения, со временем это узнаешь и преобразуешь тайну в связные понятия. И потому естественная жизнь человека — средоточие мира — возникает из дымки в сиянии чистого света, в картине полного понимания.

Но на самом деле не все так ясно. И коль скоро это не так, откуда возникает мысль, чтобы мучить и раздражать нас? Все годы, что я провел тут, все мысли, что пронеслись в моей голове, — все это ушло...

И он сильными руками хватался за конец короткой цепи, одной из бесчисленного ряда цепей. Отсчет дней по каменным календарям убыстрялся. Приближался прежде невообразимый день, когда он должен будет оказаться на свободе среди других человеческих существ. Что бы ни случилось, молился он богу Азоиаксику, пусть ему снова доведется вкусить любовь женщины. В его воображении Инсил больше не была далекой.

С севера дул ветер, принося с собой частицы вечной ледяной шапки. Мало что могло уцелеть на пути этого ледяного дыхания. Даже жесткие листья каспиарнов, когда дул ветер, заворачивались вокруг стволов наподобие парусов.

Долины были засыпаны снегом, росли высокие сугробы. Год за малым годом свет угасал.

К часовне короля ЯндолАнганола теперь был выстроен крытый проход. Проход был грубо укреплен упавшими сучьями и валежником, но свое назначение выполнял надежно, предохраняя тропу от снега до самой утонувшей в сугробах двери.

Впервые за много веков в этой часовне жили. В углу у небольшой печки сидели двое, женщина и мальчик. Женщина следила за тем, чтобы дверь всегда была заперта на засов, и закрывала ставни на окнах так, чтобы снаружи не было видно, что в печи горит огонь. У нее не было никакого права находиться здесь.

Вокруг часовни она расставляла капканы, которые нашла ржавеющими в одном из углов часовни. В ее ловушки попадались небольшие зверьки, и пищи хватало. Только в самых редких случаях она позволяла себе показаться в деревне Харнабхар, хотя там она уже давно сдружилась с хозяином лавочки, торгующим рыбой, которую везли издалека, от моря — проходимой для саней древней тропой через горы, по которой она когда-то приехала сюда сама.

Она научила своего сына читать. Она писала в пыли буквы, потом подводила сына в стенам, где мальчик мог увидеть начертанные буквы различных текстов. Она объясняла ему, что буквы и слова суть символы идеальных вещей, многих из которых не существует и не существовало никогда. Она хотела за чтением внушить мальчику мораль и выдумывала для него забавные истории, над которыми они смеялись вдвоем.

Когда ребенок засыпал, она сама читала надписи на стенах.

Она постоянно думала о том, что привело сюда первого хозяина этой часовни, жителя города Олдорандо. Их жизни пересеклись странным образом, через многие мили и века. Он удалился сюда в изгнание, чтобы понести наказание за свои грехи и преступления. Потом, в конце жизни, к нему присоединилась странная женщина из Димариама, далекой страны Геспагорат. Король и его спутница оставили документ, который Торес читала часами. Иногда ей казалось, что рядом с собой она ощущает беспокойный дух короля.

Шли годы, и вот уже она рассказывала эту историю подрастающему сыну:

— Проклятый король ЯндолАнганол принес много зла стране, где родилась твоя мать. Он был верующим человеком, но убил свою веру, и с этим ужасным противоречием не смог жить дальше. Поэтому он пришел в Харнабхар и служил здесь в Колесе десять лет, как теперь служит твой отец.

Прежде чем отправиться сюда, ЯндолАнганол оставил на родине двух королев. Наверное, он был очень злой, но здесь, в Сиборнале, его считают святым.

После того, как он вышел из Колеса, с ним поселилась женщина из Димариама, о которой я говорила тебе. Как и я, она была врачом. Но, как бы сказать, и не только: например, она занималась торговлей. Ее звали Иммия Мунтрас, и, услыхав зов веры, она отправилась на поиски короля. Возможно, она стала утешением старику. Она заботилась о нем. Она была хорошим человеком.

Мунтрас обладала знанием, которое считала драгоценным. Видишь, вот здесь она все записала, слово в слово, во времена Великого Лета, когда людям казалось, что грядет конец света, точно как теперь.

Эта госпожа Мунтрас что-то знала о человеке, который прибыл в Олдорандо из другого мира. Это кажется невозможным, но я видела в жизни столько удивительного, что теперь готова поверить всему. Останки дамы Мунтрас теперь лежат у входа в часовню рядом с останками короля. А вот ее записи.

Человек из другого мира рассказал ей о чуме. Чужеземец сказал, что жирная смерть — необходимая болезнь, что у тех, кто выжил, меняется обмен веществ, чтобы они могли пережить Зиму. Без подобных изменений метаболизма человечество не сможет пережить лютые холода Вейр-Зимы.

Переносчики чумы — вши, которые живут на фагорах и могут попадать с двурогих на людей. Укуса вши достаточно, чтобы заразить человека чумой. Но только от чумы происходит метаморфоза тела. Значит, без фагоров нам не пережить Вейр-Зиму.

Это знание дама Мунтрас несколько веков назад старалась распространить в Харнабхаре. И все равно тут убивают фагоров, и государство делает все, что только в его силах, чтобы сдержать чуму. Лучше было бы стараться расширить познания в медицине и изобрести новые лекарства, чтобы люди, заразившиеся чумой, могли бы выжить.

Так, бывало, говорила она, а сама рассматривала в полутьме лицо сына.

Мальчик слушал. Потом играл с драгоценностями, оставшимися в сундуках, ранее принадлежавших проклятому королю.

Однажды вечером, когда мальчик играл, а его мать читала, в дверь часовни постучали.

Подобно медленно текущим временам Года, Великое Колесо Харнабхара всегда завершало свой круг.

Для Лутерина Шокерандита это означало, что Колесо наконец совершило полный оборот. Его камера, его обитель наконец обратилась к выходу. Стена толщиной всего 0,64 метра отделяла его камеру от камеры впереди, куда только что вошел доброволец, решившийся обречь себя на 10 лет тьмы и однообразного плавания Гелликонии к свету.

Во тьме ожидали стражи. Они помогли Лутерину выбраться из места его заключения, но сразу не отпустили его, а осторожно повели вверх по винтовой лестнице. Свет постепенно разгорался; Лутерин задохнулся и зажмурился от яркого света.

Его поместили в небольшую комнату внутри монастыря Бамбек. На некоторое время он остался один.

Вошли две рабыни, осторожно, украдкой поглядывая на него. За рабынями вошли рабы, они принесли ванну для купания и горячую воду, а также серебряное зеркало, полотенце, бритвенные принадлежности и чистую одежду.

— Все это посылает вам в знак внимания Хранитель Колеса, — сказала одна из рабынь. — Не каждому гребцу перепадает такая милость, уж будьте уверены.

Когда запахи трав и притираний достигли ноздрей Лутерина, он наконец понял, как нестерпимо воняет его одежда, как глубоко впитался метановый дух Колеса в его тело. Он позволил женщинам снять с него истрепавшиеся меха. Рабыни отвели его в ванну. Он лежал в теплой воде и наслаждался, пока его тело омывали. Ему казалось, что он умер.

После его вытерли и напудрили, а затем облачили в чистую новую одежду из теплой плотной материи.

Потом Лутерина подвели к окну, чтобы он выглянул наружу, и свет едва не ослепил его.

Он смотрел на городок Харнабхар с огромной высоты и видел домики, по крыши засыпанные снегом. Единственным, что двигалось, были сани, влекомые тремя лойсями, да птицы, кружащие в небе над головой, словно решившие увековечить смысл Колеса.

На первый взгляд все выглядело благополучно. Снежная буря утихла, на юге ветер разогнал облака, открыв островки голубого неба. Было очень ясно. Слишком светло. Он отвернулся, прикрыв рукой глаза.

— Какое сегодня число? — спросил он женщин.

— Год на дворе 1319, а завтра наступит Мирквир. Теперь вам следует побриться, и тогда вы точно на тысячу лет помолодеете.

Его борода росла во тьме подобно плесени. Она была пронизана сединой и доходила до пояса.

— Сбрейте бороду, — велел он. — Мне нет и двадцати четырех. Я еще молод, ведь так?

— Я слышала о людях постарше вас, — ответила женщина, подходя к нему с ножницами.

После его отвели к Хранителю Колеса.

— Просто формальная аудиенция, — сказал Лутерину прислужник, провожая его по лабиринтам монастыря. Лутерину нечего было сказать на это. Количество накопленных им впечатлений превышало способность восприятия; он не мог не думать о том, что когда-то считал себя наследником звания Хранителя Колеса.

Он молчал и тогда, когда его ввели в помещение, которое показалось ему огромным залом. Хранитель сидел в деревянном кресле, по обе стороны стояла пара мальчиков в одеждах духовных лиц. Дигнитарий жестом приказал Лутерину приблизиться.

Щурясь от яркого света, тот осторожно пересек освещенное пространство, пораженный количеством шагов, которые пришлось сделать, чтобы оказаться перед Хранителем.

Хранитель оказался внушительным человеком в пурпурных одеждах. Его лицо, казалось, вот-вот лопнет. Как и одежды, оно, испещренное жилками, ползущими по щекам и носу, словно лозы винограда, было пурпурным. Глаза Хранителя слезились, в уголках рта собиралась слюна. Лутерин позабыл, что на свете бывают такие лица, и рассматривал его с любопытством, пока лицо изучало его самого.

— Поклонись, — прошипел один из мальчиков, и он поклонился.

Хранитель заговорил глухим клокочущим голосом:

— И вот ты снова среди нас, Лутерин Шокерандит. Прошло десять лет, и все это время церковь заботилась о тебе — иначе твои враги бросили бы тебя в тюрьму в наказание за отцеубийство.

— И кто же они, мои враги?

Слезящиеся глаза оказались зажатыми между складками век.

— О, у убийцы олигарха враги найдутся везде, явные и тайные. Но чаще всего эти враги оказываются и врагами церкви. Так что мы смогли сделать для тебя то, что сделали. Кроме того, у нас было чувство... что мы у тебя в долгу.

Хранитель усмехнулся.

— Мы поможем тебе уехать из Харнабхара.

— Но я не собираюсь уезжать из Харнабхара. Здесь мой дом.

Пока он говорил, слезящиеся глаза смотрели на губы Лутерина и ни разу не встретились с его глазами.

— Ты можешь и передумать. А теперь ты должен доложиться Владетелю Харнабхара. Когда-то — ты, верно, помнишь — Владетель и Хранитель Колеса располагались в одном месте. Теперь, после того как между церковью и государством произошел раскол, они расположены в разных местах.

— Владыка, могу я спросить?

— Спрашивай.

— Мне еще нужно многое понять... Кем считает меня церковь, святым или грешником?

Чтобы ответить, Хранителю пришлось откашляться.

— Церковь не может оправдать отцеубийство, поэтому я думаю, что ты признан грешником. Как же иначе? Возможно, за десять лет, проведенных в Колесе, ты искупил свой грех... В то же время лично я, говоря между нами... я хочу сказать, что ты избавил мир от величайшего злодея, поэтому сам я считаю тебя святым.

Хранитель рассмеялся.

«Значит, могут быть и тайные враги», — подумал Лутерин. Поклонившись, он повернулся и пошел прочь, но Хранитель окликнул его, приказывая вернуться.

Хранитель поднялся на ноги.

— Так ты не узнал меня? Я Хранитель Колеса Эбсток Эсикананзи. Эбсток — старый друг. Когда-то ты собирался жениться на моей дочери, Инсил. Как видишь, я занял довольно значительный пост.

— Если бы отец остался жив, ты никогда бы не занял пост Хранителя.

— Кого же мне винить? У нас с тобой одна причина чувствовать благодарность.

— Благодарю вас, владыка, — отозвался Лутерин и покинул августейшее общество, взволнованный замечанием по поводу Инсил и полный мыслей о ней.

Он понятия не имел, куда ему придется отправиться, чтобы доложиться Владетелю Харнабхара. Но Хранитель Эсикананзи уже все устроил. Лутерина ожидал ливрейный раб с санями, на которых меховой полог защищал седока от холода.

От скорости у него захватило дух, а от звона колокольчика на упряжи закружилась голова. Едва сани тронулись, он крепко зажмурил глаза и не открывал всю дорогу. По сторонам раздавались голоса, похожие на пение птиц, полозья скрипели по льду, навевая какие-то воспоминания — он не мог понять о чем.

Воздух пах горечью. Насколько он успел разглядеть Харнабхар, пилигримов тут больше не было. Дома стояли с закрытыми ставнями. Все, казалось, уменьшилось и сгорбилось по сравнению с тем, что он помнил. Кое-где в верхних окнах горел свет — в жилых домах и в лавках, которые еще работали. Его глаза болели от света. Он откинулся в санях, кутаясь в мех, вспоминая Эбстока Эсикананзи. Он знал этого ворчуна и отцовского приятеля с самого детства, но ему никогда не приходилось сталкиваться с ним близко, говорить по душам; Эбсток должен был пуще других печалиться о судьбе своей дочери Инсил.

Сани заскрипели и остановились, колокольчики весело звякнули. Их тонкие голоса тонули в звоне большего колокола.

Он заставил себя открыть глаза и оглядеться.

Они проехали сквозь огромные ворота. Он узнал и ворота, и домик сторожа у ворот. За этими воротами он родился. По обе стороны от дороги громоздились теперь трехметровые сугробы. Должно быть, теперь они проезжали — да, конечно — через Виноградник. Впереди уже показалась крыша знакомого дома. Колокол, голос которого невозможно было забыть, звенел неумолчно.

Шокерандит погрузился в теплые воспоминания о тех днях, когда, еще мальчик, волоча за собой небольшие санки, бежал к парадной лестнице. На вершине лестницы стоял отец, в ту пору остававшийся дома, и улыбался, протягивая к нему руки.

Сейчас у парадных дверей стоял вооруженный часовой. Саму дверь на треть закрывала небольшая будка, где часовой прятался от холода. Часовой стукнул кулаком к дверь, раб открыл двери и занялся Лутерином.

В прихожей без окон на стенах горели газовые рожки, создаваемые пламенем нимбы отражались в полированном мраморе. Он немедленно отметил, что огромное, вечно пустое кресло унесли.

— Мать здесь? — спросил он раба. Раб молча вскинул голову и повел Лутерина к лестнице. Стараясь подавить всякие чувства, тот сказал себе, что должен был стать Владетелем Харнабхара — и Хранителем.

В ответ на стук раба голос пригласил его войти. Лутерин вошел в старый кабинет отца. В прежние годы он постоянно был заперт, и входить туда воспрещалось.

При появлении Лутерина старая серая гончая, у камина, подняла голову и спросонья тявкнула. В камине за решеткой шипели и трещали смолистые поленья. В кабинете пахло дымом, собачьей мочой и чем-то вроде пудры. За толстым стеклом окна лежали сугробы и раскинулся бесконечный немой мир.

Навстречу вышел седой секретарь; его стан с годами утратил гибкость, что придавало старику сходство с жестким сучком, способным, однако, к ходьбе. Приветственно пожевав губами, секретарь без ненужных проявлений любезности предложил Лутерину стул.

Лутерин сел. Его взгляд медленно блуждал по комнате, где по-прежнему было полно отцовских вещей. Взять хотя бы старинное кремневое ружье или огниво, картины и подносы, карты, медную лампу, астрономические инструменты. Моль и древесный червь хорошо потрудились над мебелью в кабинете. На столе секретаря стояло блюдце с засохшим куском пирога, вероятно, принесенным сюда еще накануне.

Секретарь опустился за стол и поставил локоть рядом с тарелкой с пирогом.

— Сейчас хозяин занят — близится церемония Мирквира. Но он должен скоро прибыть, — сказал секретарь. Потом, помолчав, кивнул и добавил, внимательно присматриваясь к Лутерину:

— Кажется, вы не узнаете меня?

— Здесь слишком яркий свет.

— Я прежний секретарь вашего отца, Эванпорил. Теперь я служу новому Владетелю.

— Вы скучаете по моему отцу?

— Трудно сказать, наверно, нет. И тогда, и теперь я просто выполнял административные обязанности.

Секретарь принялся разбирать бумаги на столе.

— Моя мать по-прежнему здесь?

Секретарь быстро взглянул на него.

— Да, здесь.

— А Торес Лахл?

— Мне неизвестно это имя, сударь.

Тишину в комнате нарушал только сухой шелест бумаг. Лутерин задумался, потом, когда дверь внезапно открылась, поднялся. Позвякивая поясным колокольчиком, в кабинет вошел высокий худой человек с узким лицом и черными усами. Запахнутый в плотный черный с коричневым плащ, он остановился, глядя на Лутерина сверху вниз. Лутерин принялся рассматривать незнакомца в ответ, гадая, кто он — явный или неявный враг.

— Что ж... вот ты и вернулся в мир людей, где, уходя, успел устроить немалый переполох. Добро пожаловать. Олигархия назначила меня сюда Владетелем — на должность, далекую от моего прежнего церковного сана. Я — глас государства в Харнабхаре. Климат ухудшается, а с ним ухудшается сообщение с Аскитошем. Как ты, возможно, уже заметил, нам поставляют провиант из Ривеника, в остальном военные связи несколько... ослабли...

Человек продолжал говорить, поскольку Лутерин не отвечал, а явно имел намерение слушать.

— Мы позаботимся о тебе, хотя не думаю, что тебе будет удобно жить в этом доме.

— Это мой дом.

— Нет. У тебя больше нет дома. Это дом Владетеля и всегда им был.

— Но благодаря моему поступку вы заметно разбогатели.

— Если говорить об имуществе, то да, это правда.

Повисла тишина. Секретарь принес бокалы с йядахлом. Лутерин взял один из бокалов, поразился глубине розового свечения напитка, но пить не смог.

Владетель, продолжая неловко стоять, одним глотком осушил половину бокала, выдав свою нервозность. Потом проговорил:

— Да, конечно, ты долгое время был оторван от мира. Значит, ты не узнаешь меня; верно?

Лутерин не ответил.

Досадливо хмыкнув, Владетель продолжил:

— Прародительница, ты не очень-то разговорчив, верно? Когда-то давно я был твоим военачальником, архиепископом-военачальником. Мое имя — Аспераманка. Я полагал, солдаты не забывают своих боевых командиров!

Тогда Лутерин заговорил:

— Ах, Аспераманка... «Пусть потеряют немного крови!»... да, теперь я вас узнаю.

— Невозможно забыть, как твой отец, возглавлявший в ту пору олигархию, приказал уничтожить мою армию ради того, чтобы удержать чуму за границами Сиборнала. Мы с тобой среди тех немногих, кому удалось избежать смерти.

Аспераманка пригубил йядахл и прошелся по комнате. Теперь Лутерин узнал даже обычную гневную складку бровей военачальника.

Лутерин поднялся.

— Я хотел бы спросить. Кем считает меня государство, святым или грешником?

Ногти Владетеля забарабанили по стеклу.

— После того как твой отец... умер, последовал период смуты в различных частях Сиборнала, населенных разными народами. С тех пор законы ужесточились — появились новые, которые должны провести нас через Вейр-Зиму, — но в ту пору все обстояло немного иначе. Сказать по правде, в тут пору народы испытывали особое чувство к олигарху Торкерканзлагу Второму. Его законы не пользовались... особой популярностью.

Поэтому олигархия распустила слух — по моему наущению, — будто тебе было поручено убить отца, чьи действия начинали выходить из под контроля Совета. К этому также добавляли, что ты уцелел во время бойни у Кориантуры лишь потому, что с самого начала был агентом олигархии. Благодаря таким слухам твоя популярность существенно возросла, и мы смогли преодолеть разброд и шатания.

— Значит, вы окружили мое преступление ложью?

— Мы просто использовали твой бесполезный и отчаянный поступок. Одним из итогов было вот что: государство официально объявило тебя... можно сказать, что и «святым», почему нет? — но точно героем. Твое имя обросло легендами. Хотя сам я всегда считал тебя грешником чистой воды. Для таких случаев мне достаточно моих прежних религиозных убеждений.

— И благодаря своим религиозным убеждениям вы сумели найти себе теплое местечко в Харнабхаре?

Аспераманка улыбнулся и потянул себя за усы.

— Я очень скучаю по Аскитошу. Но открылась вакансия — место Владетеля в провинции — и я принял должность... Как человек-легенда, как герой исторических книг, ты должен принять мое гостеприимство на одну ночь. Как гость, не как узник.

— А моя мать?

— Она здесь. Она больна. Она вряд ли теперь узнает тебя, так же как ты не узнал меня. Поскольку в Харнабхаре ты в своем роде герой, я хотел бы, чтобы завтра ты посетил со мной церемонию Мирквира, где будет присутствовать и Хранитель. Люди должны видеть, что мы не причинили тебе вреда. Будет устроен пир.

— Вы хотите меня немного откормить...

— Не понимаю. После церемонии мы сделаем для тебя все, о чем ты попросишь. Советую тебе отправиться из Харнабхара в ближайшую к столице провинцию и поселиться там.

— Хранитель тоже мне это советовал.

Он пошел навестить мать. Лорна Шокерандит лежала в постели, худая и неподвижная. Как и предупреждал Аспераманка, она не узнала сына. В ту ночь Лутерину снилось, что он по-прежнему в Колесе.

Следующий день начался с большого переполоха и звона колоколов. Непривычный запах еды достиг комнаты, где спал Лутерин. Он узнал ароматы блюд, отведать которые когда-то мечтал. Теперь же он мечтал о той скромной трапезе, к которой привык, о той пище, которую спускали к нему по узкому колодцу в гранитной стене Колеса.

Пришли рабы, чтобы помочь ему умыться и одеться. Он послушно делал то, о чем они просили.

В большом зале собралось много незнакомых Лутерину людей. Глядя на собравшихся из-за флагов, он не мог заставить себя выйти к ним. В зале царило сильное возбуждение. Поднявшись к Лутерину по ступенькам, Владетель Аспераманка взял его за руку и проговорил:

— Ты, кажется, не рад. Что я могу сделать для тебя? Для всех нас важно, чтобы сегодня ты был доволен.

Собравшиеся в зале принялись один за другим выходить наружу, где звенели колокольчики саней. Лутерин не мог заставить себя говорить. Он слышал вой ветра, как когда-то в Колесе.

— Хорошо, по крайней мере мы можем поехать вместе, и люди увидят, что мы друзья. Мы поедем в монастырь, где встретимся с Хранителем и его женой, а также со многими влиятельными лицами Харнабхара.

Аспераманка говорил что-то еще, очень оживленно, но Лутерин не слушал, сосредоточившись на том, чтобы спуститься по ступеням в зал, что превратилось для него в сложную задачу. Только когда они оказались снаружи и к ним подкатили сани, Владетель вдруг быстро спросил:

— Надеюсь, у тебя нет при себе оружия?

Лутерин покачал головой, они забрались в сани, и рабы заботливо укутали их мехами. И сани понеслись вперед между возвышающимися утесами сугробов.

Потом они повернули на север, ветер дохнул им в лицо, и двадцатиградусный мороз словно ударил еще сильнее.

Но небеса оставались чистыми, и, когда Лутерин с Владетелем ехали через притихший городок, стала видна огромная несимметричная масса, нависшая над горой Харнабхар.

— Это Шивенинк, третий по высоте горный пик на планете, — сказал Аспераманка, указывая на гору. — Что за провинциальная дыра! — он с отвращением фыркнул.

На минуту стали видны огромные, изрезанные голые склоны горы; потом видение снова пропало, и мрачный призрак, нависший над городком, погрузился в тучи.

По извилистой тропе сани доставили пассажиров к воротам монастыря Бамбек. Слуги помогли седокам выбраться из мехов. Рабы отворили врата, и прибывшие оказались в просторном зале, где уже собралось немало людей солидного вида.

Под взглядами окружающих они поднялись на несколько пролетов лестницы. Лутерин не испытывал интереса к тому, куда они направляются. Он прислушивался к рокоту голосов внизу. Углубившись в свои мысли, он представлял себе свою камеру внутри Колеса, каждую царапину на ее глухих сомкнутых стенах.

Наконец они добрались до зала под самой крышей монастыря. Зал был круглый. Пол покрывали два ковра, один белый, другой черный. Ковры разделяла металлическая полоса, проходившая через середину комнаты и разделявшая комнату на две равные части. Рожки с биогазом давали тусклый свет. Единственное окно, выходившее на юг, сейчас было задернуто тяжелой шторой.

На шторе было вышито Великое Колесо, катящееся по небесам, с гребцами, сидящими в крошечных камерах по периметру Колеса — в лазурных одеждах, с блаженными улыбками на лицах.

«Наконец-то мне стали понятны эти блаженные улыбки», — подумал Лутерин.

Музыканты в глубине зала играли тягучую мрачную мелодию. Лакеи с подносами обносили всех напитками.

Появился Хранитель Колеса, Эбсток Эсикананзи, и грациозно поднял руку в приветствии. Улыбнувшись и отвесив всем полупоклон, Хранитель тяжелой походкой направился туда, где стояли Владетель и Лутерин.

Эсикананзи и Аспераманка приветствовали друг друга, и Эсикананзи спросил:

— Сегодня твой друг более общителен?

Получив отрицательный ответ, Хранитель обратился к Лутерину, пытаясь придать своим словам оттенок искренности:

— Что ж, то, что ты сейчас увидишь, может быть, разговорит тебя.

Очень быстро обе важные персоны оказались в кольце приглашенных, и Лутерин осторожно протиснулся из центра группы. Кто-то тронул его за рукав. Он повернулся и увидел пару широко раскрытых глаз. Перед ним стояла стройная женщина и смотрела на него с испугом, с потрясенным вниманием, но осторожно. На женщине было платье до пола из темно-багрового бархата, с воротником из тонких кружев. И хотя женщина была уже немолода и лицо ее осунулось по сравнению с былыми временами, Лутерин немедленно узнал ее.

Он тихо произнес ее имя.

Инсил кивнула, словно ее подозрения подтвердились, и прошептала:

— Говорят, будто ты передвигаешься с большим трудом и никого не узнаешь. Как всегда, сплошная ложь! Видишь, Лутерин, как тяжело воскреснуть из мертвых и оказаться в той же лицемерной толпе — только постаревшей, еще более жадной... испуганной. Как ты находишь меня, Лутерин?

Откровенно говоря, ее голос показался ему жестким, лицо мрачным, а обилие драгоценностей в ушах, на запястьях, на пальцах, удивило.

Но более всего Лутерина поразили глаза Инсил. Они изменились. Зрачки казались огромными — из-за того внимания, с которым она смотрела на него, решил он. Белков почти не было видно, и он восхищенно подумал: «В этих зрачках можно увидеть душу Инсил».

Но ей нежно сказал:

— Два профиля в поисках лица?

— Я уже об этом позабыла. Жизнь в Харнабхаре с каждым годом становится все скучнее — грязнее, мрачнее, лживее. Но этого следовало ожидать. Все оскудевает. И наши души тоже.

Она потерла руки — жест, которого он не мог припомнить.

— Но ты продолжаешь жить, Инсил. Ты самая красивая женщина из всех, кого я помню.

Это признание далось ему не без усилия, и он понял, сколько труда потребуется для того, чтобы снова научиться общению. Преодолевая трудности светской беседы, он чувствовал, как в нем просыпаются старые привычки — среди прочих и привычка неизменно быть вежливым с женщинами.

— Не лги, Лутерин. Колесо изготовлено для того, чтобы превращать мужчин в святых, не правда ли? Ты обратил внимание, что я не спрашиваю тебя о том, что ты чувствовал там?

— Ты вышла замуж, Сил?

Ее глаза стали огромными. Она прошептала чуть слышно — но ее слова так и сочились ядом:

— Конечно вышла, болван! Эсикананзи лучше обращаются с рабами, чем с членами своей семьи. И какая женщина сможет выжить в этой глуши, не продав себя предусмотрительно человеку с тугим кошельком?

Она пошатнулась.

— Мы уже всесторонне обсудили этот знаменательный вопрос, когда ты был одним из кандидатов.

Она говорила чересчур быстро для него.

— Так ты продалась, Сил? Что ты имеешь в виду?

— Ты полностью оторвался от жизни, после того как воткнул нож в своего столь горячо любимого папу. Не сказать, чтобы я очень уж сильно винила тебя в том, что ты прикончил человека, который убил того, кто забрал мою драгоценную невинность, — твоего брата Фавина.

Слова, произнесенные с наигранной бодростью, пока Инсил улыбалась проходящим мимо, мгновенно открыли в сердце Лутерина старую рану. Сколько раз внутри Колеса он вспоминал водопад и смерть брата. Вопрос, почему Фавин, многообещающий молодой офицер, решился на последний прыжок, остался; объяснения отцовского духа не дали ему нужного ответа. Возможно, он сам все время старался не замечать ответ.

Забыв о том, кто в этой толпе людей с бледными губами мог увидеть его, он схватил Инсил за руку.

— Что ты хочешь сказать о Фавине? Ведь он покончил с собой.

Она резко вырвалась, улыбаясь.

— Ради Азоиаксика, не трогай меня. Мой муж здесь, и он смотрит. С этих пор между нами ничего не должно быть, Лутерин. Ступай прочь! Мне больно на тебя смотреть.

Он оглянулся по сторонам, лихорадочно обшаривая взглядом толпу. С другого края зала на него с неприкрытой враждебностью глядела пара глаз на длинном лице.

Он уронил бокал на пол.

— О, Прародительница... только не Аспераманка, этот предатель!

Красное вино пропитало белый ковер.

Махнув рукой Аспераманке, Инсил проговорила:

— Мы хорошая пара, Владетель и я. Он хотел невесту из благородной семьи. Мне нужно было выжить. Мы умеем делать друг друга счастливыми.

Когда Аспераманка отвернулся к своим собеседникам, Инсил язвительно произнесла:

— Все эти мужчины в коже, отправляющиеся верхом в леса... почему они так любят вонь друг друга? Когда они съезжаются вместе, эти кровные братья, в лесной глуши, то творят там тайные дела. Твой отец, мой отец, Аспераманка... Фавин был не похож на них.

— Я рад, если ты любила его. Мы можем уйти отсюда и поговорить наедине?

Инсил с отвращением оглянулась на присутствующих.

— Что нам принесет этот краткий миг откровенности, сколько сложностей и бед? Столько же, сколько принесло мне мое недолгое счастье. Фавин был не из тех, кто так рвется в каспиарны со своими толстозадыми приятелями. Он ездил ко мне.

— Ты сказала, что мой отец убил его. Ты пьяна?

В том, как Инсил говорила и как держалась, сквозило безумие. Снова оказаться рядом с ней, ступить в круг старых мучений — время будто остановилось. Словно отворили старый пыльный шкаф; но привычные вещи приобрели от старости вид уродливый и обветшалый.

Инсил не удосужилась даже кивнуть головой.

— У Фавина было все, для чего стоило жить... например, я.

— Не так громко!

— Фавин! — закричала она, и все головы повернулись к ним. Инсил двинулась сквозь толпу, Лутерин шагнул за ней. — Фавин узнал, что «охота» твоего отца подразумевала поездки в Аскитош и что отец — олигарх. Фавин все понял. Он бросил вызов твоему отцу. Твой отец застрелил его и сбросил с края утеса.

Женщина, исполняющая роль хозяйки, прервала их разговор, и они отошли друг от друга. Лутерин взял новый бокал йядахла, но тут же поставил вино, так сильно тряслись руки. На миг ему снова удалось обратиться к Инсил, перебив церковника, который что-то втолковывал ей:

— Инсил — то, что ты сказала, ужасно! Откуда ты узнала, что отец убил Фавина? Ты была там? Или ты лжешь?

— Конечно нет. Я узнала потом — когда ты валялся без чувств — своим обычным способом, подслушала. Мой отец все знал. Он был доволен — смерть Фавина была мне наказанием... Я просто не могла поверить в то, что услышала. Когда он обо всем рассказал моей матери, та смеялась. Я не верила своим ушам. Но в отличие от тебя не упала в обморок длиной в год.

— Но я ничего не знал... я ни о чем не подозревал, даже вообразить не мог.

Она взглянула на него с презрением, зрачками в пол-лица.

— Ты и сейчас сама наивность. Роковая наивность. О, я могу все рассказать...

— Инсил, только не говори никому, иначе наживешь кучу врагов.

Но ее взгляд был тверд, и она снова рассмеялась.

— От тебя мне нет и никогда не было никакого толку. Я уверена в том, что дети интуитивно чувствуют настоящий нрав родителей, не тот, который родители показывают всему миру. И ты чуял норов отца, его истинную природу, и притворился мертвым, чтобы избежать его мести. Но умерла на самом деле только я.

К ним шел Аспераманка.

— Через пять минут встретимся в коридоре, — быстро сказала Инсил Лутерину и повернулась к мужу, приветливо протягивая к нему руки.

Лутерин отошел в сторону. Он прислонился к стене, стараясь успокоить бурю чувств.

— О, Прародительница... — простонал он.

— Могу представить, как толпа угнетает вас, привыкшего к одиночеству, — проговорил кто-то, проходя мимо.

Вся его жизнь перевернулась и продолжала переворачиваться. То, что происходило с ним прежде, было фальшиво, он был другой, всю свою жизнь он притворялся другим. Даже его отвага на поле битвы — там ему удалось дать выход скрываемой столько времени муке — значит, это была вовсе не отвага? Быть может, войны — это просто освобождение от мук, а не чистое насилие? Он понял, что не знал и не понимал ничего. Он цеплялся за свою невинность, боялся правды.

Теперь он вспомнил, что после смерти брата пережил момент истины. Они с Фавном были очень близки. В вечер смерти Фавина он пережил физическое потрясение, однако отец объявил о смерти сына только на следующий день, сказал, что Фавин умер на день позже. И это небольшое на первый взгляд несоответствие поразило его юное сознание, все отравило. Постепенно — он мог это предвидеть — с освобождением от яда к нему придет радость. Но освобождение от яда еще не закончилось.

У него дрожали ноги.

В путанице собственных мыслей он почти забыл об Инсил. Ее странное состояние вселяло тревогу. Он зашагал к коридору, где она просила ждать, — со страхом гадая, что же еще услышит от нее.

Путь ему преградили церковники, и Лутерина вовлекли в оживленную беседу, преимущественно о важности момента и о том, чего ждать теперь, когда природа ожесточится еще больше. За разговором церковники пожирали маленькие мясные пирожки в форме птичек, и Лутерин подумал, что ему нет дела до этой церемонии, свидетелем и участником которой он оказался.

Разговор прервался, и все взгляды обратились к дальней стороне зала.

Аспераманка и Эбсток Эсикананзи по винтовой лестнице поднимались из зала в верхнюю комнату.

Воспользовавшись паузой, Лутерин выскользнул в коридор. Через минуту рядом с ним оказалась Инсил, она так спешила, что на ходу всем сухопарым телом устремилась вперед. Бледной рукой она приподнимала юбку, драгоценности блестели, словно кусочки льда.

— Я вынуждена быть краткой, — заговорила она без предисловий. — За мной постоянно следят, за исключением тех моментов, когда подают вино или когда всем приходится принимать участие в дурацких церемониях — как теперь. Кому какое дело, что мир внезапно провалится во тьму? Послушай, когда отсюда можно будет уйти, отправляйся в городок к торговцу рыбой. Лавочка в конце улицы Святости. Запомнил? Никому ничего не говори. «Целомудрие для женщин, тайна для мужчин», как говорится. Держи язык за зубами и храни тайну.

— Но о чем ты, Инсил?

Снова он задавал ей вопрос.

— Мой дорогой муж и мой дорогой отец замышляют избавиться от тебя. Убивать тебя, как я понимаю, они не станут — это может выйти им боком, и кроме того, они перед тобой в долгу — ты ведь так вовремя помог им избавиться от прежнего олигарха. Но после окончания церемонии постарайся не попадаться им на глаза и сразу отправляйся на улицу Святости.

Он с нетерпением вгляделся в ее гипнотические зрачки.

— Но что за тайная встреча — зачем мне туда идти?

— Я просто передаю просьбу, Лутерин. Надеюсь, ты еще не забыл имя Торес Лахл?

Глава 17

Закат

Трокерн и Эрмин уснули. Шойшал куда-то ушла. Геонавты, вожатые домиков, остановились, и поселок терпеливо дожидался появления на свет их потомства, наслаждаясь вечерней свежестью.

СарториИрвраш проснулся и потянулся, позевывая. Он сел, прислонился спиной к стене, почесал седую голову. Он давно уже завел привычку спать во второй половине дня и просыпаться около полуночи, чтобы размышлять в тихие ночные часы, пока его дух общался со странницей-Землей, дожидаясь наступления юного и мудрого рассвета. Он был учителем Трокерна. Свое имя он выбрал в честь старого книжника с Гелликонии, прожившего опасную жизнь, с чьим духом он встречался в минуты общения состраданием.

Через некоторое время он поднялся и вышел наружу. Он постоял, дыша воздухом и глядя на звезды, наслаждаясь ощущением ночи. Потом прошел к соседнему домику и разбудил Трокерна.

— Я сплю, — пробормотал Трокерн.

— Мне бы не пришлось будить тебя, если бы ты бодрствовал.

— Ммм...

— Ты кое-что похитил у меня, Трокерн. Мое объяснение того, почему на Земле жизнь пошла установленным порядком. Похитил с тем, чтобы произвести впечатление на дам.

— Как видишь, мне удалось произвести впечатление только на половину дамского общества.

Трокерн указал на Эрмин: та мирно спала, чуть выпятив губки, словно в своем полночном сне ожидала поцелуя.

— К сожалению, ты неверно изложил мои доказательства. Собственничество, некогда неотъемлемая черта человечества, вовсе не продукт страха, как ты утверждал, — хотя сам я называл ее продуктом «постоянной тревоги». Это продукт внутренней агрессии. Древние расы не знали настоящего страха: в противном случае они никогда бы не решились создать оружие, способное, что легко было предвидеть, уничтожить их всех. В корне всего лежит агрессия.

— Но агрессивность порождена страхом?

— Не стоит усложнять. Прежде чем начать бегать, нужно научиться ходить. Если мы возьмем для примера Гелликонию, то увидим, как поколение за поколением превращали там свою агрессивность и желание убивать в ритуал. Но самые ранние поколения землян вовсе не стремились обладать территориями или друг другом, как ты заявил.

— По правде говоря, СарториИрвраш, я чувствую, что сегодня днем ты плохо выспался.

— По правде говоря, я выспался хорошо, а проснулся, чтобы сказать правду.

Он обнял молодого человека за плечи.

— Не стоит чересчур увлекаться спорами. А если уж увлекаться, то аргументируя до конца. Древние люди искали способ обладать Землей, для чего старались поработить ее, загнать в ярмо бетона. Но этим их амбиции не исчерпывались. Их политики старались приобрести для своих доминионов большие территории, в то время как обычные люди утешались фантазиями о завоеваниях Вселенной и управлении галактиками. И в корне этого лежала агрессия, не страх.

— Возможно, ты прав.

— Нет, не стоит отвергать свою точку зрения так легко. Если я могу быть прав, то с такой же легкостью я могу и ошибаться. Нужно помнить о своих предках, которые, при всей своей озлобленности и порочности, все же позволили нам появиться на сцене.

Трокерн выбрался из комнаты. Эрмин вздохнула и повернулась, но так и не проснулась.

— Ночь теплая — давай пройдемся, — предложил СарториИрвраш.

Они двинулись вперед под звездным куполом, и Трокерн спросил:

— Как ты думаешь, учитель, сессии переосмысления способствуют самосовершенствованию?

— С биологической точки зрения мы остаемся тем, чем были, но можем улучшить свою социальную структуру, если повезет. Под этим я подразумеваю то направление, которого мы теперь придерживаемся — совершенно новое революционное слияние важнейших теорем физической науки с науками гуманитарными, науками об обществе и бытии. Конечно, основная наша функция как биологического вида — быть частью биосферы, и в этой роли мы наиболее полезны неизменными; наша роль может измениться только после нового изменения биосферы.

— Но биосфера беспрестанно меняется. Лето отличается от зимы, даже здесь, вблизи тропиков.

СарториИрвраш взглянул на горизонт и в глубокой задумчивости проговорил:

— Зима и лето — функциональные особенности стабильной биосферы, знамения вдохов и выдохов Гайи, происходящих в размеренном ритме. Человечеству приходится существовать в рамках этой функциональности. С точки зрения агрессивности это положение унылое, безнадежное; и тем не менее именно это в порядке вещей, а фантазии остаются фантазиями. Обыденность перестает быть обыденностью только в том случае, если всю жизнь заключить в рамки веры, подчинить себя вере полностью, во-первых, поместив во главу угла человечество, Повелителей Созидания, а во-вторых, проникнувшись уверенностью, что люди способны изменить свою участь, пожертвовав чем-то еще.

Подобный взгляд на вещи приводит к печальным последствиям, что мы видим на примере нашей сестры-планеты. Стоит только принять высокомерную веру в то, что этот мир или будущее хоть в чем-то «наши», как немедленно цена жизни для всех и каждого неизмеримо возрастает.

— Думаю, каждый из нас должен решать за себя, — сказал на это Трокерн.

Он обнаружил, что ему нравится бродить после заката.

С неожиданным жаром СарториИрвраш заявил:

— Да, к несчастью, это именно так. Нам приходится учиться на горьком опыте, а не на благоразумных примерах. И это странно. Но не думай, будто я считаю такое положение вещей нормальным. Гайя совершенно простодушно готова уступить нам главенствующее положение. Но на Гелликонии существуют фагоры, которые не позволяют человечеству расслабиться!

СарториИрвраш рассмеялся, рассмеялся и Трокерн.

— Я знаю, ты считаешь, что я мот и напрасно трачу время, — сказал Трокерн, — но разве Гайя не такая же мотовка, которая хватается за все сразу?

Его учитель взглянул на него по-лисьи хитро.

— Все и вся следует бросить на произвол судьбы, чтобы все и вся могло пожрать друг друга. Возможно, это не лучший способ установить порядок — вываривать лучшие виды в случайной смеси химического супа, выжидая, кто кого утопит первым. Мы вполне можем взять на вооружение приемы Гайи и организовать собственный гомеостаз.

В небе светила луна в последней четверти. СарториИрвраш указал на красную звезду, горящую низко над горизонтом.

- Видишь Антарес? Севернее — созвездие Орфея, Змееносца. Орфей — это большое темное пылевое облако примерно за семь световых лет от нас, состоящее из относительно молодых звезд. Среди них и Фреир. Фреир мог бы быть одной из дюжины ярчайших звезд в небе, если бы не пылевое облако. Там обитают фагоры.

Мужчины мысленно оценили расстояние и некоторое время молчали. Потом заговорил Трокерн:

— Ты никогда не думал, учитель, до чего фагоры напоминают демонов и дьяволов, которыми прежде пугали христиан?

— Это не приходило мне в голову. Но я всегда думал о более ранних аллюзиях, о Минотавре из древнегреческого мифа, существе, промежуточном между человеком и быком, затерянном в лабиринте наедине с собственной похотью.

— Чувствую, ты полагаешь, что люди-гелликонцы должны позволить фагорам существовать рядом с собой, для того чтобы установить правильный баланс биосферы.

— Предположительно... мы слишком многое пытаемся вообразить.

Наступила продолжительная пауза.

После чего СарториИрвраш неохотно проговорил:

— Я глубоко уважаю Гайю и ее сестру из созвездия Змееносца. Они обе — старейшие игроки с давних времен. Человечество научилось агрессии еще в утробе. Пользуясь древними аналогиями, люди и фагоры — это Каин и Авель, разве не так? Один из них должен уйти...

Над головами собрания запели трубы приятными приглушенными голосами, ничем не напоминавшими трубы, подающие сигнал к началу работы, ревущие под ногами, — никому, кроме Лутерина Шокерандита.

Дигнитарии в огромном зале проглотили последние птички-пирожки и приняли подобающий вид. Лутерин пробирался среди них, чувствуя себя громоздким среди стольких тощих фигур. Он потерял Инсил из виду.

Хранитель и Владетель, отец Инсил и ее муж, вновь спустились по винтовой лестнице. Поверх обычной одежды они облачились в алые с голубым шелковые балахоны и водрузили на головы странные уборы. Их лица, казалось, были отлиты из сплава свинца и плоти.

Бок о бок они прошли к зашторенным окнам. Потом повернулись и поклонились собранию. Собравшиеся замолчали, музыканты на цыпочках удалились из зала, боясь скрипнуть половицами.

Первым заговорил Хранитель Эсикананзи.

— Вы знаете причины, по которым много веков назад был построен монастырь Бамбек. Монастырь выстроили для служения Колесу. Сейчас мы стоим в месте величайшего акта веры, на какой могло оказаться способно/окажется способно человечество. Но, возможно, нам позволительно/будет позволено напомнить, почему именно это место избрали наши добродетельные предки, место, которое кое-кто считает самой отдаленной частью континента Сиборнал.

Позвольте обратить ваше внимание на железную полосу у вас под ногами, разделяющую зал на две половины. Эта полоса символизирует широту, на которой было воздвигнуто упомянутое сооружение. Мы находимся на пятьдесят пятом градусе от экватора и фактически стоим на самой параллели. Вам вряд ли нужно напоминать, что пятьдесят пятая широта — это граница полярного круга.

Тут он подал знак слугам. Занавесь, скрывающую окно, отдернули в сторону.

За окном, выходящим на юг, виднелся городок. Прозрачный воздух позволял разглядеть каждую подробность, в том числе и далекий горизонт, чистый, за исключением деревьев дэнниса.

— Мы должны быть счастливы оттого, что нам выпала такая возможность. Облака разошлись. Мы удостоены чести стать свидетелями мрачного события, которое будет отмечать весь Сиборнал.

В этом месте Владетель Аспераманка вышел вперед и взял слово. Высокий слог придавал выразительность его речи:

— Позвольте мне поддержать моего доброго друга и коллегу и повторить слово «посчастливилось». Нам конечно же/наверняка посчастливилось. Церковь и государство всегда сохраняли/сохраняют/будут сохранять союз народов Сиборнала. Чума уже сейчас/будет уничтожена, мы истребили большую часть фагоров на нашем материке.

Вы знаете, что наши корабли властвуют в морях. Кроме того, мы строим/закончим строительство Великой Стены, что станет актом веры, созвучным постройке нашего знаменитого Великого Колеса.

Сегодняшний День — это символ/станет символом наступления новой Великой Эры. Великая Стена пройдет через северную часть Чалца. Через каждые два километра на стене будет устроена дозорная башня, сама стена достигнет в высоту семи метров. Эта Стена вместе с нашими кораблями должна будет удержать/удержит неприятеля вдали от нашей территории. День Мирквира — предвестник грядущей Вейр-Зимы, но мы должны пережить Зиму, и наши внуки переживут Зиму, и наши правнуки. И мы вступим в Весну, в следующую Великую Весну, готовые завоевать всю Гелликонию.

Во время речи из зала доносились приветственные выкрики и рукоплескание. Окончание речи потонуло в бурных аплодисментах. Аспераманка опустил глаза, чтобы скрыть довольный блеск.

Эбсток Эсикананзи поднял руку.

— Друзья, грядет пятый час великого мрачного дня. Сейчас малая зима, и Беталикс скрывается за горизонтом. Светило вновь поднимется через четыре теннера, чтобы озарить мир своим мглистым светом, однако...

Хранитель смолк: все отвернулись от него к окну.

Внизу в городе разожгли костер. Похожие на муравьев горожане, одетые в шерстяные куртки или меха, весело плясали вокруг огня, вскидывая вверх руки.

Зрителям в зале принесли новые напитки. Едва угощение появилось, бокалы стремительно опустели, и руки протянулись за новой порцией. Вельможная толпа заволновалась, бледные лица составляли мрачный контраст со счастливыми муравьями внизу.

Удары колокола возвестили о наступлении полудня. Словно в ответ на голос бронзы в южной части горизонта произошла перемена.

В этой части панорамы петляла, уходя прочь от городка, дорога. Кругом простиралась белоснежная равнина, деревья и дома стояли заиндевелые. Из-за жилищ время от времени вылетали снежные вихри, стелющиеся по ветру, словно усики дыма возле только что потушенной свечи. Сам горизонт был чист и светел в лучах зари — восхода одного из солнц.

Над скованным льдами горизонтом в небе появился багровый, цвета запекшейся крови, краешек — верхняя часть шара Фреира.

— Фреир! — вырвался у зрителей возглас, словно, произнеся имя светила, можно было получить власть над ним.

Поток света залил землю, отбросив тени, окрасив розовым гряду далеких холмов, и те засверкали на фоне стального неба. Лица собравшихся в зале заалели. Только городок внизу, где вокруг костра продолжали кружить муравьи, тонул в сумерках.

Избранные смотрели на ломтик светила. Ломтик завис над горизонтом, не увеличиваясь в размерах. И самый внимательный взгляд не смог уловить мгновение, когда, вместо того чтобы расти, диск Фреира начал уменьшаться. Восход мгновенно перешел в закат.

Свет исчез из мира. Гряда далеких холмов таяла, растворяясь в густеющем мраке.

Драгоценный осколок Фреира совсем уменьшился. К этому времени огромное светило уже давно закатилось: перед глазами оставался лишь мираж: преломленное сквозь толщу атмосферы изображение реальной звезды, скатившейся за горизонт. Но никто не мог отличить мираж от настоящей звезды. Мирквир уже начался, хотя никто об этом не знал.

Красное отражение уменьшилось.

Затем разделилось на осколки света. Затрепетало.

И исчезло.

На многие столетия Фреир превратился в мотылька, упорхнувшего за гору, в мотылька, который появится еще не скоро. В течение малого лета Беталикс будет светить в небесах как прежде; но малые зимы станут проходить во тьме Великой Зимы. Северные сияния будут развертывать свои громадные полотнища над горными грядами. В небесах будут время от времени сверкать метеориты. Иногда покажутся хвостатые кометы. На следующие девяносто поворотов Великого Колеса главный источник освещения, эта тяжеленная топка, породившая сынов Фреира, станет всего лишь легендой.

Для очевидцев Мирквир стал Последним Днем, концом света, не менее. Безликое божество, правящее биосферой, было бессильно вмешаться, надеясь разве что на близорукость людей, на их самостоятельность, на глубину физического потрясения. Божество неслось навстречу переменам вместе со своим миром. Видимый с большего расстояния Фреир продолжит сиять и будет сиять до тех пор, пока его относительно краткий жизненный цикл не завершится: посему тьма была лишь местным условием, явлением преходящим.

Но большей части мира природы приходилось покоряться судьбе. На суше растительный сок, семена, пыльца будут ждать, повсеместно погрузившись в долгую спячку. В море сложный механизм пищевых цепочек без помех продолжит свое существование. И только человечество поднимется над прямой необходимостью. У человечества есть неведомые людям резервы сил, резервы, пробуждающиеся к жизни лишь тогда, когда возникает потребность выжить.

Однако подобные понятия были очень далеки от сознания тех, кто наблюдал, как тают последние осколки света. Этих людей пронизывал страх. Они могли думать только о собственном выживании и о выживании своих семей. Они вплотную столкнулись с единственным главным вопросом существования: каким образом мне добыть себе еду и тепло?

Страх — сильнейшее чувство. И тем не менее страх легко заглушают ярость, надежда, отчаяние и целеустремленность. Страх не может существовать долго. Ход гелликонского Великого Года приближался к апоастру и зимнему солнцестоянию. До поворотного момента Года оставались еще многие поколения. К тому времени сумерки Вейр-Зимы превратятся в нечто, известное лишь в северном Сиборнале. С приходом Великой Весны Фреир волшебным образом снова поднимется над горизонтом, и его будут приветствовать с тем же благоговейным почтением, с каким провожали. Но до тех пор страх умрет — задолго до надежды.

Выживание человечества на протяжении веков Вейр-Зимы будет зависеть от ресурсов, скрытых в сознании и эмоциях. Цикл человеческой истории никогда не проходит бесследно. При такой целеустремленности хорошее всегда одержит верх над плохим; возможность грести в сторону света, пробираясь сквозь волны Мирквира, есть.

Хранитель Эсикананзи мрачно произнес:

— Долгая ночь не вселит страх в сердца тех, кто верит в Господа нашего, бога Азоиаксика, существовавшего прежде жизни, зеницы коловращения бытия. С его помощью мы пронесем этот драгоценный мир сквозь долгую ночь, дабы вновь воссияла его слава.

Владетель Аспераманка выкрикнул тост:

— За Сиборнал — объединенный перед приходом Вейр-Зимы!

Аудитория откликнулась с храбростью. Но каждому запала мысль: никогда больше не суждено им увидеть Фреир; ни им, ни их детям, ни детям их детей. Ярчайшее светило Фреир не покажется на широте Харнабхара в течение сорока двух поколений, которые родятся и умрут. Никто из присутствующих не мог более питать надежду снова увидеть этот свет.

Где-то в отдалении хор запел гимн: «О, мы все в конце увидим свет». В сердцах поселился мрак. Потеря была нестерпимой, как потеря ребенка.

Лакеи с торжественным и мрачным видом снова задвинули шторы, скрыв от глаз пейзаж.

Многие из собравшихся ненадолго задержались, чтобы выпить йядахла. Но им нечего было сказать друг другу. Музыканты играли, но разогнать тоску, возобладавшую после заката, было невозможно. По одному или группами гости начали расходиться, избегая смотреть друг другу в глаза.

Широкая лестница спиралью вела с верхних этажей храма к выходу. В честь торжественного дня ступени устилал ковер. Холодный ветер, дующий снизу, задирал края ковра. Когда Лутерин добрался к подножию лестницы, навстречу вышли двое и схватили его. Он принялся вырываться и закричал, но ему скрутили руки и затолкали в узкую комнату с каменными стенами. Там его уже дожидался Аспераманка. Церемониальные одежды он сменил на теплое пальто и кожаные перчатки. Двое его подручных были одеты в кожу, на поясах висели револьверы. Лутерин вспомнил слова Инсил: «Эти одетые в кожу люди... они творят тайные дела».

Аспераманка спокойно заговорил:

— Ничего не вышло, верно, Лутерин? Мы не можем позволить тебе бродить в одиночку в таком важном городе, как Харнабхар. Тебя слишком уважают и ты можешь смутить умы.

— Что вы стараетесь сохранить в Харнабхаре — кроме собственной жизни?

— Я стараюсь сохранить честь жены, в первую очередь. Похоже, ты считаешь, что тут у нас таится зло. Но дело в том, что мы тут сражаемся за выживание. И хорошее, и плохое в нас — выживут естественным путем. Большинству это понятно. Тебе — нет.

Ты склонен играть роль святой простоты, а это всегда чревато неприятностями. Поэтому мы дадим тебе шанс помочь нашей общине. Гелликонию нужно вытянуть обратно к свету. Ты пойдешь в Колесо еще на десять лет.

Лутерин вырвался и бросился к двери. Один из охотников успел дотянуться до него как раз вовремя, чтобы дать пощечину. Он ударил в ответ, попал в скулу, но его опять схватили.

— Свяжите его, — приказал Аспераманка. — И смотрите, чтобы он опять не вырвался.

У его подручных не оказалось веревки. Один из охотников неохотно расстался с широким кожаным поясом от куртки, и Лутерину связали руки за спиной.

Аспераманка открыл дверь, и они вышли на лестницу; Владетель шел совсем рядом с Лутерином. Казалось, он очень горд собой.

— Сегодня мы со всей возможной отвагой и церемонностью распрощались с Фреиром. Цени нашу силу, Лутерин. Я восхищался твоим отцом — меня восхищала безжалостность, с какой он отправлял обязанности олигарха. На долю нашего поколения выпало столько испытаний... Мы решаем будущее мира, и либо нас сотрут с лица Гелликонии, либо мы останемся жить...

— Либо ты подавишься рыбьей костью, — проговорил Лутерин.

Они спустились в зал перед выходом из храма. Через широкую дверь можно было увидеть огромный мир снаружи. В двери врывался холод и крики толпы у костра. Простые люди танцевали вокруг огня, который разожгли, их лица горели от жара пламени. В толпе сновали торговцы печеньем и копченой рыбой.

— Несмотря на веру, которую им прививали, они все еще надеются, что пламя костра поможет им вернуть Фреир, — сказал Аспераманка. Он задержался у выхода. — Все, чем они теперь заняты, это напрасная трата дров, которых может не хватить в разгар холодов... Что ж, пусть остаются при своей напрасной надежде. Пусть занимаются пауком... да чем угодно. Нашей элите предстоит выжить, обосновавшись на спинах этих крестьян на несколько столетий или даже более.

Где-то позади толпы раздались крики и началась возня. Появились солдаты, они расчистили себе в толпе дорогу. За собой солдаты тащили нечто упирающееся.

— Ого, поймали еще одного фагора. Отлично. Сейчас посмотрим, — проговорил Аспераманка, и в его глазах загорелась застарелая тайная злоба.

Фагор был привязан вверх ногами к колу. Создание продолжало отчаянно вырываться, пока его несли к одному из костров.

Позади шел мужчина, с криками воздевающий руки. Из-за общего ропота Лутерин не мог расслышать что говорит этот человек, но узнал его по длинной бороде. Это был старый начальник школы, учивший еще его, Лутерина, — давным-давно, в другой жизни, в которой он лежал, разбитый параличом, в постели. Старик держал фагора вместо раба, поскольку был так беден, что не мог позволить себе купить раба-человека. Солдаты схватили фагора школьного начальника.

Двурогого подтащили к костру. Толпа сомкнулась, крича и танцуя от возбуждения, женщины теснились за солдатами вместе со своими мужчинами.

— Сожгите его! — закричал Аспераманка, но его голос потонул в криках толпы.

— Это просто домашний фагор, — сказал Лутерин. — Он безобиден, как собака.

— Но он может разносить жирную смерть.

Несмотря на отчаянное сопротивление фагора, его отнесли и швырнули в самый большой из костров. Шкура фагора немедленно вспыхнула. Новый толчок — крики из толпы — еще толчок — и яростный крик атакующих позади толпы. Тотчас вдалеке послышались испуганные крики людей. На площадь верхом на кайдавах ворвались анципиталы.

На всех анципиталах были доспехи. На некоторых даже примитивные шлемы. Двурогие сидели позади небольших горбов кайдавов, ближе к крупу. Из этого положения фагоры могли ловко нанести удар копьем или орудовать другим оружием.

— Фреир умер! Смерть сынам Фреира! — хрипло кричали фагоры.

Толпа немедленно пришла в движение, спасались каждый сам по себе, не в едином порыве. На месте остались только солдаты. Пойманный фагор, брошенный на костре, в жарком пламени, внутри черепа которого кипела привязь, все же сумел подняться и даже двинулся в сторону от огня, воняя паленой шерстью и чадя.

Аспераманка бросился вперед: огонь! Лутерин, оставаясь наблюдателем, видел, что нападающих двурогих всего восемь голов. У некоторых шерсть была черная, что говорило о том, что этим двурогим уже немало лет. Рога у всех фагоров были спилены, и было ясно, что это не ужасная воображаемая угроза с горных склонов севера — угроза, которой бредил Харнабхар, — а просто несколько беглых фагоров, сбившихся в банду, возможно, только сегодня, в связи со знаменательным днем, которые только и ждали, когда условия в Сиборнале приблизятся к тем, что существовали много тысячелетий назад, пока в небеса планеты не вторгся Фреир.

На его глазах под ударами копий упали несколько человек в первых рядах толпы: торговец с подносом, женщина с ребенком на руках, калека, слепой. Несколько человек затоптала сама толпа. Ребенка подхватили со снега и бросили в костер.

Аспераманка и двое его подручных выхватили револьверы и открыли огонь. Услышав выстрелы, анципиталы развернули своих рыжих скакунов и бросились в атаку на Владетеля. Фагор мчался прямо на Аспераманку, низко пригнув голову к голове кайдава. Взгляд фагора не туманила горячка боя, это был спокойный взгляд карих глаз: двурогий творил то, что было заложено в его древнем, не подвластном времени сознании много веков назад.

Аспераманка нажал на курок. Пули одна за другой впивались в густую шерсть зверей, двурогого и скакуна. Кайдав остановился на половине шага. Двое охотников повернулись и в страхе бежали. Аспераманка не сходил с места, продолжая стрелять, крича. Внезапно кайдав упал на одно колено. Взметнулось копье. Копье ударило Аспераманку, когда тот повернулся. Наконечник вошел в голову через глазницу, и Владетель Харнабхара упал на пороге монастыря.

Лутерин бросился бежать, спасая свою жизнь. Он вывернул из ремня руки. Выскочил на улицу, на утоптанный снег, и бросился прочь. Вокруг бежали другие люди, слишком обеспокоенные собственным спасением, чтобы пытаться лишить жизни Лутерина. Он спрятался позади какого-то дома и, задыхаясь, наблюдал за тем, что происходит на улице.

На рыночной площади лежали синие тени и неподвижные тела. В темно-синем небе сверкала единственная звезда — Аганип. На юге еще теплился умирающий закат. Было очень холодно.

Толпа окружила кайдава и стянула всадника на снег. Другие фагоры уже ускакали, спасаясь, — новый признак того, что это не был регулярный отряд анципиталов: тот не покинул бы место боя так легко.

Лутерин без помех добрался до улицы Святости, чтобы встретиться с Торес Лахл.

Улица Святости оказалась узкой, стиснутой с обеих сторон высокими домами. Большая часть их строилась в лучшие времена, чтобы дать приют пилигримам, паломникам Колеса. Теперь все ставни были закрыты; многие двери забаррикадированны, на стенах намалеваны лозунги: «Господь храни Хранителя», «Мы следуем за олигархом» — скорее всего для того, чтобы продемонстрировать преданность. На задворках домов и постоялых дворов снега навалило по самые верхушки деревьев.

Лутерин, еще взбудораженный успехом своего побега, осторожно осмотрел улицу. Он вгляделся в конец улицы, где, как ему казалось, начиналась вечность. Там раскинулось бескрайнее снежное пространство, и редкие деревья лишь подчеркивали его безбрежность. Вдалеке, где Фреир еще светил из-за утесов южного плато северной полярной шапки, протянулись несколько полос розового света. От вида бескрайнего простора, от вида воли он еще больше взбодрился, гадая о бесконечных возможностях планеты, которые лежат вне пределов тщеты человеческих усилий. Вопреки переживаемым тяготам, великий мир оставался неисчерпаемым в своих проявлениях. Ему казалось, что он смотрит в лицо самой Прародительнице.

Он прошел мимо входа в дом, где мелькнула чья-то фигура. Его окликнули по имени. Он обернулся. Во мраке он заметил женщину, завернутую в меха.

— Ты уже почти пришел. Ты не рад? — спросила его она.

Он бросился к ней, схватил за плечи, почувствовал под мехами ее худое тело.

— Инсил! Ты ждала.

— Только отчасти — тебя. У этого торговца рыбой есть кое-что, что мне нужно. Меня тошнит от представления там, наверху, от этой безвкусной драмы с бесконечными пустыми речами. Они считают, что сумеют оказаться выше природы и опутать ее по рукам и ногам, если скажут ей несколько слов. Мой болван-муж произносил «Сиборнал» так, словно это какое-то полоскание для рта... меня тошнит, мне нужно отмыться от них, убраться от них подальше. Что это за грязное ругательство, которым пользуются простолюдины, имея в виду помочиться на оба солнца? Старое запрещенное ругательство? Напомни!

— Ты про о «Абро Хакмо Астаб»?

Она повторила ругательство с наслаждением. Потом выкрикнула еще раз.

Такие речи из ее уст развеселили Лутерина. Он крепко сжал Инсил в объятиях и потянулся губами к ее губам. И услышал собственный голос:

— Давай байвак прямо тут, Инсил, мне всегда этого хотелось. Ты ведь не совсем холодна. Я знаю это. В душе ты шлюха, просто шлюха, и я хочу тебя.

— Ты пьян, уходи прочь, убирайся. Торес Лахл ждет.

— Она мне безразлична. А мы с тобой созданы друг для друга. Это тянется у нас с самого детства. Давай же совершим предначертанное. Однажды ты обещала мне. Время настало, Инсил, наконец настало!

Ее огромные глаза были прямо перед ним.

— Ты пугаешь меня. Что на тебя нашло? Отпусти.

— Нет, нет, я не отпущу тебя. Инсил, Аспераманка мертв. Фагор убил его. Теперь мы сможем пожениться, все что угодно, только позволь мне обладать тобой, пожалуйста, прошу!

Она оттолкнула его.

— Он мертв? Мертв? Нет. Этого не может быть. О, черт!

Причитая, она бросилась бежать по улице, подобрав юбки, чтобы подол не цеплялся за снежные кочки.

В ужасе и полном недоумении Лутерин бежал следом.

Он пытался понять ее, но в ней было что-то, чего он постичь не мог. Инсил во весь голос просила трубку оччары.

Лавочка торговца рыбой стояла, как она и предупреждала, в конце улицы. В дверях лавочки был устроен тамбур с двойной дверью, благодаря чему внутреннее помещение сохраняло тепло, когда покупатели входили с холодной улицы. Над дверями висела вывеска: «ЛУЧШАЯ РЫБА ОДИМА».

Они оказались в прихожей, где уже собралось несколько мужчин в теплой зимней одежде, с телами, явно говорящими о зимних метаморфозах. На крюках висели тюлени и крупные морские рыбы. Малая рыба, крабы и угри лежали на льду на прилавке. Лутерин замечал мало что из творящегося вокруг, до того его внимание сосредоточилось на Инсил, которая была близка к истерике.

Но мужчины узнали ее.

— Мы знаем, что ей нужно, — сказал один их них с кривой улыбкой и провел Инсил в заднюю комнату.

Другой мужчина вышел вперед и проговорил:

— Я помню вас, сударь.

Он был еще молод, и в его облике было что-то иноземное.

— Меня зовут Кенигг Одим, — представился молодой человек. — Я плыл с вами на судне из Кориантуры в Ривеник. Тогда я был всего лишь мальчишкой, но вы, наверно, помните моего отца, Эедапа Одима.

— Конечно, конечно, — рассеянно ответил Лутерин. — Какой-то купец. Янтарь, кажется?

— Фарфор, сударь. Мой отец все еще живет в Ривенике и занялся там поставками отличной рыбы, сани с ней приходят сюда каждую неделю. Дело приносит хороший доход, а фарфор в эти времена не пользуется большим спросом.

— Да, не сомневаюсь.

— К тому же мы торгуем оччарой, сударь, и если хотите, могу угостить вас трубкой. Эта дама, ваш друг, наша постоянная клиентка.

— Да, дружище, благодарю, принеси мне трубку да скажи: ты не слышал о другой даме, по имени Торес Лахл? Она бывает здесь?

— Мы ждем ее с минуту на минуту.

— Прекрасно.

Лутерин прошел в дальнюю комнату. Там на широкой кушетке лежала Инсил Эсикананзи, уже совершенно спокойная, и курила трубку с длинным черенком. Вид у нее был равнодушный, она взглянула на Лутерина, не говоря ни слова.

Он молча присел рядом с ней, и вскоре молодой Одим принес ему раскуренную трубку. Лутерин с наслаждением затянулся, вдохнул дым и немедленно ощутил, как в его охваченном страхами и тревогой сознании разливаются покой и благополучие. Он почувствовал себя равным всему и вся. Теперь он понял, откуда у Инсил такие расширенные зрачки, и взял ее за руку.

— Мой муж умер, — проговорила она. — Тебе известно об этом? Я говорила тебе, что он сделал со мной в нашу первую брачную ночь?

— Инсил, на сегодня с меня хватит твоих откровений. Эта часть твоей жизни закончилась. Ты еще молода. Мы можем пожениться, можем еще сделать друг друга счастливыми или несчастными, как положит судьба.

Окутавшись дымом, она ответила из центра дымного облака:

— Ты теперь изгнанник и беглец. Мне же нужен дом. Нужна забота. А любовь мне ни к чему. Все, что мне теперь нужно, это оччара. И кто-то, кто мог бы защитить меня. Я хочу, чтобы ты вернул Аспераманку.

— Это невозможно. Он умер.

— Если ты считаешь, что это невозможно, Лутерин, тогда, пожалуйста, помолчи и оставь меня с моими мыслями. Я вдова. Зимой вдовы долго не живут...

Он сел рядом с ней, потягивая свою трубку с оччарой, чувствуя, как в нем умирают все мысли.

— Если бы ты мог убить и моего отца, Хранителя, то наша удаленная от центра власти община еще могла бы изменить свою природу. Колесо наверняка бы остановилось. Чума пришла бы и ушла. Выжившие смогли бы пережить Вейр-Зиму.

— Всегда кто-то выживет. Таков закон природы.

— Мой муж показал мне, что такое закон природы, так что благодарю покорно. Я больше не хочу замуж.

Они замолчали. Вошел молодой Одим и объявил, что Торес Лахл дожидается Лутерина наверху. Лутерин выругался и, спотыкаясь, двинулся по скрипучей лестнице следом за купцом, даже не оглянувшись на Инсил, уверенный в том, что та еще некоторое время никуда не денется.

Лутерина проводили в небольшой кабинет, где роль двери исполняла занавеска. Внутри единственным предметом обстановки была кровать. Возле кровати стояла Торес Лахл. Его поразило то, какой коренастой она стала, но потом он вспомнил, что и сам теперь выглядит так же.

Возраст Торес был заметен. Хотя она одевалась по-прежнему так, как в былые времена, в волосах появилась седина. Кожа на щеках загрубела и обветрилась от мороза. Глаза смотрели тяжело, хотя при виде Лутерина в них зажегся свет узнавания. Она ничем не походила на Инсил, в том числе спокойной выдержанностью, с которой позволила ему рассмотреть себя.

Торес была обута в сапоги. Ее платье было старым и заплатанным. Внезапно она сняла с головы меховую шапку — в знак приветствия или уважения, он не понял.

Он шагнул к ней навстречу. Торес немедленно шагнула к нему, обняла и расцеловала в обе щеки.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Вчера я видела тебя. Я ждала снаружи Колеса, когда тебя выпустят. Я окликнула тебя, но ты не оглянулся.

— Снаружи было столько света, я ослеп.

В его голове было пусто от оччары, и он не мог придумать, что сказать. Ему бы хотелось, чтобы она шутила с ним, как Инсил. Увидев, что Торес не собирается улыбаться, он спросил:

— Ты знаешь Инсил Эсикананзи?

— Мы подружились и поддерживали друг друга в разные времена. Столько лет прошло, Лутерин... Что ты собираешься делать?

— Что делать? Солнце зашло.

— Но жить-то надо.

— Я искупил свою вину, но снова в бегах... Меня могут обвинить в чем угодно, даже в смерти Аспераманки.

Он тяжело опустился на кровать.

— Аспераманка умер? Вот уж, действительно, благая весть... — она рассмеялась, а потом сказала:

— Если ты доверяешь мне, Лутерин, я могу отвести тебя в свое убежище.

— Из-за меня тебе будет грозить опасность.

— Наши отношения должны быть другими. Я еще молода, Лутерин. Ты еще хочешь меня?

Видя, что он медлит в нерешительности, она умоляюще продолжила:

— Ты нужен мне, Лутерин. Когда-то ты любил меня, так мне казалось. Что тебе делать здесь, в городе, в окружении врагов?

— Можно сражаться, — ответил он. И рассмеялся.

Они начали осторожно спускаться по ступенькам, старясь не оступиться в темноте. В самом низу Лутерин оглянулся на дальнюю комнату. К его удивлению, на кушетке уже никого не было — Инсил ушла.

Они попрощались с молодым Одимом и вышли в ночь.

В сгущающейся тьме в небесах несся Аверн, продолжая свое стремительное странствие по орбите. Аверн превратился в глаз мертвеца.

Настал день, когда замечательные машины отслужили свое. Системы жизнеобеспечения и ремонта действовали лишь частично. Многие другие системы — но не самые жизненно важные — еще функционировали. Воздух поступал в помещения и очищался. Машины-мусорщики по-прежнему регулярно ползали по переходам. Компьютеры продолжали обмен информацией. Машины по приготовлению кофе исправно кипятили воду и готовили напиток. Стабилизаторы орбиты автоматически поддерживали движение Земной станции наблюдения вокруг Гелликонии. В отсеке космических челноков в туалете регулярно спускал воду писсуар, напоминая животное, не способное сдержать действие слезной железы.

Лишь отправка сигналов к Земле прекратилась.

Тем более, что Земля больше не нуждалась в них, хотя многие там сожалели о прекращении старинной и бесконечной истории другого мира. Земля уже прошла этап насилия, на котором цивилизованность измеряли объемом собственности, и вступила в новый этап, на котором ценилось только волшебство личного опыта, подлежащее равному разделению, а не накоплению; воздавание должного, а не запасание и припрятывание. Человеческие существа все больше уподоблялись Гайе, становясь постоянно изменчивыми, всепроникающими, всегда готовыми к свершениям нового дня.

Они шли в сгущающихся сумерках, и Торес Лахл старалась болтать о пустяках. Шел снег, приносимый с севера.

Лутерин помалкивал. Переждав его молчание, Торес сказала, что родила ему сына, которому теперь уже десять, и рассказала Лутерину несколько смешных историй о сыне.

— Интересно, вырастет ли он таким, чтобы убить своего отца, — сказал вдруг Лутерин.

— Он родился измененным, как мы с тобой. Он твой истинный сын, Лутерин. Он выживет и породит на свет тех, кто выживет после него, надеюсь, что так.

Он немного обогнал ее, все еще не зная, что сказать. Они миновали брошенную хижину и направились к опушке леса. Время от времени Лутерин оглядывался.

Торес продолжала говорить о своем.

— Ты по-прежнему ненавидишь олигархию за то, что они убивают фагоров. Если бы только они поняли, в чем суть жирной смерти, они бы знали, что, убивая фагоров, уничтожают и свой род.

— Они отлично понимают, что делают.

— Нет, Лутерин. Ты сделал мне щедрый подарок, дав ключ от часовни ЯндолАнганола, и с тех пор я там живу. Однажды вечером в дверь постучали, и за дверью стояла Инсил Эсикананзи.

Он заинтересовался.

— Откуда Инсил узнала, что ты там?

— Случайно. Она убежала от Аспераманки. Они только что поженились. Он грубо надругался над ней, жестокий содомит, и Инсил страдала от боли и отчаяния. Она вспомнила о часовне, куда твой брат Фавин приводил ее однажды в счастливые дни. Я позаботилась о ней, и с тех пор мы сблизились и подружились.

— Что ж... я рад, что вы познакомились.

— Я показала ей записи короля ЯндолАнганола и дамы Мунтрас, где объяснялось, что вши, передающиеся от фагоров к людям, необходимы для того, чтобы человечество выживало в суровые времена года. Инсил унесла с собой это знание, чтобы объяснить Владетелю и Хранителю, но они оставили ее слова без внимания.

Лутерин недобро усмехнулся.

— Они оставили ее слова без внимания потому, что все уже давно знали. Они вовсе не хотели, чтобы Инсил вмешивалась в их дела. Они управляли системой, разве не так? Они все знали. Мой отец тоже все знал. Неужели ты думаешь, что эти старые церковные записи могли быть для кого-то тайной? Об этом давно уже было известно.

Склон набирал крутизну. Они осторожно выбирали дорогу к опушке каспиарнового леса.

— Олигарх знал, что уничтожение всех фагоров неизбежно означает уничтожение всех людей — и все равно отдавал приказы? В это невозможно поверить.

— Я не стану оправдывать деяния отца, как и Аспераманку, но то, что они знали, не устраивало их. Только и всего. Они чувствовали, что должны двигаться в выбранном направлении, какова бы ни была истина.

Он уловил запах каспиарнов и глубоко вдохнул воздух, пропитанный чуть уксусным запахом листвы. Запах пришел к нему, словно воспоминание о другом мире. Лутерин с наслаждением вобрал воздух в легкие. В убежище среди листвы у Торес Лахл была привязана пара лойсей. Глядя, как она ласково гладит морды животных, он говорил:

— Мой отец плохо представлял себе, что случится, если Сиборнал избавится от всех своих фагоров. Но он верил, что убийство фагоров вещь необходимая, к чему бы это ни привело. Он не мог представить себе, что случится, если все фагоры исчезнут, что бы ни говорили древние письмена на стенах...

Обращаясь скорее к самому себе, он продолжил:

— Мне кажется, он был уверен, что Сиборналу необходимо порвать с прошлым самым решительным образом, любой ценой. Защититься от прошлого, можно назвать это так. Возможно, в будущем его правота подтвердится. Тогда отца сделают святым, как этого старого злодея ЯндолАнганола.

— Защититься от прошлого... это очень похоже на людей. Сидеть и курить оччару никуда не годится. Никакого прогресса это не сулит. Ключ к будущему лежит в самом будущем, но никак не в прошлом.

Снова поднимался ветер. Торес закрыла ладонями обветренное лицо.

— Ты стал таким черствым. Пойдешь со мной в часовню? — спросила она.

— Ты нужен мне, — сказала она, когда он не ответил.

Он вскочил в седло, наслаждаясь привычным движением и ответом животного, почуявшим умелого седока. Похлопал лойся по теплому боку.

Он оказался изгнанником в родной стране. Но не навсегда. Вероломного Эбстока Эсикананзи не стоило принимать во внимание. Ему не нужна была доля Эбстока Эсикананзи; ему нужна была справедливость. С мрачным видом он рассматривал гриву лойся.

— Лутерин, ты готов? Сын ждет нас в часовне.

Он поднял голову и, глядя сквозь застилающую глаза пелену, кивнул. На его ресницы садились снежинки. Торес и Лутерин ехали среди каспиарнов, а в спину им дул ветер, срывающийся со склонов горы Шивенинк и петляющий среди деревьев. С ветвей над их головами им на плечи обрушивались каскады снега. Склон спускался к невидимой часовне. Они обогнули то, что некогда было водопадом, а теперь превратилось в ледяную колонну.

В последний миг Лутерин обернулся, чтобы взглянуть на городок. Отблеск костров отражался в низких облаках, которые нес ветер.

Покрепче взявшись за поводья, он быстрее пустил лойся вниз по склону, навстречу сгущающемуся мраку. Женщина окликнула его с тревогой в голосе, но в крови Лутерина уже закипал восторг.

Он вскинул над головой кулак.

— Абро Хакмо Астаб! — выкрикнул он, устремив всю силу голоса в чащу леса.

Ветер подхватил его крик и заглушил стеной падающего снега.

Природа мира в целом меняется с течением времени. Все и вся должно пройти через последовательность фаз. Ничто не остается неизменным навсегда. Все и вся находится в движении. Все видоизменяется природой и переносится ею на новый путь. Что-то, истерзанное временем, распадается и исчезает в небытии. Другое возникает из небытия и наливается силой. Таким образом время меняет природу мира в целом. Земля проходит через последовательность фаз, и то, что раньше было ей по силам, она не может вынести сегодня, но — удивительно — способна сегодня вынести то, что не могла вынести раньше.

Тит Лукреций Кар. О природе вещей

55 г. до нашей эры

Content

Брайан Олдисс
Гелликония

Весна Гелликонии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЮЛИЙ

ЭМБРУДДОК

1. СМЕРТЬ ПАТРИАРХА

2. ПРОШЛОЕ БЫЛО ПОДОБНО СНУ

3. ПРЫЖОК С БАШНИ

4. ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ТЕМПЕРАТУРНЫЙ ГРАДИЕНТ

5. ЗАКАТ ДВОЙНОГО СОЛНЦА

6. «КОГДА Я БЫЛ ВЕСЬ БЕФУДДОК…»

7. ФАГОРЫ ПРЕДПОЧИТАЮТ ХОЛОД

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8. В ОБСИДИАНЕ

9. В ШКУРЕ ХОКСНИ И ВНЕ ЕЕ

10. ДОСТИЖЕНИЯ ЛЭЙНТАЛА ЭЙ

11. КОГДА УШЛА ШЕЙ ТАЛ

12. ЛОРД ОСТРОВА

13. ВИД С ПОЛ РУНА

14. СКВОЗЬ ИГОЛЬНОЕ УШКО

15. ЗАПАХ ГОРЕЛОГО

Лето Гелликонии

Глава 1 Берег Борлиена

Глава 2 Прибытие во дворец

Глава 3 Развод необдуманный и поспешный

Глава 4 Косгаттское новшество

Глава 5 Путь мади

Глава 6 Дары послов

Глава 7 Королева в гостях у живых и мертвых

Глава 8 Знакомство с мифологией

Глава 9 Несчастья советника

Глава 10 Злоключения Билли в различных застенках

Глава 11 Путешествие на северный континент

Глава 12 Пассажир, спускающийся вниз по течению, и его рассказы

Глава 13 Способ обрести новое оружие

Глава 14 Там, где живут фламберги

Глава 15 Пленники и добыча

Глава 16 Человек, который рубит лед

Глава 17 Полет смерти

Глава 18 Гости из глубин

Глава 19 Олдорандо

Глава 20 Как восторжествовала справедливость

Глава 21 Убийство Акханабы

Зима Гелликонии

Прелюдия

Глава 1 Последняя битва

Глава 2 Безмолвное присутствие

Глава 3 Ограничение прав личности актом «О проживании»

Глава 4 Военная карьера

Глава 5 Несколько новых правил

Глава 6 G4PBX/4582–4–3

Глава 7 Желто-полосатая муха

Глава 8 Насилие матери

Глава 9 Тихий день на берегу

Глава 10 Мертвые не говорят о политике

Глава 11 Суровый закон дороги

Глава 12 Какуул в пути

Глава 13 Старинная вражда

Глава 14 Величайшее преступление

Глава 15 Внутри Колеса

Глава 16 Роковая невинность

Глава 17 Закат