Четвертое измерение

ИСПЫТАНИЕ НА ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

На протяжении последнего десятилетия в литературу социалистической Чехословакии вошел целый отряд молодых писателей, существенно обновивших художественный облик современной поэзии, прозы, драматургии. В Словакии особенно весомым был вклад молодых в развитие прозы. Винцент Шикула, Петер Ярош, Ладислав Баллек, начинавшие в 60-е гг., создают во второй половине 70-х гг. зрелые эпические произведения, в которых по-новому стремятся осмыслить ключевые моменты национальной истории XX в. Иван Габай в эти же годы с неторопливой последовательностью описывает этапы драматического освоения чешскими и словацкими колонистами болотистой поймы Дуная. А рядом с этими писателями — группа совсем молодых авторов, пробующих свои силы в рассказе, повести, микроромане. Йозеф Пушкаш (род. В 1951 г.) как раз и принадлежит к наиболее одаренным представителям этой «новой волны» в словацкой прозе.

Его первая книжка, составленная из тринадцати рассказов, вышла в 1972 г. под броским названием «Игра на жизнь и на смерть». С максималистским задором, присущим только поре юности, автор сразу подступился к выяснению глобальных проблем бытия, судеб мировой цивилизации, оказавшейся перед угрозой ядерной катастрофы, таинственных загадок психобиологической природы человека, рационального смысла и бессмыслицы смерти… Скромный жизненный опыт компенсировался книжной эрудицией, богатой фантазией, различными реминисценциями из прочитанного. Через десять лет, вспоминая о первых шагах в литературе, Пушкаш сам отметит очевидное несоответствие между поставленными целями и возможностями их достижения, иронически отзовется о своих тогдашних амбициях поскорее стать «писателем с большой буквы». Внимательно перечитывая эту книгу сегодня, в ней видишь, однако, не только издержки ученичества, но и завязи таких тем, которые разовьются впоследствии и выступят на первый план в творчестве Пушкаша. В качестве примера может служить, в частности, рассказ «Взлет метеоролога».

Это грустная история о человеке, который много лет живет отшельником на крошечной метеостанции неподалеку от деревни. Скромный регистратор погоды, он любит свою работу, в глубине души гордится ею, так как в длительной регулярности наблюдений только и состоит залог надежности долгосрочных прогнозов. Своими занятиями, не имеющими прямой практической отдачи, он снискал у местных жителей сомнительную славу чудака, полупомешанного и, уж во всяком случае, совершенно бесполезного для общества иждивенца. Предметом насмешек стала и нездоровая полнота метеоролога, его большое тучное тело, доставляющее ему самому немало огорчений. Он добр по натуре, его тянет к детям, но те по примеру взрослых потешаются над ним. Ему давно бы пора обзавестись семьей, но не находится женщины, которая разглядела бы в обрюзгшем неповоротливом увальне деликатную, отзывчивую душу…

Коллизия, описанная в рассказе, разумеется, отнюдь не нова. Более того, тема переживаний не понятого в лучших чувствах героя является одной из самых распространенных в мировой литературе. А пример обыгрывания безобразной, отталкивающей внешности, под которой таится возвышенная душа, был известен еще безымянным народным сказителям. Правда, заколдованные злыми волшебниками благородные принцы и принцессы-лягушки дожидались в конечном счете своих избавителей. Герою же Пушкаша так и не довелось встретить подобное великодушное существо. Характерно, однако, что писатель не ставит на этом точку. Отринутый всеми, несчастный метеоролог не ожесточается на мир. В том, что все так сложилось в его жизни, он никого, кроме себя, не винит. И в финале рассказа, воспаряя к лучистым мерцающим звездам, герой как бы приобщается к вечным источникам светлой гармонии бытия. Это момент озарения, решающей ясности, когда он провидческим сердцем, вновь обращенным к добру и людям, устанавливает прогноз «на тысячу лет вперед».

В 1977 г. появился новый сборник рассказов Пушкаша «Приятные разочарования». В отличие от неустоявшейся тематико-стилевой манеры первой книги для второй характерна сознательная концентрация на вполне определенном круге проблем, общее прояснение творческого лица молодого автора. Преодолевая былую склонность к абстрактным универсалиям, Пушкаш в каждом рассказе стремится теперь к конкретно-реалистической мотивировке поступков своих персонажей. Перед нами всякий раз возникают четкие контуры той или иной житейской ситуации, в которой с привычной целесообразностью действуют обычные герои, горожане, поглощенные своими профессиональными и бытовыми заботами. И часто эта рутинная оболочка повседневности безнадежно отгораживает людей друг от друга. «Приятные разочарования» пронизаны тревогой о духовном здоровье современного человеческого общежития, продиктованы стремлением побудить людей задуматься над тем, какими горькими последствиями оборачивается для всех дефицит взаимопонимания, сочувствия к чужой боли, беде. «Каждый в конечном счете связан с каждым», — говорится в одном из рассказов; этот принцип взаимосвязи и составляет фундамент человеческого общества. Суть — в совершенствовании качества отношений, в индивидуальном, нестандартном подходе к человеку.

Пушкаш далек от простодушного деления героев на положительных и отрицательных; человек сложен, и чаще в конфликт вступает не «доброе» и «злое», а, скорее, «счастливое» и «несчастливое» («След неудач»), душевная глухота и отзывчивость («Нечувствительность к осколкам»), неосознанный эгоизм и гибнущая любовь («Интерпретация измены») и т. п. Каждый раз писатель как бы персонифицирует очередное противостояние идей, а парадоксальность развязки призвана активизировать читательское мышление, помогает почувствовать связь между конкретным эпизодом и существенной социальной проблемой. Нередко построенные по принципу развернутой метафоры, эти рассказы Пушкаша оказываются, таким образом, сродни притче, иносказанию, правда без лобовой назидательности и морализаторства. Автор, напротив, дает, как правило, лишь самые общие ориентиры для творческого «домысливания» читателем второго, глубинного слоя произведения. Избегая прямой, однозначной определенности, он сознательно оставляет простор для самостоятельного истолкования своих, нередко загадочных, историй.

И все же определяющий идейно-нравственный пафос «Приятных разочарований» всегда однозначен. Почти в каждом из рассказов мы становимся свидетелями саморазоблачения персонажа. Нечто неприглядное, что до сих пор герой тщательно таил от самого себя, тешась чувством превосходства над другими, вдруг неожиданным образом становится явным и для него, и для окружающих. Этот момент прозрения и есть момент разочарования героя в себе, разочарования, которое как будто меньше всего можно назвать приятным. На этом автор, как правило, ставит точку, не считая нужным развивать тему последствий подобного прозрения. Но за читателем остается свобода сделать это самому, коль скоро рассказанная история заденет его за живое. В самом деле, открыв однажды в себе черты отрицательного, фальшивого, недостойного, оставит ли человек, не окончательно закосневший душой, такое открытие без последствий? Разве он забудет об их существовании, о том, в какую тягостную коллизию он попал из-за них? Разве одно это воспоминание не разбудит в нем стремления избавиться от своих недостатков? А такое стремление — уже благо. И в этом смысле «разочарование» в самом себе, обещающее послужить толчком к самоусовершенствованию, вне всякого сомнения, можно отнести к обнадеживающе-«приятным».

Кризисная ситуация этического самосуда составляет основную фабулу и повести «Признание» (1979). Словно неудовлетворенный частичным зондированием этой сложной проблематики, Пушкаш решил рассмотреть ее со всей психологической обстоятельностью. В повести анализируется сам рутинный процесс постепенного погружения человека в тину этических микроуступок, микроотступлений от принципов порядочности, от повседневной требовательности к себе.

Журналиста Лукаша Грегора не назовешь ни бездельником, ни прожигателем жизни. Напротив, у него прочная репутация добросовестного работника, который пусть не хватает звезд с неба, но никогда не унизится до откровенной халтуры. Его холостяцки неустроенный быт тоже трудно поставить ему в упрек. В конце концов, по-разному складывается у людей личная жизнь. У Грегора, кстати говоря, она не заладилась с детства. Очень стеснительный и мягкий по натуре, он всегда болезненно переживал насмешки над своей близорукостью. Стараясь избегать общения со сверстниками, все больше замыкался в себе. Одиночество стало не только уделом, но и его бедой, хотя он сам долго не сознавал этого. Но вот с тяжелой травмой Грегор попадает в больницу и на досуге начинает размышлять о своих сложных отношениях с отцом, когда-то ушедшим из семьи, вспоминает о матери, которую не навещал уже очень давно, и постепенно в нем нарастает смутное чувство недовольства собой, стилем своей жизни, отношениями с людьми.

Повесть написана от первого лица. В сущности, это длинный монолог Грегора, его письмо-признание отцу. Известная искусственность подобного приема компенсируется возможностями, которые предоставляются герою для откровенного и все более беспощадного самоанализа. Ведь только задумавшись о подлинной сути своих поступков, только попытавшись объяснить и обосновать перед другими объективную справедливость своих симпатий и антипатий, Грегор вдруг неожиданно для себя открывает их субъективную подоплеку — инерцию равнодушия, бессознательный эгоцентризм, инстинктивное ощущение собственной выгоды, которое давно уже породило устойчивую привычку побольше брать, поменьше отдавать. И обнаружить это оказывается так просто: попробуй поставить другого на свое место, взгляни на себя чужими глазами, и ты, как в волшебном зеркале, увидишь, наконец, свое истинное изображение. Вот, например, его взаимоотношения с Мартой, женой его приятеля, товарища по работе, — тайком от него он давно уже встречается с ней. Марта его любит, а Грегор? Он совсем не считается с ней, редко ее вспоминает, но именно поэтому прочнее всего с ней связан. Так для него оказалось удобнее — побольше брать, поменьше отдавать!

В этой повести Пушкаш подвергает проверке на подлинную человечность не какую-то исключительную, а вполне обыкновенную, в чем-то даже заурядную личность. Он стремится показать наиболее распространенную форму обывательской, мещанской, потребительской психологии, изобличить ее как несовместимую с нормами социалистического общежития. Бацилла мещанства, унаследованная от прошлого, обладает удивительной приспособляемостью к защитным вакцинам, изобретаемым обществом. Все новые и новые штаммы мещанства способны поражать людей разных возрастов, различного социального и служебного положения, проявляясь отнюдь не в одном только «вещизме» или агрессивном накопительстве и далеко не всегда в явной, бросающейся в глаза форме. И это делает его сегодня особенно опасным социальным явлением.

Йозеф Пушкаш отчетливо видит всю сложность, а нередко и деликатность проблемы борьбы с многочисленными разновидностями потребительской психологии. Ведь от коррозии мещанства нет абсолютной защиты, поскольку оно, как размышляет писатель в недавнем интервью, «бывает и культивированное, даже приятное на вид, и в таком привлекательном обличье оно, вероятно, знакомо любому из нас… Как же в таком случае распознать его, как не ошибиться в диагнозе? Я думаю, что не всегда это легко сделать, что для этого требуется известная доля безжалостности — каждый должен изничтожать мещанина в самом себе: в своей собственной жизни легче установить, что в ней от настоящего, оригинального, а что имеет цену лишь расхожей копии, призванной в утилитарных, практических целях представить человека с казовой стороны, ради сиюминутного успеха, ради светского глянца. Мещанство мне не по нутру…»

Лукаш Грегор на практике осуществляет рекомендацию Пушкаша, последовательно выискивая и вытравляя из себя мещанина. Почти до самого конца повести мы являемся свидетелями мучительной расчистки нравственного фундамента для последующего обновления личности. Мы расстаемся с героем на пороге этого обновления. Как сложится дальше его судьба? Ведь самое трудное ему еще только предстоит. Найти ошибку — это лишь полдела, важно ее исправить…

Бескомпромиссный социально-этический анализ, предпринятый Пушкашем в «Признании», во многом подготовил его следующую повесть, «Четвертое измерение» (1980). В этом на сегодняшний день наиболее зрелом произведении писателя как бы сведены воедино две основные доминанты, до сих пор словно попеременно выступавшие на поверхность его творчества: взыскующая строгость нравственных оценок и страстная мечта о воцарении гармоничных взаимоотношений между людьми. Живым олицетворением такого синтеза является в повести ее главный герой, молодой учитель, носящий довольно редко встречающуюся в Словакии фамилию — Ротаридес. Но именно в силу своей необычности она сразу же вызывает у словацкого читателя конкретные ассоциации. Дело в том, что у героя повести есть в словацкой истории славный однофамилец — Ян Ротаридес (1822—1900), тоже, кстати, школьный учитель по профессии. Известен же он тем, что в марте 1848 г. вместе с выдающимся словацким поэтом-революционером Янко Кралем поднимал крестьян в южнословацких деревнях на восстание против помещиков, под лозунгом свободы, равенства, братства. Этот исторический факт известен в Словакии каждому со школьной скамьи, и, конечно же, именем Ротаридеса Пушкаш воспользовался не случайно. Потому что его герой, физик и математик по образованию, тоже в известном смысле романтик, стремящийся пробудить в своих учениках тягу к «иным мирам», обладающим бо́льшим числом измерений, чем тот, к которому «мы привыкли». Лишь преодолев инерцию стереотипа, подхлестнув свое воображение, люди получат ключ к таким загадкам, которые невозможно решить, оставаясь в пределах привычных трех измерений.

Эти размышления Ротаридеса во многом не выдерживают научной критики, но автору важнее другое: теоретические проблемы из общей теории относительности оказываются увязанными в повести с житейскими проблемами современного человека. Под понятием «четвертое измерение» подразумевается, по существу, общая культура человеческого духа, гуманистические ценности мировой цивилизации и не в последнюю очередь — преемственность высоких нравственных идеалов, передаваемых из поколения в поколение. Органическое приобщение к ним только и может дать подлинные гарантии творческого, содержательного существования на уровне требований века, открывшего новую эру в истории человечества.

Говоря здесь о самом общем смысле этой повести Пушкаша, мы, разумеется, интерпретируем не столько текст, сколько подтекст, глубинный пафос произведения. А непосредственно в нем речь идет о типичных мытарствах молодой симпатичной семьи, теснящейся в однокомнатной квартире где-то на восточной окраине Братиславы; об их скромных радостях и огорчениях, которые в изобилии доставляет родителям самый маленький член семьи, Вило; о надеждах и разочарованиях, связанных с неоднократными попытками квартирного обмена; словом, речь идет прежде всего о той стороне жизни, которую принято именовать частной, интимной или же попросту бытом. Причем герои отнюдь не демонстрируют некоего святого пренебрежения неудобствами своего существования, в особо отчаянных ситуациях в душе терпеливой и деликатной Тонки даже возникает нечто вроде классовой ненависти к владельцам роскошных вилл, расположенных как раз напротив окон их дома. Но в том-то и дело, что эти жгучие проблемы, бесконечно усложняющие повседневное существование четы Ротаридесов, вносящие диссонанс в их личные взаимоотношения, не в состоянии вытеснить главного из их жизни — духа внутреннего взаимопонимания, отзывчивости на страдание ближнего, деликатного уважения индивидуальных духовных склонностей и интересов друг друга. Частная жизнь этой семьи пронизана токами высокой гуманистической культуры, как бы непосредственно участвующей в формировании нравственных оценок по поводу, казалось бы, самых незначительных и проходных явлений. Недаром в своих внутренних монологах и Ротаридес, и его жена Тонка прибегают к литературным ассоциациям. Пушкаш словно примеривает на своего героя то блузу Родиона Раскольникова, то доспехи благородного рыцаря из Ламанчи… Да и тени Томаса Манна, Анатоля Франса совершенно естественно возникают на страницах этого яркого произведения молодого словацкого автора.

Повесть «Четвертое измерение» родственна по духу многим произведениям новейшей советской литературы, литературы других социалистических стран. В этом, несомненно, проявляет себя некая общая закономерность времени: насущная заинтересованность общества в максимальной творческой активизации каждого своего члена. В произведениях словацкого писателя Пушкаша и находит убедительное художественное воплощение генеральная идея возрастающей значимости человеческой личности в условиях социализма.

Ю. Богданов

РАССКАЗЫ

ВЗЛЕТ МЕТЕОРОЛОГА

© Jozef Puškáš, 1972

© Jozef Puškáš, 1977

© Jozef Puškáš, 1982

Он шагал, увязая ногами в раскисшей земле, и думал о вчерашнем. Да, все это было уже из ряда вон. Напиться он не напился, но наелся так, что дальше некуда. Свадебные гости плутовато ему улыбались, и даже новобрачная не оставляла своим вниманием — нет-нет да и отлучалась от своего муженька, все потчевала отведать, что душа пожелает.

Вот тут-то он и дал маху: не смог устоять перед их радушием и приветливостью, огорчить отказом.

— Это же свадьба, пан управляющий, — с пьяной настойчивостью наседали на него со всех сторон. — Люди осудят, если мы отпустим вас, как следует не накормив.

На тарелку перед ним навалили груду мяса да вдвое больше картофельного салата. Сердиться на них за это было бы глупо, а попроси он не накладывать таких слоновьих порций, они решили бы, что он ломается. Получалось точь-в-точь как с «паном управляющим». Так его здесь прозвали, хотя на метеорологической станции, где он служил, управлять было некем, разве что собой да приборами. Но он уже изучил нравы здешних людей настолько, что понимал — этим титулом наградили его навечно и любая попытка что-либо изменить ни к чему не приведет, ведь в этой роли он больше соответствовал их житейской логике и представлениям. Откровенно говоря, это устраивало и его — зачем было привлекать внимание к своей фамилии, Кухарик, разительно не подходившей ни к его исполинской фигуре, ни к роду занятий.

— Пан управляющий! — радушно окликали его со всех сторон. — Теперь, небось, лет десять вспоминать будете, как отменно вас здесь накормили!

И дружно пододвигали к нему миски с ятерницами[1] и колбасами. Да, тут он оплошал: не сумел воспротивиться их гостеприимным настояниям. А ведь ему ничего не стоило, будь это в его, и только в его, воле, положить конец этому языческому чревоугодию, хотя его двухцентнерному телу требовалось довольно-таки много энергии.

И все же… положа руку на сердце… Так ли уж ему хотелось, чтобы его звали не паном управляющим, а просто Кухариком? Или доказывать, что аппетит у него меньше, чем они думают, хотя предположение их было не далеко от истины? То-то и оно…

Вот так из-за оплошностей других и его собственных с ним на вчерашнем пиру случилось непоправимое. Его выбило из колеи не всеобщее любопытство — скорее, наоборот — и не спорщики, делавшие на него ставки, а то, что случилось после полуночи. Это было… это была…

Катастрофа! Он в ярости топнул ногой, и в размякшей после ночного дождя глине остался отпечаток ботинка невиданных размеров. Обойдя вспыхивающую желтыми бликами лужу, он покосился на палящее солнце, да так, что оно тотчас скрылось за тучу, и со вздохом облегчения вытер платком лицо. Пот лил с него ручьем.

Жар в теле донимал его уже много лет, и он со страдальческим удовлетворением представлял себе, как однажды в этой горячке растают толстенные слои его подкожного жира, затопят грудную клетку, и сердце на одном из ударов захлебнется. Случись это сегодня, сейчас, он ничуть бы не пожалел — ничуть! — и покорно улегся бы прямо здесь, на пшеничном поле. Найти-то его найдут, за этим дело не станет — как не заметить гору на ровном месте!

Он возвращался с берега реки, поймав себя на том, что после вчерашнего все идет у него вкривь и вкось. Это его доконало. Какого черта отправился он на внеочередной замер, если вода не думает ни убывать, ни подниматься? Ведь ночная гроза захватила лишь ближайшую округу, и это никак не могло сказаться на уровне реки. Как это он не сообразил? То ли мозги у него уже заплыли жиром, то ли он не допускал, что природа отзовется на его вчерашний крах одним лишь сонным громыханием и вялым летним сеянцем.

Какое унижение! Какой стыд! Он задыхался больше от гнева, чем от жары. Так непростительно забыться! Ведь этим своим конфузом он окончательно уронил себя в глазах крестьян и местных жителей, а главное — в собственных глазах. В голову приходило единственное оправдание: может, он был слегка под хмельком. Может! Это еще вопрос… ну а если был трезвым, как сейчас, тогда… Он уставился на полыхающее солнце, не чувствуя даже, что оно выжигает на сетчатке глаз фиолетовые пятна. Да пусть его всего хоть в деготь перетопит!

Воздух был насыщен кипящей влагой. Солнце выпаривало ее из почвы и всего живого, а ветер гнал вдоль полей, и оттого все вокруг зыбилось и колыхалось, словно под водой. Брюки у него то и дело прилипали к ногам и с каждым шагом скользили то вверх, то вниз. Он чувствовал себя в них склизкой рыбой, завернутой в намоченную тряпку. Собственное тело было ему противно, и он невольно растопыривал руки, чтоб к нему не прикасаться.

Он прибавил шагу, проходя мимо деревянного навеса для электромотора — здесь старик болгарин качал воду из реки на свой участок. Эти смуглолицые люди копались в своем огороде от зари до заката и наверняка сейчас там. Хорошо бы проскочить мимо, прежде чем они втянут его в разговор. Старик ведь тоже был на свадьбе…

Они стояли, погрузив босые ноги в темно-коричневую глину, — занимались сбором огурцов. Когда он поравнялся с ними, разогнулись, поздоровались и проводили его насмешливыми и любопытными взглядами. Старик что-то сказал женщинам по-болгарски, и те сверкнули на проходящего черными глазами, прыснули, захихикали. По телу метеоролога пробежала нервная дрожь, он как нарочно поскользнулся и едва не упал навзничь в вымоину. Смех усилился и преследовал его еще несколько десятков метров. Он скрипел зубами и не отрывал взгляда от флюгера, который показался за высокой кровлей и с неравными интервалами посылал ему отраженные солнечные лучи.

Старик болгарин был первым, с кем столкнулся он на новом месте работы. Метеорологическая станция примыкала вплотную к его участку; какое-то время старик даже собирался заводить тяжбу из-за земли, но потом передумал и поутих. Но Кухарик буквально кожей ощущал затаенную неприязнь болгарина — и мог себе представить, как возрадовался тот его вчерашнему падению.

Впрочем, чего греха таить — затаенное злорадство испытывали все, вся деревня. Даже если у него за эти годы и завелись кое-какие добрые знакомые — а о друзьях не могло быть и речи, — он разом потерял их теперь. Когда он поселился на станции и стал ходить в деревню за покупками, все поначалу таращили глаза на его нелепую фигуру, на эту ошеломляющих размеров телесную оболочку, способную вместить в себя трех нормальных мужчин. Он был для них чем-то вроде циркового аттракциона — впрочем, с таким отношением ему приходилось сталкиваться на всяком новом месте, пока его не узнавали и не успевали к нему привыкнуть. Когда же он и здесь немного примелькался, всеобщее любопытство переключилось на его работу. Толпа детей, прежде его осаждавших, заметно поредела, а когда он встречал их на улице или за игрой, они уже не замирали с открытыми ртами, а только спрашивали:

— Дяденька, какая будет завтра погода?

Он терпеливо объяснял им, что погоду не предсказывает, а занимается наблюдениями, следит за температурой, осадками, измеряет уровень воды в реке… Это им было непонятно, и вскоре они потеряли к нему всякий интерес. Хуже обстояло дело со взрослыми. Встретят его в поле — и тотчас одолевают вопросами:

— Так как, пан управляющий, вымокнет наше сено или нет? Можно сушить без спешки?

Он втолковывал им, что предсказаниями погоды занимается огромная сеть специальных станций, оборудованных иначе и лучше, чем эта, что все сообщения с таких станций отправляются в центр, там сравниваются, анализируются, наносятся на метеорологические карты, а уж затем на их основе…

И они махнули на это рукой, как на все, что не имело касательства к их практической жизни и в чем они не очень разбирались. С тех пор отношение деревни к нему изменилось. Его работу нарекли бесполезной, пустой затеей, а заодно его стали считать праздным, живущим в свое удовольствие человеком, а то и вовсе толстым недотепой. И все же он оставался для них загадочной фигурой, а это более всего не прощалось. Точно было известно лишь одно — что его родителей уже нет в живых, что он на станции сам себе стряпает и прибирает, что изо дня в день просиживает у окна, распахнутого на дорогу, по которой ходят в школу дети с окраины. Для него было ударом узнать, что в глазах маленьких школяров он выглядит каким-то чудищем. Будто бы сиднем сидит на табуретке у окна, потому как уже не может сдвинуться с места. Якобы не слезает с нее ни днем ни ночью, ест у окошка, спит, бодрствует и никуда оттуда шагу не ступил. Если же находился недоверчивый, его убеждали одним-единственным вопросом:

— А ты, как идешь в школу, не замечал разве, что он вечно торчит у окошка?

В действительности все объяснялось просто: он не в силах был заглушить в себе любовь к детям, и, раз уж не хватало духу заговаривать с ними или наблюдать за их играми на улице, он с радостью воспользовался тем, что деревенская ребятня ходит в школу и обратно мимо метеорологической станции, и в урочное время их выжидал. Его привлекало все маленькое, живое и подвижное — полная ему противоположность, и тем горше стало у него на душе, когда следующую оскорбительную для него небылицу сочинили и разнесли по округе те же дети.

Местные жители скоро заприметили, как душит его постоянный телесный жар, как он старательно избегает прямых солнечных лучей, заметили они и бетонированный колодец во дворе за станцией. Раза два его видели в жаркие дни открывающим железную крышку колодца — и вот уже готова новая небылица. У него, мол, встроен там сложный подъемник, и на нем он в самую жару спускается в колодец охладиться. Впервые про такое услышав, он поневоле горько рассмеялся. Да и что другое ему оставалось? Как и прежде, укреплять свой дух и утешаться тем, что хоть судьба его многим обделила, зато он не лишен самого главного — чувства собственного достоинства и любимой работы. Приходилось сносить и другие поклепы, ведь его отшельническое бытие было благодатной для этого почвой, но обиднее всего оказались шепотки насчет того, что он наградил животом юродивую, которая скиталась по окрестным селам, собирая старье.

— Кто еще мог на нее позариться? Тот, на кого ни одна приличная женщина не польстится, — судили-рядили деревенские, и это соображение казалось им вполне убедительным.

Что говорить — он был в том возрасте, когда мужчины оглядываются на всех мало-мальски симпатичных девушек, но тоску по всему этому он в себе подавил, а ведь чего ему это стоило! Пришлось безжалостно себя обуздывать, покуда не помог ему сам организм. Прежде, может, и сыскалась бы девушка, которую привлекли бы его душевные качества, но теперь даже попытка такого рода загодя им исключалась. Нельзя сказать, что вид красивой женщины не находил в нем отклика, но он готов был спорить с каждым, кто стал бы отрицать платонический характер этого интереса. Женщины все еще искушали его в сновидениях, и при мысли о некоторых известных здесь своей щедростью представительницах женского сословия он еще волновался, но над этим едва различимым, загнанным глубоко внутрь зовом всякий раз брали верх представления о чистоте и порядочности. Ни при каких обстоятельствах не совершил бы он ничего постыдного — вот почему так глубоко уязвили его беспочвенные слухи. Он видел эту убогую женщину всего несколько раз, и, ей-богу, под ее грязной, истрепанной одеждой не угадывалось ровно ничего, на чем бы мог задержаться мужской взгляд. Она была костлява и казалась тем более непривлекательной, что при всей своей худобе ростом ему почти не уступала. Сколько он себя помнит в юности, ему всегда нравились маленькие хрупкие девушки, крупных же, сильных и дородных он терпеть не мог. Кстати… вот где собака-то зарыта: он остался одинок, потому что никогда не искал себе ровню.

Во все время этого разгула сплетен он ходил по деревне с гордым и неприступным видом. Собственно, почвой для поклепов послужили его доброта и отзывчивость. Раз-другой он дал этой несчастной слабоумной поесть, даже сунул ей немного денег, чтобы хоть какое-то время пожила по-человечески. Кое-кто это увидел, а когда ее живот заметно округлился, не стало покоя от злых языков. Он не унизился до оправданий. Молчал и чувствовал себя чуть ли не мучеником. Скандальное дело разрешилось самым непредвиденным образом. Юродивая вдруг объявилась в деревне снова тощей и плоской. О нормальных родах не могло быть и речи, и, когда к ней пристали с расспросами, женщине пришлось сознаться, что под одеждой у нее была подушка, которую она стащила с чьей-то изгороди.

С той поры все стало меняться к лучшему. Люди, словно бы признав его достоинства, стали добросердечней и приветливей, а некоторые так прямо и заявляли, при этом вроде бы удивляясь собственным словам:

— Что и говорить, пан управляющий, вы человек добрый, порядочный. Детей любите, ладите с ними…

А тракторист из местного госхоза не раз его наставлял:

— Негоже молодому человеку жить как вы, одному. Не поверю, чтобы вас не разбирала тоска, если и словом-то перекинуться не с кем. Да еще и самому себе стряпать, стирать, одному коротать ночи в постели… Надо бы вам подумать о женитьбе, на старости лет обступят хвори, болячки, немощь, и тут уж обихаживать самого себя будет делом пропащим.

У тракториста была незамужняя дочь довольно-таки выдающихся пропорций. Знал бы ее отец получше объект своих новоиспеченных планов, уж он, конечно, не тратил бы понапрасну усилий и денег на подношение очередных ста граммов в сельской пивной. Прозрачные намеки тракториста повергали метеоролога в страшное замешательство, тягостное еще и потому, что его широченное лицо заливала при таких доверительных разговорах предательская краска. Тракторист истолковывал это в свою пользу. Он держался уже совсем по-свойски, а тому не хватало решимости положить конец подобным домогательствам. Его страшила повторная вспышка вражды к нему, ведь своим возмущением тракторист мог заразить всю деревню. К тому же приятно было ощущать — хотя и приходилось для этого кривить душой, — что и у него есть в жизни кое-что помимо работы. Он пошел даже на самовнушение — старался думать только приятное о трактористовой дочери: ее красивых волосах, глубоком взгляде, убеждал себя, что она с первой же встречи ему симпатична и что между ними исподволь возникает некое притяжение, которое можно бы назвать… Тут он тушевался и одергивал себя; впрочем, ему самому было непонятно, что он чувствует всерьез, а что внушил себе.

Эта сумятица в голове угнетала его гораздо меньше, чем прежние унизительные небылицы и поклепы. Венцом благоприятных перемен в его жизни оказалось приглашение на свадьбу. Ни с женихом, ни с невестой знаком он не был — очевидно, к этому приложил руку его будущий свекор. Но к тому времени он уже обрел достаточное к себе уважение — и был уверен, что его почтили приглашением ради него самого.

За свадебным столом ему, однако, пришлось на лицах пирующих прочитать то, чего никто и не пытался скрыть: сегодня мы пригласили вас, а завтра вы нас… словом, долг платежом красен. На иных лицах были написаны и более дерзкие намеки: на вашем месте разборчивым быть не пристало, берите, пока дают… Его не удивило, когда чья-то расторопная рука посадила рядом с ним дочь тракториста. Она в смущении ерзала на стуле и немилосердно, как и он, потела. Наставительные взгляды окружающих и внутренняя потребность быть в ладу с собой, не лицемерить и не подличать сделали свое дело. Он сразу уверил себя, что впрямь ее любит, на худой конец — она ему нравится, но и любовь долго ждать не заставит. И только где-то в глубине души росла тревога, предупреждая об опасности.

А потом наступил момент, когда весь этот клубок был с маху разрублен. Когда все полетело в тартарары и вступительный эпизод с дочерью тракториста оказался, как он успел заметить, лишь прологом к его в прямом смысле слова падению…

Он вдруг застыл с занесенной ногой, подобно статуе Голиафа, и уставился на своего Давида, принимающего муки посреди дороги. Это был большой черный жук, беспомощно барахтавшийся на спине. Он отчаянно сучил в глине всеми своими лапками, тщетно пытаясь перевернуться.

Метеоролог стоял над ним, отдуваясь, и от его дыхания колебались в пшеничном поле колосья. Ему было невдомек, что говорит он вслух:

— Отними у человека его достоинство — и останется такой вот жук. Я и есть этот жук.

Перед его глазами неотвязно вставали эпизоды вчерашнего пира.

Свадебное веселье в разгаре. Он добросовестно проглотил все, что ему навалили на тарелку, запивая то и дело вином. Те из гостей, что на него ставили и выиграли, с признательной улыбкой похлопывали его по плечу. Временами он искоса поглядывал на дочь тракториста и, озадаченный, читал на ее лице выражение не восхищения, а скорее ужаса. Он чувствовал, что уже не повинуется себе. Желудок у него набит, как до предела надутая шина. Надо бы распрямиться, расслабить живот, тогда авось полегчает. Он вытягивается на стуле, откидывается назад, и вдруг… спинка трещит, и он неудержимо валится навзничь: стул не выдержал его тяжести. Глухой грохот сразу привлекает внимание пирующих, все оборачиваются, встают, вытягивают шеи, впиваются взглядами в лежащую тушу. Он с кривой улыбкой просит извинить его, не обращать внимания, сейчас он встанет, сейчас… Его локоть упирается в пол, но в мышцах какая-то вялость, он не может совладать со своим туловищем. Помогает себе ногой, но в результате его тело описывает круг в той же позе. Лихорадочно работая руками и ногами, он отрывается наконец от земли, но тут же валится обратно, придавленный тяжестью живота. Гости сбегаются к нему, обступают тесным кольцом, кто-то начинает смеяться, и вот смех расходится кругами и растет, как лавина, а когда сквозь толпу пробивается обескураженный тракторист и хочет ему помочь, того все оттаскивают с криком: оставьте его, пусть поднимется сам! А ему никак не удается найти опору для рук, они скользят, он стискивает зубы и отрывает наконец голову от пола, но не удерживает ее и больно ударяется затылком. Он ерзает на спине взад и вперед, безнадежно пригвожденный к полу, уже совершенно не управляя своими движениями, отрывисто вскрикивает и беспомощно выбрасывает то руки, то ноги, половицы под ним гладкие и ровные, а над ним пустота и не за что ухватиться, наконец, сдавшись, он умоляюще кричит:

— На живот, на живот переверните, поднимать не надо, переверните хотя бы на живот!

— Жук! — кричит какой-то мальчишка, пробравшийся между ног старших. — Жирный жук! Хрущ!

Смех все растет, переходит в оглушительный гогот, безжалостно вдавливает его в землю. Громче всех ржут пьяные — их тут великое множество, — но еще громче смеется дочь тракториста. Он глядит на них снизу вверх и видит их безмерную жестокость. Ему хочется расплакаться от унижения, но это будет еще унизительней. Он слышит, как гости из соседних деревень спрашивают:

— Господи, что это за пузан?

Пьяный голос отвечает:

— Это пан управляющий, который не умеет предсказывать погоду.

Он закрывает глаза, ему хочется умереть, а еще больше — всех их поубивать. Но сначала нужно подняться. Чьи-то руки хватают его под мышки, волокут как мешок. Вот он уже пытается встать на колени, вот уже с громкими стонами встает на трясущиеся ноги. Его спаситель — тракторист, он со злостью отряхивает его, а потом поворачивает к дверям:

— Вам лучше уйти отсюда, пан управляющий. — И поспешно выталкивает на лестницу. — Бегите домой, так вас…

Расплющив жука в склизкое пятно, он двинулся дальше, преследуемый все тем же мучительным видением, смехом и все завершающим оскорбительным приговором:

— Господи, что это за пузан?

— Это пан управляющий, который не умеет предсказывать погоду.

Он потерял к себе всякое уважение, потерял честь, потерял все. Теперь не только у деревни, но и в собственных глазах он был всего-навсего пузаном, не умеющим предсказывать погоду. Отчасти его можно было бы оправдать — да и то на сотую долю, ничуть не умаляя позора, — окажись его беспомощность следствием хмеля или избыточного чревоугодия. Но сейчас он совершенно трезв и голоден, так что все можно проверить.

Он вошел через зеленую калитку во двор метеорологической станции. Флюгер на отполированной ветром и дождем мачте заскрипел, словно приветствуя его. В жестяном бидоне тихо плескалась дождевая вода, а сквозь жалюзи белой психрометрической будки через равные промежутки со свистом продирался ветер. От этих знакомых звуков у него чуть перехватило горло, но тем скорее он захлопнул за собой дверь домика. Враждебным взглядом окинул заполненные шкафы и полки, кипы папок и блокнотов, все эти термометры, барометры, гигрометры, пробирки, колбы и жестянки, приборы с барабанами и стрелками для записи кривых. Он их ненавидит. Ненавидит. Он всего себя отдал этой работе, долгие годы скитался один как перст по медвежьим углам, отвык от людей и нормальной жизни, даже отказался от лечения своей болезненной тучности, а теперь, когда его состояние равносильно катастрофе, к нему не наклонилась ни одна стрелка, не сдвинулся с места ни один ртутный столбик, все так же невозмутимо отмеряя повышенную влажность и жару этого предвечернего часа. Его любимые приборы никому не нужны, они бессильны предсказать погоду, а тем более — неумолимую человеческую судьбу.

Он оглядел пространство посреди комнаты. Было оно в меру просторным и достаточно пустым для задуманного опыта. В последний раз он прислушался к безмятежному тиканью и шуму приборов. Окно было закрыто, в раскаленных солнцем стенах трудно дышалось, но проветривать было еще рано, да и не стоило. Он с трудом встал на колени, оперся рукой об пол и улегся на правый бок. Затем одним махом перекатился на спину — подальше от стен, полок и шкафов.

Еще не сделав ни одного движения, он уже понял, что это конец. Он снова был беспомощным жирным жуком, не способным перевернуться, встать и пуститься в свой путь. И все же попыток не оставлял, царапал подошвами линолеум, стер себе ладони, исколотил всю голову. Он барахтался сколько хватило сил, до полного изнеможения.

Наконец затих и признал себя побежденным. Можно было подползти на спине к стулу и подняться, ухватившись за ножку, можно передвинуться к стене и, опершись об нее, подниматься все выше и выше, пока не удастся сесть, но в нем было достаточно гордости, чтобы не унизиться до обходного маневра. Он будет лежать так хоть до скончания века, пусть с ним случится самое худшее — пусть умрет, пусть его доконает усталость или удушающая жара.

Пузан, не умеющий предсказывать погоду, саркастически шептал он себе. Туша, раздавленная собственным весом, жертва земного притяжения. Самое время со всем этим покончить, ведь его раздувает не по дням, а по часам, и невозможно себе представить, до каких мер и весов и до чего там еще он со временем докатится. Глядишь, однажды не то что встать — пальцем шевельнуть не сможет… Выпадало ли на его долю что-нибудь хорошее? Сколько он себя помнит, одни унижения, насмешки, обиды, презрение. Одиночество с единственной натянутой струной, на которой держался весь лад его гордой и несломленной души. Этой струной были его порядочность, достоинство и работа. И вот вчера струна эта лопнула. Остались отвращение к себе и рабская привязанность к мертвым, никому не нужным приборам. Остался от него жук, хрущ…

Стемнело. Он ощутил смутный внутренний зов — и сразу понял, в чем дело. Наступил час вечерних наблюдений. Он горько ухмыльнулся. Много лет подряд из вечера в вечер записывал пузан, не умеющий предсказывать погоду, данные измерительных приборов. Сделает это он и сегодня. Напоследок и немного иначе. Передвинувшись к стене, он нащупал кипу запасных тетрадей для регистрации наблюдений. Взял одну из них, выловил из-под шкафа огрызок карандаша и открыл первую страницу. Лежа на спине, вписал в графу температуры воздуха: —15 °C. По бофортовой шкале силы ветра обвел кружком число десять, возле которого стояло: сильная буря; на равнине наблюдается редко; выворачивает деревья; наносит ущерб жилищам.

Потом начертил такие вот знаки:

Первый означал снег, следующий — сплошной снеговой покров, а третий — буран с постоянным снегопадом.

У него сразу отлегло от сердца. Сразу стало лучше. Он уже не задыхался, прошло ощущение, что ему не хватает воздуха, и даже показалось, будто спала жара.

Спустя какое-то время изо рта у него появился пар. От окна послышался слабый треск. Он повернул голову и увидел, что стекло покрывается ледяными узорами. Дверные петли заскрипели, и дверь, словно дав от мороза усадку, медленно отворилась. Тьма снаружи рассеивалась, и везде, куда доставал его взгляд, видна была гладкая заснеженная равнина. Издали донеслось еле слышное посвистывание. Ветер быстро нарастал, приближался — и вот уже заскулил в печной трубе. Воздушная волна нерешительно налегла на оконные рамы и стены, и вдруг над всей равниной громыхнул оглушительный взрыв бури. Ему показалось, что домик взлетел в воздух. Стекло в окне разбилось вдребезги, и в дом ворвалась снежная лавина. Она смела с полок приборы, затянула белой пеленой шкафы, пол и мягко опустилась на его распростертое тело. За нею с громовыми раскатами ворвался ураган. Бешеные вихри пронеслись над ним один за другим, но какой-то из них с озорным посвистом подлетел под него и почти приподнял. И сразу набежали другие порывы, сплелись в тесной комнате в один клубок, и едва он успел сообразить, что покоится не на полу, а на перекатывающихся мышцах ветра, как его вынесло через распахнутую дверь в ослепительный простор. Он заметил мачту с флюгером и, потрясенный, обнаружил, что флюгер, раскрученный как пропеллер самолета, находится не вверху и не рядом, а под ним. Он летел! И поднимался. Внизу сверкнула заснеженная долина, пересеченная яркой радугой. Высоко над его головой с развевающимися волосами переваливались, как исполинские медведи, седые тучи. Хлестали молнии. Линейные, ленточные и наземные, устанавливали они на головокружительной скорости связь между небом и землей. А он все поднимался. Легкий, как перышко, как паутина, как крыло мотылька. И тут он понял, для чего эта его толщина, почему его так разнесло. Ему суждено было стать исследовательским метеорологическим зондом. И вот он входит в стратосферу, смотри-ка, из грозовых облаков стягиваются в его тело молнии, и он посылает их дальше, к земле, чтобы они вросли в нее много глубже, чем все его почвенные термометры, а тем временем кончики его пальцев вот-вот дотянутся до самых верхних покровов земли, над которыми уже тикают в черных ящичках чуткие стрелки звезд. И он вскричал в экстазе вдохновения. Ведь в этот момент в его сердце рождалось предсказание погоды на тысячу лет вперед.

Перевод Л. Ермиловой.

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ИЗМЕНЫ

© «Художественная литература», 1979

С некоторых пор, встречая соседей или знакомых, я чувствую, как взгляды их украдкой задерживаются на мне дольше, чем следует, я слышу, как они доверительно понижают голос, и живо представляю себе подобный разговор:

— Она его бросила.

— Еще бы! Разве такая с одним мужем долго проживет! Это ж богема!

— Простите, как вы сказали?

— Богема! Ну, артистка, пианистка!

— Я видела, как они встретились… Прошли, словно никогда раньше и не знали друг друга…

Разговор, вероятно, продолжится, но ничего нового, ничего существенного уже не будет сказано — тема исчерпана. Да никто, собственно, и не знает всей правды — это мое личное достояние.

Из того, что сказали соседи, верно лишь то, что моя жена в самом деле сейчас не со мной, но при этом я отвергаю все их выводы из этого факта: у нее нет никого другого, между нами не было размолвок и ссор и мы по-прежнему любим друг друга. Потому что «любовь» — не просто красивое слово для обозначения понятий «верность» и «привычка», ведь никто, кроме меня, не сможет судить о том, что произошло с нами до ее ухода и что скрывается за ее нежеланием узнавать меня при встрече…

Нет, в ней не было беспокойного, необузданного огня богемы, она была вполне обыкновенной женщиной: ходила по магазинам, готовила, стирала, гладила, была не прочь поболтать, но делала она все это немного рассеянно, как человек, чье внимание и жизненная энергия сосредоточены на чем-то другом. Мне всякий раз казался очень трогательным ее жест, когда она смущенно удивлялась своим ошибкам или упущениям: подняв плечи, она опускала руки и, чуть разведя их в стороны, недоуменно взмахивала ладонями.

— Опять витаешь? — говорил я ей укоризненно, и это было моим единственным упреком в ее рассеянности.

То же самое я сказал ей и в тот вечер, когда мы с ней сидели в кафе после симфонического концерта, а она вдруг поднялась и пошла одна — просто, задумавшись, забыла, что я с ней. Я окликнул ее, от удивления она вздрогнула и повторила свой недоуменный жест. Я укоризненно покачал головой, она села, поцеловала меня в щеку и умоляюще сложила руки.

— Чем у тебя голова занята?

— Уже ничем, я слушаю тебя, — виновато ответила она. Я легонько стукнул кольцом по краю своего пустого бокала и спросил:

— Что это?

— Соль бемоль, — сказала она.

Ее абсолютный музыкальный слух меня просто завораживал. Мне нравилось, что я могу, когда захочу, звякнуть стаканом о стакан, стукнуть вилкой по тарелке, пнуть каблуком железный столб или даже послать ее всеведущий слух вслед за жужжащим оводом или мухой, а она говорила мне насмешливо:

— Фа диез. — Или: — Соль диез. — А иногда, высунув язык, насмешливо тянула: — Си бе-е-моль.

И каждый раз это был именно тот тон, что раздался в воздухе и звучал у нас в ушах, но мои уши распознавали только самые грубые из звуков сего мира, глаза были слепы к нотным знакам, нотной азбуке.

Тихо, словно в запретную комнату, прокрадывался я к ней, когда она играла на рояле, садился, слушал, ничего не понимал, но от этого восхищение мое только возрастало.

Как-то раз я неуверенно пробормотал:

— Эта концовка — просто фантастика. Что это за аккорды?

Она весело, чуть снисходительно улыбнулась и с грустным вздохом опустила глаза — это значило, что мне понравилось нечто совершенно банальное, — и сказала:

— Увеличенные кварты.

Я уносил эти слова радостный и довольный собой, словно оделенный щедрым даром, вертел их и так, и сяк, повторяя про себя: «Увеличенные кварты». Увеличенные кварты меня завораживали, как завораживает крестьянина непонятное городское слово; я восхищался ими покорно и глуповато, точно так же, как и грудой книг о музыке и музыкантах, которые перечитывал, чтобы «не отстать» от нее и быть к ней ближе, лучше понимать ее. Даже слегка выпяченная нижняя губа жены восхищала меня ничуть не меньше, чем ее абсолютный музыкальный слух.

Этим я хочу только сказать, что все мне в ней нравилось, но я ни за что не стал бы утверждать, что люблю ее, если бы я не полюбил некоторые, присущие ей одной, недостатки, которыми она отличалась от других женщин. Мне нравился ее тонкий, нежный, чуть длинноватый нос. Я открыл его и освоил. Я умел тронуть его и сыграть на нем проникновенно и нежно, я целовал его и щекотал своей бородой, потому что заметил, что такие ласки волнуют ее гораздо больше, чем чувственные поцелуи в губы. Я умел и… многое другое… И в эти мгновения я был виртуозом, ощущая спокойную мужскую уверенность и ласковую силу, а где-то в глубине души — нечто вроде удовлетворения и некоторое злорадство, потому что в те мгновения она не воспринимала никакой другой музыки, кроме моей любви; я перебирал пальцами, а она звучала, как великолепнейший и самый послушный «Стейнвей» или «Петрофф».

Если б она не выделялась ничем другим, меня покорило бы необычное устройство ее слезных желез. Разве не трогательно, что она могла смеяться над своими слезами? Она просыпалась ночью и испуганно хватала меня за плечо:

— Дверь…

— Что?

— Ты закрыл дверь?

Или:

— Гелена…

— Какая еще Гелена?

— Наконец-то я вспомнила, как ее зовут…

И тут слезы сами собой начинали капать у нее из глаз; она будто бы и не плакала, просто у нее лились слезы, а она жмурилась и смеялась, что никак не может их остановить. В уголках ее глаз они были горячими, а на щеках уже остыли и пахли ландышами. Я тоже смеялся, потому что мне нравился их вкус, потому что они лились без всякого повода и потому что спадало беспокойное ночное напряжение.

Но больше всего мне нравилось ее умение экономно расходовать всевозможные удовольствия, чтобы всегда иметь их в запасе как вознаграждение за преодоление неприятностей, за исполнение неизбежных будничных обязанностей, чтобы они разнообразили менее сильные удовольствия. Неустанно и решительно строила она свою жизнь в виде кривой, основанием которой были скучнейшие механические упражнения и дела, а вершиной — наивысшие из возможных достижений. Любой отрезок дня, каждый час могли иметь для нее свою кульминацию, но и эти вершины были только точками на кривой, ведущей к другим вершинам. Однако выпадали дни, когда самую большую радость ей могли доставить только любимое блюдо или сон. И тогда становилось ясно, что и самые скучные и неприятные обязанности нужно организовывать так, чтобы они были по возможности не очень скучными и неприятными и в сравнении с предшествующими даже доставляли бы некоторое удовольствие, чтобы выполнять их было не очень нудно. В основе этого принципа лежало стремление с легким сердцем преодолеть утомительность и однообразие неизбежных бесконечных упражнений и этюдов. Благодаря этому мы с ней пришли к выводу, что удовольствия и наслаждения нужно ценить, расходовать бережно, чтобы они не приелись и не надоели; как знать — нашли бы мы потом другие?..

Иногда она отвергала меня по ночам, отворачивалась, и мне казалось, что она хочет меня помучить, упрямится, заставляет себя просить. Она лежала молча, я знал, что она не спит, и, выждав, делал новую попытку — она отталкивала меня еще решительней. Мне было также непонятно, почему она, окончив играть, не идет ко мне, а стремится остаться наедине с собой, отправляясь именно в ту комнату, где меня нет; она была со мной в квартире и в то же время как бы совсем одна. Со временем, узнав ее лучше, я легче ее понимал и замечал многое, о чем она как будто даже не догадывалась. Она часто отказывалась от того, что ей дорого, — это продлевает предвкушение, сокращает мгновенья близости, чтобы радость была сильней, а счастье — более полным. Я понял, что так и должно быть — ведь не чудесно ли ждать и мечтать! А добиться желаемого без отречения и без ожидания — страшно. Иначе в чем была бы разница между истинным счастьем и простым удовольствием от стаканчика с мороженым? Алчному приестся и то и другое. И только бережливость и гурманская расчетливость повышают цену чувству.

Так я постигал и досоздавал ее, потому что супружеская жизнь не только переделывает, но и заново воссоздает человека.

С того вечера в кафе, когда она, словно забывшись, бросила меня одного за столом, я несколько раз, приходя домой, находил в дверях квартиры ее ключи. Ключи спокойно болтались себе с наружной стороны — кто угодно мог зайти в квартиру. Рассерженный, я ждал ее возвращения из консерватории, где она преподавала и занималась сама, и мысленно готовил ей соответствующую отповедь за ее легкомыслие.

Ее забывчивость, в общем-то, не казалась таким уж большим грехом — просто бывало забавно, когда она, например, не переобувшись, в домашних тапочках отправлялась в город. Однако вскоре я заметил более страшную вещь. Как-то раз, незаметно войдя в ее комнату, чтобы послушать, как она играет Дебюсси, многие пьесы которого она знала наизусть, я увидел на пюпитре ноты. Когда она кончила, я не мог удержаться и спросил ее встревоженно и удивленно, почему она играет свою любимую сонату по нотам. Она не ответила, только устало посмотрела на меня. Руки ее бессильно лежали на клавишах, она вдруг низко опустила голову, упавшие волосы закрыли от меня ее лицо и глаза, и я не получил никакого удовлетворительного объяснения.

Ночью она разбудила меня, больно сжав мне плечо, я слышал, как она говорит что-то, но, еще не придя в себя, не мог разобрать, что именно.

— Ну что? — протянул я сонно.

— Дождь идет, — сказала она.

И в самом деле, у меня на подбородке расползлась теплая капля. Приоткрыв глаза, я увидел, что она наклонилась надо мной и плачет.

Мне всегда было трудно не принять ее слезы за признак грусти или глубокой печали, я едва превозмогал прилив нежности и желания утешить ее; но одновременно в ее слезах я искал и призыв, и побуждение…

Но она и на этот раз отстранилась от меня, зябко съежилась, учащенно дышала мне в шею и дрожала. Молча. Горькая, злая обида вдруг стеснила мне горло, обеими руками я оттолкнул ее от себя так резко и грубо, словно ударил.

— Ну почему ты не можешь, почему? — взорвался я.

— Не могу, — ответила она сокрушенно и беспомощно. Она приподняла свою обнаженную руку и отрицательно помахала ладонью. Глаза ее были сухими. Они глядели на меня с такой робкой нежностью, что я был окончательно сбит с толку и пристыжен. Я понял, что она меня любит сильней прежнего, но все должно остаться как есть. Взволнованный и расстроенный, я никак не мог успокоиться, сам не зная почему…

Несколько дней спустя она не пришла вечером домой. Я нервничал, ждал до полуночи, потом перебудил телефонными звонками приятелей и знакомых — и, наверное, выглядел глупо и смешно со своими отчаянными расспросами. Затем безуспешно дозванивался в консерваторию и музыкальное издательство, хотел позвонить и в милицию, но что-то меня остановило, я побоялся опережать события. Всю ночь я не спал, не пошел на работу, не завтракал — и все ждал. В половине десятого в дверях звякнули ключи, появилась она, оживленная от ходьбы и в то же время спокойная, как будто все было в порядке вещей.

— Я заблудилась, — улыбнулась она мне.

У меня перехватило дыхание, не было сил ни о чем спрашивать, я стоял перед ней, вытаращив глаза. Потом меня охватил страх, и я испуганно пробормотал:

— Как… заблудилась?!

— Я забыла, где мы живем… Я была…

Тут бесцеремонно зазвонил телефон, я схватил трубку чуть ли не с радостью и облегчением. Меня срочно вызывали на работу: произошла какая-то поломка, встал конвейер. Вернувшись домой, я долго не уходил из кухни, убирая остатки ужина, гремел посудой и судорожно размышлял, как заставить себя пойти на звук рояля в ее комнату и начать разговор, которого в глубине души я боялся как чего-то непонятного и пугающего. Я ходил из угла в угол и не мог сосредоточиться — казалось, рояль звучит громче обычного, игра режет слух, мешая думать.

Вслушавшись, я понял, что меня неприятно поражала не сама громкость звучания, а один и тот же монотонно повторявшийся звук, не слишком высокий, не слишком низкий, но упорный и назойливый.

Я решительно прошел по коридору, толкнул дверь и — остался стоять на пороге. Она сидела, низко склонив голову над клавиатурой, и равномерно ударяла указательным пальцем по одной и той же клавише, сосредоточенно и как будто с большим интересом. Мне неожиданно вспомнилось «Der arme Spielmann»[2] — название новеллы, которую я когда-то читал; герой ее восхищался звучанием одного и того же звука. Разгоряченное, лихорадочное воображение подсказывало мне: память изменяет моей жене, нет сомнения. А что же такое музыка, как не течение звуков во времени? Мелодия складывается из звуков и определяется длительностью их звучания. Если тут же забывать о только что раздававшихся, то можно бесконечно восхищаться одним-единственным звуком как новым и неповторимым, можно им начинать и кончать целые пьесы… Да нет же, это было бы чересчур невероятно и фантастично. Но все же я спросил у нее осторожно, точно у тяжелобольной:

— Почему ты повторяешь одну и ту же ноту?

Только сейчас она заметила меня, улыбнулась, словно приятно удивленная, и, видимо… видимо, тут же забыла, о чем я спросил. Я повторил вопрос.

— Да так… — беззаботно улыбнулась она в ответ, — сама не знаю… Просто так… Задумалась. Сегодня я уже не хочу больше играть.

Последующая ночь была слишком долгой и насыщенной и поэтому — страшной и грозной. Нет, она не отвергала меня, не отстранялась, принимала мои ласки, отвечала мне тем же, но под утро, после безуспешных попыток заснуть, я почувствовал настойчивую потребность задать кому-нибудь постороннему мучивший меня вопрос: «Вам не страшно быть  с ч а с т л и в ы м?» В смятении я едва не лишился ума. Разве не спокойнее быть в меру несчастливым — чуть-чуть счастливым, чуть-чуть несчастливым?

Утром я побоялся отпустить ее из дома одну и решил пойти за ней следом. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел, как я крадусь за собственной женой, прячась за телефонные будки, выступы домов и в подворотнях, то, вероятно, подумал бы с насмешкой, что я выслеживаю ее свидание с любовником. Однако, если б этот знакомый вздумал шутя преградить мне дорогу или попытался задержать, я без колебаний отстранил бы его, оттолкнул, сметя все, что вольно или невольно появилось бы на моем пути.

Я и в самом деле налетел на нескольких прохожих, две или три машины возмущенно прогудели мне вслед, а на перекрестке за моей спиной заскрежетали тормоза, но я не придавал этому значения и не оглядывался, чтобы не потерять ее из виду или не попасться ей на глаза. То было странное паломничество, без определенной цели. Я настолько был поглощен преследованием, что не сразу заметил, какими путаными направлениями мы идем, возвращаемся назад, кружим, пересекаем собственные следы, тем не менее уходим все дальше и дальше от знакомых кварталов и улиц и главное — от того места, к которому она привычно должна была бы идти, куда ходила ежедневно. Она шла не очень быстрым, но размеренным шагом и с каким-то сосредоточенным упорством, лишь изредка поглядывая на витрины магазинов или останавливаясь возле них. В одном месте она задержалась дольше, и, когда двинулась дальше, я в нетерпении перебежал улицу, чтобы посмотреть, что же так привлекло ее в витрине невзрачного магазинчика? К моему удивлению, витрина оказалась пустой, были там лишь угольная пыль и обломки штукатурки, на стекле, покрытом неровными белыми мазками извести, болталась неприметная бумажка: «Ремонт». Подняв голову, я прочел на вывеске черную латексную надпись: «Пуговицы и искусственные цветы на заказ». «Странная лавчонка», — промелькнуло у меня в голове, и я помчался дальше, задержавшись не более чем на секунду. Завернув за угол, я был поражен еще больше: на четырехугольной площади, огороженной со всех сторон, размещался рынок со множеством деревянных ларьков и полотняных навесов. Здесь сновали торговцы безделушками, лентами, цветами, стояли тетки с ведрами и корзинами, полными свежей зелени, а во всех проходах между лотками и прилавками сновали толпы покупателей и зевак, среди которых оказалась и она и, конечно, тут же затерялась. Я прокладывал себе дорогу по самому широкому проходу — мимо покупателей, глазеющих на товар, сквозь толпу галдящих перед бочонком домашнего вина мужиков, мимо кучек женщин, резвящихся детей, — поднимался на цыпочки, вытягивал шею, вертел головой во все стороны — и чем глубже погружался в эту сумятицу разноголосого шума, пестроты и мелькания, тем сомнительнее было, что я найду ее. Абсолютно безрезультатно я обошел весь рынок и, словно встретив последнее непреодолимое препятствие, остановился перед глухой стеной старого жилого дома. Я лихорадочно соображал: вернуться ли назад другим проходом или пройти позади прилавков до другого конца рынка и обследовать весь этот лабиринт вдоль. «Нет, — пришла мне в голову спасительная мысль, — надо стеречь выход с рынка… Однако где тут выход? Один он или их несколько?» Не зная, что делать, я повернулся вокруг собственной оси, прошел вперед, вернулся назад, поднял голову, посмотрел поверх низких навесов над прилавками, опустил взгляд — и увидел ее, вынырнувшую из-за очереди, полукругом стоявшей у деревянного ларька.

Ничего не понимая, я застыл на месте — за мной тянулась длиннющая стена, а налево и направо — пустырь, посыпанный гравием; в конце его были продуктовые склады, кучи кирпича, бетонных блоков и досок, за которыми можно было легко спрятаться. Но я промешкал, удирать было поздно. Тогда я повернулся к ней лицом, встал, отставив ногу и беззаботно склонив голову набок. Всей своей позой и выражением лица я хотел показать, что нет ничего странного в моем появлении на рынке, а вот зачем она здесь? Но она обратила на меня внимание, пожалуй, только потому, что почувствовала на себе пристальный взгляд, и тут же без всякого интереса и даже несколько надменно отвернулась — красивая женщина, привыкшая к бесцеремонному вниманию мужчин. Скрипнул гравий под ее высокими каблуками. Она ступала осторожно, искала наиболее удобную дорогу к дыре между боковой стеной дома и складом, куда, кроме нее, направилось еще несколько человек. Ни она, ни кто другой больше не обратили на меня внимания.

Я вернулся домой. Когда я раздевался, раздался телефонный звонок; хорошо знакомый мне голос прокричал в трубку:

— Товарищ инженер?!

Я повесил трубку, вошел в ее комнату и сел на вертящийся табурет перед роялем. Отталкиваясь поочередно левой и правой ногой, я крутился то в одну, то в другую сторону, раскачиваясь всем телом, и никак не мог найти центр тяжести. И тут, не знаю почему, мне вспомнились белые медведи в зоопарке: они стояли, широко расставив лапы, и величественно покачивали головами, погруженные, наверно, в такие же бессмысленные раздумья. «Derarmespielmann» звучало у меня в голове, и меня пугал не столько смысл слов, сколько звуки чужого языка. Неужели она действительно могла меня забыть и не узнать? После стольких ночей близости?

Я понял ее точно и верно: нет, она не забыла меня, наоборот — она никогда не любила меня больше, чем в ту минуту, которая оттолкнула ее от меня и больше не вернет назад. Чувство заставило ее отказаться от  с а м о г о  д о р о г о г о  в  ж и з н и. Привыкнув бережливо расходовать все то, что ей нравится, наслаждаться этим лишь изредка и понемногу, удивительно ли, что она отказалась от самого дорогого для себя?.. Боже мой, как она любит меня теперь! Но лишь без меня сможет она вылечиться, восстановить память, спокойно заниматься музыкой и вспомнить все сыгранные ею пьесы… Вот истинная правда, и никто на свете мне не докажет другого. А все остальное — жалкие сплетни о том, будто она меня бросила, что я, инженер, не понимал ее, что чуть ли не с самого начала она обманывала меня с каким-то студентом консерватории, занимавшимся на отделении теории музыки, и теперь на улице даже не здоровается со мной, — все это безбожная ложь. Никто меня не переубедит, что бы они там ни плели. Мнение мелких и ничтожных людей меня ни капельки не интересует. Я знаю правду и мечтаю о своем.

Перевод И. Гавриловской.

НЕЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ К ОСКОЛКАМ

В этом рассказе есть люди и личности. Люди — это я, Бенито, Мартинко Клингач. А личность — это Луцо.

В последний момент к личностям я готов был причислить и Камилу, но долго колебался и упустил момент. Луцо теперь невесть где; остались только мы — люди…

Вот каким был Луцо:

— Получать удовольствие от игры — это значит лишь, что все ее нити у тебя в руках и ты в совершенстве владеешь ими. Не выношу, на дух не принимаю недотрог и всяких чувствительных субъектов. Это — анахронизм, рано или поздно время уничтожит их. Любой успех — просто вопрос стратегии и тактики. Разум, господа, разум нужно собрать в кулак, необходимы абсолютная выдержка, умение владеть собой и объективность! Железная воля! А потом — что потом? Потом нас никто и никогда не сбросит со счета.

Разглагольствуя так, он начинал спектакль, который странным образом не соответствовал его словам, не согласовался с ними и в то же время подтверждал их; лучший его «номер», безумный и бесшабашный, требовал огромной воли, точного соблюдения стратегии и тактики.

Он повернул вверх дном дорожную кожаную сумку, и из нее на пол нашей комнаты в общежитии с жестким стуком и звоном сверкающим водопадом посыпались острые осколки битых пивных бутылок.

— Я лягу на них, — объявил он.

— Опять кино, опять? — осклабился Бенито. — Не забудь, домашние тебя засекли.

— Я на них лягу, — повторил Луцо.

— Да ты что, факир иль сам Будда?

Луцо многозначительно поднял палец:

— Между небом и землей — пустота. Ничего нет, только разум и воля. Наука и техника. Вы мне не мешайте, как бы долго это ни продолжалось. Помочь вы можете только одним — начинайте обо мне сосредоточенно думать.

— А думать позволяется что угодно? — съязвил Клингач.

— Главное, ты меня не ругай, дубина! Ты настрой себя на мысли обо мне, а обо мне самом не думай! Усек разницу?

С высоты измятой постели я видел, как он, голый и белокожий, в узеньких плавках, садится на пол и, согнувшись, медленно опускает свою худую, слабую спину на острия осколков. Он двигался медленнее, чем часовые стрелки.

Я стал думать о нем.

Кто же он, этот Луцо? Что скрывается за этими велеречивыми манифестами, за этим его евангелием, за твердым исповеданием веры? «Ничто не является тем, чем представляется», — утверждает он. Из этой формулы можно извлечь единственный вывод: иногда мы представляемся не теми, что мы есть… Уж кем только не были я и Бенито! На экзамене — обломками человечества, возбуждающими жалость, а в трактирных дискуссиях — всезнающими исполинами. Исступленными разносчиками «Вечерки» и «Экспресса», которые с успехом превращали нудные сообщения агентств мира в фантастические и пикантные истории. Кинозвездами в толпе безымянных статистов. Членами самозваной комиссии по социальному обследованию, которые два дня и две ночи напролет кутили в женском общежитии «Горный парк», проводя анкету о правильном использовании свободного времени. От имени посреднической конторы «Хобби» посылали фанатику-коллекционеру приключенческих романов Мирославу Грузу адреса своих знакомых, утверждая, что у них имеются номера выпусков, отсутствующие в его комплектах. Мирослав Груз преследовал свои жертвы до тех пор, пока не доводил их до изнеможения и не изнемогал сам… В пору финансовых кризисов мы не раз становились обладателями антикварных книг; незаметно вынося из букинистических магазинов, мы перепродавали их… Все это мы совершали, всем этим были, но в большей мере, чем кем-либо еще, ощущали себя неотразимыми любовниками. «Нас просить не надо, мы любой задурим голову!» — провозглашал Луцо. О Луцо, неотразимый любовник с колдовскими глазами! Безответная любовь способна была привести его чуть ли не на грань самоубийства. Отчаянный Бенито, выступая в роли советчика и друга, уговаривал пребывающую в сомнениях Квету, Таню или Веру быть более сговорчивыми и не обременять свою совесть ранней погибелью молодой жизни. Из-за Камилы Луцо запил, но забыть ее не мог… Наконец решился якобы угнать самолет и улететь куда-то далеко, в Южную Америку. В последнее мгновение перед отлетом, не без помощи Бенито и моей, Камила появилась на аэродроме и воочию убедилась, что хмурый Луцо поднимается по трапу самолета. Она бросилась обнимать его и упрашивать, чтобы он не совершал такой глупости. Потом расплакалась и призналась, что любит его. Луцо, однако, нахмурился еще сильнее и оттолкнул ее. «Поздно», — проговорил он тоном человека, который уже пустил часовой механизм бомбы замедленного действия. Утроба самолета поглотила его, и он улетел в Прагу — на международный футбольный матч ЧССР — Голландия. Стоимость обратного билета ему оплатила Камила, после того как по телефону он сказал ей, что за время полета многое передумал. «Ведь я бы никогда не увидел тебя больше», — страстно прошептал он в трубку. Это была самая замечательная его проделка. Нет, Камила не была ни глупой, ни наивной, но мастерская стратегия и тактика Луцо себя оправдали. Камила. Третий год она изучала эстетику и словацкий язык. Она была целомудренна. Мне никогда не забыть этой картины: черное, мокрое от дождя летное поле и она на асфальте в развевающемся желтом плаще. По щекам текут слезы, мокрые пряди волос растрепались под дождем. «Этого я Луцо никогда не прощу!» — при Камиле воскликнул я.

Теперь я видел его неподвижно лежащим на ковре из осколков. Меня объял страх, в глубине желудка что-то затрепетало, я должен был взять себя в руки, чтобы не задрожать всем телом. Помимо воли я восхищался им. Я понял, отчего девчонки липнут к нему как мухи. Я понял, кто такой Луцо. «Ничто не является тем, чем представляется». Он не выносит маменькиных сынков и неженок. А я — неженка, недотрога, в этот миг я интуитивно ощутил, что Луцо не только фальшивый игрок и не только мистификатор, как Бенито или Клингач. «Несчастный Луцо», — подсказывало мне что-то неведомое. Дорого ему обойдется его стратегия и тактика. Лишится воли и здравого разума.

Вдруг там, у лежащего на полу, шевельнулись белки широко раскрытых, мертвенно застывших глаз. И тут же его взгляд остановился на мне. Взгляд был подозрительный, думаю, даже несколько испуганный, как у человека, убедившегося, что за ним следят. И я отвернулся…

Клингач с ужасом осматривал спину Луцо, смахивавшую на гипсовый слепок усеянного осколками пола. В более глубоких вмятинах застряли осколки стекла, но кожа нигде не была повреждена.

— Господи боже! — бормотал взволнованный Бенито.

— С этого стекла не сдвинешься, даже если очень захочешь. Тело тебе не принадлежит, ты над ним не властен. И вдруг — летишь. Это прекрасно. Я долетел до соседней комнаты и с высоты лампы осмотрел стол. Там лежит словарь иностранных слов. Чешский.

Клингач тут же сорвался с места — проверять. И убедился, что все правда! В нас закралось сомнение. Это могло быть подстроено.

— Хватит ломать комедию, — строптиво отозвался Бенито. — Здешние хозяева тебя засекли.

Сейчас я нахожу, что тогда он комедию не ломал.

— Но как же все-таки это делается, черт побери?! — допытывался Клингач. — Может, и мне попробовать?

— Этому учатся четыре года, — ответил Луцо. — Тренировка нужна, как и во всем. Только более суровая. Нужно постоянно внушать себе вовсе не то, что на самом деле чувствуешь. Тогда в конце концов перестанешь ощущать любую боль.

Он повернулся ко мне:

— Нужно научиться расслабляться. Непременно на жестком. Выключать мускулы. Как если бы у тебя все отнялось и ты даже мизинцем пошевелить не в состоянии…

Так, испытующе глядя друг на друга, мы разговаривали в последний раз. Никогда больше он не повторял свой «знаменитый номер». Луцо поставил другой рекорд — его вышвырнули из двух вузов. «Я вылетел сознательно, намеренно вылетел», — объявил неисправимый Луцо. Он то ездил работать в деревню, то рыл канавы, то менял трамвайные пути, то по ночам подметал улицы. Большой удачей считал, если удавалось договориться обмывать покойников. Обмоешь одного — и сотня в кармане. Словно неистребимый дух общежития, он расхаживал по коридорам в единственном своем растянутом пуловере, потертых джинсах, в сандалиях на босу ногу, высокий, величественный, белокурый и голубоглазый… Всем знакомый, всеми признаваемый обитатель комнаты номер 117. Неотъемлемая и неизменная ее часть. Спрут, гидра Луцо… Он много пил и любил разных девушек, но ни то, ни другое не было для него жизненно важным. Ничто не является тем, чем представляется… Ни к одной из своих знакомых он не питал искренней привязанности, я знаю, он презирал их, стоило только ему овладеть ими. «Мои сожительницы» — учтивее он о них не отзывался. Даже о Камиле… Как-то ему захотелось выпить, и он не постеснялся предложить ее Бенито за поллитровку домашней сливовицы. «Ты меня напоишь, а я позволю тебе напиться из ее лона», — поэтически выразил он свою мысль. Зато Камила так отделала Бенито, что хирургу пришлось наложить швы на обе его щеки. К Луцо она вернулась тихая, присмиревшая, и взгляд ее покорно молил о прощении. Не было силы, которая заставила бы ее видеть причину своего унижения в Луцо. От этого меня трясло как в лихорадке, хотелось биться головой об стенку, но я должен был сдерживаться. Я превозмогал себя, я внушал себе прямо противоположное тому, что чувствовал, иронически-насмешливо отзывался о вещах, к которым относился с предельной серьезностью. Любой ценой я должен был удержать сознание некоторого превосходства над Луцо, которое инстинктивно хранил в себе. Я разгадал Луцо, я знал, где он старается «казаться», а где такой, каков он есть на самом деле; что́ для него дутая величина, а что — подлинная ценность. Поэтому он, выказывая мне подчеркнутое уважение, не любил меня. Когда он, пьяный, в буйном бесстыдстве, паясничал передо мной, я одним взглядом мог испортить ему настроение. Он не мог отпустить тормоза, как ни старался. Даже когда его рвало под душем и он нагишом носился по коридорам общежития — даже в такие минуты он не был пьян в стельку, как ему хотелось это нам представить. У него были глубокие ясные глаза, и, вглядевшись, я увидел дремавшую в их глубине отточенную, сильную, неподкупную мысль. Он не мог заставить себя выглядеть полным идиотом. Несчастный Луцо! Недотрога Луцо! С тихим злорадством я тайно наблюдал, как мучительно переживает он исключения из вузов, как это ломает и корежит ему душу, насколько он зависим от того, на что ему вроде бы наплевать. Хотел стать актером, не сомневаясь, что он талант, но после первого же семестра его выгнали с актерского факультета Театрального института. У бедняжки Луцо оказалась отвратительная дикция… Я знал, что второе исключение рано или поздно, но сломит его, и терпеливо выжидал, а он не выносил меня, неистовствовал втихомолку, поскольку сам тоже предвидел свое падение. Может, поэтому он так больно, так основательно мстил мне, используя Камилу…

— Зрителям в театре нельзя показывать изнанку кулис, — убеждал он меня. — Тогда они увидят весь этот хлам, гвозди, планки, плиты, доски. Точно так же нельзя обнаруживать своей слабости перед женщиной. Ступай и скажи, что я хулиган, циник и что я не люблю ее. Она высмеет тебя.

— А что, возьму вот и скажу.

— Вот-вот, ступай. Прости, но мне тебя искренне жаль.

— Но если уж пойду, то расскажу не только о том, что тебе на нее начхать. Я расскажу все с самого начала. И про самолет, и про Бенито.

— И про Бенито тоже?

Наклонясь ко мне, Луцо испытующе заглянул мне в лицо. Пожалуй, у него снова вспыхнула надежда узнать то, что он тщетно пытался выведать у меня целый год. Ему было известно о том, что некогда я безуспешно обхаживал Камилу… Я же знал о нем много больше, и мне не хотелось упускать такого козыря из рук. Достаточно притвориться, что осколки не впиваются в кожу, что это вовсе не больно, — и они как будто на самом деле впиваются меньше, и боль не так уж сильна.

Луцо сдался, опять весь ушел в себя:

— Я завоевал бы ее снова, может, я еще внушу себе, что испытываю к ней какое-то чувство. Ты ведь знаешь, какой я блестящий медиум.

— Попробуй повтори этот номер с осколками.. Хоть разок! — вызывающе предложил я ему.

Он был навеселе. Я это почувствовал, когда он наклонился ко мне. От него разило дешевым яблочным вином.

— А сам-то ты уже пробовал исполнить мои советы? — как-то невесело полюбопытствовал он.

— Нет, не пробовал.

— Вот видишь! Сперва попробуй, а потом приходи…

— Трудно, а?

— Адски трудно!

Он лег на свою удобную раскладушку почти с такой же осторожностью и медлительностью, как когда-то ложился на битое стекло. И подтвердил то, что мне было нужно.

— Такому бабнику, как ты, трудностей уже не преодолеть, — высокомерно и пренебрежительно бросил я.

Энергия Луцо иссякла настолько, что он даже не возразил мне. Спрут Луцо, непобедимый Луцо молчал.

Так он продержался два года, а потом куда-то пропал. Окончились наши третьи каникулы, а он все не появлялся в общежитии, и это было воспринято как одно из самых примечательных событий нашей жизни. Вместо живого Луцо мы получили письмецо, адресованное жителям комнаты номер 117. В нем Луцо завещал нам все свое наследство. Просил, чтобы мы объявили его трупом и справили славную тризну.

«В конце концов, — писал он, — велика ли разница: Луцо, остриженный под нулевку и одетый в солдатскую форму, под командой унтера, или Луцо мертвый. Прощайте!»

Сперва я отнесся к завету Луцо как к одной из его многочисленных мистификаций. Позже я сообразил, что, пожалуй, ее можно бы и исполнить. Это была славная идея, импульс, какой мог подкинуть только Луцо, хотя сам он наверняка не предполагал, что я примусь за ее осуществление с таким рвением и основательностью. Благодаря ему, великому вдохновителю, я владел теперь редкой наукой, и она заключалась в таких правилах: получать удовольствие от игры — это значит лишь держать в руках все ее нити и в совершенстве владеть ими. Любой успех — просто вопрос стратегии и тактики. Ничто не является тем, чем представляется; значит, благодаря моему вмешательству одно можно представить другим, чем на самом деле оно не является. И я решил устроить поминки и разделить наследство, оставленное Луцо, — девушек, некогда любимых им. Поминки станут предлогом для того, чтобы зазвать их к нам, чтобы зазвать Камилу.

— Слушай, Юло, знаешь, что стряслось с нашим Луцо? — обратился Бенито к одному из парней, встретив того в буфете. — Три недели, как помер.

— Брось ты! — испугался Юло.

— Кроме шуток! Не успел привыкнуть к военной службе, и на́ тебе — попал в аварию с грузовиком. Шофер очухался, а Луцо — нет.

Потом, убедительности ради, я сочинил письмо — якобы от матери Луцо. Оно мне кое-чего стоило, ну, один малец школьник в конце концов согласился написать его, накорябав почерком простой деревенской бабы, окончившей три класса начальной школы. Юло даже не вынул письма из конверта, на котором мы очень похоже изобразили штемпель на марке. Он поверил. Но мы считались прежде всего с теми, кто захочет прочитать письмо. Поэтому в нем содержались и жалобы, и сетования, пространное описание катастрофы и последних минут жизни несчастного Луцинка. Придя на мгновение в сознание, он будто бы вспомнил о своих товарищах и девушках. И передал им наказ, чтобы они справили тризну и, собравшись вместе, вспомнили о нем. Он, незабвенный, любимый сыночек, держался мужественно, до последних мгновений добрая воля и юмор не покидали его.

— Несокрушимый Луцо, спрут Луцо! — с чувством воскликнул серьезный Иван с экономического, из 118 комнаты.

Я понимал, что содержание письма ни у кого не вызовет сомнений. Чтобы в подобной ситуации Луцо вел себя иначе — этого даже предположить было нельзя.

Я точно рассчитал, пока новость разлетится по городку, выждал немного и только потом отправил Бенито в женское общежитие — в качестве посла. Любимых женщин Луцо сосредоточил в трех разных пунктах. «Три столпа, — говаривал он. — Так менее всего возможны случайные столкновения».

— Кветиночка разревелась, — взахлеб рассказывал мне Бенито, восхищенный своей превосходной миссией и замечательным ее исполнением. — Я сам прочитал ей письмо.

— Ты пригласил ее?

— Я сказал, что в недвижимости Луцо непременно отыщется что-нибудь для нее.

В старом шкафу, вделанном в нишу у дверей, у Луцо было свое отделение, свой ящик. Он до сих пор был заперт, и мы собирались торжественно вскрыть его только во время общей встречи.

— Не знаю, не знаю, не вцепятся ли друг дружке в волосы эти три любимые его женщины. — Бенито наморщил свой широкий лоб.

— Из-за покойника? Не будь дурачком. Вот увидишь, скоро утешатся. Держу пари, что это случится в тот же вечер, в нашей комнате. И в этом гвоздь программы, усек?

— Только бы пришли! — мечтательно вздохнул Бенито.

Мне не нужны были ни Кветинка, ни Люба. А вот Камила должна была прийти непременно, иначе все теряло смысл. «Пускай придет одна Камила», — твердил я про себя… Нет, я не особенно стремился заполучить ее… Мы в великие чувства не играем! Но она не должна была лишить меня небольшого удовольствия.

На следующий день Бенито влетел в нашу комнату, хотя только что вышел из нее, отправляясь с письмом к Любе.

— Бросай все, и пошли! Бежим!

Я слетел вслед за ним по лестнице в столовую, там он поставил меня перед собой и сказал:

— Смотри! Вон в конце очереди. Видишь?

В очереди за обедом стояла Камила. Нам был виден только ее профиль, и он был безупречно прекрасен, более, чем когда-либо. Однако прежде она так немыслимо не одевалась. На ней был черный свитерок, черная юбка, черные нейлоновые чулки. Она была вся в черном!

Бенито, стоя за моей спиной, корчился в припадке судорожного смеха:

— Господи Иисусе! Конец света!

Несколько отдышавшись, он предложил:

— Пошли — выразим ей наше искреннее соболезнование.

— Нет, нет! — возразил я. — Погоди! Откуда же ей это стало известно?

— Наверняка от Кветинки. Пока Луцо не сменил одну на другую, они были не разлей вода. Пойдем!

— Нет, — отказался я. — Ты позовешь ее чуть позже. Она прибежит, так же как бегала к Луцо.

Что бы это значило? От злости я чуть не заскрипел зубами. Но сдержался. Боль скоро утихла, и я не ощущал ничего, ни малейших ее уколов… Меня успокаивала уверенность, что Камила придет, придет обязательно.

И она на самом деле пришла; тот вечер до сих пор стоит у меня перед глазами, словно только что начался.

Все приготовлено: свечи, вино, бутерброды, десерт, приличествующая случаю полутьма. В комнате прибрано, абсолютный порядок. Даже Мартинка Клингача мы заставили нацепить на шею галстук. Я гляжу на шкафчик Луцо и размышляю, как его отпереть, потому что ключа у нас нет. Я несколько нервничаю, но внешне волнение не проявляется ни в чем. Из головы нейдет наш последний разговор о Луцо. И как неизбывное звучит:

— Повтори этот номер с осколками. Хоть разок!

— А сам-то ты пробовал исполнить мои советы?

— Нет, не пробовал.

— Вот видишь! Сперва попробуй, а потом приходи…

— А это трудно?

— Адски трудно!

— Такому бабнику, как ты, трудностей уже не преодолеть!

Барышни пришли чуть ли не одновременно. Но только две — Кветинка и Люба. Чулиды! Я даже не поднялся с постели. Уставившись в потолок, внушаю Камиле, чтобы шла быстрее.

Мартинко Клингач пустил магнитофонную запись меланхоличных Кинд Гримсон. Кветинка возмутилась: «Только без музыки!..» Однако музыка задела ее за живое, и она расплакалась, всхлипывая судорожно, по-детски. Клингач неуклюже принялся ее утешать. Кветинка на полголовы выше его, но это ничего, ему с ней будет хорошо, он любит таких беззащитных. Вытянутое пламя свечей невольно приковывает взгляд, в изменчивой полутьме музыка звучит на удивление проникновенно, медленно и тихо. Бенито — и тот расчувствовался… Да нет… Бенито играет в то, что требует ситуация, он безупречен, как всегда. Щедрой рукой подливает Любе скалицкий «Рубин». Он изучил ее и знает, что стоит ей немножко выпить, как она тут же начнет хохотать безо всякой причины, и тогда скорбному настроению — конец… Краешком глаза я слежу, как те двое осваиваются друг с другом. Пока что упорно делают вид, будто ничего не понимают. Люба первая почуяла, чем тут пахнет, и, чтобы не пострадала ее пресловутая гордость, ведет себя так, будто пришла только потому, что настоял Бенито. Тем лучше для него. В конце концов, даже Кветочка не шлепает Клингача по рукам. Ей нужно утешенье. Все идет как задумано. Бенито с преувеличенной сентиментальностью и пафосом начинает вспоминать о Луцо, о прежних золотых временах, когда они вместе в общежитии растили пуделя…

Потом пришла Камила. Я подскочил к ней — поздоровался, но она стояла, будто окаменела, и девицы у меня за спиной окаменели тоже.

— Теперь они вцепятся друг дружке в волосы, — прошептал мне на ухо перепуганный Бенито.

— Мы собрались здесь почтить Луцо, не так ли? — спросил я и заставил себя грустно улыбнуться.

Помолчав, она ответила мне такой же грустной улыбкой, и я вздохнул свободно.

Я предложил ей сесть рядом, но она отрицательно покачала головой.

— Где его ящик? — спросила она.

— Ящик? Еще не время открывать ящики, посиди с нами…

— Сначала вспомним, а уж потом поделим наследство, — влез в разговор идиот Клингач, и только глухой мог не расслышать отчетливо различимый подтекст: какой там ящик, вы — наследство, перешедшее к нам от Луцо.

В ответ на это Камила вынула из сумочки небольшой ключик с округлым ушком.

— Прежде всего откроем ящик, — возразила она.

В это мгновение одна, казалось бы, незначительная ниточка выскользнула у меня из рук. Откуда у нее ключ? Раздосадованный, я взял ключ и открыл ящик, принадлежавший Луцо. Я потянул его на себя, и он с грохотом упал на пол, на его деревянном днище тихо звякнуло несколько зеленоватых осколков. Разочарованные, уставились мы на ничтожные обломки, одна Камила наклонилась, собрала их и бережно положила на ладонь. Бенито многозначительно двинул меня по хребтине, потом предусмотрительно погасил ночную лампу, которой хотел осветить открытую тайну Луцо, и компания мгновенно распалась на отдельные парочки. Ни одна из девиц не пожелала обратиться к соседке с разговором. Но ни одна не захотела покинуть поле боя. Спектакль раскручивался лучше, чем я предполагал. Игра стоила свеч!

Камиле не оставалось ничего другого, как присесть на мою постель. Я видел, в каком она напряжении, что она колеблется, решая, не лучше ли подняться и уйти. Она поигрывала треугольным осколком, а иногда ее длинные накрашенные ногти скользили по его острой грани; при этом звуке у меня по спине пробегали мурашки.

Я подсел к ней поближе.

— Это, наверное, талисман? — спросил я, коснувшись ее руки: мне хотелось остановить это тревожное движение.

— Да, талисман.

— А тебе не хочется забыть о нем? — ухмыльнулся я.

Она промолчала, а мне кровь бросилась в голову. Возможно ли, чтобы она была глупее тех двух? Возможно ли, что она до сих пор так немыслимо ослеплена? Кого же она видит в Луцо, для которого значила меньше, чем поллитровка крепкой сливовицы?

— Слушай, раз уж все кончено, тебе полезно было бы узнать кой о чем…

— О чем? О том, что он обманывал меня? О самолете, который собирался увести? О Бенито? — перечисляла она взволнованно и несколько устало. — Мне обо всем известно. Он все рассказал мне сам. — Вот оно, коварство игры; у меня из рук ускользнуло сразу множество главных нитей.

— Чтобы посмеяться над тобой? — спросил я.

— Чтобы я его простила.

— Смех! Он рассчитывал, что его можно простить?

— Я простила.

— Как простила? — вырвалось у меня.

— Он умолял. Боже мой, я даже не предполагала, что он может так униженно просить. Он любил меня.

Выходит, в тот раз, когда Луцо лежал на осколках, меня озарило предчувствие. С неизъяснимой уверенностью я заглянул в его будущее, предвещая судьбу. Теперь моя интуиция постыднейшим образом подвела меня. Моя до мелочей продуманная стратегия и тактика подобный вариант не принимала в расчет; я не знал, как совладать с тем, что теперь видел перед собой. Если Луцо во всем исповедался ей, то, наверное, он с ней считался, значит, она была ему нужна. А я? Я — тот, кем только играют.

— Чтоб он мог так измениться — ни за что не поверю! Он не любил никого.

Она молчала.

— Он бросил тебя!

Я сам был поражен, отчего сразу не прибег к такому убедительному и неотразимому доводу. Если бы они были вместе до сих пор, то она должна была бы знать, что он жив и служит в армии, и теперь не сидела бы с нами на его тризне. Я так долго разглядывал ее траурное одеяние, что теперь, в темноте, совершенно позабыл о нем…

— Он бросил тебя! — торжествующе повторил я.

— В конце лета мы были вместе, — спокойно ответила она. — А потом его отправили в пограничные части…

Тысячи стеклянных игл впились мне в тело, и в голове мелькнуло: «Я проиграл».

— Ты была… с ним? — заикаясь, проговорил я.

— Я была ему нужна. Он пил, а потом каждому встречному рассказывал об осколках, он всех хотел убедить, что сможет лечь на разбитые бутылки.

— Когда вы виделись в последний раз? — механически, тупо допрашивал я.

— Вскоре после того случая, — ответила она, — но это случилось не по моей вине, я тут не виновата.

— В чем не виновата?

Она изумленно взглянула на меня:

— Будто не знаешь…

— Не знаю. Ничего не знаю.

Она смотрела на меня как на сумасшедшего.

— Тогда… На свалке… за казармами, он лег на разбитые бутылки. Пьяный. Порезал себе спину и жилы. Было больно, но он не кричал. До утра… когда его нашли… он истекал кровью.

Лицо Камилы выступало из серого пространства, как выплывающая на небосклон луна. Я отстранился, встал с постели, и в сумерках от моей головы разбежались светящиеся круги.

Отчего она все время вертит этот осколок? Наверняка все всплыло в ее памяти, когда она вынула его из ящика. Мистификация удается ей лучше, чем мне и Бенито. Отвратная баба! А ведь когда-то я был безнадежно в нее влюблен… Как она следит за моим поведением… Я проиграл, Камила. Ты изобретательнее меня. Я желал, чтобы тебе почудилось, чего не происходило, а ты меня почти убедила, будто все совершилось на самом деле.

— А как же письмо?! — воскликнул я.

Все удивленно оглянулись. Пять темных пар глаз, не подозревавших, как низко я пал. Я отказался от игры, я жаждал лишь облегчения и ясности.

Я сунул в руки Камиле помятый конверт.

— А это… Это кто-то зло подшутил, — помолчав, объяснила она. — Какой-то шут подделал почерк мамы Луцо…

Схватив письмо, я увидел, что это то самое письмо, которое я велел сочинить мальчишке, а письмо Луцо пропало бесследно. Я тщетно искал его — и что-то настойчиво шептало мне: безумный гений Луцо не существует больше! Он мертв! Мертв! Он перерезал жилы. Стой! Осознай это: Луцо перерезал себе жилы. Луцо мертв.

Письма Луцо не было. Не было.

В конце концов я опомнился. Превозмог себя. Собственно, теперь я тоже смогу лежать на остриях осколков. Могу внушить себе чувства, прямо противоположные тем, которые в данный момент ощущаю. Пока не перестану ощущать всякую боль. Всякую.

Я поднял бокал, наполненный красным вином:

— За Луцо! За его память!

— За здоровье! — поддержал меня Бенито.

Камила робко пригубила вино, не сводя с меня глаз. Я взглянул на нее и растянул в улыбку мускулы рта. Нет, никому на свете не одурачить меня! В конце концов, так ли уж существенно, как оно есть на самом-то деле? И даже если это она не выдумала — какая разница? Все равно — все разбито. Вдребезги.

До сих пор мне не ясно до конца, что и как произошло на самом деле. Но день ото дня это все меньше занимает меня. Иногда лишь что-то вынуждает ущипнуть себя за щеку или за руку. Боюсь, однажды я вообще не смогу ощутить ничего и все превратится в нереальность, в сон…

Перевод В. Мартемьяновой.

СЛЕД НЕУДАЧ

О «Темном» — Грицко рассказывали, что на его совести не одна сломанная нога, что он никому ничего не спускает и на испуг его не возьмешь. Когда болельщиков «Локомотива» спрашивали, какого они мнения о новом приобретении их команды, те не задумываясь отвечали: «Отличное приобретение — бомбардир. Лишь бы людей не калечил». Иные шли дальше: «Классный игрок. Такого не переиграешь! Только с поля его чаще всех удалять будут». И когда во время одного из первых матчей Грицко на самом деле удалили с поля, все удовлетворенно закивали головой, словно он непременно должен был подтвердить свою репутацию.

В следующем матче, проходившем на их поле, Грицко был запасным и именно в тот раз впервые забрел в Мадьярский ресторан. С тех пор он все вечера просиживал за столиком, возле декоративной стены, сложенной из пропитанных лаком поленьев. Прошло несколько недель, пока он осознал, что больше, чем пикантные блюда и доступные цены, его влечет сюда нечто не относящееся к утолению голода. В первые свои посещения он почти не отрывал глаз от тарелки, потом как-то догадался, что вовсе не плохо, если за вкусной едой что-то радует взгляд; наконец чувство голода стало лишь предлогом, чтобы прийти сюда и, совмещая приятное с полезным, проглотить какую-нибудь еду…

Несомненно, она была самой хорошенькой подавальщицей во всем городе: маленькая, стройная, «на ладошке поместится» — любуясь ею, говорил Грицко; у нее были глубокие серые глаза, а из-за слегка выдававшихся вперед скул полные губы казались чувственными, а подбородок — маленьким и слабым. Правильное лицо мягко обрамляли каштановые локоны, падавшие на плечи и спину; когда она проходила мимо, слышался их тихий шелест и словно электрический треск.

Прищурившись, Грицко оглядывал ее фигурку, переводя взгляд с вызывающе торчащих грудей на покачивающиеся бедра и на энергичную кривую икр, трогательно сужавшихся у щиколоток… Все это, вместе взятое, оказывало на Грицко неотразимое действие: стоило ей остановиться возле столика, как меню в его руках начинало дрожать, голос, когда он делал заказ, становился вдруг сиплым и срывался, и безразличный тон не мог скрыть растерянности и смущения. Дело осложнялось труднопроизносимыми названиями венгерских блюд: говядина «Эстерхази», кнели «Палфи», свиная отбивная «Баричка», «Чсуса» с творогом и салом, вырезка-филе «Уйвари» — стараясь все это выговорить как можно правильнее, Грицко то и дело запинался.

Никому и ни за что на свете он не признался бы, сколь невелик его опыт общения с женщинами, ведь тогда он обнаружил бы истинную причину своего волнения и робости. Еще работая на буровой, он однажды переспал в вагончике с сельской почтальоншей, обмиравшей по молодым парням, однако приключение это ума ему не прибавило. Поведение почтальонши его ошеломило: она всхлипывала, взвизгивала, закатывала глаза, но чем больше старалась она, тем спокойней и на удивление безразличней становился он сам. Он не понимал, чем вызвал такую страсть, и не ощущал ничего особенного… Как-то так получилось, что без особых мук он перестал мечтать о женской любви и смотрел на женщин с пренебрежительным сожалением.

Чувства, охватывавшие его в присутствии официантки, изменили его привычное отношение к женщинам. Вид девушки, скользившей в проходах между столиками, смущал и сбивал его с толку — нельзя сказать, чтобы ему было неприятно или стыдно, но все же он терял отвагу и решимость. Он часто ловил себя на мысли, что разговаривает с ней, пытаясь представить свой характер в наилучшем виде: «Вот болтают, будто я злодей и грубиян… ты им не верь! Выходит, ежели ты работал с буровиками, то тебя только на то и станет, что драться да мяч пинать…» Иногда, отчаявшись, он мысленно убеждал ее: «Вот увидишь, ради тебя… я с любым… запросто разделаюсь, коли меня не захочешь…» А то, сам себя не узнавая, повторял: «Ах, какая ты!.. Пташечка моя… ягодка…»

Уходя из ресторана, он даже о своем сытом желудке думал как-то по-иному, будто речь шла не просто о привычной порции пережеванной и проглоченной пищи. Когда девушки не было перед глазами, у него вновь просыпалось ощущение голода, и он старался заглушить его, вспоминая о ней; Грицко больше всего радовало, что она тоже помогает ему преодолеть чувство голода. Вообще говоря, острые блюда шеф-повара мадьярской кухни были ему вредны — он часто икал, в животе урчало, случались даже рези. Ему казалось, что причиной тому была та беспокойная обстановка, в какой он принимает пищу, и, пока не прекратится его странный роман с подавальщицей, лучше не станет.

Ему довольно долго удавалось скрывать свое увлечение, но раза два или три он не смог избежать общества своих приятелей по команде и однажды, придя после обеда на тренировку, нарвался на их издевки. Правда, он подслушал их из-за двери раздевалки, прямо в глаза они не посмели бы насмешничать — он это тоже хорошо понимал.

— Пожалуйста, жареную говядину «Эстерхази», — передразнил кто-то его голос, комично усиливая просительные интонации.

— Идет ему этот тон, как корове седло, — со смехом заметил другой. — Слушайте: «Эстерхази»… жареную и «Палфи»… клецки, барышня…

— Ах, «Эстерхази», ах, говядина! — снова проговорил первый умильный голос, и в раздевалке раздался дружный здоровый хохот.

На этой тренировке Грицко так двинул по лодыжке левого защитника Гурчика, что ранил его. Столкновение можно было бы считать несчастной случайностью, если бы такие случайности происходили и на тренировках. Товарищи по команде во главе с пострадавшим Гурчиком обрушились на Грицко, но он только пожал плечами и буркнул:

— А что поделаешь? Ведь я такой…

Явившись после этого происшествия в ресторан, Грицко бдительно следил за тем, каким тоном он произносит названия блюд. Однако про себя все твердил: «Ах, если бы ты поверила, я ведь совсем другой…»

— Свиную отбивную, — произнес он, с ужасом сознавая, что проговорил эту фразу с той интонацией, с какой мысленно обращался к девушке.

— Галушки или колобки? — спросила официантка.

— Колобки, — выдавил, запинаясь, Грицко, но почудилось ему, будто он произнес: «Ах, если бы я тебе понравился!..» И он в испуге поднял взгляд — видно, она уже все поняла.

— Салат? — безучастно предложила она.

Но Грицко замолк. Сжал губы, не решаясь больше проронить ни звука. Официантка постояла немного и ушла, удивленно вскинув брови. В тот вечер с желудком его было особенно плохо; выйдя в хмурые октябрьские сумерки из ресторана, Грицко почувствовал, что каждый шаг отдается у него в животе, будто вместе с пищей он проглотил все, что подавлял в себе, так и не высказав вслух.

Игра у него уже не шла, и тренер «Локомотива», заслуженный игрок международного класса, пригласил его к себе для разговора.

— Мы вытащили тебя из медвежьего угла не затем, чтобы ты много воображал о себе да бездельничал. Пора бы и старание показать.

— Я стараюсь, — проговорил Грицко, уставившись в пол.

Тренер отечески похлопал его по плечу.

— Я понимаю — в столице свои соблазны. Но тебе придется отказаться от всего, что мешает хорошей игре, ясно?

— Ясно, — буркнул Грицко.

— Подумать только, из-за бабы!.. — отеческим тоном продолжал тренер. — Да ты с ней потверже — и все будет о’кей! А еще постарайся завоевать симпатии зрителей и журналистов, небось дело сразу пойдет на лад!

А у Грицко невзгод прибавилось — дома начались нелады с матерью. В чужом городе ей недоставало словоохотливых соседок, и сыновнее равнодушие всякий раз задевало ее.

— Это куда же ты снова собрался-то? Для кого я старалась, ужин варила? Право слово… будто зверь какой! Никогда не поговоришь толком, ничего не объяснишь… Нету в тебе ни капельки жалости! Вот погоди ужо, не век мне с тобой цацкаться!

Во время более продолжительных словоизлияний на глазах у матери выступали слезы, и, предчувствуя такой конец, Грицко старался удрать поскорее, не дослушав ее жалоб и сетований. Сочувствия он не испытывал — на его взгляд, матери жилось не так уж скверно, коли доставало сил на бесконечные сетования, когда она жалела одну себя.

— Ладно, ладно, мам, мне сейчас не до того…

Заниматься он мог чем-нибудь одним, а чтоб делать несколько дел сразу — нет, этого он не умел.

Случай столкнул его с официанточкой в вестибюле кинотеатра «Прогресс». Покупая билет, он вдруг неподалеку заметил ее — у доски, где вывешивались анонсы; она была в широких бирюзовых «бананах» и облегающей желтой блузке. Девушка только что очистила грейпфрут, разделила его пополам и протянула половинку высокому худощавому пареньку в очках с модной металлической оправой. Потом обняла его, и они, прижавшись друг к дружке, вместе вошли в темный зал кинотеатра. При виде этого у Грицко судорогой свело горло, и его просиявшая было душа мгновенно погрузилась во мрак безнадежности.

Лишь дальнейший ход событий вернул ему уверенность в себе и толкнул на решительный шаг. В матче, передававшемся по телевидению, он забил в ворота противника шестнадцатиметровый победный гол. По окончании встречи телекомментатор высоко оценил его действия, ему улыбался тренер, а болельщики на улицах кивали как знакомому. На следующий день после матча он поспешил в Мадьярский ресторан. В ушах его звенел восхищенный рев трибун, восторгавшихся классно забитым голом, и он нарочно вспоминал о нем, чтобы еще и еще пережить упоение успехом и набраться решимости… И не было ничего удивительного, что, отважившись наконец обратиться к прекрасной подавальщице, он спросил:

— Вы футболом не интересуетесь?

— Вот уж нет. — Официантка состроила насмешливую гримаску и положила счет на столик Грицко.

— А вчера передачу по телевизору не смотрели? — не позволил сбить себя с толку Грицко.

— Нет, не смотрела, — вновь отрицательно ответила девушка, потом решительно сунула карандаш и блокнотик в карман фартучка и ушла на кухню.

Немного погодя Грицко подозвал ее снова.

— Простите, — упрямо гнул он свое, — но если вы заинтересуетесь, я мог бы предложить билеты… то есть, я сам играю…

— Нет, — не повышая тона, отказалась девушка, — футбол меня совсем не интересует.

Грицко машинально проглотил куски свинины, запив ледяной кока-колой, и, оцепенев, сидел без движения. Подавальщица долго не обращала на него внимания; болтая со своей напарницей постарше, она кокетливо смеялась гортанным смехом. На мгновенье Грицко показалось, будто она смеется над ним, и тут он вдруг ощутил резкую боль в животе. Вернувшись наконец в зал, девушка принялась привычно собирать тарелки.

— Было очень вкусно, — проговорил он тихо. Она промолчала, и он добавил: — У вас мне всегда все очень нравится.

Девушка вздохнула, и Грицко почувствовал в этом вздохе усталость и скуку. Бездонные серые очи остановились на нем, и в тот же миг в голове у него мелькнуло: «Она все поняла!»

Не сводя с него взгляда, упершись рукой в бок, девушка медленно проговорила:

— Позавчера я подала вам испорченный шницель.

Грицко хотел было сказать, что ничего такого не заметил, но вдруг понял ее намек и замер, беззвучно раскрыв рот.

— Надо внимательнее смотреть на то, что вам подают. Вам не было плохо?

Выражение лица у девушки было откровенно вызывающим и дерзким. Гордо отвернувшись, она подняла тарелки над головой и прошествовала за декоративную стену. Грицко закрыл рот.

С тех пор его мастерство странным образом пошло на убыль. Не помогали ни увещевания тренера, ни расспросы, ни советы, ни наказания. Несколько месяцев спустя его перевели со скамьи запасных в дублирующий состав, а новый сезон «Темный» — Грицко начал в знакомом-презнакомом провинциальном клубе. «Зарыл талант в землю. Бывает», — рассудили болельщики.

Диктор местного радиовещания позаботился о том, чтобы представить Грицко в лучшем виде и настроить болельщиков в его пользу.

— В этом сезоне наши ребята поставили перед собой высокую цель — бороться за участие в высшей лиге. И помочь им в этой борьбе решил Милан Грицко, он вернулся к нам, чтобы оказать поддержку коллективу, воспитавшему его…

Зрители захлопали, а со стоячих мест послышались возгласы:

— Темный!!!

— Только честно, Грицко!

— Покажи им, Темный!..

Раздался, однако, и трезвый, скептический голос:

— Если бы он играл, как прежде, так бы его и отпустили!

Грицко сидел на скамейке под главной трибуной; опершись руками о колени, он разглядывал свои ноги в огромных, почти совсем новых бутсах. Чистенький тренер с круглой плешью на затылке наклонился к нему:

— Похоже, они приставят к тебе Грешака, но ты на провокации не поддавайся.

Грицко хмуро кивнул и на какое-то время отключился, не слыша ни выкриков зрителей, ни объявления о составе команд, ни наставлений тренера, который все еще что-то упорно пытался ему внушить.

Все это он испытал уже много раз, а вот недавним и новым было сознание того, что ему уже не играть, как прежде, и чем дальше, тем будет все хуже и хуже. Однако с той же отчетливостью он сознавал, что добровольно не сдастся — не зря ведь его прозвали «Темный»; он и был темным, замкнутым, ослепленным, как разъяренный бык.

Над футбольным полем носился запах бабьего лета и аромат прогретой солнцем праздничной одежды. Грицко, с наслаждением вдыхая родной воздух, не спеша разминался около среднего круга, потом вскочил, встряхнул головой, так что пряди волос упали на лоб, и тяжело побежал к боковой линии.

— Выбьешь нам лигу, Темный?! — фамильярно крикнул кто-то из болельщиков.

— Ура, Грицко! — завопил чей-то мальчишеский голос.

Повернув на бегу голову, Грицко помчался по правому краю против заходящего солнца. Потом остановился, до боли стиснув зубы, и шагом вернулся на середину поля.

— Без лишних фолов, ребята! — заметил при жеребьевке дебелый судья.

В первые минуты игры хозяева поля упорно атаковали, и Грицко, ловко обводя своего неотвязного опекуна, достигал штрафной площадки — ловил возможность забить гол. Однако Грешак, хоть и был лет на десять старше, бегал хорошо и был постоянно начеку. Грицко никак не удавалось от него оторваться. После получаса игры, уяснив соотношение сил, он сник на глазах у всех.

— Нажми, Грицко! — кричали ему с трибун.

Покосившись на судью, Грицко неожиданно для самого себя плюнул Грешаку в шею. Приземистый крепыш удивленно обернулся.

— Убью! — сквозь зубы процедил Грицко, но злобы в душе не ощутил, он был безразличен и как-то жалостливо-печален.

— Поглядим, — рассмеялся жилистый Грешак.

После углового удара Грицко подпрыгнул, но, не успев отбить мяч головой, почувствовал, как в живот ему уперся чей-то локоть, и вдруг острая боль свалила его на землю. Он перевернулся на спину, чтобы убедиться, что это был Грешак, но тут ему сделалось совсем плохо, он перестал видеть и окруживших его игроков, и трибуны. Все, стоявшие вблизи, видели, что Грицко, согнутого в три погибели, рвет, и то, что он извергает из себя, — это сгустки алой крови…

— Ему лечиться нужно, а не в футбол играть, — сказал старший врач лекарю команды. — Неужели он никому не признавался, что у него язва желудка?

— Никогда на боль не жаловался. Случалось, приходил не в форме, да ведь это не основание, чтобы сразу отправлять человека на обследование… Сам должен знать, что с ним…

Про то же самое спросили врачи и у Грицко.

— Отчего вы не лечились? — снова и снова допытывались они.

— Что заставляло вас скрывать болезнь?

— Что заставляло вас мучиться?

Грицко в ответ бурчал что-то невразумительное, но больше отмалчивался, не обнаруживая ни стыда, ни раскаяния. Наконец он высказался, но никто из врачей его слов так толком и не уразумел:

— Боли в желудке… я думал — от воспоминаний…

Перевод В. Мартемьяновой.

ВРЕМЯ — НОЧИ, ДНЮ — ПРОСТОР

Иван Марушкин, мужчина с нежной, совсем не подходящей и словно бы позаимствованной у кого-то фамилией, напрасно надеялся заснуть. Его жена, по имени Лидия, уже давно спала. В темноте он с грустью прислушивался к ее дыханию, в котором невольно улавливал определенный процесс: выдыхала она ртом, и когда поток воздуха ослабевал, губы Лидии смыкались. Дыхание собиралось у нее во рту, покуда напор не нарастал и воздух не пробивался сквозь сжатые губы вон. Тогда отзывалось неясное «р-р». Муж заерзал, сунул руку к жене под одеяло, но не коснулся ее, а только призадумался вдруг о тепле спящих. От ощущения тепла ему показалось, что у него пересохло в горле. И Марушкин встал, чтобы налить себе в кухне воды. В коридоре большим пальцем левой ноги он задел угол шкафа. В шкафу что-то зловеще загрохотало, а в пальце боязливо хрустнула косточка.

Два дня назад они с женой снова передвигали мебель — потребность менять и переставлять мебель одолевала их регулярно вместе со сменой времен года. Два дня назад на пути из спальни в кухню никакого шкафа еще не было.

Ступню левой ноги он потер об икру правой и стиснул зубы, чтобы не закричать от подступившей боли, всем телом приник к шероховатой стене, и тогда с противоположной ее стороны донесся до него детский крик, неумолчный и жалобный, протяжный, как писк вспугнутого птенца ночной птицы, тревожно просящий, но одновременно проникнутый какой-то недетской безнадежностью, так и бьющей из глухого и монотонного отзвука мольбы ребенка… Он остолбенел, потому что почувствовал здесь явную, хотя и трудно постижимую связь: будто боль, отделившись от него самого и преодолев бетонные перемычки дома, где-то там, в глубине его, безжалостно напала на спящего ребенка. Он пошевелил пальцем, но не ощутил ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы предшествующее покалывание в кости.

— Ма-ма… — горько заплакал малыш. — Ма-ма…

Марушкин пустил в кухне воду, дал ей стечь, достал свой любимый стакан, в котором некогда была французская горчица, и жадно напился. Потом осторожно, на этот раз старательно припоминая, что и где ныне стоит, вернулся назад в спальню.

— Р-р… р-р… — отозвалась его жена.

Он тяжело вздохнул, но едва коснулся головой подушки, как услышал детский плач гораздо ближе и еще отчетливее.

— Ма-ма… — между всхлипами, заикаясь, молил ребенок, — чего ты спишь? Ма-ма, у меня ножка болит!..

Марушкин вскочил так стремительно, что у него буквально отвисла челюсть. Нащупал выключатель, высунул ногу из-под одеяла и в скупом свете ночника с удивлением осмотрел ушибленный палец. С виду он ничем не отличался от других его пальцев.

— Что случилось? — невольно вздрогнула Лидия, потянулась за часами и с минуту, жмурясь, невидяще вглядывалась в них близорукими глазами.

— Ребенок плачет, кричит, — сказал он, не спуская взгляда со своей ноги.

— Ах, у этих… — прислушалась жена и зевнула. — Спи, тебе рано вставать!

Но все же этот наказ Лидии оказался одним из немногих ее наказов, которые Иван Марушкин не исполнил. По правде говоря, он дорого отдал бы за то, чтоб уже было четыре часа утра и он с портфелем на коленях сидел бы теперь в автобусе, а добравшись до депо, поднялся бы наконец в кабину своего локомотива и вместе с начинающимся днем отправился по трассе в направлении на Жилину. Еще лучше было бы, отдыхай он сейчас на жесткой, но вполне освоенной постели в служебном купе, где никогда не знал никаких проблем с засыпанием. Любопытная вещь: коль скоро каждый мальчишка хоть раз в жизни, но страстно мечтает сделаться машинистом, Марушкин в детстве ничего подобного не испытал. Возможно, потому он и стал машинистом, потому это и приносило ему частицу удовлетворения, над которым он глубоко не задумывался, только подсознательно ощущал, что выяснять и допытываться незачем, что известный до мелочей процесс четких движений и нежных прикосновений вытесняет из его мыслей все, что находится за пределами ритмично постукивающей и вибрирующей кабины, как могучая и равномерная скорость погружает его в то сладкое забытье, которое пересекали не твердые линии рельсов, а что-то по-женски мягкое и манящее, как в поэтичной загадке: «Две красные девицы рядом лежат, но коли поднимутся или обнимутся…» Вообще это спокойствие словно бы чарующе обволакивало простор и даже график дорожного движения превращало в череду красочных натюрмортов и живописных пейзажей. Если большинство людей воспринимало приход вечера и наступление темноты как фактор времени, то Марушкин связывал это с особенностью определенных мест: так, темнело на обратной дороге, всегда на участке между Пуховом и Новым Местом…

— Ма-ма… Чего ты спишь?.. — всхлипывал ребенок за стеной. — Ай-ай! Моя ножка…

Ну что это за родители? — мысленно ругал их Марушкин. Родят потомка, а потом им чихать на него! В памяти возникло лицо ребенка, плач которого он услыхал. Черноволосая девчушка лет пяти, с испорченными передними зубами и озорной улыбкой. Смеясь, она забавно морщила нос, а голову на короткой шее потешно втягивала в узкие плечи. И смеялась главным образом тогда, когда из окна окликал ее высокий женский голос. Они жили этажом ниже и поселились здесь два или три месяца назад. До этого в соседних квартирах никаких семей с детьми он не знал. И по ночам было тихо.

Марушкины же никогда детей иметь не будут. Проходя мимо серых стен «прядилки», где работала его жена, Марушкин всякий раз проглатывал терпкий привкус кривды, ибо всю вину за свою беду он приписывал только ей, огромным грязным окнам «прядилки» и особенно холодным плиткам пола, на котором его жена простаивала ежедневно по восемь часов рабочей смены. Но в общем сердиться он должен бы больше на нее, на Лидию. За то, что совсем не с женским упрямством она стремилась перебороть, перенести на ногах любую болезнь, заглушить ее работой. Давно уж грызла его совесть: ведь сам-то он сидел прямо-таки развалившись, в хорошо прогретой кабине локомотива, а Лидия между тем наживала себе варикозное расширение вен и переохлаждала самые нежные свои места. Да, та работа, которую он всегда почитал, далеко не всегда приносила радость и здоровье. Когда же Лидия временами стала жаловаться на боль в суставах и оцепенение конечностей, Марушкину представлялась такая картина неподвижности, какая ему, железнодорожнику, казалась наиболее мучительной: машины ревут, работая с максимальным числом оборотов, сотрясают здание, но не могут сдвинуться ни на пядь, его жена также не может сдвинуться с места, мало того, не может пошевелить даже веком, по которому беззаботно ползает муха… Или как некогда в детстве… Один богатый хозяин славился печеной гусятиной. А чтобы гуси его становились тучнее и запекались бы лучше, он прибивал их за лапы к полу. Запомнился Марушкину гусиный глаз, в котором жизнь остановилась где-то в гуще ночи, и даже в полдень в нем трепетала мутная и кровавая мгла…

Ребенок плакал теперь уже словно по инерции, сила которой во много раз превышала хрупкое тельце, рыдания лились через край. И Марушкин не выдержал. Что, если они попросту ушли и оставили ее дома одну? Ну а если это не так, то почему они дрыхнут?! По какому праву?!

Он сел, снова засветил ночник, но жена на этот раз не проснулась. Затаив дыхание, он рассматривал ее. На опущенных веках проступила нежная ткань голубых прожилок, на переносице темнела отметина от очков. Лицо выглядело молодо, без какого-либо намека на морщины. Она еще долго будет такой. Никакие дети не беспокоят ее по ночам. Только девочкой пришлось ей заботиться о четырех своих младших братьях и сестрах.

В прихожей Марушкин надел шлепанцы, накинул на плечи старый плащ-реглан и вышел на лестницу.

Когда он нажал на звонок квартиры этажом ниже, то через неплотно закрытую дверь расслышал отголосок детского плача. Долго никто не отворял, но вот поток настойчивых жалоб внезапно прервался, наступила пауза. Щелкнул замок, двери приоткрылись на ширину локтя, и из грязно-серого сумрака на Марушкина воззрились неприветливые горящие глаза.

— Простите, это ваш ребенок…

— Девочка больна! — резко сказала женщина. Она была бледна, растрепанна, высветленные перекисью волосы странно отливали розовым.

— Но ведь она так вас зовет!..

— Я не мать ей, — сухо ответила женщина и обернулась к кому-то позади себя.

На пороге показался крепкий бородатый парень в майке и вытертых джинсах и сразу заслонил собой дверной проем. Узкие глаза его были налиты кровью — верно, от усталости, а может, просто заспанные, — но уже с первого взгляда было ясно, что он с трудом сдерживает себя.

— Что, беспокоит? — обратил он к Марушкину сладковатую усмешку, которая выглядела, скорее, ядовитой. — Знаете ли, дети обычно плачут. По ночам. Плачут, и все тут… Вот взгляните… — Он протянул руку с какой-то толстой книгой, пальцем, пожелтевшим от никотина, похлопал по потрепанной обложке: — Это нужно, скажем, проштудировать до утра. Сегодня. Политэкономия. Пустячное дело… Часок-другой тишины — и все было бы в норме. Но дети плачут, ничего не попишешь… А мать нарочно к ней не подходит, ведь так?

При последних словах он намеренно повысил голос, повернулся боком, чтобы лучше слышали там, внутри.

— Почему бы ей не подумать о покое других… А? Ну а как поступим с малышкой? — снова обратился он к Марушкину. Узкие глаза его резали, как бритвы. — Может, вы возьмете ее к себе? Так как, возьмете?

За спиной рассерженного парня мелькнула еще какая-то женщина, выше и стройнее первой, что касается остального, то у Марушкина осталось лишь мимолетное впечатление — край цветастой ночной рубашки, высовывающейся из-под махрового халата, тонкая рука с ободранным лаком на ногтях, высокий надрывный голос. Двери перед ним захлопнулись, пахнуло легким ароматом духов.

Около часа девчушка снова затянула свою раздирающую душу песенку, прямо с того места, где час назад остановилась:

— Мама-а-а! Ой! Ма-ма!

Марушкин героически терпел где-то с полчаса, потом, затаив дыхание, впотьмах крадучись выбрался на лестницу, мысленно представляя, как позвонит сейчас в дверь и потребует к себе эту мать-кукушку, которая бог весть почему прячется где-то и позволяет своей дочурке плакать назло тем двум.

Но не успел он сойти вниз, как воцарилась вдруг удивительная и странная тишина, и в этой тишине самый большой шум производил именно он. Марушкин остановился в нерешительности, напряженно прислушался, а потом, чуть ли не испугавшись, разглядел узкую полосу света, протянувшуюся от входа в квартиру почти вплотную к его ногам. Дверь была прикрыта, но не захлопнута. Кто-то вошел или вышел, в любом из этих случаев что-то было неладно… Он приблизился, легонько стукнул раз, затем другой. Двери поддались, щель стала шире… Словно бы подталкиваемый сзади, как робкий актер-любитель, которого отправили на сцену сыграть затверженную роль, Марушкин шагнул внутрь и пошел тем путем, который в их квартире вел в спальню. Квартира была типовая. Она могла быть такой же, как у него, впрочем, как у любого другого жильца на этой стороне дома. Никакой иной мебели, ни перестроек, сделанных по инициативе жильцов, неопровержимо свидетельствовавших, что речь идет о другом помещении, нежели то, к которому Марушкин привык у себя дома, он не заметил. Подсознательное ощущение чего-то нереального, как бывает в некоторых снах, подводящих спящего к границе пробуждения, подтвердило его догадку, что он миновал порог комнаты, за которым как очевидность ожидал увидеть деревянную кроватку и залитое слезами детское личико, едва различимое во тьме. То, что Марушкин увидел, просто не могло быть на самом деле, реальностью же было то, что он никуда не выходил, а лежал в собственной постели и все это пригрезилось ему во сне, похожем на бдение. Иначе как могли поместиться в такой маленькой спаленке все эти люди и что привело их к деревянной кроватке, из которой выглядывала пухленькая темноволосая девчушка. Широко раскрыв глаза, она всматривалась в лица, проступающие перед ней в неверном сумраке. Было их много, очень много, большинство Марушкин вообще не узнал, одно он понял: все они из этого дома, почти с каждого этажа.

— Где бывает день? — обратилась и к нему девочка с упрямой настойчивостью. — Где бывает день, когда сюда приходит ночь?

Марушкин стоял молча, как вкопанный, с затекшей шеей, опершись на правую ногу. Он ничего не понимал. Рядом засмеялись, словно уловив его смущение и желая ему помочь.

— Со мной такое уже бывало, — сказал мужчина с ранней сединой на висках и выразительно помолчал. Так это Томчак, инженер-химик с шестого, мало-помалу припомнил Марушкин. Как-то с помощью шариковой ручки он открыл лифт, в котором они вместе застряли.

— Однажды мальчишкой, оказавшись впервые в городе, я играл с ребятами на улице, посреди поселка. Вбежав потом в дом, я вместо своих близких увидел незнакомых людей и совершенно незнакомые мне вещи. Я никак не мог понять, почему так изменилась квартира, которая отныне должна была стать моим домом, и тотчас расплакался. Когда же меня отвели в квартиру этажом выше, все посмеялись надо мной, но… представьте себе… так ничего и не объяснили.

— Один раз трое мужчин трижды водили меня не той дорогой, к другому дому и не на ту улицу, — с серьезным видом произнесла молодая женщина, одетая в длинное лиловое платье с золотистой вышивкой, которая расползалась у нее по груди, как огромный замысловатый паук. Марушкин знал о ней только то, что она работала воспитательницей в детском саду, время от времени ее привозили домой на машинах с иностранными номерами, и это всегда служило поводом для грязных сплетен.

— Всюду должно быть одно такое место, — проговорил некто у окна, его почти не было видно, только ослепительно поблескивали зубы, из чего можно было заключить, что на зубах золотые коронки.

— Как? Что это значит? — фыркнул кто-то неприязненно.

— Всюду должно быть одно такое место! — повторили золотые коронки, и их отражение неожиданно появилось на оконном стекле. — Раз как-то катил я перед собой камешек, потом его потерял. А нашелся он на одном острове, на Ядране. По крайней мере мне кажется, что это был тот самый…

— Так где бывает день? — нетерпеливо повторила девочка и сделала гримасу, словно приготовилась опять заплакать. Лица и силуэты в комнате охватило беспокойство, все заволновались, как если бы в аквариум с рыбками проскользнул опасный хищник.

— Что это значит? — проворчал неприветливый голос. — Почему именно день?

— Разве вам никогда не хотелось бы, чтоб поскорее рассвело? — тихо заметила старушка, которая ростом своим напоминала лилипутку. Марушкин обычно встречал ее по утрам, и не иначе как с повозкой, груженной цветами, — она направлялась на рынок. Груда цветов спозаранку всякий раз вызывала в нем удивление, как если бы к рабочему комбинезону прицепили праздничный галстук.

— Иногда мне кажется, что я уже не доживу до утра. Но с восходом все дурное проходит, утихает и боль.

— А он умер утром, — сказал незнакомый парень лет двадцати, который выглядел так, будто только вчера начал бриться. — Тот официант с инфарктом, что лежал рядом со мной. Я как сейчас вижу его пятки. Совершенно желтые. У покойников пятки всегда желтые, как у завзятых курильщиков пальцы. Я точно представил себе, какая у него кожа, словно сам когда-то ее надрезал…

— Да перестаньте вы! — раздался вдруг сильный мужской голос, и Марушкин увидел, как сквозь толпу пробирается дворник, которого все жильцы дома потихоньку поругивали за то, что он плохо заботится о порядке и не очень-то печется об исполнении служебных обязанностей. Дворник наклонился к девочке, а в руках держал что-то желтое. — Вот, смотри! Представь себе, что это наша Земля… Земля такая же круглая. А где-то тут находится Солнце…

— Апельсин это, — ткнула девчушка пальчиком перед собой.

— Верно, апельсин, но ты представь себе, что это наша Земля…

— Ну вы даете! — злобно сказал парень. — Апельсин — Земля, черное все равно что белое. Ложь — то же, что и правда! А если без дураков, то это — грейпфрут!

— Так где бывает день, когда сюда приходит ночь? — почти с отчаянием в голосе спросила девочка. На миг показалось, что все собравшиеся здесь страшно растерялись.

А Марушкину припомнился  т о т  участок трассы, и было это по пути  т у д а, было там  о д н о  т а к о е  м е с т о. И как на обратной дороге темнело между Пуховом и Новым Местом, там всегда начинался день.

— Растут там три старых дерева, — проговорил он среди напряженной тишины и почувствовал, как на него с надеждой воззрились воспаленные детские глаза, — то ли буки, то ли грабы… Один во какой высокий… А чуть поодаль скала, похожая на перевернутый сапог, с одной стороны абсолютно голая. Потом начинаются луга, промелькнет деревушка, но где-то далеко, совсем укрытая в траве… Знаешь, день там длинный-предлинный, и если весь его объять…

— И там всегда так?

— Всегда! — ответил он уверенно.

Девчушка радостно всплеснула ручками и аж подскочила на попке.

— Возьмешь меня с собой?

— Возьму! — ответил Марушкин, и в голове у него стало удивительно ясно, открылся горизонт, у которого лежали-полеживали две девицы — стальные рельсы, железнодорожная колея.

— Ура! Ты мой! — воскликнула девочка и протянула прямо к его лицу посеребренные матовым светом ручки.

— Почему я твой?

— Потому что я твоя Марушка! — ликующе завопила девчушка.

Он почувствовал вдруг, как к горлу подступило что-то горячее, как задрожала нижняя губа и глаза наполнила мягкая, прозрачная и какая-то ватная влага… И это было тем более странно, что Марушкин добрых тридцать лет не плакал и эти слезы — как теперь уже знал наверняка — приберегал для иного, черного дня своей будущей жизни. Оборотившись к стене, он боролся с неодолимым желанием свернуться у деревянной кровати и остаться там, как верный пес, который нашел наконец своего хозяина, или как некто, кто нашел удивительный смысл в том бессмысленном имени, которое, нимало не задумываясь, носил все прожитые годы.

Его с признательностью похлопывали по плечу. Он следил, как фигуры вокруг убывают, как они исчезают и расплываются во тьме, а его обступает вялая и такая томительная тишина. И вот все было кончено. Но Марушкин несказанно обрадовался бы, будь в его власти вернуть все к исходному, хотя бы к той минуте, когда он впервые сел в кабину своего локомотива и ничего в его жизни еще не начало повторяться. Он вышел из квартиры и по лестнице поднялся к себе. Жена его по-прежнему спала. Ложиться он не стал. Потихоньку одевался, собирая то, что можно было найти с ходу. Он понимал: утром вообще немыслимо было что-либо принимать за сон, если б не знал, не вспомнил вдруг, что девчушку, которая безутешно плакала там ночью, из окна окликали:

— Да перестань ты, наконец, Иветка!

Перевод Л. Новогрудской.

ПОВЕСТИ

ПРИЗНАНИЕ

© Jozef Puškáš, 1979

© Jozef Puškáš, 1980

УГРЫЗЕНИЯ

То, что сообщила мне мать в своем письме, поразило меня, — отец, я никогда не рассчитывал на такой вариант, не надеялся на него даже ради мамы, но шанс оставался, и ты вдруг пришел к выводу, что прошлое можно перечеркнуть, будто его и не было, и все начать сначала.

Мама спрашивает совета, она колеблется — как всегда, когда надо сказать твердое «нет», отказаться наотрез, но я-то могу смело повторить тебе все, что посоветую ей. Ты написал ей длинное письмо, полное трогательных откровенностей, подробно обрисовав свои невзгоды, трудности, горести и разочарования, и все это ради одной цели: ты хочешь вернуться, хочешь начать с мамой новую жизнь… Я ни минуты не колебался, что мне про это думать. Не получилось у тебя с другой, с той, которая была помоложе, ты чувствуешь себя старым, покинутым и хворым, и ты испугался за свой уют — за утренний кофе, диетическое меню, теплую ванну для ног. Сознайся, что это так, признай хоть про себя! Пока ты мог пользоваться благами жизни и чувствовал обеспеченными тылы, ты ни разу не вспомнил про мать, но настали худые времена, ты подсчитал да прикинул и теперь не стесняешься даже просить и унижаться — ведь ты еще не забыл, что твоя первая жена прощает наивно и от чистого сердца. Но меня ты не проймешь, нет, будь уверен, я сделаю все, чтобы отговорить ее от всяких там актов милосердия. Ей сейчас не до меня, мысли ее заняты другим, поэтому мне надо торопиться с ответом. До чего же легко — почти греховно легко, когда б не такое дело! — подавать советы другим. Из дальнейшего — где будет описано, что случилось со мной, — ты увидишь, как по-иному выглядят вещи, когда дело касается нас, как мы теряемся и тонем в советах самим себе.

Отец! Ты ни разу не воспользовался своим правом пожурить меня, что я мало тебе пишу, поэтому в моем письме тебя ждет не одна неожиданность. Признаюсь сразу: я пишу из чисто эгоистических побуждений — мне нужно самому себе кое-что уяснить, удовлетворить свою потребность видеть вещи в истинном свете.

Задача моя трудна. Ведь столько раз правда одного оборачивалась ложью для всех! Сегодня уже мало веры утверждениям отдельной личности. Мы живем в эпоху научных доказательств, всеобщей относительности суждений. Заключения, диагнозы, решения складываются как результат Многих взглядов, многих точек зрения. Но я все-таки убежден, что каждый человек познает какую-то долю истины, большую или меньшую, и самую большую он, как правило, знает о себе. Что бы я был за человек, если бы главную правду обо мне мог высказать кто-то другой?

Отец, мое чувство — самое обыденное для человечества: это чувство вины. Я непростительно долго не писал матери. Мыслить и жить только для себя преступно по отношению к ней! Отец, мое молчание — и причина вины, и ее следствие. Как бы тебе это объяснить?.. Я хотел написать ей о чем-нибудь, чем она могла бы гордиться, что доставило бы ей радость, но ничего такого у меня нет. Я дурной и черствый человек и сам отношусь к этому факту с долей цинизма: ко многим людям я жесток только потому, что они совершенно равнодушны к моей жестокости. Увы, мама к ней отнюдь не равнодушна. Мне хотелось бы написать ей что-нибудь совершенно банальное, естественное, что-нибудь вроде «жив-здоров», но и это была бы неправда. Нога у меня все еще побаливает, и из десен при малейшем прикосновении течет кровь. Меня это страшно нервирует… Может быть, правда обо мне для нее так же несущественна, как и неправда, потому что и то и другое сглаживает целительным покровом не знающая сомнений любовь, но, уверяю тебя, именно это было бы для меня непереносимо. Нет, с этого конца я не могу начать, надо начинать по порядку, исповедаться не спеша и основательно.

Каждый раз, когда я мысленно прокручиваю эту историю, она проигрывается немного быстрей. Жесты и движения скрадываются, свет чередуется с тенью, одно помещение сменяет другое, и наконец все летит куда-то в интенсивном шуме разрезаемого воздуха. Многие детали становятся неопределенными. Определенным остается только отзвук волнения — и еще страха, боязни, наполнявшей мою грудь, бившейся в сердце и в голове до той минуты, когда тупой ненаправленный удар лишил равновесия мое тело, поднимающееся по ступенькам, наклонил его под опасным углом, и оно вдруг неловко совершило каскадерский кульбит и покатилось вниз, самоубийственно ударяясь о каменные грани ступенек, пока трение и собственный вес не остановили его в полной неподвижности и тишине. Что было дальше, я не помню.

Незадолго до этого, отец, я был разбужен в постели чужой жены, точнее, жены моего знакомого, почти приятеля, звуком поворачиваемого в замочной скважине ключа и ленивым скрипом отворяемой двери. Я хотел вскочить, но она, Марта, толкнула меня обратно. Перекатилась через меня — кажется, я комично ойкнул, — стоя ко мне спиной, в полумраке наскоро набросила халат и вышла, предусмотрительно затворив за собой дверь в спальню. Я поспешно начал одеваться, через минуту весь взмок и запыхался, но, когда я был уже почти готов — в незастегнутой рубашке и с носками в кармане пиджака, — меня опять охватило отчаяние: куда-то подевались очки. Что теперь делать? Из передней до меня доносились приглушенные и, похоже, спокойные голоса. Он, Игорь, говорил, что его подбросила интендантская машина — такое вот везение — и что завтра днем он уедет обратно в Градок (уже вторую неделю он был там на воинских сборах). Марта говорила запинаясь и гораздо тише, я не мог разобрать ни слова. Я на коленках ползал туда и сюда по ковру, безрезультатно шлепая ладонями в поисках очков. Если бы найти очки! Не удивляйся, отец, у меня сейчас минус шесть в левом и минус семь в правом глазу… В кухне зазвенела посуда, половник звякнул о дно тарелки. Я ощутил, что у меня пересохло во рту и во мне нарастает чувство ужаса. В зеркале над Мартиной тумбочкой я совсем близко увидел себя. Как часто бывает в необычных ситуациях, я удивился собственному лицу как чему-то незнакомому. Его черты без оптической коррекции были нечеткие, размытые, колыхались как студень. Фу! Я резко провел ладонью по тумбочке, задел пустой стакан, он упал на пол и разбился. Может, и очки разбились? Разбираться в осколках было некогда: в кухне ни с того ни с сего разгорелась ссора. Громкий голос Игоря противным сквозняком проникал сквозь щель под дверью, за ним слышались слабые успокаивающие всхлипывания Марты, и в довершение всего за стеной душераздирающе расплакалась трехлетняя Клара. Нельзя было терять ни минуты; я вылетел из спальни, испытывая самое примитивное чувство, подсказанное инстинктом самосохранения: бежать. В передней я с невероятной ловкостью нащупал за занавеской свои ботинки. Еще несколько шагов — и передо мной коридор — без очертаний, холодный и сверкающий. Двери квартиры клацнули за мной, как пустые челюсти. Спасение и погибель приходят в последнюю минуту, подумал я, обнаружив, что какой-то заботливый и любящий порядок гражданин запер оба подъезда… Над моей буйной головой снова хлопнули двери. Мне вдруг разом опротивела собственная трусость, и недолго думая я пошел навстречу тому, кто с топотом сбегал вниз по лестнице. Может, сделать вид, что я только что вошел? С этой идиотской мыслью я поднялся на первую площадку и увидел, как сверху спускаются ноги, туловище и наконец голова обманутого мужа, но все это неслось таким темпом, что я невольно отшатнулся к стене, потом мне показалось, что туда же переместилась и темная масса, и я шагнул в сторону перил. Мне еще раз удалось увернуться, но движение мое было неуверенным, собственно говоря, я сам шагнул навстречу чему-то, что всей массой ударило меня в грудь, но то не была карающая длань или кулак, скорее, плечо или бок… меня ударило, и все было кончено.

Ты не научил меня превозмогать боль, отец. Когда ты говорил о спартанском воспитании, то был лишь вздох по поводу моих несовершенств. Ты недодал мне много важного, и я долго ненавидел тебя за то, что ты мне задолжал. Когда ты оставил маму, я нуждался в вас обоих. Теперь уже нет. Не удивляйся, это письмо не нуждается даже в том, чтобы ты его читал. Просто мне надо к кому-то обращаться — хотя бы формально, чисто грамматически.

Ты знаешь, что с детских лет я трудно выражаю свои мысли, я всегда стеснялся говорить, когда меня слушало несколько человек. Во мне преобладало внутреннее, скрытое. Чувство реальности всегда было во мне ослаблено. Я существовал между тенями прошлого и веяниями будущего. Настоящее тогда приобретало добавочную глубину — глубину воспоминаний. Парадоксально, но из своей жизни я могу ухватить и удержать в себе надолго лишь то, что уже прошло… То, что я кидаю в твои непротянутые руки, должно помочь мне достичь такого внутреннего состояния, при котором я смогу ответить матери. Я всегда так медленно распечатываю ее письма — слишком живо мне представляется, как она умоляет меня о том, что ты получаешь просто так… Но это лишь означает, что я стал дотошно разбираться в себе — я достиг границы самоанализа.

Это напоминает мне известную невозможность: выйти из себя, взять себя за шиворот и вытащить из болота, как постороннее тонущее существо. Поначалу кажется, что держишь себя крепко и уверенно, но стоит присмотреться, углубиться, и делаешься все более расплывчатым, неопределенным, туманным, пока совсем не растаешь и не утечешь между пальцев, как джинн, возвращающийся в бутылку, которая есть ты сам… История этого волшебного эффекта насчитывает у меня не один год. Когда я был маленький, я иногда по ночам представлял себе, что мое тело и сознание принадлежат кому-то другому. И вот однажды так и случилось. Комично скрючившись, приоткрыв рот, лежал я и с любопытством смотрел сам на себя и радовался способности человека становиться двуединым. Как это может быть? — спрашивал я. Только потом я понял, что мое сознание действительно в значительной мере не принадлежит мне, что это дар, исходящий от окружения, от людей, которые в чем-то подали мне совет, чему-то меня научили. Если оно не возвращается к ним, не воздает им — это признак скудости. Одиночества. Это я хорошо знаю, но я знаю и то, что тупик имеет не только тупой конец — в нем есть протяженность и ширина — и множество особенностей, которые следует основательно изучить.

И еще одну вещь я хочу напомнить тебе, отец. Помнишь ли, как ты мне однажды сказал, что единственный враг человека — это сам человек? Что когда-нибудь я сам себе стану врагом? У меня тогда было одно удивительное увлечение. Я ложился лицом вниз в зарослях диких трав в дальнем углу сада, который ты тогда еще пестовал и лелеял. Из этой позиции все смотрелось по-иному: наш дом казался мне жилищем гномов, сравнимым с одним кустистым стеблем мяты или пустырника, зеленая лужайка раскинулась от края и до края, наполненная жизнью больших и мудрых существ: муравьев, блошек, паучков, кузнечиков… В их бессознательных, отрывистых движениях я искал следы целенаправленного усилия, придумывал им таинственные приключения, кровопролитные деяния, битвы и заслуженные победы. Страна гигантских трав охотно разыгрывала спектакли по моим сценариям… пока однажды не преподнесла мне сюрприз. Из расщелины в сухой почве вылетел вдруг рой крошечных крылатых мошек. Одна, пять, сто, целая тьма их была извергнута в воздух утробой земли, они опустились на мое лицо, будто на незнакомую планету. Чуть ли не три зараз влетели мне в глаз, в глазу защипало, хотя я, зажмурившись, раздавил их веком и выгнал вон слезами. Испытывая гнев суверенного владыки, я стал истреблять и прочих, как только они оставляли свое подземное убежище, и успокоился лишь тогда, когда изничтожил их всех до последней и они перестали вылетать. Вечером, когда я раздевался у себя в комнате, несколько мошек вылетело из-за отворотов рубашки, которую я устало стаскивал с себя: им удалось спастись в хранительном теплом полумраке. А на другой день уже сотни маленьких крылатых созданий вылетели из ямки навстречу летнему солнцу, и мои потные руки понапрасну учиняли геноцид. Когда на третий день поднялся новый рой и я уже сидел в полном бездействии, поджав коленки к подбородку, передо мною вдруг возник ты — с проясненным лицом и в разговорчивом настроении. Я сказал, что мошки малы и совсем не умеют защищаться, но зато их столько, что никто не в силах их истребить. То же самое с муравьями, мухами, мышами… Природа защищает их тем, что создает очень много. А людей разве мало? — спросил ты. Знаешь, сколько людей живет на земле? Знаю, сказал я, но это не потому, что они слабы и не умеют защищаться. Какого врага может иметь человек, самый сильный из всех существ? Твоего ответа, произнесенного с иронией, недоступной детскому пониманию, я, наверное, не понял. Мне вдруг стало ужасно жалко всех мной убитых мошек, и я тихонько заплакал. А ты долго еще ругался, говорил, что я читаю вредные книжки, мне не по возрасту, и у меня буйно играет фантазия. Под конец ты погладил меня по голове. Разве ты не видишь? Ведь я пошутил.

На третий день после моей трагикомической аварии мне приснился противный больничный сон. Я был одурманен лекарствами, но сквозь этот дурман все равно проступала боль, и снилось мне, будто я хирург и собираюсь оперировать кого-то без очков.

— Не бойтесь, — с ледяным спокойствием отметаю я чьи-то сомнения. — Когда речь идет о жизни, я могу обойтись и без них.

Я нажал пальцами на глазные яблоки, подошел к зеркалу и поглядел на себя. У меня возникло ощущение, что зрение можно напрячь так же, как напрягают мускулы: по собственной воле усиливать его и расслаблять. Я смотрю вокруг себя, и в самом деле: изображение отчетливое, резкое, только белые фигуры передо мной колышутся, вытягиваются и искривляются, словно исполняют танец живота, и стены, пол и операционный стол ритмично движутся и деформируются, будто кто-то зловредный подменил мне в глазах хрусталики. Но я не реагирую на это, мной овладела поразительная смелость и легкость мыслей. Из глубины операционной мне навстречу, приплясывая, плывут смешные головы в белых масках, как белоснежные редиски, выдернутые из жирной почвы. Мне тоже завязывают маску, натягивают перчатки. Я держу в руках скальпель и вижу, как он изгибается и вытягивается, приобретая форму турецкой сабли. Овальный вырез в простыне открывает небольшой участок тела пациента. Я энергично делаю надрез, другой, третий, и вдруг… Под кожей нет и следа крови, там нет ни связок, ни жира, ни мышц — ничего, и вместо пульсирующих внутренностей наружу лезет мешанина из проводов, пружин, сопротивлений, шестеренок — потроха машины, чрево робота. Скальпель выпал у меня из руки, я с испугом поднял взгляд на белые головы вокруг меня. Я не увидел, а только угадал их смех под нейтральной белизной масок: шутка удалась на славу. Одни удлиненные, другие сплющенные, покалеченные шары, изуродованные головы вымерших чудищ. Я раздвинул их плечами и выбежал из операционной. Скорей из этой ловушки, пока сверху не упала железная дверца. Перспектива обманчива, бесконечный коридор делается все у́же, воздух вокруг тяжелеет. Внезапно на дороге возникает препятствие. Игорь! «Ходу нет, Лукаш, мой дорогой! От меня не уйдешь!»

В его широко раскрытых глазах светится огонек безумия, он дрожит и начинает терять очертания, растекается, разрастается по всему помещению, отростки его рук тянутся ко мне…

Я проснулся весь в поту, с крепко стиснутыми челюстями, в руке сжимая край одеяла. Я мог воспроизвести каждую подробность сна, но совершенно не помнил, как очутился в постели, в палате, в больнице. Поднапрягши память, я добился некоторого побочного результата, объясняющего, откуда взялся ночной кошмар: я вспомнил, как один фотограф пригласил меня на операцию сердца, о которой хотел сделать фоторепортаж. Но что-то там дало осечку, кажется сам пациент, и когда я позднее нашел в газете знакомые, но при этом совершенно анонимные кадры и мой сопроводительный текст, представляющий коллектив медиков, получивший государственную премию, я ощутил некоторую неловкость: то, что я делаю в редакции, с одной стороны, разумно и правильно, с другой же — это что-то ненастоящее, противоречащее действительности, исключающее как раз самое важное, самое существенное.

Что-то холодное коснулось моего лица, металлический ободок сдавил переносицу. Я открыл глаза, и они с облегчением воспроизвели на сетчатке хорошо сфокусированное, однозначное изображение склоняющегося надо мной человека. Это была Марта.

— Где ты их, черт побери, нашла? — спросил я, ощупывая милую сердцу оправу.

— Да уж нашла, — улыбнулась она. Я четко видел каждое движение ее губ, круглую родинку около левой ноздри, тонкие линии холеных бровей, рыжевато-каштановую прядку волос, колечком свернувшуюся надо лбом. Я увидел и то, как она скосила уголок глаза на соседнюю кровать. Наклонилась ко мне ближе и зашептала:

— Игорь ничего не знает. Слава богу, ничего не заметил.

Я с минуту подумал, и, когда замотал головой, меня больно кольнуло в шею.

— Это невозможно. Иначе как же я тут очутился?

— Игорь ничего не знает, — шептала Марта, глядя мимо меня.

Этот разговор совершенно сбил меня с толку. Марта поклялась, что в ту ночь никто из них не выходил из квартиры. Крик или, точнее, повышенный голос, который я приписал родившемуся подозрению, в действительности был адресован какому-то из командиров Игоря, который требовал от него более серьезного отношения к маневрам и даже отказался подписать увольнительную домой. Потом заплакала Клара, и они пошли ее утешать. Пока Игорь баюкал девочку, Марта удалилась в спальню заметать следы. Она знала, что я уже ушел: слышала, как скрипнула дверь. По счастью, Игорь был слишком занят собственным рассказом. Когда ребенок уснул, они опять сошлись в большой комнате. Игорь доел ужин, принял душ, и они легли спать. Марта до утра не сомкнула глаз, ее мучило предчувствие, что без очков со мной могла приключиться беда. Она нашла их на табурете около туалетного столика, под газетой, — там, где мне не пришло в голову их искать.

Она замолчала; я ни слова ей не возразил. Все тело налилось свинцовой тяжестью, я ощущал страшную усталость и уныние. Не было сомнений, что я обознался: человек, бежавший вниз по лестнице и безжалостно сбивший меня с ног, был не муж Марты, а кто-то другой. Но кто? Зачем, по какой причине он меня ударил? Может быть, он сам вызвал «скорую», назвал адрес и скрылся… А я-та в больнице рассказал, что упал и поранился сам, что был я пьян и даже не помню, откуда и куда шел. Как объяснить это Марте? Да и надо ли объяснять?

Она сжала мою руку, и в этом горячем рукопожатии я уловил решимость продолжать то, что началось между нами какое-то время назад, еще энергичней и рискованней. После моего выздоровления все должно было бежать по старой колее. Малые и большие обманы, хитрость и притворство, но прежде всего неравенство в желании брать и давать, потому что она жаждала меня больше, чем я ее, потому что она меня, судя по всему, любила. Ничего такого я не мог сказать о себе, и именно это было постыдно и дурно.

Мне кажется, отец, что именно в ту минуту, когда она жарко стискивала мне руку, у меня родилась мысль хоть что-нибудь изменить. Именно тогда я сказал себе: больше так нельзя, что-то надо менять! Отец, один старинный писатель описал историю актера, который всю жизнь изображал чувства и страсти других людей. И под конец ему захотелось самому, не на театре, а на самом деле испытать то, что он до этого лишь представлял. И выбрал он самое трудное и самое тяжкое из всего: укоры совести. Он совершил преступление и стал ждать, прислушиваясь к своим чувствам. Велико же было его изумление, когда никаких угрызений совести он не ощутил, когда он вообще ничего не ощутил! Это полная желчи, жестокая и правдивая повесть. Укоры совести отнюдь не обыденное дело, хотя причин для них у людей немало. Кому охота терзать себя, когда вокруг столько соблазнов? Не думать, забыть как можно скорей — таков был и мой принцип, отец. Только в тот день я, как в зеркале, увидел себя без щадящего света, свободным от пустого тщеславия и самообольщения… В ту минуту мне невольно вспомнились молящие письма матери, ее корявый почерк, ее синтаксис, где фразы так часто начинаются с местоимений. Я почти рад, отец, что ощущаю угрызения совести самых разнообразных видов. Ну хотя бы то, что я не люблю ни Марту, ни какую-нибудь другую женщину, что на работе я размениваюсь на мелочи, что я уже забыл, что такое, собственно, я хотел доказать…

В больничной палате нас лежало только двое, это выглядело как поблажка нам обоим: мне и тому другому. Этот другой был молодой человек, моложе меня лет на пять, не меньше, член какого-то рок-ансамбля. Он попал в автомобильную аварию, но отделался несколькими переломами ребер, за секунду до этого лишив, жизни незнакомого человека, незадачливо спасавшегося от автобуса, который мчался с противоположной стороны. Об этом событии я узнал кое-что, когда молодого человека навестили родители, чинные и благородные, с изысканными манерами и умением вести разговор, выдававшим высокую образованность. Длинноволосого парня с могучими бицепсами и ногами, не умещавшимися на больничной койке, они нежно называли Дюрко. Когда они ушли, на его тумбочке осталось такое изобилие даров, что столик буквально ломился; покосившись на все это добро, парень недовольно хмыкнул. После минутного молчания у нас начался откровенный разговор. Юраю явно хотелось довериться кому-нибудь постороннему.

— Ничего нельзя было сделать, он прямо выпрыгнул у меня перед радиатором. Хорошо еще, что я сам сравнительно легко отделался. В конце концов, такие случаи теперь не редкость. Стоит заиметь машину, и не успеешь охнуть, как ты уже попал в передрягу… так ведь?

— Не знаю, — сказал я, хотя вполне мог бы и согласиться.

— У тебя нет машины? — удивился он. — Ты, видать, недолго редакторствуешь.

— Просто машины меня пока не интересуют.

— Сейчас самое время заинтересоваться! Классная вещь!

Тут он запнулся и даже покраснел.

— Я знаю, это ужасно, что он погиб, но я, что ли, его убил? Кто посмеет такое сказать? Стоит включить радио, развернуть газету… Вот, смотри… — Он открыл тумбочку, достал вчерашнюю «Вечерку» и несколько вырезок. Я мысленно подивился. Зачем ему это? Для того ли, чтобы убедить себя, что не только он, но и другие становятся виновниками трагедий? Или для оправдания? Когда его выписывали из больницы, он с усмешкой все это подарил мне.

— Бери, редактор, может, тебе эти бумажки пригодятся…

В мире появилось множество новых опасностей, отец, и моя травма это подтверждает. Жизни можно лишиться в высшей степени бессмысленно и странно. Вспоминаю, как у нас в деревне забивали свиней, зараженных чумой. (Нет, ты про это не знаешь, уже больше года мы с мамой жили одни.) Очевидцем одной смерти я не стал только потому, что не переносил зрелища забоя. Украсть огурец, стянуть в новом магазине самообслуживания пачку фруктовых драже или шоколадку с орехами — на это я еще был способен, но мягонькие руки, запятнанные убиением мошек, не давали мне пропуска в хлев, откуда в испуге разбегались все добродушные домовые моего детства. Я вспоминаю, как на дворе, ломая руки, стояла жена Гуляка. «Скажи, Лукашко, почему и наших тоже, ведь они здоровые?! Боже мой, всех коровок, всех свинок, где это видано?..» Повсюду раздавался топот, крик, хрипенье, выстрелы, просторный двор Гуляка превратился в место кровавой бойни. Я убежал домой. А потом по деревне разнеслась весть, что один заряд случайно поразил глазевшего мальчишку-цыгана. «Подумаешь, какое дело, их особенно не убудет», — говорили некоторые. На другой день мы с холма над цыганским поселком наблюдали, как бродячий перекупщик вылезает из своей побитой «шкоды», подставляя солнцу синюшное, испитое лицо. Он поднял капот и обнажил коровьи внутренности старой машины, живой мотор, сплетенный из серых и перламутрово-белых кишок, желудков, легких и даже желтых, с извилистыми прожилками глаз. Вокруг него тотчас же стали собираться цыгане, к небу поднялся певучий гомон, засверкали зубы в насмешливых ртах. Ох, как же он ошибся, как поторопился приписать им собственное бесстыдное корыстолюбие! Он наклонился, хотел что-то вытащить из своего товара, и на его затылок обрушился первый удар. Кольцо фигур вокруг него стянулось, как большая петля, заволновалось, выдало глубокий стон высвобождающейся злобы. Мы видели, как он рухнул им под ноги, и пыль поднялась столбом над местом его падения, как судорожно дергался всем телом, протягивая руку к приоткрытой дверце «шкоды». Люди в улочке, по которой он полз к машине, сдирали с его тела одежду и кожу, награждали тумаками, пинали. Боль и ужас придали ему силы, помогли вскарабкаться на сиденье. Он нажал на стартер и на третьей скорости рванул навстречу вопящей толпе. Цыгане разлетелись во все стороны, как стайка воробьев, машина подпрыгивала на камнях и ухабах, из ее раззявленного багажника вывалилась на землю толстая членистая кишка, на минуту она ожила, извиваясь как змея, потом успокоилась на краю дороги. Мы побежали вниз, к шоссейке, и, когда «шкода» пропыхтела мимо нас, мы увидели за рулем окровавленное, ошалелое лицо. В день похорон убитого цыганенка один дом в деревне охранялся солдатами. Вечером сквозь редкий забор из штакетника я видел в доме хмурого мужика за кухонным столом, при свете низко висящей лампы он жадно заглатывал куски мяса и хлеба. Думал ли он о долгом следствии, о смерти, причиной которой стал, или, может, о том, что ему стоит — как советовали люди — продать дом и уехать в другие места?

Сложно обстоят дела с виной и невиновностью, отец. Знаешь ли ты вполне определенно, за что ты отвечаешь, а за что нет? Начинается все с того, что мы не в силах точно предвидеть последствия наших поступков. Мы уверены в своих добрых помыслах, забывая при этом о своей силе, и иногда наносим почти смертельный удар при самых благих намерениях. Под конец не остается ничего иного, как выразить ситуацию фразой, которую я вычитал в одной книге: «До сих пор не сделано ничего значительного, но, вероятно, мы шли не в том направлении…» То, что мы предпринимаем, по большей части настолько важно и нужно, что мы не можем позволить себе роскошь тратить средства и энергию на выяснение вопроса, действительно ли проект безупречен, надежен и полезен во всех отношениях. Дорогостоящие исследования, может быть, доказали бы, что данный проект лучше вообще не осуществлять, что так или иначе, рано или поздно он в будущем окажется вредным. Не успеешь оглянуться, как отношение перевернется и будет важнее не сделать одного ложного шага, чем сделать пять верных. Отец, мне показалось, что я достиг этой стадии. Лучше не делать ничего, не трогаться с места, чем потом вопрошать свою совесть: я уже виновен? Или еще нет? Уверенность и беззаботность уже покинули меня, все мои личные планы представлялись мне поверхностными и недодуманными. Я словно стоял перед чем-то невыразимо хрупким и ранимым: одно неосторожное движение — и всему конец…

Каждое утро к нам в палату являлся больничный служитель, предлагая газеты и журналы. Я не покупал у него ничего, зная, что Юрай не удержится и все, что его интересует, будет читать вслух. Мое равнодушие его удивляло; по-моему, он даже стал сомневаться, правильно ли я назвал ему свою профессию. После завтрака я отдыхал, закрыв глаза, и раздраженно думал о том, что чем дольше я буду лежать из-за сотрясения мозга, тем сильнее опухнет пораненный при падении сустав и тем тяжелее мне будет ходить. Детективы, присланные Мартой, меня не вдохновляли. Мне не нужно было рассеиваться, скорей наоборот. Вечером я чувствовал, что мой напарник ждет от меня знака, самого минимального приглашения к разговору. Понемножку он раскрывал передо мной свое нутро.

— Четыре-пять часов занятий в консерватории, — говорил он, — создавали замечательный тонус. Мы с ребятами выходили на улицу, брели нога за ногу, вдыхали запах печеных каштанов, до чего ж хорошо… Я очень старался, сидел за роялем больше других, но… тут человек не может сам себя обманывать, в этом деле обман всегда выплывает наружу. Я понял, что не тяну. Когда я теперь изредка попадаю на концерт, при некоторых звуках у меня мороз идет по коже, но потом… потом, после концерта, такое чувство пустоты… Будто меня обокрали. Понимаешь?

— Ты недоволен, что не можешь играть так, как, например, Рубинштейн? — спросил я.

— Это огромный дар — уметь посвятить себя чему-то одному… и работать как лошадь. Без работы все напрасно, это пустота…

— Но ведь не каждый может быть Рубинштейном, — сказал я.

— Не говори, — засмеялся Юрай. — Если ты не прикоснулся к большому и светлому, ты можешь довольствоваться и коньками на роликах. Но когда ты что-то усек, тебе уже трудно смириться с положением болотного лягушонка. Это где-то высоко, и не пнешь ногой… Смотри, вот и ты, может, хотел стать писателем, а получился из тебя всего-навсего газетчик.

— Это не совсем так, — неохотно заметил я.

— А как?

— Я хотел быть таким, чтобы мне ни в чем не пришлось себя упрекнуть, — сказал я. — Я никогда не воображал, что у меня есть талант. В конце концов, талант не мерило для человека. А к некоторым великим людям можно даже испытывать презрение…

— Если у тебя талант, никто к тебе не отнесется с презрением! На все можешь наплевать.

Мне не хотелось продолжать разговор, но Юрай настаивал, чтобы я объяснил ему свою позицию.

— Один довольно известный мексиканский режиссер, — сказал я, немного подумав, — взял винтовку и застрелил крестьянина, потому что тот не хотел, чтобы съемки велись в его доме. А какие фильмы он снимал! Ты не можешь себе вообразить, как меня это убило: это не вязалось с моим представлением о такой личности. Или возьми Верлена, Достоевского… Какие были художники и при том какие характеры!

— Ну ладно. Что из этого вытекает?

— Я тебе сказал, что у меня нет таланта. Но быть человеком, которого никто ни в чем не может упрекнуть, так же трудно, как стать художником.

— Да, похоже, — иронически усмехнулся Юрай. — Раз это не удалось ни Верлену, ни Достоевскому… А у тебя как… получается?

Я не ответил. В палату вошла сестра, самая старшая и самая строгая. Резким движением она погасила ночник над кроватью Юрая.

— Уважаемые, который час? Каждый раз я должна гасить свет сама?

— Сестричка, а таблетку? — залебезил Юрай. — Вы же знаете, я без нее не усну!

— Ноксирон я вам не дам! — отрезала сестра. — Меня вы не уговорите, как Бригитку…

— Ну хотя бы седуксен, сестричка…

— Такой молодой человек, а уже пристрастился!.. — Она вздохнула и ушла.

Представь себе такую историю, отец, такую притчу: ты садишься в поезд и мечтаешь о тех местах, куда поедешь; ты видишь себя, великодушного и значительного, в прекрасном, чарующем краю. Но вскоре появляется проводник и говорит, что тебе выходить, потому что твой билет действителен лишь до ближайшей станции. С минуту вы выясняете отношения, ты объясняешь, ругаешься, грозишь, чувствуешь себя униженным. Наконец проводник говорит, что, если бы ты ему кое-что дал, он мог бы высадить тебя немножко подальше, в очень хорошеньком местечке. Ты даешь ему некую мзду и, когда поезд останавливается, видишь, что это действительно очень недурно. Раскидистая липа отбрасывает тень на белоснежный дом, на зеленом дворе прыгает пес, резвятся дети, из трубы поднимается дым, из кухни распространяются аппетитные запахи. Через день-другой ты здесь уже как дома. Что-то надо подправить, что-то привезти, кто-то тебя просит помочь… А пройдут дни, снова под окнами пропыхтит поезд, и ты поймешь, что совершил ошибку: если бы ты не согласился, тебя провезли бы гораздо дальше, потому что в этом месте поезд вообще не останавливается. Но потом ты вдруг заметишь, что пути теряются в глухом, безлюдном пространстве, и почувствуешь удовлетворение: кто знает, как бы я там кончил? Ты входишь в дом, где все говорит о том, что ты действительно великодушен, мудр и незаменим. В царстве вещей твоя давнишняя большая мечта распадется на множество предметов, и вещи с их однозначным обликом прогонят прочь все химерическое и туманное. Ты и не заметишь, как станешь другим, потому что не ослабнет интенсивность твоих желаний, может быть, они станут даже более жгучими и вполне осязаемыми. Каждый объект их имеет габариты, вес, цену… фарфоровая вещица, умещающаяся у тебя на ладони, заставит тебя радоваться как дитя. Ты счастлив, и никто не извлечет тебя из этого дома. Лишь изредка, по вечерам, ты будешь рассказывать о том, что когда-то тебе хотелось уехать зайцем далеко-далеко… Рассуди, отец, хороший это конец или плохой?

— Мы уже играли в Дании и в Швеции, — говорит Юрай в темноте.

— На концертах?

— Спятил? — прыснул он. — В барах, в отелях… разумеется, в каких получше. Платят хорошо, иначе откуда бы я наскреб на машину? И квартиру я себе нашел отдельно от стариков. Ты их видел, стало быть, понимаешь, что с ними долго не выдержишь…

— Значит, в целом ты доволен…

Мне показалось, что он задумался. Но Юрай тотчас же громко зевнул и заметил:

— Таблетка действует.

Подошел день посещений, принесший мне большую неожиданность: из редакции нашего всемирно известного журнала «Горизонт» явилась с товарищеским визитом делегация. Машинистка Агнешка, всегда веселая и очаровательная, но при этом сдержанная и неприступная, и редактор Игорь Лауцкий, многократный рогоносец. И едва он возник в дверях, как Мартины свидетельские показания отступили назад перед чем-то более сильным, инстинктивным, что наперекор всем доводам рассудка делало из него моего противника и отмстителя.

— Коллектив редакции желает вам скорейшего выздоровления и радостного возвращения на работу, — прощебетала Агнешка и положила мне на одеяло три красные гвоздики.

— Ты можешь ходить или мы тут посидим? — деловито осведомился Игорь.

— Через пару дней я встану на ноги, — заулыбался я, словно оправдываясь. Я сжал в руке длинные стебли цветов, и что-то острое, металлическое оцарапало мне подушечку большого пальца. Цветы были перехвачены проволочками; об одну из них, загнутую на конце, я неловко зацепился. В этом не было ничего необыкновенного, но при моем волнении обмотка показалась мне двусмысленной.

— Поставьте их в вазу, Агнешка, вон там, на окне, — сказал я.

Агнешка приняла эту миссию с превеликой охотой и удовольствием.

— Мы не знали, что это так серьезно, — с тихим и недовольным оттенком сожаления проговорил Игорь.

О чем он сожалел?.. О своем поступке? О моем состоянии? Конечно, нет; я с трудом убеждал себя: ведь ты же знаешь, что это сделал не он…

Агнешка вернулась к нам от окна; мы оба с надеждой смотрели на нее. С вопросительной улыбкой она уселась на табуретку у моей постели и сложила руки на коленях. Настала тишина.

— Кого это осенило? — спросил я.

— Как это? — непонимающе осведомилась Агнешка.

— Ну, прислать вас ко мне!

— Ну что вы! — обиделась она. — Игорь ведь член месткома, и он как раз возглавляет комиссию соцстраха. А кроме того, мы так договорились в отделе… Сегодня мы не идем ни в гости, ни в кино, так почему бы нет? Вы только не говорите, что вы не рады…

— Нет, я рад, только…

— А каковы перспективы? Что говорят врачи? — снова включился Игорь.

— Неделю, две… — Я пожал плечами. — Потом упражнения для ноги…

— Гм… тогда уж и выпить можно, — усмехнулся Игорь.

Агнешка предостерегающе подняла брови, заморгала, выставила по направлению ко мне подбородок с маленькой ямкой посередине.

— О выпивке лучше ни слова. Шеф готовит в редакции антиалкогольную кампанию. Представьте себе, Кургаец позавчера подрался в какой-то корчме с двумя трубочистами. Шеф еще больше разозлился…

Игорь изобразил на своем лице сомнение.

— Кургаец стремится привлечь к себе внимание. Не будьте так легковерны, Агнешка… С трубочистами!

То, что долго лежало у меня на сердце, наконец дошло до языка.

— В следующем номере идет мой репортаж…

— Знаю, — кивнул Игорь. — О фармацевтической фабрике.

— Передай шефу, чтобы его задержали. Это негодная работа. Там все придумано.

— Ты сам ее планировал, сдал… не понимаю.

— В ней мало правды. Я отправился туда с прекрасным тезисом: люди, изготавливающие лекарства, должны быть не такие, лучше, чем те, что производят шины или мясные консервы…

— Да, ты пишешь про это…

Почему он так внимательно читал этот репортаж? — мелькнуло у меня в голове.

— Но все было не так, — сказал я. — Я не убедился в том, что они не такие, что они лучше, я написал то, что придумал. Ведь так оно стоит меньших усилий, а? В действительности же я посмотрел производство дериватов крови, записал несколько имен и названий и под занавес разрешил, чтобы мне сунули в карман флакончик спирта, который используется при обработке плазмы крови…

— Мой тебе совет, оставь все как есть, — засмеялся Игорь. — Вот вернешься в редакцию, тогда и объясняй главному, убеждай его, в чем хочешь.

— Не вернусь. — Я резко замотал головой. — Если репортаж опубликуют против моей воли, я уйду…

Игорь и Агнешка посмотрели друг на друга в недоумении, не зная, какую позицию занять в отношении столь неожиданного демарша. Когда их взгляды вновь остановились на мне, я прочел в них неодобрение; они не верили мне и считали мое решение несерьезным.

— Ну, — добродушно промурлыкала Агнешка, — это вы только так говорите.

— Если ты думаешь, что это столь важно… — Игорь неуверенно поднял руку, растопырил пальцы и делал вид, будто проверяет длину и чистоту ногтей.

Опять настала тишина, из-за дверей донесся вибрирующий гул грузового лифта, за стеной по радио певец ансамбля «Эвергрин» умилялся словацкой деревушкой в долине…

— Пожалуй, мы пойдем, — осторожно промолвила Агнешка.

— Пойдем, — без выражения повторил Игорь, но оба еще долго сидели.

Этот визит позволил мне, виновному, вынести заключение о невиновности Игоря. Собственно, уже и до того я рассматривал это как минимальную возможность: что при некоторых обстоятельствах он мог выйти из квартиры и вернуться так, что Марта ничего не заметила, и в промежутке сбросить меня с лестницы… Если это не он, то кто же? В моей короткой карьере журналиста набиралось несколько оскорбленных граждан. Я начал ее довольно неприятным делом, после которого ушло в отставку руководство одного керамического завода. Да, я изрядно попортил жизнь его директору. И не только ему. Я вспоминаю одну открытую беседу в редакции и как я удивился, заметив первый раз в жизни, что слова, написанные холодно и равнодушно, вызывают чрезвычайное раздражение и личную заинтересованность. В ящике письменного стола я храню письмо от одного бывшего председателя национального комитета. Меня очень позабавил его казенный жаргон: «…нижеподписавшийся редактор Л. Грегор не проверил факты и утверждает устами вышепоименованного, что в период моего пребывания на посту председателя в районе ничего не делалось, хотя это утверждение в конечном счете не соответствует действительности…» Без сомнения, это один из тех, кто с охотой утопил бы меня в ложке воды. Вот тут-то и надо искать действительного врага.

У нас произошло одно незначительное, что называется — несущественное, событие, эпизод с подменой героев. Юрай был то ли в ванной, то ли в туалете, когда пришла его девушка и увидела меня — а я дремал спиной к дверям и лицом зарывшись в подушку. Постукивая тонкими каблучками, она приблизилась к моей постели и легонько положила руку мне на плечо. Я встрепенулся и, поворачивая голову, ощутил, как у меня онемела шея. Совсем близко надо мной склонялось нежное лицо, от которого исходила волна незнакомых духов. Не сразу, в самом деле не сразу, а только чуточку поздней, на долю секунды поздней, разобралась она в анонимности больничных одежек и поняла, что я не он. Она смутилась и извиняющимся тоном осведомилась об Юрае. Я улыбнулся, и девушка улыбнулась, я сказал, что Юрай сейчас придет, и показал на его кровать. Девушка отступила на шаг, поколебалась, из-под длинных ресниц устремила на меня пристальный взгляд, словно хотела понять, что я, собственно, такое.

— Говорят, это новая постель, — промолвил я веселым тоном. — Говорят, на ней умерло всего пять пациентов. Так утверждает доктор.

Я ждал, что она засмеется, но она не засмеялась.

Через минуту вошел Юрай, и они тут же начали ворковать. Она нежно гладила его длинные лохмы и пожимала руку. Ее головка с черными волосами, зачесанными кверху и связанными узлом, слегка склонялась к левому плечу, на лице играла чисто женская гримаска, изображающая заинтересованное участие. До меня не донеслось ни одной связной фразы, потому что я нарочно повернулся к ним спиной и вскоре опять впал в дремоту.

Поздним вечером, когда она уже ушла, ко мне неожиданно вернулось эхом первое мгновение встречи с ней, я переживал его с поразительной интенсивностью, ее взгляд, до краев наполненный чем-то, что задело меня по ошибке, возвращался ко мне снова и снова, и я испытывал горечь и волнение. Перед тем как заснуть, человек обычно забывает свои мысли; но, скорее, то был сон, смешная иллюзия, что этот миг уцелел в стерильной атмосфере больницы, как некая неистребимая бактерия, и что это может иметь какое-то значение…

Отец, невозможно сопротивляться тому, что не атакует, что желает остаться незначимым и скоро забытым. Ты не можешь отвергнуть то, что не предлагает себя. В тебя вдруг проникает великолепие излишних, запретных, недоступных вещей, и ты сдаешься им, не оказав героического сопротивления. Желанию не обязательно быть осмысленным. Тот мимолетный взгляд я вызывал в себе снова и снова, и в огромной, заполнявшей меня пустоте он становился долгим, длился в ней, и в этом длящемся времени рождалась шальная уверенность: еще, еще крошечку этой неизмеримости, и ты поймешь, что не ошиблась, и сама ощутишь этот ускользающий трепет на самом дне души. Ах, если бы ты не обманулась в том, кого считаешь единственным под гнетом своего постоянства!

Через два дня на третий я спросил Юрая:

— Что за человек твоя девушка?

— Юлька? — Он скривил нижнюю губу и ответил с величайшим равнодушием: — Сносная. Но уже начинает мне надоедать, думаю, скоро я с ней развяжусь…

— Может, тебе не стоило бы от нее так просто отказываться… Она прелестна. И, судя по всему, души в тебе не чает.

— Да ну, — сказал он тем же тоном. — Видишь ли, и песня может тебе нравиться, сыграй ее пять раз, ну десять, а пройдет время, и тебя от нее тошнит. Она все та же, и все-таки все из нее ушло. Настроение, чувства… Вспыхнешь… и погаснешь — в этом корень всех вещей, вся жизнь. Ты прав, вывеска хорошенькая. Раз глянешь — обалдеешь, а потом привыкнешь, и кончен бал, погасли свечи. Разве не так? Я считаю, привычка — это гроб! Как не привыкнуть — вот в чем загвоздка.

— Почему же ты к ней так льнул, если она тебе не нужна?

Мне казалось, что я должен быть с ним язвителен, потому что он грубо попирает хрупкую меланхолию в моем недавнем переживании и смеется над моим комплексом прошлого, если так можно назвать мою неспособность избавиться от воспоминаний, их постоянное присутствие в моей памяти.

Он отвернулся и вздохнул, подняв взгляд куда-то вверх. У меня не было сомнения, что извилистые трещины на потолке я изучил гораздо лучше, чем он…

— Почему, почему! Потому что я как пес. Мне нравится, когда меня гладят. Видишь ли, — добавил он чуть живей, — мне чертовски лестно, когда бабенка во мне души не чает. Особенно после того, что случилось.

— Тебя это мучит?

— Мучит? Не будь ее, я бы про это и не вспомнил! Но ее это волнует, она ужасно изменилась! Думаешь, я тогда ничего не чувствовал? Ты не понимаешь другого: я теперь стал для нее новым, отмеченным. А она для меня — нет.

— Врешь!

— Я знаю, со мной что-то неладно. Но и Юлька в жизни тоже всякого повидала, поверь мне. Самарянка! Почему всем женщинам нравится играть эту роль? Они верещат, увидев мышь, но от зрелища человеческой крови не отведут глаз… Сразу я ей стал нужен!

— Ты ей не веришь? — осторожно спросил я.

— Фу, да не все ли равно! — взорвался он. — Погасла трубка, понимаешь? Это меня и бесит. Если ты такой умный, объясни мне, пожалуйста, почему любая вещь со временем надоедает?

— Разве дело только в этом?

— Если нет, так чего мы тут ищем? Покой и под землей есть.

— Я знаю только, что вина не может быть в вещах, изъян во мне, в тебе…

— Гм… мудро! Все, от чего никому никакого проку, мудро.

Ответ вертелся у меня на языке, но внезапно — и это случалось со мной при разговорах довольно часто — мне не захотелось высказывать то, что я думал. А думал я вот что: тебе кажется, что привычка — твой враг, ты боишься ее, но знаешь ли ты вообще, что такое привычка? Ведь в действительности тебе ни разу не удалось ни к чему как следует привыкнуть. Если в тебе самом нет постоянства, ты не найдешь его и в другом.

Я не сказал ничего, потому что у меня нет права кого-либо осуждать или поучать. Мне бы самого себя наставить!

Не дождавшись ответа, Юрай вдруг ни с того ни с сего предложил:

— Знаешь что, когда она опять придет, я вас познакомлю. Поболтай с ней, я с удовольствием тебе ее уступлю.

Это было смешно, но я не сумел не принять его слова всерьез. Сердце мое бешено заколотилось.

— Что касается женщин, — продолжал он небрежным тоном, — у меня есть своя теория: прекрасна и притягательна только та, которая нам еще не принадлежит.

Я молчал. Помимо своей воли я стал представлять себе будущее, стараясь из его бесчисленных возможностей выбрать одну, которая рано или поздно обретет определенность и однозначность. Но все это было пустое: Юрая выписали из больницы прежде, чем Юлька собралась к нему второй раз. А вскоре подошел и мой черед.

Отец, ты ведь даже не знаешь, как я стал ходить в очках. Это было в шестом классе, и моя жизнь с той минуты резко изменилась. Я скрывал, что у меня слабеет зрение, пока только мог. Но однажды на уроке математики во время письменной контрольной, когда решался вопрос об отметке в табеле, я не выдержал и, чуть не плача, признался учителю, что не вижу примеры, написанные на доске. Окулист прописал мне соответствующие диоптрии, и мама с того дня запретила мне снимать очки не только в школе, но и на улице. Мне было стыдно перед товарищами: ведь до этого они никогда не видели меня в очках, я очень боялся насмешек, поэтому предпочел целыми днями сидеть дома — рылся в книгах, мастерил что-нибудь в подвале, крутился около мамы в кухне. Мои дела в школе заметно улучшились, и это уравновешивало мамино недовольство моим одиноким существованием. Помнится, однажды, увидев, как я сижу, забившись в угол, она сказала: «Что ты тут сидишь как цыпленок, который никак не вылупится из яйца? Побегай хоть по двору! А то еще захвораешь…» Я вышел из дома; и в самом деле, у меня слегка дрожали ноги, кружилась голова, словно я действительно только что проклюнулся на свет откуда-то из тьмы, из сонного царства. Зато мир вокруг меня был пронзительно красочный, подвижный, я задохнулся от воздуха, будто глотал вместе с ним густое вино… Впечатление было очень глубоким, все обыденное и скучное разом ожило.

Нечто аналогичное я испытал, выйдя за ворота больницы. Мне показалось, что откуда-то издалека до меня донеслись слова матери, добродушно приветствующей меня: «Что, никак вылупился цыпленочек? До чего же он боязливый да застенчивый…» И невольно мне пришло на ум: до чего же я постарел с той поры на краю детства; и именно этот факт заключал в себе иронию и предостережение.

Я дохромал до конца Легионерской и, обогнув по кругу, вместе с трамвайной линией, НИИ целлюлозы и бумаги, обнаружил длиннейшую очередь унылых и раздраженных граждан, ожидающих пятнадцатый троллейбус. Едва я приблизился, осторожно цокая каблуком левого ботинка и кованым наконечником палки, купленной мною в больнице у одного брата милосердия, связанного узами родства с протезных дел мастером, как на меня устремились пустые, недовольные и злобные взгляды. Может, мне это только показалось, может, было на самом деле, но эти люди адресовали мне упреки за свое неприятное, вынужденное ожидание, и хотя я мысленно оправдывался перед ними, шепча, что не я ответствен за нарушения графика движения, все же не мог избавиться от тягостного чувства. Мне нужно было собрать все мужество и силы, чтобы продраться через толпу ожидающих и продолжать свой путь. Но опасение, что меня могут принять за человека, который приходит последним и нахально лезет вперед, все более замедляло мой шаг по мере того, как я приближался к зубчатому частоколу фигур. Без размышления, чисто автоматически я встал в конец очереди, приняв ее унизительный удел. До чего же я стал слаб и чувствителен в больнице, твердил я себе.

Во втором из трех медлительных троллейбусов, подошедших друг за другом, я устроился на заднем сиденье — место мне уступил веснушчатый сорванец лет десяти, с охотой, адекватной моему хилому виду, — и мне сразу же захотелось никогда из него не вылезать, а ехать долго и далеко — куда повезут.

Переполненный радостным любопытством и волнением от встречи с краями, в которых я в жизни не был, я выбрался из троллейбуса на последней остановке.

Меня обступила теплая и душистая осень — вторая молодость постаревшего лета. Горизонт вдали был затянут мутной серой дымкой, но узкий язык зеленой травы у меня под ногами сверкал красками, и, несмотря на толстые подметки, я почти физически ощущал ступнями нежную мягкость стеблей. Оторвав взгляд от зеленого островка, я перенес его на котлованы, вырытые под фундаменты новых домов, на светло-желтую стену, окружавшую фабрику, здания цехов, высокие трубы, и дальше — на рощу из каштанов и лип со склоненными кронами, и от них — на высокое, в ветреных полосах небо. Два трепещущих пятна бросились мне в глаза, исчезли в туманной дымке, снова мелькнули, уже немного выше. Это были два бумажных змея, которых запускали ребятишки где-то за рощей. Когда-то было знакомо и мне это упругое сопротивление, беспокойное трепыхание бечевки, которую я мечтал отпустить больше, чем было возможно.

Я глядел вдаль, и меня переполняло окрыляющее чувство свободы, кружилась голова от приветливой выси неба, я испытывал восторг участника великолепного осеннего спектакля.

От этого зрелища меня отвлекли странные звуки, раздавшиеся у меня за спиной. Я обернулся: по другую сторону дороги на лавочке под жестяным козырьком складывался пополам усатый старик в потертом коричневом костюме и с клюшкой, подобной моей, он сжимал ее между колен, наклонялся, мотал головой и хрипел. Мне показалось, он заходится смехом, хитро подмигивает затуманенными слезой глазами, будто я чем-то его очень насмешил, но, подойдя поближе, обнаружил, что он заходится кашлем, а меня вообще не видит.

Глядя на старика, я вдруг с грустью осознал, что сам я давным-давно не смеялся, не веселился самым обыкновенным образом…

Отец, только печальный человек может рассуждать о смехе. Смех — привилегия мудрых и слабое место дураков. Ты можешь возразить, что многие умные люди почти не смеются, но у меня и на это есть ответ: они не смеются, потому что у них отсутствует понимание двойственности любого усилия и результата, легкое отношение к своему труду, которое позволило бы им ощутить в своем бремени не только вес, но и взлет. Односторонность вырастает из себя самой, разбухает как слово, подвигающее плохого поэта на метафору. Односторонность не довольствуется предположением, зародышем подозрения, подавляемым опасением. В своей окостенелой серьезности она предположение возводит в степень спекуляций, подозревает злой умысел даже там, где он заведомо исключен, опасение раздувает до мании преследования. В смехе она видит насмешку и дискредитацию, упрекает смешное в бессмысленности и считает, что с ним идут насмарку солидность и значительность.

Но дело обстоит как раз наоборот, отец. Смех всегда немножко над нами, он поднимается над сиюминутностью и поднимает нас с собой. Смех оживляет любую бесплодную и отмирающую идею, превращая ее в ее противоположность, и эта противоположность вновь встает из горячего пепла как нечто плодотворное и полезное. Вот почему для смеха нам нужна известная доля отваги и веры в себя: труднее всего смеяться над собой. Пройдет немало времени, прежде чем я смогу посмеяться над тем, что случилось со мной. Актеры умеют забавлять других, но сами при этом забавляются редко. Еще один довод для предположения, что зрителям я был бы смешон…

Быстро вечерело. Осень все-таки продвинулась гораздо дальше вперед, чем я думал. Добираясь домой из своей незапланированной загородной прогулки, я мог наблюдать, как меркнет свет дня. Когда я приехал домой, было уже темно.

В почтовом ящике лежало письмо, знакомый корявый почерк заставил меня вздрогнуть, я живо сунул письмо в нагрудный карман, но мне казалось, что и там оно полностью не обезврежено: от него исходило тепло, я ощущал его как мягкую, ласкающую ладонь.

Лифт, поломанный, стоял между четвертым и пятым этажами, и мне пришлось с больной ногой топать по лестнице. Я включил свет в своей давно не проветривавшейся, затхлой квартире, проковылял через прихожую и в изумлении остановился перед переполненной вешалкой. Кто-то в спешке и кое-как накидал на нее мои костюмы, зимнее пальто, куртку и плащи из болоньи, которые я давно не носил. Заглянул в комнату — ослепительно голые стены, отражающиеся в матовом блеске линолеума; на полу на разостланных газетах — одеяло, свитеры, куча рубашек и белья, в углу — небрежно набросанные стопки книг. Все сие означало, что хозяйка выполнила давнишнюю угрозу и продала свою старинную тяжелую мебель подвернувшемуся дураку. Я припомнил, что она не раз мне говорила, чтобы я приобрел собственную меблировку, но я никогда не думал, что это дело срочное и важное, не верил, что она вывезет мебель, не уведомив меня, да еще в мое отсутствие.

Тщетно искал я место, где можно было вытянуть усталые члены. Зашел в кухню: тут остался мой сервировочный столик на колесиках и два складных садовых стула. Едва я сел, как меня охватило возмущение бесцеремонным, оскорбительным поступком моей хозяйки: хотя я платил ей за то, чтобы мой дом был моим домом, она посягнула на мое жилище, грубо нарушила его неприкосновенность. Я злился и на себя самого, на свою неспособность овладеть простой грамматикой обыденной жизни, которая требует, чтобы человек имел свою собственную постель.

Когда я немного успокоился и перевел дух, подал голос мой пустой желудок. Я поднялся и пошел от окна к холодильнику в надежде найти хоть что-нибудь поесть, и тут мне бросился в глаза лежащий на нем клочок оберточной бумаги. На нем хозяйка написала карандашом, что нашла квартиру незапертой и что меня, при моей забывчивости, могли обокрасть. А если бы сюда стали таскаться хулиганы со двора со своими шлендрами? Что бы они сделали с ее мебелями, оставленными ей в наследство несчастными родителями? Хорошо, что нашелся покупатель! Она продала ему мебель за бесценок, почти даром. Далее я предупреждался, что плата за квартиру будет взиматься с меня в тех же размерах… Разозленный, я скомкал бумажку и бросил в угол.

В холодильнике лежал переливающийся всеми цветами радуги заплесневелый кусок диетической колбасы. Я обнюхал его, но колбаса не пахла и была твердая как кол, и я рассудил, что, по-видимому, она испортилась, когда на длительное время отключили электричество. Пришлось выбросить ее в помойное ведро.

Голодный, я вернулся в неуютную и разграбленную комнату и стал думать, как устроиться на ночь.

Так вот каково истинное начало, бормотал я себе под нос. Когда я наклонился за теплым мохнатым одеялом, на которое в лучшие времена надевался чистый пододеяльник, и стал его расстилать, у меня из кармана выпало письмо матери.

Я лег на пальто, под голову положил несколько свитеров и, завернувшись в одеяло по самые уши, вскрыл голубоватый конверт. Я быстро пробежал глазами обязательное приветствие, фразы о состоянии ее здоровья, о погоде и замедлил ход на второй странице:

«…и мучит меня не только то, что я не знаю, как ты там, ведь бывает, куплю я иной раз газету, вырежу твою статью и говорю себе: слава богу, он живой, мучит меня, как подумаю, что ты там один-одинешенек и нет у тебя никого, кто бы прибрался, постирал, обед сварил. Ежели утром позабудешь посмотреться в зеркало, никто тебе и не напомнит, что надо бы тебе побриться, что у тебя на подбородке осталось несмытое мыло или сзади торчит воротничок. Помнишь, как мне дома всегда приходилось тебе напоминать? Сыночек, не забывай, что ты уже в годах и пора тебе найти какую-нибудь порядочную девушку. Может, у тебя и есть какая, да только небось городская, из такой хорошей жены не получится. Такая будет заботиться только о себе, холить-нежить свою красоту, тебя и не приоденет и может даже обмануть. Приезжай-ка ты к нам домой, ведь и у нас есть умные да пригожие девицы, они еще помнят, как надо мужа уважить. Приезжай хотя б на праздники, они не за горами, хочу я с тобой посоветоваться об одном важном деле, касательно отца. В доме надо кой-чего подремонтировать, немного, но все-таки, а я уже не могу, как раньше. Вот пошли дожди, по углам плесень наросла, в кладовой ставлю теперь мышеловки…»

Когда я откладывал в сторону дочитанное письмо, у меня дрожала рука, но почему-то я испытывал странное облегчение, как будто я с честью выдержал серьезное испытание. Мама, как всегда, повторила свои бесспорные простые истины и свои старосветские советы. Мое облегчение вытекало из сознания того, что сыновняя неблагодарность не сломила ее волю и силу.

Я подавил зевок и повернулся на левый бок, к стенке. Жесткая постель была не очень удобна, но пережить можно. Мне не хотелось вставать, чтобы погасить лампу. Я снял очки, помассировал переносицу, натертую оправой, и, сонно моргая, смотрел в темную щелку на стыке линолеума и стены. Но до чего же я удивился, как раскрыл глаза, когда из щелки вылез взаправдашний живой муравей и пошел вдоль разлохмаченного края одеяла. Будто его вызвало на свет письмо матери, ее упоминание о нашем деревенском доме, где в стенах по углам, под тряпичными ковриками, под истоптанными порогами, в трещинах штукатурки, в кладовой и в сарае таинственно пульсировала жизнь муравьев, тараканов, уховерток, молей и даже кое-где сверчков. Кто бы мог подумать, что и в этом панельном сооружении появится однажды посланец природы?

Я лежа следил за причудливой дорожкой муравья. Он полз, то и дело меняя направление, потом остановился, завертелся на месте, словно искал цель, и пополз в направлении моего лица, все более четкий и черный.

Отец, мне придает силы один факт. Как бывают жертвы недовольства, так бывают и жертвы довольства. Принадлежащие ко второй категории обычно не знают, что они жертвы, не считают нужным относиться к себе скептически, и все в этом потворствует им: здоровье, самомнение, радость жизни. Жертвы недовольства обычно бледные, нервные, недосыпающие, рассеянные. Но в глазах наблюдателя разве не жальче жертва, не знающая, что она жертва, более того, довольная?

Я не хочу ничего окончательного, определенного, неопровержимого, самоочевидного. Из самоуспокоенности ума вытекали все мои главные иллюзии и заблуждения. Уверенность же рождается из разумного сомнения во всем, хотя кажется, что этот принцип действует лишь в современной науке. Между тем он уловил нашу глубинную сущность, отдаем мы себе в том отчет или нет. Наше дилетантское ретроградство не опровергнет его грозных и прекрасных парадоксов (потенциально уничтоженный мир достиг максимального расцвета).

Несколько десятилетий назад профессор Минковский подошел к доске и начертал принципиально новый образ мира, какой никто до той поры не мог себе представить. До сего дня мы пытаемся его хотя бы запомнить. Но виноват ли в том старый профессор?

До недавнего времени считалось, что наибольшей силой воображения обладают поэты. Похоже, сейчас это перестает быть истиной. Современный ученый, занимающийся теорией относительности или квантовой механикой, должен иметь воображение неизмеримо большее. Поэт взирает на бесконечность с почтением и стоит перед ней в трепете. Физик пытается ее описать и постигнуть. Современное представление о пространстве и времени на самом деле столь же волнующе и поэтично, как прекраснейшие стихи…

Ты, наверное, ужасаешься, отец, что за чепуха меня занимает. Но, уверяю тебя, это лучшая школа мышления и познания, прекраснейший и самый дерзкий из методов. Я нахожу здесь некоторое подобие: физика открыла неизбежность отречения от самых общих своих понятий, выхода за пределы пространства и времени, как я пытаюсь выйти за пределы самого себя. Но на пути, ведущем в глубины материи, нет ничего иного, кроме пространства и времени, эти категории обусловливают все, нет процесса, который обусловливал бы их, пока что его нет. Может быть, еще несколько шагов… Тогда возникают логические заключения, как если бы сознание не имело ничего, кроме самого себя: мы измеряем время, но какой мерой мерить его течение, скорость течения, характеризующую его? В секунду за секунду? Логическое заключение не является абсурдным — оно отсылает нас дальше, глубже в неисчерпаемое царство мира…

Тут я подумал, что надо бы освободить муравью дорогу. Кто знает, что он будет делать, вскарабкавшись по узкому заборчику ткани мне под подбородок. Вдруг он принадлежит к виду муравьев, которые больно кусаются.

Он был уже совсем близко. Может быть, малое расстояние было тому виной, что муравей так вырос и помощнел? Бесцеремонно он занял все мое поле зрения, и я предпочел повернуться на бок, чтобы он мог свободно пройти. В незащищенные зрачки мне ослепительно бил белый свет лампочки. Я четко различал три светящихся волоска нити накаливания. Я опустил глаза: стены тоже были ослепительно белые, молочная белизна поглотила окно, пол, одеяло и шубу, превратила небольшое помещение в разреженный, неизмеримый простор без вершин, краев и линий. Может быть, мне это снится, подумал я на мгновенье, — что нередко случается в снах, и тут же снова погрузился в сонное виденье. Муравей рос прямо на глазах, превращаясь в невиданное черное чудище с цилиндрическим корпусом, ногами как медвежьи лапы и плоской головой; из пасти торчали стальные клыки. Без страха, но с почтеньем подался я назад, ища какого-нибудь укрытия, и тут наткнулся на снятые мною очки и в изумлении понял, что это не муравей вырос, а я уменьшился: выпуклые стекла очков были каждое с мою голову, толстые заушники по длине превосходили мои ноги, вытянутые параллельно с ними. Я схватил очки посередине всеми пятью пальцами и насадил их там, где, по моим предположениям, должен был находиться нос… И сразу же настала непроницаемая тьма. Я ослеп.

Я рванулся, стряхнул с себя одеяло и вскочил на ноги. Темнота отнюдь не поредела. Не ослеп же я на самом деле? Я ощупью передвигался по комнате, пока наконец скупой свет уличных фонарей не высветил контуры оконных стекол. Я добрался до выключателя, несколько раз щелкнул им и со вздохом убедился, что задремал, а в это время то ли отключили ток, то ли выбило пробки.

И вдруг как вспышка, как ощущение самой безотлагательной срочности на поверхность сознания всплыла мысль: надо признаться, пусть меня осудят — вот что мне нужно.

На ощупь и по памяти я в темноте добрался до передней, потом по лестнице спустился на улицу. Хотя я был полусонный и дрожал от холода, мне было приятно, что я выбрался из этой призрачной комнаты, решившись привести в исполнение свой безумный план.

Идти было недалеко, всего несколько домов; свет не горел по всей нашей улице, но я шел в ту сторону, где было светлей — там он не погас, и это убеждало меня, что я на верном пути.

Откуда взялась во мне эта неслыханная дерзость — вернуться на то место, где я согрешил и был наказан? — спрашивал я себя, но было уже поздно: мой указательный палец лежал на кнопке звонка в квартиру Игоря. Где-то в уголке души я был уверен, что инцидент логически и приемлемо может разрешиться только здесь. И еще меня гнала сюда острая потребность расстаться с тайной: как будто объевшись развращающих, сладострастных лакомств, я сам иду к хозяину показать, что всему виной — его угощение…

Игорь был в пижаме. Я вздохнул с облегчением, значит, я не разбудил его своим приходом; в руке он держал раскрытый журнал. Казалось, он лишь из чистой добросовестности подошел к дверям проверить, правда ли, что кто-то позвонил, чтобы потом спокойно вернуться в теплую постель.

— Ты?! — вырвалось у него. И невольно заглянул мне через плечо, как будто допускал, что вместе со мною в дом может ворваться целая ватага самых подозрительных ночных прощелыг. — Входи, — сказал он наконец вполголоса и осторожно окинул меня взглядом. — Тебя когда выпустили? Что-нибудь случилось?

Я вступил в оклеенную серо-голубыми обоями переднюю. В тесном проходе между шкафом для одежды, зеркалом и калошницей я повернулся к Игорю, перенес вес на здоровую ногу и вдруг осознал, что у меня нет палки. Меня это смутило, и я пробормотал:

— В больнице я прямо-таки оскорбился, когда доктор спросил, зачем мне палка. А теперь вот запросто забыл ее дома…

Лилово-черные полосочки пижамы зашевелились; Игорь всунул два пальца под куртку и стал чесать грудь, и поскольку он молчал, то казалось, что этому своему действию он придает гораздо большее значение, чем моим словам.

Итак, я начал снова, но уже более связно и гладко; стараясь, чтобы мои слова звучали как можно более убедительно и трогательно, я рассказал о возвращении домой, о пустой квартире, о временном ложе, на котором — тут я немного приврал — у меня разболелись кости и я не мог уснуть.

— Может, дашь мне надувной матрац или раскладушку, — добавил я в заключение, мысленно говоря себе: нельзя же, стоя в дверях, начинать сразу с места в карьер… Интересно, спит ли Марта и лежит ли она, как обычно, на животе… — хилое, залежавшееся тело отказывается страдать на жестком, — засмеялся я, отгоняя сомнения.

Через щель приоткрытой двери в комнату длинной ленточкой струилась тьма, но даже ее глухой бархат не скрадывал ужаса во взгляде, устремленном на мой покрывшийся испариной лоб. Разве что кончиками пальцев ощутил я слабую дрожь тайной дробящейся мысли. Теперь она ушла, неслышно ступая босыми ногами по вьетнамскому ковру, и в дверь едва заметно пахнуло ветерком.

— Посмотрю, — проворчал Игорь, по-видимому не подозревая, что через минуту он во всем будет мне подыгрывать.

Из-за стены до меня донеслись гулкие нижние ноты их голосов без интонации:

— Подумай только, пока он был в больнице, хозяйка продала мебель в его квартире, — говорил Игорь.

— Да, я слышала, — равнодушно произнесла Марта.

— Надувные матрацы у нас ведь на даче?

— Ага. Но в подвале есть старая кровать, знаешь?

— Ее небось сожрали мыши.

— Поди погляди.

— Поглядеть-то можно, да не очень охота… Я бы лучше лег спать: мне завтра вставать в шесть часов.

— Раз в неделю! Я каждый день встаю в шесть — и не жалуюсь.

С чувством неловкости — совсем как страус, который ищет подходящий песок, чтобы зарыть свою беззащитную голову, — я на цыпочках вышел в коридор. Лучше не слушать их!

— Ты где? — громко спросил Игорь через минуту. Он стоял на пороге, уже в брюках, собираясь надевать через голову пуловер из толстой темно-коричневой шерсти. Его явно вязала не Марта, подумалось мне. Однажды — когда это, собственно, было? — она мне призналась, что не знает даже, как держать в руках спицы…

— Я загляну в подвал, — сказал он. — Ты можешь подождать у подъезда.

Ковыляя за ним по роковым ступенькам, я остро чувствовал, как впиваются мне в затылок угольки вопрошающих глаз. Но сейчас это было для меня несущественно и не могло вынудить меня обернуться. Я больше смотрел, куда ставить ноги, а рукой держался за перила…

А потом, отец, после того как я минуты две-три стоял, привалившись к холодящим стеклам парадного входа, и резкий ветер овевал мое пылающее лицо и ерошил волосы, произошло нечто удивительное, смешное и глупое; мимо меня проследовал пожилой одинокий прохожий в криво насаженной на голову шапочке, выставив против ветра правую руку. Он удалился от меня метров на десять-пятнадцать, когда сильный порыв ветра сорвал шапочку с его поредевшей шевелюры. Она упала на проезжую часть улицы, окропленную водой из поливальной машины, переплыла мутную лужу у края тротуара и, собирая грязь и пыль, покатилась ко мне. Я живо к ней подскочил, ухватил и закричал:

— Эй, вы шляпу потеряли!

Но человек только махнул рукой и, не останавливаясь, поспешил дальше.

Я стоял в недоумении, крик застрял у меня в горле. Господи боже, что за странное создание? Мысль сверлила мне голову. Почему прохожий так легко расстался со своим головным убором? Я вертел его в руках, но в мигающем неоновом свете видел лишь обыкновенный серый берет с кожаным кантиком по краю. И вдруг в силу какого-то странного побуждения я натянул его себе на голову, как будто это могло как-то разрешить ситуацию… Берет был мне велик и нахлобучился почти по самые уши, грязная жижа и мелкие камушки облепили мне волосы и лоб, сыпались за шиворот. Похоже бывает, когда пьяному выливают на голову ведро воды; я разом протрезвел и чуть было не расхохотался вслух над своей безрассудной выходкой.

— Я нашел берет, — сказал я Игорю, когда тот вышел, держа под мышкой свою неудобную ношу, и удивился, почему я вытираю лицо. — Не хочешь примерить?

— Хороший? — Он прислонил раскладушку к ноге и протянул руку к берету, но тут же отпрянул: — Слушай, но ведь он же мокрый!

— А я надевал его. — Я деланно засмеялся, что еще больше удивило Игоря; берет он положил на почтовый ящик, примонтированный к стояку справа от подъезда, — может, кому пригодится.

— Вот тебе кровать. — Игорь хлопнул ладонью по алюминиевой раме, будто давал мне понять, что я из-за какой-то тряпки не оценил его дружеской любезности.

Я подошел к кровати, просунул руку между скрипящими пружинами, но, подняв эту холодную конструкцию, с трудом удержался на ногах, до того она была тяжела.

— Давай помогу! — сказал благосклонно Игорь.

— Ну что ты! — Я повернулся и пошел, волоча свой груз.

— Ты думаешь, я не вижу? Нога тебя не слушается!

И таким образом он очутился в моей комнате, в которой обитал воинственный муравей, и я тут же, сгоряча, в благодарность за помощь выложил ему все, что было между мною и его женой…

— Ты испачкался, поди умойся, — произнес он совершенно спокойно. У меня было чувство, что, в то время как я в чем-то просчитался, он абсолютно точно угадал, чем меня удивить.

Пока я в ванной мыл руки и умывался, мне было слышно, как он ходит по комнате, как садится на разложенную кровать, качается на пружинах. Старые пружины угрожающе стонали.

Когда я вернулся в комнату, он сидел неподвижно, с холодной и жесткой усмешкой на лице. Невольно я виновато потупил голову и вдруг неподалеку от кровати увидел своего муравья — едва заметную движущуюся черную точку. Он был поистине неутомим… Он не чувствует себя здесь как дома, подумалось мне. Может, я притащил его сюда в ботинке или в манжете брючины из своей загородной прогулки…

— По-видимому, ты признаешь, что у меня есть моральное право оскорбить тебя, — с расстановкой заговорил Игорь. — Поэтому я скажу… Я думаю, она хватила невысоко. Что ее привлекло в тебе? Никто в редакции никогда не видел тебя с женщиной, всякое трепали. На твой счет, понимаешь?.. — Он заерзал, пружины протестующе заскрипели. — Как ты это с ней делаешь? Что? Если бы на моем месте был не я, а кто-нибудь чужой, ты, может быть, принял бы совет: попробуй с другой, и увидишь, что Мартушка как витрина парфюмерного магазина — красиво, но холодно.

В возрастающем душевном смятении я был не в силах понять, кого он оскорбляет: меня, Марту, себя или всех? Мной овладело странное, совершенно неадекватное чувство — представилась такая картина: будто учитель в школе поставил меня в угол и, подняв указательный палец, призывает моих соучеников, чтобы каждый сказал обо мне все гнусное, что кто знает.

— Некоторые пикантные подробности хотелось бы мне узнать, — процедил Игорь сквозь стиснутые зубы. — Хотя, черт побери, мне все это теперь до лампочки…

— Как это? — вырвалось у меня.

— Да ну, мужик — самолюбивый зверь. Сам уже в новой берлоге, а все-таки неприятно, когда в старой кто-то поселится…

— Как это? — глупо повторил я. — Ты и Марта…

— Мы оба ведем независимую жизнь, — ухмыльнулся он. — Но у нас есть ребенок, и мы о нем думаем. Я знал, что рано или поздно все это прорвется… Но что она свяжется с тобой, мне и в голову не приходило!

Я пошевелился и вдруг почувствовал, что рука, на которую я опирался, стоя в дверях, онемела от плеча и до кончиков пальцев.

— Мне всегда казалось, что ее женская инициатива кончается, как только она начинает снимать с себя платье. Не откроешь ли, как она тебя охмурила?

— Это было в прошлом году, когда мы с редакцией ездили на прогулку…

— А, на Скалке! Я что-то подозревал! Она оживилась, казалась такой уверенной в себе…

— Ты тогда был на какой-то конференции… Ваша Кларика все бегала за мной, требовала, чтобы я на нее погавкал. Я умею немного имитировать собачий лай. Потом я пришел к ним вечером, когда Марта укладывала ее спать. Мы что-то пили, потом, уж не помню…

— Словом, началось все брехом. — Округлое брюшко Игоря заколыхалось от сдерживаемого смеха, и вместе с ним хрипловато захихикали ржавые пружины кровати. — Правда, она долго пребывала в залежном состоянии. Ей было известно, что у меня время от времени бывают приятельницы, но так, ничего серьезного. Я знаю, когда надо остановиться. Мне хватает опыта моего супружества. Так, значит, она первая решилась… всерьез и надолго…

— Она-то да, но я — нет! — закричал я нетерпеливо. — Я с этим покончил!

— Как так, Лукашко? — Игорь сжал толстые губы, нахмурился. — Не понимаю…

— Я сказал тебе все. Ты должен это знать. Но между мной и Мартой больше ничего не будет, понимаешь? Я не хочу продолжать эту связь, это конец.

Игорь наклонился, чуть не коснувшись носом пола, но потом ему удалось переместить центр тяжести и встать с кровати. Мы стояли друг против друга, и он всматривался в мое лицо, будто ища в нем что-то; его уверенность, его защитный цинизм испарялись на глазах.

— Не понимаю, — сказал он неуверенно. — Какой тебе был смысл признаваться?

— Я сделал это ради себя. Не смогу тебе этого объяснить. Просто чувствовал, что так будет лучше.

Игорь заложил руки за спину и длинными шагами мерил комнату; когда он доходил до конца и поворачивал, линолеум у него под ногами скрипел, будто он шел по подмерзшему снегу.

— Каешься? Исповедуешься? Мне что, сказать, что я тебя прощаю?

— Простить себя могу только я сам.

— Ах, ну естественно, извините! Я уже позабыл, как выражаются благородные и принципиальные товарищи. Я уже забыл, что вы не такие, лучше, чем мы, хотя делаем одно и то же!.. И какая суровость, какая решительность! Ты смешон, Лукашко, ты, право, смешон. Совсем как с тем репортажем: не публикуйте его, это негодная работа!.. Как будто ты первый раз рожаешь свою трепотню!

— Я сказал себе: хватит, что-то во мне воспротивилось, понимаешь?

— Если ты сделаешь из моей Марты непорочную деву, все будет возможно, в том числе и то, что ты себе забрал в голову. Ты слишком долго лежал, Лукашко, ничего не делал, не работал, а кто только лежит, тот шкоды не наделает, но и толку от него чуть. От болезни и нашло на тебя помрачение, ничего не различаешь. Ты ведь хорошо писал, я кое-чему у тебя научился, а теперь вдруг заявляешь, что все это делалось левой ногой и ничего не стоит. Я даже начинаю думать, что ты сошелся с Мартой не просто так, чтобы поспать, а из чувства одиночества, ты в ком-то нуждался… А мне признаешься, как будто все там сплошная низость и подлость и это нельзя забыть, оправдать или просто оставить как есть, хотя все уже позади… Что ж это за принципы, скажи на милость? К счастью, ты при этом смешон…

Нет, мне никак не удавалось окончательно и однозначно разрешить спор с самим собой, наоборот, мне вдруг почудилось, что Игорь заговорил моим собственным голосом, принял обличье испытующего меня двойника: мне нечем было крыть, нечем убеждать, он был прав почти на сто процентов. Но что в том? Я не могу иначе, я не откажусь от своего намерения, не отступлюсь от своей цели. Я разрушил его представление обо мне, и мне самому противно видеть эти руины, но я просто не в силах продолжать играть свою удобную, соглашательскую роль, я должен действовать совершенно по-другому, как приказывает мне моя проклятая последовательность и серьезность. Потому что нет на свете ничего более мучительного, сводящего судорогой, чем быть последовательным и принимать все всерьез. При такой степени последовательности и серьезности человек не задумываясь надевает себе на голову поднятую из грязи шляпу Дон Кихота.

Игорь оборвал свой монолог так же внезапно, как и начал. Он стоял передо мной, все сильнее сжимая костлявыми пальцами мое плечо, так что его сводило до боли, но вдруг отпустил — и рука его безвольно повисла вдоль тела — и издал вздох, в котором безнадежность мешалась с отвращением и злостью. Он повернулся к выходу и хлопнул дверью, словно бы уходя, но, когда я уже решил, что он на лестнице, Игорь снова ввалился в комнату, вытягивая шею и выставляя вперед подбородок.

— Марта знает, как ты решил? Знает, что больше не нужна тебе?

— Нет. Еще нет.

— Ну-ну, — произнес он с иронией. — Со мной ты был достаточно храбр, а вот с ней… Обещаю тебе, что я ей ничего не скажу. Пойди к ней как можно скорее, завтра что ли, и скажи все как есть.

— Пойду, — сказал я.

В глазах у него загорелся зловещий огонь, и я подумал, что он так кипит от злости, что не может с собой совладать.

— Повторяю, — сказал он настойчиво, — наш брак уже чистая формальность, однако…

Он не договорил, проглотил горький комок и пошел мимо меня к раскладушке. Складывая кровать, он бил ногами по стальным скобкам, которые никак не хотели сгибаться.

— Кровать я уношу, — произнес он серым, бесцветным голосом.

Я открыл ему дверь в коридор.

Вновь оказавшись в своих пустых стенах, я совсем ослабел, мыслей в голове не было, какая-то тяжесть придавила меня к земле. Невыносимо болели ноги — очень похоже, как болели когда-то в детстве.

Ты помнишь? Ты говорил, что эту болезнь я унаследовал от тебя, что маленький ты даже кричал от боли, а моя боль уже ерунда, потому что болезнь ослабела, выдохлась с годами и передачей из поколения в поколение. Сколько раз я ложился на диван и клал ноги на мамину швейную машинку на столике, прикрытую вышитой салфеткой. Тупая тянущая боль требовала от меня движения, но, если я выдерживал какое-то время, расслабившись и не шевелясь, она отступала, словно ее усыпляли тишина и покой, и ее место занимала, разливаясь от колен до самых ступней, сладкая истома. Это состояние я долго потом вспоминал с удовольствием, хотя выдержать без движения было нелегко.

Я подтянул одеяло к груде книг и привалился к тяжелым томам энциклопедического словаря и иллюстрированным монографиям об импрессионистах. И вдруг мне припомнился мой потерянный, бредущий неизвестно куда муравей; я начал его искать. И долго не мог его найти, пока наконец в полуметре от узкого края одеяла не обнаружил маленькое пятнышко, вбитое в пол ударом то ли моего, то ли Игорева ботинка.

ВЗРЫВЫ НА СОЛНЦЕ

Под утро после разговора с Игорем, который он завершил столь мелочным мстительным жестом, я то и дело просыпался, засыпал и снова просыпался. Сначала меня разбудил холод, потом — ощущение, что я страшно тяжелый и потому неудобно и совершенно зря прижимаюсь к твердому полу, все тело ломило. Наконец я с великим трудом пришел в себя, встал и отправился вниз, в закусочную, где съел суп из потрохов со свежим тминным хлебом. Вернувшись, я вспомнил про лимон, засыхающий в своем вазоне в углу балкона. Я взял бутылку с водой и пошел увлажнить его жаждущие корни. Несколько нижних листиков пожелтели и опали, но сам лимончик был еще жив. Я потихоньку лил воду в вазон, слушая многоголосый шум улицы, переполненной легковушками, трамваями, автобусами. В момент наибольшего грохота я глянул вниз и увидел, что едет трамвай с рекламой: «Свечи умножают красоту тишины». Мне стало почти весело.

Потом я героически разбирался в старых бумажках, выброшенных из ящиков проданного стола, раскладывал по кучкам письма, статьи, вырезки и квитанции. Примерно через полчаса работы я наткнулся наконец на нечто существенное, так что не зря я рылся в куче пыльной бумаги то ли со скуки, то ли из любви к порядку. Как будто именно это я и искал: два сцепленных скрепкой бланка почтовых переводов на пятьсот крон, на обоих адресат перечеркнут стрелками, направленными в сторону адреса отправителя. Сообщение для отправителя на обороте было кратко и красноречиво: «Не востребовано».

Как я мог забыть этот неприятный случай? Когда это было? Год назад? Полтора? Однажды явился ко мне некий пан Ян Макара, сослался на кого-то из наших общих знакомых, принес какие-то путевые заметки и мемуарные записи и сказал, что ему желательно видеть их изданными отдельной книгой и что я, разумеется, должен в том ему помочь. В замешательстве я пообещал просмотреть его объемистую рукопись: я подозревал, что этот визит подстроен моими более искушенными коллегами, отфутболившими мне подозрительного автора, от которого сами сумели отвертеться, и теперь со злорадством ждали развития событий. Через несколько дней я перелистал густо исписанные листы и пришел к выводу, что и содержание и стиль одинаково безнадежны, и вскоре забыл про все это дело, пока мне не напомнило о нем послание упомянутого пана Макары с демонстративно вложенной бумажкой в пятьсот крон. Возмущенный, я начертал на его рукописи несколько строк, лаконично добавив, что одновременно с рукописью возвращаю по почте присланную мне энную сумму. Недели через две-три он снова отозвался, адресуя мне иронический упрек: свои путевые заметки он, мол, получил, но вот сумма путешествует загадочно долго, так что, судя по всему, мои рассуждения на тему о человеческой и журналистской этике — безбожное вранье… Я не мог понять, в чем дело, пока пятьсот крон не вернулись ко мне с первым из двух сопроводительных бланков, проштемпелеванным почтовой службой. Я попробовал вновь, но взятка возвращалась как бумеранг… По-видимому, загвоздка была в том, что Макара указал не домашний адрес, а «до востребования» и сам про это забыл. Наверняка он до сих пор вспоминает меня как подлеца и враля; он живет в том же городе, что и я, может, даже неподалеку, может… А что, если тогда это был он?

Внезапно во мне заговорил сильный инстинкт, который я тщетно пытался перебить, будто кто-то настойчиво нашептывал мне на ухо: нападение на меня и дело с неполученными деньгами не нашли разрешения, оба случая окутаны тайной, зловещим сумраком, который сгущается тем больше, чем настойчивей ты пытаешься разобраться в причинах и мотивах; нельзя не связать одно событие с другим, нельзя не увидеть их общего источника, их кажущаяся изолированность опровергается простыми логическими выкладками. Я немедленно проникся убеждением, что на меня напал Макара.

Хотя я понимал, что всякое промедление ослабляет решимость, и мое намерение пойти к Марте и покончить с этим делом навсегда было достаточно твердым, выйдя на улицу, я опять поддался малодушию и сказал себе, что сяду в первый же трамвай, который подойдет к остановке, и, если он поедет не туда, я и разговор с Мартой отложу на потом. Фортуна не только благоприятствовала моему первоначальному замыслу, но и — будто в отместку за минутное колебание — наводнила сей экипаж от ступенек по самую крышу возбужденными футбольными болельщиками, спешившими на какой-то международный матч. Мне пришлось поработать, чтобы протиснуться между ними в вагон, но они тотчас же приняли меня как своего и окружили не только телами, локтями и пыхтеньем, но и атмосферой солидарности и веселой терпимости, позволяющей пережить любые неудобства во имя приближающегося события.

За стадионом вагон разом опустел. Я сел и предался размышлениям по поводу своих отношений с женщинами, истории странно запутанной, но тощей событиями, хотя я с детских лет рос скорее в окружении девочек, чем среди ребят, лучше их понимал и дружил с ними, за что был злорадно прозван ровесниками «девчачьим пупком»…

Вот, к примеру, одна старая-престарая связь — моя приятельница и коллега по журналистской работе, с которой мы знакомы лет с трех, потому что росли в соседних дворах; именно к этому раннему периоду и относятся мои некоторые весьма пикантные воспоминания. Тогда мне удавалось увлекать и соблазнять ее, дразнить и сманивать на тайные кривые дорожки — только тогда, в дошкольном бесхитростном возрасте, потом уже нет. Не правда ли, ирония, отец?

Маленькая Катка росла в религиозной семье и за те своеобразные забавы, которыми я сумел ее прельстить, схлопотала не один попрек, тычок и наказание. Этим забавам она отдавала предпочтение перед дорогим плюшевым зверинцем, чистыми и красиво одетыми куклами, перед собственной чистотой, скрупулезно поддерживаемой матерью и бабушкой. Моя педантичная память сохранила картину величайшего смятения и паники с последующей безжалостной расплатой, когда нас обнаружили возле курятника, где мы деликатно дегустировали куриный и голубиный помет. Как это задело ханжеское чистоплюйство взрослых, которые в страхе стали приписывать нам, помимо антисанитарии, еще и другую испорченность и нечистоплотность!

Нашим самым тяжким тайным прегрешением против морали взрослых были, конечно, дерзкие эротические игры в сарае за гумном. Я помню, как сегодня, золотистую полутьму, шуршащую солому, пыль, играющую в тонких столбиках света, беленький шелк нетронутых солнцем уголков тела. Мы говорили шепотом, дышали медленно и без волнения. Руки щупали и щекотали, то она, то я прыскали смехом и с усилием принимали серьезные, теоретически вымышленные позы, потому что нам хотелось правильно и не понарошку попробовать то, о чем говорили шепотом, но не видели, утолить ненасытное любопытство. Сознание запретности плода было и затравкой и кульминацией. И вдруг зашуршали шаги по скошенной траве луга, раздался хрипловатый с придыханием зов Каткиной бабушки.

— Катуш, гей, Катуш! Катуш, гей, Катуш!

Это звучало, будто приближающийся маятник часов, отбивающих час разоблачения великого грешника, которым был я, потому что это я заманил Катку в сарай и втравил ее в запретные игры… Катка была порядочная девочка из приличной семьи, я же — испорченный шалопай, родители которого — как поговаривали уже тогда — не очень-то ладили между собой.

В последнюю минуту мне удалось улизнуть, но вторжение бабушки настолько осложнило достижение заповедной интимности, что мы уже больше не рисковали.

Потом настала пора, когда я начал стыдиться своего прозвища, упорно стремился от него избавиться и дружил только с мальчишками. Встречаясь с Каткой, я краснел, и мы оба потупляли взор. Поздней она уже не опускала глаз, и это говорило о том, что она все легко и естественно забыла. А когда перестал краснеть я, это было лишь свидетельством того, что мое воображение стало гораздо более чувственным и похотливым.

Сейчас я уже не могу точно сказать, почему между нами — несмотря на удивительное сходство наших жизненных путей — не сохранилось даже просто приятельских отношений. Иногда я с улыбкой вспоминаю бабушкино вторжение, которое, видимо, пробудило в нас острое и стойкое чувство стыда и развело в разные стороны. Мы изредка встречаемся — два сельских жителя, которых в большом городе соединяет давняя история, — но через несколько минут меня охватывает чувство, будто мы с ней были все время вместе или по крайней мере в опасной близости, и я торопливо прощаюсь.

Я неохотно вспоминаю эпизоды уже завершившиеся, чисто мужские победы, которые подозрительно часто оборачивались личными поражениями. Зато мне нравится вызывать в памяти что-нибудь мимолетное, легкое, тающее, как туманы в начале лета. Я вспоминаю молодую женщину, которая подала мне руку, и у нас между пальцами вдруг проскочил электрический заряд, раздался треск, нас ударило — и мы отпрянули друг от друга и от неожиданности рассмеялись. Я вспоминаю студентку-заочницу, лаборантку фармацевтической фабрики, с которой я во время работы над репортажем даже не встретился, но много слышал о ее поступке: она неожиданно отказалась от унаследованной квартиры в пользу знакомого семейства с ребенком, а эти люди, по-видимому бессильные оценить этот непостижимый для них факт, стали распространять слухи, будто лаборантка — патологический случай. Позднее, уже лежа в больнице, я все думал, почему я ее не навестил, меня преследовало ее лицо, смоделированное из представлений, предчувствий и выдумок. И еще я вспоминаю одну девушку, ее взгляд, посланный мне по ошибке и на мгновение приоткрывший вход в заповедное королевство, бездонные глубины нежности, беззаветной и безответной, где холодный блеск глаз переплавляется в горячее участие… Неужели мы больше не встретимся, так и останемся касательными, уносящими тайное воспоминание на расходящихся все дальше путях? Неужели тот миг, когда мы соприкоснулись, не оставит в нас следа?

И наконец, Марта, которую я ценю меньше всего, редко когда о ней думаю — и именно поэтому теснее всего с нею связан.

Пройдя под железными жалюзи, подтянутыми наверх лишь с одного боку, так что они напоминали косое лезвие гильотины, приведенной в боевую готовность, и между водянисто-зелеными створками стеклянных дверей, я очутился в прохладном сумраке, границы которого образовывало множество полок, полочек и выдвижных ящиков — все цвета красного дерева. Запах лекарств в сочетании с сумраком и матово поблескивающими ящиками и ящичками был густой и тяжелый и не допускал сомнений в характере божества этого продезинфицированного капища. Больница! Эту мысль принесло с собой удивление, что там я запахов лекарств не ощущал. Опять я стал чувствителен к запаху карболки…

Никто не показывался, и я растерянно стоял перед массивным дугообразным прилавком с тремя окошечками в верхней застекленной части, охватывавшей его по всему периметру на уровне моей макушки.

Наконец из-за кулис, образованных мебелью красного дерева, вышла черноволосая девица; руки она держала в карманах белого рабочего халата.

— Слушаю вас, — произнесла она без выражения и нагнулась к окошечку, ожидая, что я подам ей рецепт. — Слушаю вас, что вы желаете? — Это уже настойчивей.

Я растерялся. Мне вдруг показалось неудобным без всякого предисловия просто так спросить магистра Лауцкую, не представиться и не убедить строгую девицу, что и в этом безличном мире у меня есть право на личные отношения.

Я подумал, что можно бы спросить хоть аспирин, но тут из-за коробок с ромашкой и шалфеем выглянула Марта.

— Это ко мне, Жарка, — громко сказала она и пошла вдоль прилавка.

— Ах, понимаю! — произнесла Жарка и смерила меня острым, испытующим взглядом.

— Привет, Лукашко. — Марта слегка тронула меня за рукав, повернулась и поманила за собой.

Я быстро прошептал:

— Может быть, нам лучше пойти…

— Зачем? — выдавила из себя она. — Ты здесь ни разу не был и больше уже не придешь…

Вдоль стены выдвижных ящиков и больших вертушек, напоминающих многоэтажные карусели, она повела меня куда-то в задние помещения, и хотя здесь я чувствовал себя еще больше не в своей тарелке, я не мог не заметить, что в красноватом полумраке глаза Марты — когда она оборачивалась ко мне — имели тот же оттенок, что и политура дерева, тот же солидный, достойный красноватый тон.

В комнате, где готовили лекарства, гораздо более просторной и светлой, чем зал для посетителей аптеки, сидели пять женщин — три молодые и две пожилые — в расстегнутых халатах; положив локти на широкий стол, они ели бутерброды с ветчиной и пили чай.

— Это редактор Грегор, коллега моего мужа! — фальшивым голосом и с театральным жестом произнесла Марта.

У самой молоденькой женщины — с головкой в мелких кудряшках и задорным носиком — из руки выпала ложечка, звякнула о блюдечко и чуть не упала на пол. Она растерянно засмеялась; остальные четыре на нее и не обернулись, провожая меня взглядом до дверей кабинета начальства.

Вообще-то это была комнатка для ночного дежурного: здесь стояла аккуратно прибранная койка, столик, два кресла, телевизор, а в углу — собственно канцелярская мебель: письменный стол, сейф, застекленная полка для документации.

— Наш старый аптекарь в отпуску, поэтому сейчас я хозяйничаю здесь одна. — Марта с улыбкой села на кровать, покачалась на пружинах, будто намекая, что здесь можно все, однако тут же встала и пересела в покрытое куском искусственного меха кресло у столика. Она указала мне рукой на кресло напротив и, когда я сел, взяла мою палку и повесила ее на вешалку.

— Зачем она тебе, раз ты не хромаешь?

— Купил, вот и пользуюсь, — ухмыльнулся я.

— Ты выглядишь растерянным и несчастным, — сказала она с нежностью, — какая глупость, что он не оставил тебе кровать. Я видела его, когда он пришел обратно…

— Что он сказал? — спросил я.

— Что он не будет оборудовать спальню мужчине, с которым я спала… А потом выложил и остальное…

Я склонил голову, но вместо упреков, обвинений или просьб на нее опустилась лишь ее жалость, чистая и ласкающая, словно пух. Я украдкой заглянул ей в лицо, летом чуть тронутое веснушками, но сейчас белое как снег, потому что — как она сама говорила — солнце не любит такую кожу и высасывает из нее обратно всю бронзу. На мгновение наши взгляды встретились, и я заметил, как на дне ее глаз осаждается то же самое выражение муки, которое я угадывал в своих. Я вдруг подумал, что это переваривание и усвоение чужой боли, более того, существование за счет нее, является особой разновидностью мазохизма. Она нуждалась в моем страдании, в попытках вырваться, бежать, но и в своем со-страдании: только так к ней приходило ощущение, что мир ее чувств богат и насыщен драматизмом.

Кто-то постучал, в приоткрытую дверь просунулась черноволосая голова на длинной тонкой шее:

— Пани Марта! Эти рецепты отбирать?

— Лидка! Сколько раз я говорила… — Она нахмурилась; любопытное создание исчезло. — Ко мне никогда сюда не приходил посторонний мужчина, — добавила она, помолчав. — Они места себе не находят.

— Я же говорил, лучше уйти…

— Все вы трусы. Жаждете всего, но нести ответственность — ни боже мой! Вы не можете примириться с фактом, что то, что вы совершили, не сообразуется с вашим прекрасным и возвышенным представлением о себе. И однако, вы совершаете это снова, потому что не можете без этого обойтись, это сильнее вашей наивной гордости…

Изнутри меня рвались наружу возможные ответы, но в них не было ни складу ни ладу, сплошное косноязычие. И тут что-то теплое и доброе легонько тронуло мой затылок, пощекотало корни волос, как будто мелкие горячие муравьи разбежались по голове. Я обернулся. Через верхний угол окна, выходившего в какой-то двор, мне в лицо ударили яркие лучи солнца, облили теплым светом, напоминающим о вещах тихих и вечных: Марта положила мне руку на шею; ее холеные ногти скользнули по моей коже, и я вздрогнул от их прикосновения…

— Лукаш, — сказала она с упреком, — может быть, я звала тебя? Удерживала? Ты делал только то, что хотел. И вдруг остался один в этом ненужном споре. Укоры, решения — ведь все это фальшиво! Ты мог уйти без звука, не предупреждая. Но ты можешь и вернуться.

— Я не вернусь, — сказал я решительно.

Она улыбнулась с оттенком превосходства, как человек, заранее размышлявший о ходе разговора, о силе воздействия возможных вопросов и ответов, учитывая самые неожиданные варианты. Мне вдруг захотелось быть с ней твердым и беспощадным, захотелось унизить ее правду, расторгнуть любовный договор, вытекавший из самодовольной иллюзии, будто мы взаимно изучили не только все уголки тела, но и тайники души. Но когда я уже собрался продолжать, что-то меня удержало: не надо, пусть говорит, что хочет, ведь это спор, в котором я должен принять участие, испытание, которому должен подвергнуться.

— Я был один. А когда я один, я слаб и труслив, я не выбираю и быстро к кому-нибудь прилепляюсь. Так ты и вошла в мою жизнь. Быстро и дешево.

— Ты думаешь, я не знала? — Она все еще улыбалась, только в уголках рта четче обозначился терпкий оттенок иронии. — Ты думаешь, я тебя выбрала как-нибудь иначе? Только в отличие от тебя я считаю смешным и недостойным уничтожать таким признанием уважение к себе… уничтожать и то прекрасное, что между нами было, чего и ты, наверное, не станешь отрицать.

— Я уж не помню, — сказал я хладнокровно. — Сегодня мне видится это иначе. Я чувствую, что надо кончать.

— Никто не отнимает у тебя этого права, — возмутилась она. — И я не завидую твоей способности терзать себя. Не бойся, мне ты не сделаешь больно; а если б и сделал, как бы ты еще и с этим справился?

— Кто знает, — усомнился я, — может, я предпочел бы этот вариант. Признаюсь, вы меня застали врасплох. Ты никогда мне не говорила, что у тебя с Игорем…

— Ты никогда не спрашивал. А я не собиралась разводиться с ним из-за тебя, я знала, что рано или поздно ты уйдешь искать другого… Разве я не была прозорлива? — На минуту она умолкла, потом продолжала, немного тише: — А ведь я могу тебе отомстить! Я могу пожаловаться вслух, что ты загубил мою жизнь, что ты не смеешь меня покинуть, потому что я теперь не могу жить ни с мужем, ни с ребенком, я могу жаловаться, угрожать, могу утверждать, что это дело на твоей совести. Что тогда, Лукашко? Что скажет твое чувство моральной ответственности? Что было бы тогда?

Я взорвался — и сам был поражен этим.

— Может быть, я предпочел бы это! Я знал бы, что на мне лежит вина за что-то подлинное, глубокое, живое. Но так?.. Как будто я ударил человека, а он мне говорит, что все в порядке, ничего не случилось… Мы предлагаем друг другу свободу и отпущение грехов почти задаром. Не циничней ли это, чем жестокий и насильственный развод? Что, если мне была нужна именно такая месть?

Она отрицательно покачала головой, прядка волос цвета красного дерева соскользнула на блестящий лоб с явными намеками на будущие морщинки. Она небрежно откинула рукой непослушные кудри; потом движение ее руки сменилось медленным жестом, каким мы выкладываем перед кем-нибудь что-то драгоценное и заманчивое.

— Лукашко, я хорошо знаю, чего ты ищешь и в чем нуждаешься! Но как же ты хочешь найти любящее существо, если делаешь все, лишь бы запрезирать самого себя? Ты все обращаешь против себя, против собственного достоинства. Порой мне даже казалось, что ты сможешь насмеяться над женщиной, которая тебя полюбит. Как бы ты мог уважать ее чувство, ее как человека, если не имеешь уважения к самому себе?

Я молчал, но при этом не чувствовал себя ни задетым, ни обескураженным, потому что знал, что это утверждение, которое одно время мне тоже казалось справедливым, можно с правом вывернуть наизнанку: не достоинство и самолюбие позволяют нам любить другого — это любовь возвращает нам самоуважение, убивает презрение к себе, не позволяет видеть ее объект в свете наших пороков…

Я боролся с неизъяснимым желанием рассказать Марте об огоньке в удивительных глазах больничной гостьи, о том, как в таинственной лотерее жизни мне выпал выигрыш мгновенья, когда я был любимым человеком. Мне хотелось рассказать ей о судьбе лаборантки, которая в моих мечтах каждый раз являлась мне с другим, непостижимым лицом, но, пока я все это обдумывал и прикидывал, Марта по-своему объяснила себе мое молчание и с самодовольством победительницы произнесла:

— Твоя действительная проблема заключается в том, как найти себе хорошую возлюбленную, которую бы ты любил и на которую мог бы всегда положиться…

— Ты говоришь, как моя мама, — засмеялся я.

— Не забывай, что я старше и думаю о тебе больше, чем ты обо мне.

Солнце исчезло за рамой окна, с дальней башни донеслись до нас равномерные удары часов.

— Три! — Марта вскочила с кресла. — Пора закрывать.

Я схватился за палку, висевшую на вешалке, как за поручень, и когда я уже стоял перед Мартой, ей пришлось закинуть голову, потому что она была мне едва под подбородок, — при такой перспективе она выглядела очень хрупкой и преданной. Под распахнутую рубашку мне в грудь ударило ее учащенное дыхание.

— Останься еще, — выговорила она неуверенно и с мольбой.

— Я ухожу. — Я уклонился от ее сосредоточенного взгляда.

Она глотнула воздух, слегка вжала голову между плеч, сложила руки и подняла их почти на уровень груди.

— Только бы, — начала она нерешительно, будто вытаскивала из рукава свой самый крупный, но, несомненно, фальшивый козырь. — Только бы все это не было из страха, из-за удара на лестнице…

Меня обдало горячей волной, но я проглотил тщательно подготовленную пилюлю и молча пошел к дверям.

— Подожди, — крикнула она. — Можно выйти черным ходом.

Минута слабости прошла без следа, канула на дно Мартиных секретнейших планов. Когда я обернулся к ней, держась за ручку двери, она опять улыбалась.

— Представь себе, — говорила она, ведя меня по узкому проходу между картонными коробками и бумажными мешками, уложенными штабелями до самого потолка, — позавчера про тебя вспомнила Кларка… Говорит, когда, мол, придет тот дядя в толстых очках? Я чуть в обморок не упала: я думала, она давно забыла…

Хотя слова эти были вполне прозрачны и рассчитаны на самый простой эффект, их подтекст не послужил мне достаточным предостережением: если ребенок, с которым я немножко поиграл, запоминал меня, я всегда бывал тронут и отвечал на его мимолетную, временную склонность многократно усиленной взаимностью. Вот и сейчас я тщетно отгонял от себя чувство радости и удовлетворенной гордости — как радость отвергнутого отца, впервые получившего признание своих заслуг.

Она воспользовалась минутой колебания и подтолкнула меня вниз по ступенькам в холодный переход с высокими сводами, под которыми посвистывал сквозняк; на одном конце он хлопал приоткрытыми воротами, на другом полоскал разноцветное белье, развешанное над старым каменным двором. Я пригладил волосы, вытер лицо и руки, чтобы окончательно избавиться от всего, что осталось позади.

Так называемое счастливое детство для меня — бессодержательное понятие, этот традиционный штамп до такой степени устарел и истерся, что уже, как правило, далек от всякой правды и не отвечает даже приблизительно своей характеристике. Ты, отец, наверняка подтвердил бы это заблуждение литераторов. Все, что мы переживаем впервые, окрашено восхищением и кружит голову, но зачем называть это счастьем? Моя симпатия к детям и привязанность к давним воспоминаниям имеют ясную причину в безвозвратно утраченной способности действовать без умысла, спонтанно и героически. Это может пояснить один эпизод, пришедший мне на ум, воспоминание из тех времен, когда мне было лет пять-шесть. Я выбежал из дому с банкой из-под варенья, в которой томилась большая ночная бабочка, и у канавы, где соседи почти засыпали траву золой, натолкнулся на грозу округи, известного драчуна Пубо, который был старше меня, помимо прочего, на два пятых класса (потому что отсидел в нем дважды). Он стоял раскорячившись над соседской собачкой и сикал на ее лохматую спину. Это был доверчивый, добродушный щенок, который настолько любил весь мир, что почти не лаял и ни от кого не ожидал злобы и коварства. Я осторожно поставил банку, закрытую целлофаном с дырочками, на бетонное основание забора, потихоньку приблизился и что было силы пнул Пубо в то место, до которого едва мог дотянуться: в приоткрытый, слегка откляченный зад. Это был акт почти самоубийственный, ибо Пубо любил драться и знал свое дело: он молотил всех подряд, с поводом и без повода, направлял удары с чувством и методично, эффектно демонстрируя мускулистые руки и твердые кулаки. Если бы меня в ту минуту, когда я выдавал ему этот оскорбительный пинок, видели храбрецы постарше и посильнее меня, они содрогнулись бы от ужаса и решили, что я сошел с ума. Пубо сидел на мне верхом, и его кулаки опускались на мое тело, как крылья ветряной мельницы, приведенной в движение ураганом. Но чем беспощадней он меня лупил, чем мучительней я скрипел стиснутыми зубами, лишь бы не закричать в голос, тем больше осознавал героизм своего поступка, которым можно будет гордиться, когда пройдет боль… Как важно, во имя чего человек готов отдаться на заклание. Как беззаботно я шел тогда навстречу всякому самоуничтожению, с каким удовольствием устраивал никому не нужные, смешные, романтические фейерверки деяний…

Казалось, улицу разом прихватила настоящая хмурая осень. Небо уже не являло собой миролюбивой картинки, только что рисовавшейся в окне аптеки. Солнце окутали раздерганные тучи, ветер то и дело пригонял отдельные мелкие капли, будто одиноких разведчиков, готовящих атаку дождя. Холодная сырость облепила мне ноги, мурашками разбежалась по телу; я ускорил шаг, насколько позволяла палка, которой я храбро стучал по тротуару.

В потоке спешащих людей, возвращающихся с работы, я покорно остановился на знак красной фигурки под козырьком светофора. Справа от меня стоял усатый, угрюмого вида юноша с футляром для скрипки, висевшим у него на длинном ремешке через плечо в каком-то боевом положении, как будто в нем скрывалось оружие комического кинотеррориста. Слева пристроился синий козырек детской коляски, сзади тяжело дышал усталый старик, а напротив, как в большом зеркале, собралась столь же густая толпа, она волновалась, все больше выпирая на проезжую часть; когда фигурка в светофоре прыгнула на ступеньку выше и засучила изумрудно-зелеными ножками, народ нетерпеливо рванул вперед. Передо мной друг за другом быстро промелькнуло несколько лиц, но они не оставили во мне ни впечатления, ни даже зрительного следа. И вдруг на мне остановился тот взгляд, который нельзя не заметить, — взгляд, говоривший, что кто-то узнал нас и что мы тоже знаем его и как минимум должны поздороваться. Секунды три смотрел я в лицо мужчине лет сорока пяти или пятидесяти: вызывающе выпяченная вперед нижняя губа, круги под глазами и странно длинные брови, доходящие до середины висков. Уже беглый взгляд на этого человека убедил меня, что я его где-то встречал, я только не мог припомнить где. Мы почти потерлись друг о друга рукавами. Я неуверенно зашевелил губами, но не смог произнести ни звука. Мне показалось, что то же самое попытался сделать и он. А когда мы уже разминулись, меня вдруг осенило: да ведь это же Макара! Как я мог не узнать его? Я остановился посередине дороги с одной-единственной мыслью в голове: нельзя упустить эту благоприятную возможность.

Фигура в магическом кружке гневно покраснела, когда я, как неопытный пловец, кинулся назад, к старому берегу. Мне пришлось пробивать себе дорогу, разбив запоздавшую парочку, любовно державшуюся за руки, они подарили меня нелестным замечанием, но я уже завидел в толпе широкую спину в оливково-зеленом плаще с высоким воротником, о который в такт ходьбе трепались плохо постриженные волосы грязно-каштанового тона и с маслянистым блеском. Человек левой ногой ступил на тротуар, прошел дом с рекламой сберкассы, на которой вечером в символическую копилку ритмично падала огненно-желтая крона, и пошел вверх по улице под низкими ветвями глога и сучковатых акаций, с которых осыпались мелкие листочки. Около какого-то ресторана из вентиляционного оконца поднимался столб густого белого пара, мужчина храбро вступил в него, будто хотел раствориться передо мной в тумане или хотя бы обмануть мой бдительный взгляд. Туманный участок был невелик, но, пока я обходил его, мой объект почти затерялся в безымянной толпе. Я ускорил шаг, но расстояние между нами сокращалось медленно, и я уже с дрожью ожидал очередного перехода, на котором красный свет мог преградить мне путь. К счастью, мой человек не дошел до него, а свернул в узкий переулок, зажатый барочными фасадами особняков, между которыми движение было не намного оживленней, чем в давние времена, когда от них исходил запах свежей штукатурки и оконные рамы сверкали белизной. Теснина старинных домов быстро кончилась — переулок вливался в квадратную площадь, обставленную домами самых различных стилей, между которыми несказанно одиноко смотрелся сохранившийся готический собор. Мужчина двигался по направлению к высокому величественному порталу, открытому настежь для всех, кто шел с этой стороны, и вдруг, будто разом позабыв о своей спешке, остановился и стал с интересом разглядывать богато изукрашенный фронтон. Его интерес показался мне деланным: наверняка он почуял мою близость, рассудил, что стряхнуть меня не удастся, и решил обождать… Я подошел и посмотрел на него сбоку — он был выше и крупней, чем я.

— Пан Макара?

Он обернулся; на его широком лбу я четко различил сеть морщинок.

— Что вам угодно? — Он сказал это, растягивая слоги, очевидно стремясь выиграть время.

— Вы были у меня в редакции, вы помните? — продолжал я автоматически, хотя в ту минуту уже знал, что совершенно непонятным образом обманулся.

— Нет, наверняка нет, — улыбнулся он.

— Как же так… — слова застряли у меня в горле, я вдруг отчетливо понял, что за человек стоит передо мной: после утомительного рабочего дня в маленькой конторе по дороге домой он хочет проветрить мозги и собраться с мыслями. Надо было извиниться перед ним и отчаливать, но я был не в состоянии произнести ни одной связной фразы.

Мужчина снисходительно отнесся к моему замешательству и вновь перенес свое внимание на каменные архивольты портала, замыкающие арку со сложными фигурными мотивами.

Не знаю, что отразилось в моем облике, в моем лице: может быть, со стороны я выглядел как воплощение мольбы, смятения и глубокого разочарования, так что мужчина счел необходимым смягчить ситуацию и связать разорванную нить новой темой, как если бы мы были знакомы.

— Смотрите, — он наклонился ко мне и поднял указательный палец вверх, — какая жалость, что такая драгоценная вещь не дошла до нас в целостном виде!..

Рельеф крылатого быка в правом углу портала был и в самом деле сильно поврежден: не хватало трех четвертей оперения и почти половины головы.

— Вся верхняя часть, если вас это интересует, — продолжал мужчина с энтузиазмом знатока, — называется тимпан, а эти крылатые создания — символы четырех евангелистов. Драгоценная, очень драгоценная вещь…

Его плавная речь сказала мне, что он не выносит ссор и споров и любит все гармоничное, все, что благоговейно и с пиететом взирает на окружающий мир. То, что я принял его за Макару, показалось мне теперь почти абсурдным. Мне захотелось остаться с ним, подключиться к сфере его интересов. Я заметил:

— Вы знаете, среди них есть и мой тезка!

— В самом деле? — развеселился он. — Как же его зовут? Матуш? Ян?

— К сожалению, моя матушка выбрала для меня более редкое имя: Лукаш.

— Какое совпадение! — Он даже захлопал в ладоши, выражая свое изумление. — Лукаш как раз этот бык!

На лице его заиграла добродушная улыбка, прорезавшая глубокие складки около губ и подчеркнувшая выпуклость розовых щек.

— Не хотелось бы мне видеть там свой нынешний образ. — Я отрицательно покачал своей палкой, но при этом знал, что еще долго буду чувствовать себя как человек, к которому был обращен мистический голос мудрости давних столетий.

И я посмотрел на жалкий бычий торс со злобой, какой этот холодный камень, право же, не заслуживал.

Когда мама, может быть, немножко в пику тебе выбрала для меня это невероятное библейское имя — которое вдобавок весьма осложнило мою гражданскую жизнь, потому что нельзя было понять, имя это или фамилия, — в ней, бесспорно, говорило первое разочарование, несбывшиеся надежды на простое семейное согласие. Кроме того, перед тем она долго болела, и почти забытые религиозные устремления все больше разгорались и крепли по мере течения болезни. А как же иначе: ведь вера — для слабых и хворых, диалектика — для людей с крепкими нервами… Так я стал Лукашем. И позднее мама нуждалась в опоре, но в тебе было больше спеси от вина, чем силы от любви к ней, и потому она стала суеверна, ее томили дурные предчувствия и страхи, она от всего ждала беды. Сейчас, когда я сам стал чувствителен сверх всякой меры, я хорошо понимаю ее жажду исцеления в деревенской церкви, хотя в конечном итоге она почерпнула здоровье в ином: в своей собственной натуре, в ее живых соках, в женском упрямстве и постоянном труде. Однажды я ее поддел: почему перестала ходить в церковь? «Времени нет, — пробормотала она, энергично меся тесто для вареников, которые я попросил на обед. — И знаешь, — добавила она с легкой усмешкой, — наш священник построил сыну дачу на озере».

Но все-таки: даже на самые сильные натуры в трудные периоды жизни исподволь опускается мифическая тень пред знания, где-то в уголке души затаивается смешная примета, рука сжимает истертый талисман или наследственную реликвию. Неуверенность ищет лекарства, а иной раз пусто даже в самых тайных кладовых мудрости, и нечего в них рыться. Иной раз человек мучается, теряет власть над собой, вещи выходят у него из повиновения; иной раз под рукой оказывается лишь стремянка да короткий спасательный трос. Иной раз он один, и к нему подступают смерть, вина, неизвестность, страх, хотя он и знает, что во тьме никого нет.

И напрасно я, стоя перед храмом, убеждал себя, что образ бычьей силы, решительности и уверенности отнюдь не современная метафора и мне не поможет, даже если его отреставрировать.

Но человечество по большей части состоит из оптимистов. Его волнуют новые загадки, и оно отбрасывает старые, разрешенные. Оно познало, в чем величие и поэзия тайны: они в предчувствии и необходимости решения — не в решении самом.

Стоя перед готическим собором, я с безмерной усталостью осознал, что моя хрупкость — неразбиваемое бремя, сгибаясь под ним в три погибели, я с трудом продираюсь вперед. Да, мне удалось разбить свой старый образ; но осуждение прошлого, патетические жесты и возгласы останутся всего лишь бесплодным подведением итогов, если мы не припадем к свежему источнику и не причастимся новому. Нервозность и раздражительность все возрастают, потому что с грохотом рушится гранитоподобная структура, а новый образ не обнаруживается под ней; надо как можно скорее лепить его хотя бы из обломков.

— Сравнить меня с быком — это была бы просто насмешка, — сказал я мужчине. — Вы только на меня посмотрите!

Знаток готической архитектуры усмехнулся двусмысленно:

— Можно ли судить по внешности? — После своего риторического вопроса он умолк, но потом по-дружески завершил разговор: — Я иду по Рыбарской улице, а вы?

Я показал туда, откуда пришел; мужчина поклонился и медленно двинулся под стройными аркадами с ломаными очертаниями и розетками в матово-сером стекле.

И опять я остался один посреди города, который я никогда особенно не любил и который не считал своим домом; этот город наступал сейчас на меня со всех сторон, зловещими знамениями подчеркивая мое беспризорное состояние; в кроне каштана в центре площади тунеядствовала омела, под ногами валялся клок газеты, а с другой стороны ко мне приближались веселые мальчишки и девчонки, в обнимку, беззаботные, дружные.

Сегодня, шептал я себе, мне нужно обязательно найти кого-нибудь, и я подарю ему все свое время, отдам всю энергию, даже если это будет мне в тягость. Преграда, которая мешает мне вместо обломков торса видеть целого быка, вместо паразита — пышную крону дерева, вместо отчуждения — близость и дружбу, лежит в моих бесплодных эгоистических желаниях, в равнодушии к людям, в тупом эгоцентризме, который вращает мир вокруг меня, хотя реальный мир живет под знаком прямо противоположным…

Как теплый порыв южного ветра прилетело ко мне воспоминание о вчерашнем бегстве за город, о жарком дыхании земли, отходящей ко сну после плодородного пыла лета: переливы красок и ощущение безграничности горизонта волшебно создавали чей-то взгляд, сливались с нежностью лица, проносили ее аромат через застывшие коридоры больниц как незримого донора жизни и любви.

Я зашагал вперед быстро и энергично, будто меня торопило чрезвычайно важное и серьезное дело, ожидающее меня за следующим домом, на следующей улице, на площади, в пассаже или в парке. Должно быть, я выглядел пьяно и мерзко, как человек, хлебнувший лишнего и в состоянии временного умопомешательства позабывший свою боль и страдания.

Как нарочно, я попал на дорожки, по которым почти никто не ходил. Белые камушки на извилистых тропках в Монастырском парке выпрыгивали у меня из-под ног, как лягушата, надо мной величественно шумели пышные кроны деревьев; в широкой чаше фонтана били вверх струйки воды. Я шел вдоль раскисшего газона, на котором осталась лишь сухая листва и разлапистые стебли цветов, напоминающие неубранную картофельную ботву; вдруг я заслышал шаги, приближающиеся с противоположной стороны садового островка. Худенькая женщина с огромной хозяйственной сумкой, производившей странное впечатление на фоне декоративных кустарников, редкостных хвойных и лиственных деревьев, свободной рукой вела мальчика лет шести в коротеньком пальтишке, а тот в свою очередь вел маленького брата в плотно прилегающей шапочке. На бледной шее женщины вздулась синяя жилка; я увидел ее, когда в нескольких метрах от меня младший ребенок чихнул и женщина, нагнувшись к нему, утирала ему нос.

— Ах ты! — сказала она с нежностью. И жилка у нее на шее вздулась восклицательным знаком.

— Могу я вам помочь?

В эту минуту я наверняка выглядел как вокзальный вор, в своей неуклюжей тактике исходящий из предположения, что мать с детьми не может бежать. Она прижала свою ношу к телу и с сомнением взглянула на меня. Дети стояли, открыв рты, я почувствовал, что они смотрят на мою палку, и мне страстно захотелось спрятать ее за спину.

— Нам недалеко, — сказала она, и взгляд ее метался по сторонам. — Идемте, дети!

Она хотела бы идти быстро, но ей мешали высокие каблуки и сумка.

Это зрелище бегства женщины с детьми разъярило меня. Я размахнулся и зашвырнул палку в грязь — мерзкая дубина, трусливая опора членов, говорящая о том, что от меня нельзя ждать помощи, потому что я сам в ней нуждаюсь.

Мгла соединилась с вечером, углубила глазницы прохожих, затаилась в морщинах, как театральный грим. Вдруг откуда ни возьмись из тумана вынырнула голова старого сердитого гнома: она сидела на короткой, подвижной шее и подскакивала на ней при ходьбе, как на пружине. Кожа на щеках старичка, шагавшего мне навстречу, была продернута красными жилками и блестела, будто ее покрыли лаком. Хотя общим видом он напоминал облезлого кота, старичок показался мне живым и приветливым. Он бойко перебирал ногами в обшарпанных вельветовых брюках и тащил две огромные картонные коробки, небрежно перевязанные бечевкой. Когда он приблизился, я увидел, что в них лежат другие коробки, поменьше, а в тех напихано великое множество пакетов, оберток, бумажных стаканчиков, тарелок, треугольных пакетиков от молока, скомканная бумага и старые газеты. С этим хламом он направился к автобусной остановке, к которой как раз подошел автобус. С неожиданным проворством он протиснулся между людьми на заднюю площадку. Народ с отвращением отодвигался от грязной клади, оберегая свои пальто, юбки, костюмы. Когда все-таки угол одной коробки проехал по брюкам какого-то пассажира, тот набросился на старика:

— Куда вы лезете с этим?.. Не видите, что полон автобус?

Старик явно испугался, заморгал живыми глазками, вылез из автобуса и сгрузил свои грязные коробки на мокрый асфальт, переливающийся в свете неоновых фонарей. Казалось, он что-то бормочет себе под нос. Мне было любопытно, и я подошел поближе и услышал его шепот:

— Вы что, думаете, это никому не нужно? Я это ношу каждый день, а вы… вы только бросаете! Если б я не носил, фабрики бы не работали.

Был ли это признак помешательства? Признак старческого слабоумия или просто своеобразное проявление мании величия, упрямое сознание собственной важности и значительности, не поколебленное даже необходимостью выполнять эту грязную работу, хилостью души и тела, живущих на грани безумия? В глубине его вороватой души затаилась, по-видимому, идея служения, он был убежден, что надо трудиться и ни о чем не спрашивать, жить с пользой, верно и просто до последнего своего вздоха.

Он оглянулся, отметил мое назойливое внимание и отогнал меня колючим взглядом; он наверняка отнес меня к категории тех хорошо и чисто одетых людей, которые за первым же углом бросают окурок сигареты или смятый билет, а дома в помойное ведро — недоеденный кусок хлеба.

Какое-то время я стоял на мосту, привалившись к скользким столбикам парапета; мутная вода с шумом всплескивала вверх; закругленный мыс бетонной фермы разреза́л воду, и казалось, что он, все ускоряя ход, плывет вверх по течению. За спиной у меня прогрохотал грузовик, старые трапеции, соединенные и склепанные крест-накрест, заскрипели, нижние балки заколебались под его тяжестью. На дальнем берегу отдыхал опустевший луна-парк, скамейки стояли как выброшенные на берег буи, низкое небо прижимало к земле голые ветки ясеней, осин и берез, раздерганные и черные, как скелеты сгоревших дирижаблей.

Резкий ветер больно ударил меня по лицу, и сверху и снизу полило как из душа; я поднял воротник, втянул голову в плечи и пошел с моста назад, на прибрежный бульвар. На реке ностальгически прогудела темно-красная баржа, длинная и склизкая, как всплывший дождевой червь, за ней другая, груженная углем, с такой глубокой осадкой, что вода была почти вровень с палубой.

Человек, мост, корабль — все несет какой-то груз, подумал я. И чем он тяжелей, тем глубже осадка, но корабль без груза кидает волной. Мой груз химерический, удушающий и разреженный, как газ в навигационной камере, поэтому меня бросает из стороны в сторону, как кусок пробки.

— Редактор! Эй, редактор!

Скользкий язык вечернего тумана подтолкнул ко мне большеголовую фигуру с задиристо выставленными вперед плечами и длинными ногами, делающими огромные шаги. Длиннющие патлы, жестоко-чувственные уголки губ, тяжелый нос, острый, как лемех плуга: Юрай, мой товарищ по палате. Он вынул руку из кармана кожаной, очень потертой куртки; он весь был целеустремленно, дорого потертый и ободранный; вокруг рта и на подбородке буйная, колкая щетина. Он подал мне широкую, но на удивление мягкую и безвольную ладонь.

— Уж не рыбку ли удить идете? — Он засмеялся с легким призвуком иронии, с каким обращаются к добрым знакомым, и мое удивление сменилось искренней радостью, благодарностью и чувством признательности, как будто судьба, которой надоели мои скитания, наконец склонилась ко мне и прошептала на ухо: это он, вот он, тот самый.

— Куда идешь?

— Никуда, — признался я.

— Тогда пошли со мной. Мы играем в одном студенческом клубе.

Ему показалось, что я колеблюсь — хотя в действительности я был рад и меня вовсе не надо было уговаривать, — поэтому он безапелляционно сгреб меня в охапку и повлек за собой.

— Если не понравится, можешь уйти.

Теперь, когда передо мной открылась перспектива теплого и уютного места отдохновения, дружеской беседы и развлечений, я почувствовал, что ужасно хочу есть и спать и что больше всего на свете мне хочется где-нибудь притулиться и дремать под убаюкивающий говор милых мне людей.

— Там будет чем согреться? — У меня даже язык одеревенел от холода и долгого молчания.

— Все что угодно…

— А где твоя машина? — спросил я некоторое время спустя, потому что едва поспевал за ним, идущим упругим, бодрым шагом.

— Продал, — махнул он рукой. — Собираю на новую аппаратуру. Понимаешь, ин-но-ва-ци-я. — Он произнес это по слогам, с явной насмешкой. — Вам оно нравится, это словцо, у вас оно часто встречается, а?

— Вижу, что ты читаешь…

— Читаю, и тщетно ищу в прессе плоды твоей фантазии.

Я хотел было сказать, что еще не работаю, но вдруг припомнил наши откровенные больничные разговоры и потому привел не формальный, а внутренний и, может быть, более глубокий и серьезный довод:

— Когда-то я писал много, потом меньше, а сейчас вовсе ничего. Если взять решето, просеять ворох слов, то получишь то же самое. А что, если не получается? Я мечтал писать все лучше и лучше, пока совсем не перестал. Я возненавидел каждую фразу своего последнего репортажа…

— Если бы и мы подходили к делу с той же меркой, то сегодня вечером не сыграли бы ни такта, — ухмыльнулся он. — Но молодежь хочет танцевать, и мы должны играть все трехаккордные шлягеры, которые она желает слышать. А не прижмут тебя, что ты не пишешь, лишь бы сохранить спокойствие души?

— Известно, прижмут, — кивнул я с беспомощной улыбкой, — надо только выйти на работу…

Студенческий клуб помещался в подвале, в который мы спустились по крутой лестнице, словно сошли в веселый предбанник ада, полный дыму, крику, мерцающего света и теней на кирпичных стенах. Живописный бородач, охранявший вход, пропустил меня по знаку Юрая без билета; мы прошли мимо стойки бара, осаждаемого со всех сторон, и углубились в коричнево-красную полутьму, к столам, за которыми сидела масса людей, под какие-то сети и тележные колеса, свисавшие на цепях с потолка и служившие люстрами с искусно замаскированными лампочками. Я сразу почувствовал, что весь этот бедлам и раскаленный воздух под туннелеобразными сводами бывшего винного погреба или склада для меня совершенно невыносимы. Я был чужой в этом гудящем подземелье, запуганный и затюканный, моя молодость обернулась здесь боязливой и жалкой дряхлостью, не смеющей открыто взглянуть в лицо вызывающего вида девицам, мелькающим там и сям с бесцеремонностью и очарованием тропических рыбок в аквариуме. Я не мог уподобиться и хищным юнцам, сымитировать их речь, жесты, стиль и тем более их умение получить что угодно на этой пестрой ярмарке знакомств, намеков, приглашений и мнимых отказов. Я чувствовал себя как пожилой служитель, которого посадили за столик рядом с эстрадой, откуда он должен следить за расставленными там усилителями и ретрансляторами, за металлической рампой с черными телами погашенных прожекторов, неся ответственность за то, все ли готово для нетерпеливых танцоров, но сам не имеет права принять участие во всеобщем веселье.

Юрай подал знак молодому человеку, обходившему столы с подносом, уставленным бутылками и бокалами.

— Весело, правда? — осклабился он, явно потешаясь над моей беспомощностью. — Погоди, скоро и тебе понравится. Красное пьешь?

Мы пили красное вино, оно тяжело ложилось на пустой желудок, и я уже знал, что если не остановлюсь, то буду пьян через пару минут.

— Я тебе кое-что покажу, — сказал он, доставая бумажник.

Это кое-что по форме и размерам походило на игральную карту, но на самом деле это была визитная карточка; на одной стороне стояли имя и фамилия и адрес, на другой — фигура мужчины, плавно переходящая в свое зеркальное отражение, как короли и валеты на настоящих картах. Он протягивал ее мне серьезно, почти благоговейно; рассмотрев получше искусный фотомонтаж, я заметил, что мужчина держит в руке волшебную палочку, а на голове у него цилиндр. С обеих сторон над ним была надпись Salim Magic Show. Имя на визитной карточке было более чем прозаично: Милан Грубый. Я произнес нечто в том смысле, что это, мол, любопытно, и ждал объяснения.

Губы Юрая сузились, уголки рта стянулись, наконец он сказал небрежным тоном:

— Это тот погибший, которого я сбил. Он работал, кажется, в отделе территориального планирования, а это было его хобби…

— Как ты до этого добрался? — Я умерил свой порыв удивления, но чувство, охватившее меня, было очень сильным. Смерть фокусника заключала в себе что-то невыразимо жестокое, ужасное, от чего хотелось бежать. Как если бы кто-то, кем мы особенно гордились за его силу и ловкость, хитрые затеи и молниеносное решение задач, за умение превращать, прятать и вновь извлекать предметы, молниеносно растворяться в темноте, кого запросто можно было протыкать ножами и жечь огнем, — как если бы этот кто-то оказался совершенно беспомощным в обычной уличной заварушке, позволил себе обмишуриться, обнаружить, что он так же раним и хрупок, как все мы, и что то, что подстерегает нас в жизни, еще коварней, чем мы предполагали.

Пока эти мысли будоражили мое нутро, Юрай без ответа вырвал визитную карточку у меня из рук и резким движением сунул в боковой карман, словно бы желая показать этим жестом, что все мои вопросы излишни и дальнейший разговор на эту тему ему неприятен.

— Мало пьешь, редактор, мало пьешь! — Он указал на мой бокал и поднялся со стула. — Мне надо кое-кому звякнуть, сейчас вернусь.

Я смотрел, как он пробивается через оживленные группы девушек и парней, и прислушивался к переливам девичьего смеха, вибрировавшего над приземистым мужским гуденьем, но у меня из головы не выходил образ грозящей нам всем катастрофы.

С каждым годом меня все меньше занимает мысль о смерти: возможно, она принадлежит к числу увлечений ранней юности, а когда человек старится, его все меньше занимает эта проблема. Но когда-то я был прямо заворожен идеей смерти и даже пытался написать нечто вроде трактата на эту тему, однако выжал из себя только введение. Сейчас же, в этом подвале, при всплесках света и смеха, посреди брызжущей здоровьем молодежи, демонстрирующей свою жизнеспособность, во мне вдруг родилось некое утешение, логически вытекающее из следующего: если в суждении о чужой смерти мы обычно без труда остаемся на базе здравого смысла, то в отношении нашей собственной мы часто питаем иллюзии, исполненные ужаса. Если мы отвергнем наивные, мистические и религиозные объяснения, перед нами неизбежно возникнет картина зияющей пустоты, — картина гораздо более жуткая, но столь же иллюзорная. Так что же такое смерть? Попытки «увидеть» ее принадлежат к естественным данностям разума — он охотно вертится за своим хвостом, которого у него нет, без которого он уже родился. Безрезультатность попыток ухватить что-то неконкретное и нераспознаваемое порождает страх. Часто мы невольно представляем себе смерть изнутри наружу, будто глядим в окошко на земной шар, который продолжает крутиться без нас. В действительности же то, что мы хотим увидеть как свою собственную смерть, — лишь умозрительная гипотеза, построенная на знании смерти чужой. Мы никогда не сможем соотнести ее с собой, ее можно воспринять только «снаружи внутрь». Вне разума, а следовательно, и вне жизни понятие смерти не имеет никакого содержания и смысла. Утрата способности мыслить логически ликвидирует смерть — это уничтожение смерти. Страху следовало бы смениться естественной печалью: уникальное сознание, не заменимое другим, располагающее неповторимыми особенностями, исчезнет и уже не будет наполнять нас счастьем, страданьем… ни даже представлением о смерти, которая может существовать лишь как составная часть жизни… Я знаю, что нечто подобное утверждал уже Эпикур, но думать подобно не значит не думать заново, с усилием и трепетом первооткрывателя: усилие дает нам право отождествить себя с кем-то, принять как свое известное уже решение. Разве не случается, что мы принимаем готовые рецепты, не имея ни малейшего представления о ходе мысли, о сомнениях и поисках, и разве не вытекают из этого достойные осуждения поверхностность, неспособность применить механически воспринятое?

Троица юношей, дружков Юрая, очень походила на него и манерой держаться, и одеждой — я сразу определил их принадлежность к музыкантской когорте. Они подошли ко мне и остановились; один из них, уперши руки в бока, смотрел на меня с видом человека, вернувшегося домой и обнаружившего незваного гостя.

— Юрай пошел звонить, он сейчас вернется, — сказал я.

— Кто? — удивился самый маленький.

— Дюро, балда, — произнес третий и, показав на эстраду, добавил: — Я пошел наверх.

Двое присели за столик, но молчали, видимо не зная, что надо говорить в моем присутствии. Только какое-то время спустя они начали обсуждать, через сколько сыгранных вещей делать перерывы.

Юрай уже издали замахал своим приятелям в знак приветствия. Усевшись, повернулся ко мне:

— Угадай, кто придет?

Что-то сверхчувствительное во мне подсказывало в качестве ответа мое сокровеннейшее желание, но я не осмелился произнести его вслух.

— Помнишь больницу?

— Даже очень…

— А помнишь, ко мне приходила…

Он глубокомысленно поднял вверх указательный палец и плутовато рассмеялся, радуясь своей затее.

— Только не говори, что она тебе не понравилась. Я позвал ее для тебя, чтобы она тебе составила компанию. Я ей так это и подал, понимаешь? Если бы она не хотела, то отказалась бы…

Он сунул мне в руку бокал, чокнулся со мной с выражением удачливого свата, с которым полагается выпить.

— Пошли, Дюро? — Самый маленький поднялся из-за стола, но не уходил, будто ожидая команды.

— Мы будем играть одну мою вещь, — сказал Юрай. — Послушай немножко…

Я выпил вино из бокала и мысленно взмолился, чтобы оно принесло мне все то, чему я противился еще минуту назад: веселье, отвагу, забытье.

— А сейчас, друзья, — голос Юрая в микрофоне звучал резко и напоминал манеру неумелого ярмарочного зазывалы, — мы сыграем вам композицию, которую сочинил я сам, она называется «Взрывы на солнце»! Исполнение сопровождается световыми эффектами…

Похоже, вместе с вином я пил и свет: с каждым глотком подвал погружался во все более густой мрак, исчезли стены, призрачные сети и светящиеся колеса, веселые посетители за столиками и застывшие в напряженных позах танцоры, ожидающие на эстраде. Из бездонной глубины поднимался все более густой нарастающий гул, постепенно к нему присоединялись другие звуки — холодная электронная симфония без малейшего движения чувств, вскоре достигшая такой интенсивности звучания, что у меня в горле начали резонировать голосовые связки. Я замер на грани между потребностью защититься и чем-то безумно привлекательным, возбуждающим любопытство. Это было нестерпимо, хотелось уйти, крикнуть «довольно!», когда вдруг настало мгновенье головокружительной тишины и, словно лучистая метаморфоза музыки, откуда-то сверху брызнул луч ослепительно синего света. И снова подвал погрузился во мрак, но тут же вспыхнул новый луч, а за ним еще и еще, со все более короткими интервалами, в бешеном стаккато, к которому присоединились равномерные такты ударных, ритмичные аккорды струн гитары и бесконечно сплетающиеся и расходящиеся арабески синтезатора, которые вызвали у меня мысль о тонких, нервных пальцах Юрая.

Пары на эстраде пришли в движение, но их танец не был ни плавным, ни резким и страстно-бурным. Собственно, они почти не двигались, только при каждой вспышке мигающего света их ноги и руки замирали в ином положении; их равнодействующей было чередование жестов, танцевальных па и фигур, в которых лишь человеческая мысль находила связность и логический переход предыдущей фазы в последующую. Завороженно смотрел я на эти обрывки живых картин, в одном из лучистых окошек я успел заметить, что Юрай смеется, но через вспышку-другую он снова становился серьезен, как будто ему подменили лицо; кто знает, может быть, и моя рука в каждый следующий момент оказывалась на другом месте, в жесте прямо противоположном предшествовавшему… Как если бы на один коротенький миг приблизилась минута, когда новое положение не будет уже логическим продолжением старого, а чудесным образом перенесет нас в другой мир, куда-то туда, где сбываются экстатические сны, где все пульсирует в лад с музыкой, бездонной темой и ослепительным светом, как если бы всякая полнота была лишь такой вот эпилептической вспышкой, радужным взрывом в единственном оконце, воплощающем безысходную бренность.

Светлый тон электропиано взвился ввысь до головокружительных высот, исчерпал энергию подъема, оторвался от мертвой точки и, все ускоряясь, стал падать вниз, стремглав скатился в глубины и с леденящим лязгом и звоном разбился на собственном металлическом дне. Под потолком еще раза три слабо вспыхнул бледный свет, и тут же начали зажигаться колеса-светильники. Ударник — это был тот самый маленький из группы — коротким ударом в большой барабан возвестил антракт.

Казалось, инструменты раскалились от вибрации.

Утраченная восприимчивость органов чувств восстанавливалась медленно: нужно было напрягаться, чтобы из полутьмы и приглушенного шума выделить что-нибудь, кроме тьмы и молчанья. Алкоголь окутал меня приятной заторможенностью, меня не раздражали ни горячие струйки пота, стекающие из-под мышек, ни ленивая медлительность мыслей, только голова как-то странно набухла и отяжелела.

— Ну, что скажешь? — Юрай бойко оседлал стул и с нарочитым грохотом подъехал ко мне поближе. Я удивился, как слабо я его слышу, но, заговорив, отметил, что и мой голос раздается как из бочки.

— Это было бы отлично, если бы можно было выдержать…

— Ты просто мало выпил, старик, — засмеялся он. — Все вычислено психологически: мигающий свет гипнотизирует. Задача такова: не дать им ни разговаривать, ни думать.

— Как пришло тебе на ум такое название?

Высокий бас-гитарист, который в нерешительности прогуливался между нашим столиком и баром, куда отправились другие музыканты, неожиданно включился в разговор:

— Дюро у нас мастер на названия. Еще позавчера то же самое называлось «Магический путь».

Юрай взвился и почти со злобой обернулся к нему.

— Ну и что? А до этого «Ночь без любви». А завтра, может, еще как-нибудь. — Он повернулся к бас-гитаристу спиной и, почти фамильярно наклонившись ко мне, зашептал в ухо, в котором начала слабо побаливать барабанная перепонка: — Одно и то же никогда не бывает одним и тем же. Человек никогда не играет в одинаковом настроении, а названием можно выразить настрой, с которым играешь именно сегодня. Что тут такого? Терпеть не могу повторения, однообразия…

— Ладно, но почему именно сегодня это «Взрывы на солнце»?

— Потому, что я случайно прочел, что в последние дни астрономы отмечают сильное повышение солнечной активности. Самое бурное за последние пять лет. Атмосферные и радиопомехи, больше инфарктов и бог знает чего еще… Понимаешь, как будто над нами сгустилось что-то невидимое, что-то из ряда вон. Вот это я и хотел подчеркнуть. Человек нуждается в чем-то необыкновенном, потому что вязнет в обыденности, в скуке. Когда я прочитал это сообщение, то сказал себе: может, солнечные протуберанцы как-то поражают и мозг, кто знает… Вот было бы интересно! Необычное нужно провоцировать, искать… Гляди, вот ты хлебнул вина, и уже мир представляется тебе другим. А алкоголь еще ничего не значит. Есть вещи, от которых хочется летать. И ты летаешь — летаешь!..

В глазах у него вдруг мелькнула затаенная страсть, что-то жесткое, чужое оторвало его от меня, и, чтобы взаимное непонимание было полным, он заговорщицки меня обнял и укоризненным тоном, будто вместо меня признавался в чем-то, в чем я сам никогда не осмелился бы признаться публично, произнес:

— Только не говори мне в глаза, что тебя не гложет нечто подобное! Не изображай, будто тебе нравится то, что ты делаешь, и ты доволен. Не бойся, я хорошо тебя рассмотрел! Все тебе тут противно, а?

Он замолчал, длинным глотком допил вино и налил по новой. Рука его слегка дрожала — но не как рука пьянчужки, теряющего ориентацию и равновесие, — в ней была дрожь взбудораженного, взвинченного до предела человека. У меня вдруг мелькнула мысль: энергия, прилагаемая по разным причинам и с противоположными целями, у него направлена на взрыв вовне, у меня — на взрыв внутри, но в нас обоих она одинаково сконцентрирована и чрезмерна. Взрыв вовне — делать, предпринимать, что угодно, немедленно, вслепую! Взрыв внутри — смогу ли я все взвесить и продумать? Осторожно, только не превышать скорость! Куда хочет втянуть меня этот человек? Куда он меня заманивает?..

— У нас на Конвентной был такой случай, — продолжал Юрай с настойчивостью собеседника, у которого под рукой неопровержимые доводы. — В соседнем доме дворник поймал ребятишек с бутылками всякой наркотической дряни. Надышались паров и совсем одурели. Дети, которые еще недавно верили сказкам. Не потому ли они подались на такое дело, что их обманул мир взрослых, в который им уже пришлось заглянуть?

Я пробормотал, что это, мол, серьезная проблема, но в то же время чувствовал, что Юрай в своем нервном возбуждении настолько глубоко ушел в собственные рассуждения, что ему уже не важно чье-то согласие или несогласие. Я отвлекся и, вероятно, поэтому первым заметил смуглую девушку, шествовавшую к нашему столу прямиком через эстраду. На ней была прозрачная кофточка с широким поясом, на которой сиял золотисто-желтый цветок, вышитый парчовой нитью, и коричневая бархатная юбка, доходившая до середины икр, с пикантным разрезом с одной стороны намного выше колена, так что при каждом движении, подобно заманчивой наживке, обнажалась часть бедра.

— Юля, Юлька, Юленька! — радушно продекламировал Юрай и протянул руку через стол с видом владельца или, скорее, укротителя, работающего с безопасным хищником.

Во мне вдруг шевельнулось опасение, почти страх, что-то инстинктивно напряглось, словно в следующую минуту готово совершиться чудовищное святотатство, когда будет втоптано в грязь нечто драгоценное и невозместимое.

— Ты припоминаешь этого господина?

Она улыбнулась мне со слегка наигранной задумчивостью, и в тот же момент мной овладела страшная слабость, я застыл в остолбенении, напоминающем внезапную неспособность чересчур влюбленных мужчин во время брачной ночи или трусливую нерешительность глашатаев великих идеалов в момент, когда до них доходит, что кое-что из их идей можно осуществить ценой отказа от ораторско-мыслительской позы…

В смятении я извинился и поковылял в туалет.

Нет лучшего и удобнейшего места на земле, где человек может вновь обрести присутствие духа, охладить голову, ожить в кратком возвращении в животное состояние; но не только это: как и в других местах, тут можно кое-что узнать, оглядеть остроумно помаранные стены, услышать обрывки фраз, разговоров, как будто незначимые, случайно оброненные слова.

Когда я вошел, ударник и бас-гитарист — самый маленький и самый длинный — стояли спиной ко мне над фарфоровыми писсуарами. Они обменивались мнениями не стесняясь, громко, поэтому я услышал следующий фрагмент их диалога:

— Сама приперлась?

— Наверное, это он ее позвал.

— Плевать ему на нее! Он из-за нее чуть не вляпался.

— А может, у них опять…

— Да ты что, сейчас? Так сразу после этого дела, рискованно…

Тут они заметили меня и недоверчиво замолкли. Дружно, даже в мелодическом созвучии, затянули молнии и прошли мимо меня с непроницаемыми лицами, на которых предшествующий разговор не оставил ни малейшего следа. Я повернул за угол, автоматически защелкнул за собой дверь и повалился на унитаз. Наверху в бачке и внизу подо мной булькала вода, и ее журчание возвращало мне силы, будто колодезной жабе, которая наконец-то нашла себе щедрый источник. Относился ли тот разговор к Юльке? — размышлял я с вновь обретенной способностью рассуждать. И есть ли у меня право, могу ли я судить так, как сужу? В конце концов, это легко выяснить — теперь, когда я убедился, что о ней можно говорить и так…

Потом я немного постоял на противоположной стороне эстрады, глядя на наш стол. Они сидели там все пятеро, и вид Юльки не оставлял сомнений в том, что она в своей стихии: она смеялась, наклонялась то к одному, то к другому, выпячивала грудь, которая под прозрачной блузкой вырисовывалась более чем явственно. А музыканты отвечали ей улыбкой на улыбку, хватали за запястья и обнимали за плечи, как если бы она принадлежала им всем равно — без зависти и права первенства. Когда я подсел к ним, они все, как по команде, встали, потому что снова пришла пора играть, и Юрай подмигнул мне со значением…

Юлька приняла более приличную и достойную позу, я чувствовал, что чем-то ее смущаю, но в то же время отметил и ее любопытство: она украдкой поглядывала на меня, по-видимому пытаясь оценить. Что касается меня, то я смотрел на нее открыто и смело, так, как раньше никогда не смотрел на женщин, потому что был чересчур замкнут, деликатен и застенчив. Я никогда не чувствовал превосходства, не соблазнял, не умел избавиться от излишней сдержанности и отказаться от своей системы робких намеков, понятных, пожалуй, только мне одному… Но сейчас — сейчас все было иное.

Юлька пригладила непослушные черные волосы и начисто обезоружила меня неожиданной откровенностью.

— Я выгляжу как мокрая курица, правда? Я никуда не собиралась, голова немытая… Но Юро такой человек — что он возьмет в череп, то и делай, никаких ему возражений.

— Вы вовсе не выглядите как мокрая курица, — промолвил я как можно убедительнее, хотя это было совершенно излишне: она и сама это прекрасно знала. Но слова возымели действие, она сразу расслабилась и со смехом заметила:

— А знаете, я никогда в жизни не разговаривала с живым журналистом!

Я хотел ей напомнить те две фразы в больнице, но тут наши взгляды наконец встретились, почти как тогда — и все-таки совсем иначе: я увидел нечто, что объясняло развязную фамильярность ее приятелей, подтекст разговора и то, почему Юрай приглашает ее, когда надо кому-нибудь составить компанию, хотя сам с ней в чем-то запутался. Удивленный, но уже не потрясенный, я увидел мягкие световые дужки в ее глазах, безвольно-мягкий рот, вопросительно-закругленный овал лица, и вся она напоминала раскачивающуюся подковку, прилипающую ко всему, что проявляет некоторые магнитные свойства. Такая она: прилепится к тому, кто окажется сильнее, она добрая и сладкая, только нельзя выпускать ее из рук. Можно ли упрекать ее за ветреность, за недостаток прочных связей? Злость и разочарование, приготовленные мною авансом за то, что она не могла смотреть так, как тогда в больнице, растворились в жалости, почти что в неге — и за то же самое…

— Журналисты — самые обыкновенные люди. Может быть, они только хотят немножко больше знать. И любят, когда им доверяются. Вот, например, вы…

— И я? — удивилась она с улыбкой. — Я должна вам довериться? В чем? Спрашивайте.

— Когда спрашиваешь, тебе не всегда говорят правду. Лучше, когда это получается само собой.

— А можно, я буду спрашивать? — Она кокетливо наклонила голову. — Ну например, что вы думаете о Юрае?

— Я думаю, что знаю его слишком мало. Но он наверняка чувствителен, вспыльчив… и честолюбив. Его когда-то очень баловали, а это пошло во вред и ему, и его близким.

— Да, это правда, — кивнула она. — И вы думаете, что он мог бы любить девушку?

— Совершенно определенно.

— Гм… — Она надула губки, ответ ее явно не удовлетворил. — Совершенно определенно? А может он любить, например, меня?

— Это вам лучше знать самой.

Она заерзала на стуле, но ничего не сказала, а я мысленно застонал: почему я выгляжу таким старым и безопасным? Почему я как мужчина настолько невыразителен, что со мной она может разговаривать о нем?

— Танцуешь? — загремел самоуверенный бас, и между нашими головами просунулась третья. Под гусарскими усами сверкнули крепкие белые зубы, испытующий взгляд прижмуренных глаз переходил с меня на Юльку и обратно. Она заколебалась, ждала, не решусь ли я сам пойти с ней танцевать, но, когда я только пожал плечами, встала и пошла со стройным парнем, который тут же фамильярно обнял ее за талию.

Я чувствовал, что с каждой минутой все больше пьянею: импульсы мысли все медленней пробивались наружу, и их все труднее было осуществлять. Раза три мне пришло на ум, что в баре можно заказать какую-нибудь еду; я встал и протолкался к пустому месту. Проглотил порцию колбасы с гарниром и полтарелки анчоусов, потому что больше ничего не осталось. Уже кончая есть, я вдруг ужасно огорчился, что забыл их пересчитать, и спросил бармена, в самом ли деле это были последние, и тут же осознал, что задаю ему этот вопрос уже в третий раз. Память мне отказывала, она улавливала несущественные детали, зато теряла непосредственно за ними следующие большие куски; я опять сидел за столом и никак не мог припомнить, откуда взялась новая бутылка вина и почему мы с Юлькой одни, хотя музыка молчит. Я как раз собирался продумать вопрос, до какой степени ей неприятно, что Юрай не сел за наш стол, когда она обратилась ко мне:

— А можно еще спрашивать?

— Ради бога, сколько хотите, — кивнул я и, к моему удивлению, немножко приободрился и протрезвел.

— Какой тип женщин вам нравится? В какую вы могли бы влюбиться?

— Трудный вопрос, — промолвил я, но на самом деле теперь, когда я перестал взвешивать, сколько в моих словах чистой правды, признание не требовало от меня больших усилий. — Никакого типа я не знаю, ведь не существует женщины вообще, не существует женщина как тип, а лучше я расскажу вам одну действительную историю. Одна молодая, то есть с моей точки зрения молодая, женщина долго ждала квартиры. У нее не было ни своего жилья, ни семьи, и она часто ходила в гости к своим знакомым, супругам с ребенком, которые были почти в таком же положении: они жили у родителей в маленькой комнатушке. А этой женщине вдруг привалило счастье: кто-то не то умер, не то уехал, точно уже не помню, одним словом, ей досталась в наследство прекрасная большая квартира. Она уже должна была переезжать, как вдруг вспомнила про своих знакомых и как они ей жаловались, и, поскольку ей было хорошо известно, что это значит — не иметь своего угла, а кроме того, она очень любила их ребенка, вот она и предложила им эту квартиру, отказалась в их пользу… Загвоздка была в том, что сегодня люди не умеют принимать столь щедрые подарки, их это скорее пугает, и потому супруги, хотя и приняли квадратные метры, потом, как она через какое-то время узнала, стали всем рассказывать, что она, судя по всему, психически неуравновешенная… С этой женщиной я не знаком, но я восхищаюсь ею и хотел бы с ней посидеть и поговорить подольше.

— Но ведь это действительно глупость! — воскликнула Юлька. — Я никогда не смогла бы ее понять. А что, если бы к ней пришли какие-нибудь другие супруги без квартиры и спросили: «А почему им, почему не нам?» Им теперь все завидуют, а эту женщину никто не любит: ведь даже тем, кому она отдала квартиру, неприятно, что они ей должны быть благодарны. А самой теперь и жить негде, да еще все над ней смеются. Разве это не наивность?

— Может быть, — сказал я хмуро, — но ты про это не спрашивала. — Я невольно перешел на «ты». — Ты хотела знать, какой тип женщин мне нравится; вот она мне могла бы понравиться, потому что тем, что она сделала, она многое сказала и о себе, и о людях. И хотя в конечном счете все это прозвучало наивно, она не обнаружила в себе ничего дурного. А раздражает она людей тем, что это выше их понимания.

— Она наверняка некрасивая. И никого у нее нет… — Юлька злорадно скривила нижнюю губу. Под убаюкивающим алкогольным покровом я не испытывал ни неудовольствия, ни горечи, но подсознательно опасался, что могу сорваться невзначай.

— Хорошо, — сказал я сурово. — Теперь буду спрашивать я.

В эту минуту Юраев оркестр опять завопил, и, прежде чем я успел открыть рот, знакомый бас над моим ухом прогудел:

— Идешь ты?

— Дама не танцует, — произнес я с ударением, и юноша изобразил на своем лице глупую гримасу — наверное, главным образом по поводу моей ритуальной фразы. Качая головой, он исчез в темном зале, а я определенно был посвящен в звание того, кто в тот вечер имел на Юлию преимущественное право.

— Может быть, тебе бы очень хотелось, чтобы было правдой то, что на самом деле неправда. Скажи, заставлял тебя когда-нибудь Юрай делать то, чего ты сама не хотела, что было против твоей воли?

— Нет… хотя нет, да. Да и нет. То есть это все сложней. У него есть на то право.

— Ты можешь объяснить это попонятней?

Она глубоко вздохнула, и затем — алкоголь уже снял в ней все барьеры и препоны, заборы и заборчики и тайные задвижки и замки — ее откровенность превзошла даже меру моей почти безмерной охоты признаваться и принимать признанья.

— Вы не думайте, что я в самом деле такая, как выгляжу. Может быть, и я пережила кое-что, как та женщина, что отдала квартиру. Я в восемнадцать лет родила… Теперь ребенку шесть лет.

— Шесть лет?

— Погодите, дайте мне досказать… Отец живо смылся, а я того ребенка вовсе и не хотела. Когда я рожала, около меня находился какой-то молодой врач, практикант. Он принял младенца и тут же — уж не знаю, может, он думал, что я ничего не осознаю, но все равно, он был идиот, — тут же сказал: «Господи боже, отродясь такого не видывал!» Я почувствовала, что родила чудовище, приподнялась, чтобы посмотреть, и чуть не умерла со страху, а это был совершенно нормальный ребенок, девочка. Она была просто два раза обернута пуповиной, и это ему показалось странным. Но так рождается множество детей! Наши потом устроили, что ее кто-то взял. Где она, не знаю ничего. Только страх остался, и вот теперь…

— Что теперь? — спросил я, когда она остановилась и замолчала.

— Я никогда не говорила про это Юраю и никогда не скажу. Раньше он хотел знать, сколько у меня было мужчин, теперь уже не хочет. Ему теперь все равно, сколько их, он меня презирает. Он рассвирепел, когда узнал, что я жду от него ребенка. И слышать не захотел… А я боялась. Так что пришлось его ликвидировать…

— Ликвидировать, — повторил я механически, но не услышал собственного голоса. Будто самолет, перешедший звуковой барьер, пришло мне на ум смешное сравнение: висит в тишине и пустоте, а весь его оглушительный рев остался где-то позади. Какая глухота, какой покой, когда перешагнешь барьер! Но куда я лечу так быстро, удивился я, напрягая зрение, которое почему-то стало затуманиваться.

— Что с вами, что случилось? — донесся до меня вопрос, окрашенный в слегка виноватые тона.

— Ничего. Не состоялось чье-то детство, — сказал я. Ко мне вдруг опять вернулась мысль о смерти и печаль. Иначе жить нельзя, говорил я себе, если время от времени не передвигать дату своей смерти на более отдаленный срок. Наша смертность искупает себя в детях, находит в них отраду и утешение, обретает надежду на продление своей жизни в твоем потомке… Без детства нет жизни, нет воспоминаний…

— Иначе жить нельзя! — услышал я свой крик; ко мне обратились потные лица музыкантов, подковки в карих глазах Юльки, задвигался строгий нос Юрая, блестевший под воздействием вина. — Простите, — пробормотал я и с трудом поднялся.

— Ты куда? — Юрай крепко взял меня за плечи.

— Домой. Руки прочь! — Я вырвался от него и почти врезался в шершавую стену.

Я поднимался по лестнице, спотыкаясь на скользких ступеньках, отполированных множеством ног, и при каждом шаге пугался, что не попаду ногой на следующую. Мне казалось, что я иду не вверх, а вниз, непрерывно опускаюсь, проваливаюсь в бездну, что через мгновение последует удар о твердый камень. Я неловко выставил вперед руку, когда кто-то меня поймал.

— Вот видишь, ты не можешь идти один, — укоризненно сказал Юрай.

— Но я должен… — упрямо мямлил я, — и я не останусь тут ни минуты!

Что было потом, не помню, сознание снова отключилось и снова не полностью ожило в тот момент, когда поднявшаяся тошнота заставила проснуться весь организм. Я осознал, что я все еще в клубе, но у меня не было времени осматриваться и размышлять: влетев в туалет, я над унитазом вывернул из себя все, что до того выпил и съел. Потом еще какое-то время отплевывался, а затем с чувством физического облегчения пошел к выходу.

Меня остановил Юрай, сидевший на умывальнике, ноги под раковиной, руки на ней, — он качался из стороны в сторону и ждал меня.

— Ты что тут делаешь? — выдавил я из себя.

— Караулю тебя, — ухмыльнулся он. — Мы с тобой еще не договорили. Дело вот в чем. Ты как считаешь, я убийца или нет? А если нет, то до какой степени?

— Оставь, я уже ничего не хочу слушать! — Я протянул руку к дверной ручке, но Юрай неожиданно бодро спрыгнул с раковины и загородил мне дорогу.

— Но ты должен, — засмеялся он, — ты должен меня выслушать. И знаешь почему? Потому что ты сам этого хочешь. Тебе легко довериться, потому что ты сразу же принимаешь все на себя, принимаешь чужие грехи и мучаешься ими. На свою вину ты тотчас же прививаешь наши, и они растут, да еще как буйно! Ты страдаешь за моего фокусника, за Юлькиного ребенка… Но это все не так-то просто! Ты что, несешь вину и за других? Какой меркой мерить твою вину, какая кара положена для ее искупления? Быть убийцей — это просто и ясно. Бум, и готово! Как печать и подпись, все заверено.

— Пусти! — зашипел я и попытался его оттолкнуть.

— Ну попробуй, — засмеялся он, дыша мне в лицо. — Ну давай, толкай!

Я не понял, как это получилось, я только до него дотронулся — он отлетел как пушечное ядро, ударился макушкой о мраморные плитки пола и остался неподвижно лежать на спине. Это действительно просто, подумал я с чувством удовлетворения. Бум, и готово…

Тут кто-то начал громко стучать в дверь, собственно, стук раздавался уже довольно давно, и когда я полностью пришел в себя, то обнаружил, что сижу на холодных плитках у того же унитаза, в который я изверг вино и желчь, локтями опираюсь на закрытую задвижку, а в ухо мне настойчиво тикают часы. Помимо сонного феномена, самым удивительным было то, что часы показывали четверть седьмого.

Стук не прекращался, я даже уловил тихий, просящий голос.

Я отпер дверь и вывалился наружу на окоченелых ногах, в которых, кажется, совсем перестала циркулировать кровь.

— Господи боже, они вас тут оставили! — Седая старушка в застиранном рабочем халате топталась перед кабинкой; у ног ее стояло ведро с водой, лежала тряпка, в руках она держала половую щетку. — Я чуть не грохнулась со страху! Вижу ноги, человек лежит и никак не просыпается…

— Уже утро, тетушка? — Я еле ворочал тяжелым языком.

— Не надо пить, не надо. — Уборщица задумчиво качала седой головой. — Не дай бог, беда приключится, головку себе разобьете… А приятели, вон они какие.

— Да я и не пью. — Я смутился, как мальчик, которого ругают родители. — У меня нет такой привычки. Не сердитесь на меня!

— А чего мне на вас сердиться, вы ведь не мой сын. А если бы были, так я б вам всыпала по первое число, уж поверьте… Приличный человек, как же это вы так изгваздались, еще и меня, старуху, напугали. Возьмите-ка тряпку, хоть брюки оботрите…

В ее выговаривании мне было что-то успокаивающее, как будто пахнуло ветерком, освежающим мой иссушенный мозг. Мне было очень стыдно, когда я перед ней очищал костюм от следов блевотины, однако я чувствовал себя намного легче и свободней, чем за всю прошедшую бурную ночь. Как будто рвота вместе с пищей вывела из меня и тот яд, который выделялся мной самим, все, что беспокоило и раздражало меня, не давало прийти в себя и передохнуть начиная с середины вчерашнего дня, когда я покинул свою бывшую возлюбленную.

На улице было еще темновато; прямо против клуба стояли контейнеры с молоком. Я не удержался, схватил один пакет, зубами отгрыз уголок и жадно начал пить.

С молоком в меня входил утренний морозец, чистый, ясный и пахучий, и казалось, что теперь меня ожидают только хорошие и полезные вещи.

УТРОМ В ДОРОГУ

Когда у нас из повиновения выходят неживые вещи, причину следует искать в себе, отец. Ну ладно, все по порядку, теперь уже немного осталось. С той долгой ночи прошло порядочно времени, но и изменилось многое. Самым ощутимым, пожалуй, из всего является покупка мебели; бегание по магазинам стоило труда, во всяком случае мне, но зато теперь в комнате воцарилась французская кровать, на которой хватит места и для двоих, все бумаги аккуратно разложены по ящикам письменного стола, а книги рядами стоят на полках.

Мои попытки написать матери письмо, которым я тебе грозился, окончились безрезультатно; из этого можно сделать вывод, что я просто хорохорился, а в душе у меня оставались смятение и тревога. Я печатал текст на машинке: во-первых, потому, что мать видит так же плохо, как и я, а во-вторых, потому, что она никогда не умела разбирать мой почерк и из удивительного пиетета к моему высокому образованию начинала обвинять себя, говорила, что причиной всему ее малограмотность: три класса приходской школы, которые она едва сумела одолеть. Тогда, после той ночи, у меня был жар, страшно мучила жажда и сухость во рту. Я ударял по клавишам медленно и неуверенно, мне все казалось, что кто-то перепутал расположение букв: я никак не мог их найти. Количество опечаток нарастало, я делал ошибки, головки выпрыгивающих рычагов скрещивались и никак не хотели расцепляться. Приходилось исправлять и черкать, в одну минуту самое простое и однозначное понятие под моей рукой превращалось в невразумительное, невероятное скопление букв, иной раз вместо следующего слова на бумаге появлялось совершенно иное, которое я вовсе не имел в виду. Я продолжал, но предательские пальцы выстукивали только косноязычную абракадабру, лишь кое-где перемежаемую сильными выражениями, которые не имели ничего общего с тем, что я хотел написать. Вспотевшие подушечки пальцев скользили по клавиатуре; я видел два изображения, сплетающихся между собой, в голове роились бессмысленные звукосочетания и наборы слов. Я встал, помешавшаяся машинка холодным трупом лежала на столе, моя нижняя губа, засохшая и изгрызенная, вдруг лопнула посередине, и из нее сладкой струйкой мне в рот и по подбородку потекла кровь. Я стал сосать губу, потом еще раз шепотом произнес фразу, которую со всей ответственностью и в полном сознании собирался нанести на бумагу в ту минуту, когда все смешалось в грамматической вакханалии, и эта фраза, заканчивающаяся восклицательным знаком, говорила о непрощаемой обиде, о твердости и холодности, о неизбежности отмщения… Такую фразу могло породить лишь низкое ослепление ненавистью, и я понял, что никогда ее не напишу, потому что ничего этого во мне уже не осталось. По какому праву хотел я из такого далека судить и вершить, злобно и запальчиво выплюнутыми словами помешать сближению двух людей? Разве гордыня и чувство удовлетворенного злорадства заменят присутствие человека? Я поеду домой, поеду как можно скорей, и мы с мамой обо всем поговорим. Я скажу, что это ее дело, что ей не со мною жить, а с тобой и что я в отношении тебя не питаю ненависти, не испытываю потребности воздать той же мерой за обиду, которую ты нам когда-то причинил. Я скажу ей всю правду. Ты построил дом, хотя в нем и не жил; насадил сад, хотя потом его и не обрабатывал. И не только это — ты строил дом и той, другой, строил вечерами и ночами, ты каждую железку, попадавшуюся на дороге, умел употребить в дело. Нет, ты не любил сидеть сложа руки. Кто знает, может быть, ты потому и ушел туда, что у нас уже все было сделано, а там надо было еще вкалывать и строить. Интересно, под силу ли мне, с моими изнеженными ручками, хоть что-нибудь из твоей работы каменщика? Я скажу матери, что люди меняются. И что ты сейчас наверняка не тот, что раньше. И добавлю, что заодно с этим я прошу прощения себе, прошу простить мои промахи и ошибки.

Мой первый приход на работу, конечно же, не мог выглядеть иначе: в наш старый патерностер, лениво тащившийся от этажа к этажу, я вошел одновременно с Игорем Лауцким. Судя по всему, он был в редакции с раннего утра: в одной руке у него был промасленный пакет и два соленых рогалика, в другой конверт и распечатанное письмо, которое он с интересом читал. Он заметил меня краем глаза, сухо поздоровался и продолжал читать. Лифт плелся еле-еле, и тишина стала удручать меня.

— Отклик на статью? — спросил я.

Он поднял голову, искоса посмотрел на письмо и перевернул его, как будто не решался выдать секрет.

— Ну… удалось мне одно дельце. Я был в деревне и увидел там поле неубранных помидоров. В кооперативе уверяли, что не могут найти потребителя. Тогда я сфотографировал это поле, и фотографию поместили в дневной газете. Тотчас же откликнулся консервный завод. Вот, прислали благодарственное письмо, из кооператива, они даже прибыль хорошую получили. А то все бы сгнило — почти три вагона…

— Поздравляю, — сказал я искренне и без зависти. А про себя подумал: вот такая журналистская работа имеет смысл. Я желаю такого успеха каждому, и себе тоже.

На седьмом этаже мы расстались: он пошел к себе в комнату, я, трепеща, — к главному редактору. Как я должен вести себя? — думал я. Как проштрафившийся или как дорогой гость? Шеф сам облегчил мне выбор. Он говорил по телефону, поэтому молча указал на стул; сидя все становится проще… Я вдохнул запах трубочного дыма, ореолом окружавшего его лысую голову, которая обеспечила ему не одно нелестное прозвище, и сразу же четко себе представил, что буду говорить, и знал, что речь моя будет не без страха, но с прямотой.

— Репортаж я задержал. — Шеф энергично положил трубку на рычаг. — Но не потому, что поддался на твою демагогию, о которой я уже наслышан, а потому, что надо все еще раз проверить, чтобы не проскочили какие-нибудь неправильные цифры или фамилии. А теперь мне желательно услышать приемлемое объяснение.

Я зачем-то откашлялся и сбивчиво начал говорить, что репортаж я написал не лучшим образом, что способен я на большее, но, когда я пришел на фабрику, мне хотелось поскорей со всем покончить, я больше думал о себе, чем о людях, про которых собирался писать, и, если говорить по правде, они меня совершенно не интересовали, они были мне чужды и безразличны. Я пробежался по цехам и каждому подсказывал те ответы, которые ложились в заранее приготовленный шаблон. Для собственного же удобства я отказался от предложения заглянуть в какую-то вонючую лабораторию, где готовились питательные среды для бактерий и где работала одна из лучших и самоотверженных тружениц фабрики, — я предпочел записать о ней факты из вторых рук, так, как мне их вкратце изложил мой сопровождающий… И вообще, я мог бы продолжать перечень своих упущений и недоделок, но я хотел бы сказать еще одно, хотя и не в защиту себе, а просто как единственный позитивный и глубокий вывод, который я вынес оттуда: за такое короткое время, которое я уделил этой работе, тему можно было поднять лишь поверхностно, по-шарлатански. С этим скорей бы справился какой-нибудь спец из «Медицинской газеты», чем дилетант-репортер. Я понимаю, что никто не обязан мне верить, тем более шеф-редактор, но мое нежелание и равнодушие вытекали также из того, что я на каждом шагу ощущал: да, мне приходится идти по верхам, да, мне не доверяют даже так, как редактору стенгазеты или человеку из рекламы, мне потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы привлечь людей на свою сторону и взглянуть на вещи с пониманием сути дела. Одно связано с другим: если я хочу писать о людях хорошо и правдиво, я должен разобраться в их работе, принюхаться к ней, что ли, и это нужно было осознать вовремя, еще до посещения той лаборатории питательных сред. Это нельзя придумывать просто так, дома, сидя за письменным столом — ах, мол, какие прекрасные люди производят лекарства, они охраняют здоровье, спасают жизнь человека, — а потом доказывать этот тезис, даже если это идет вразрез с фактами.

Шеф стоял спиной ко мне возле отдернутой шторы на большом пыльном окне, и над головой его плыли голубоватые, быстро тающие облачка дыма.

— Я хочу поехать туда еще раз, и побыть там подольше, и сделать все как нужно. Я хочу сделать работу как следует, хорошо.

— Глупости! — Шеф махнул мне трубкой перед носом. — Время не ждет! У нас есть другие темы, другие задания. И вообще, тебе придется подождать, пока я тебе опять доверю какой-нибудь репортаж…

— Тогда я поеду частным образом. У меня еще остался неиспользованный отпуск, и мне надо съездить домой, к матери.

— И что тебя тянет на эту фабрику? Или тут замешана женщина?

— Может быть, — произнес я с таинственным видом.

Шеф стал серьезен: поговаривали, что трубка и женщины — две его единственные слабости.

— Знаешь что, катись! — он показал пальцем на дверь; но едва я поднялся, добавил: — Тебе повезло, у меня есть один принцип, проверенный на практике: женатые редакторы пьют меньше, чем холостые. Разве мне нужно, чтобы ты еще раз где-нибудь сломал ногу?

— Я ее не ломал…

— Все равно. В общем, почитай в коридоре приказ о выпивке в редакционных помещениях. По крайней мере будешь знать, что новое тут не будет соблюдаться… И выпиши себе командировку!

За дверью я остановился и устало вздохнул, не замечая, что за мной наблюдает секретарша главного. Мне было почти грустно: мой успех был не слишком велик…

— Вы неудачно попали, — сказала секретарша сочувственно. — Сегодня у него с утра плохое настроение: в типографии опять запороли цвет…

В тот день все катилось опасно гладко и быстро; перед самым концом работы меня еще удивил телефонный звонок: Юрай.

— Наконец-то! — Я услышал, как на том конце провода раздался вздох облегчения. — Слушай, старик, куда ты так ловко тогда провалился?

Я узнал, что он уже давно меня разыскивает: Юрай хотел выяснить, как и куда я исчез в ту ночь, но в редакции меня не было, а домашнего адреса он не знал…

— Малышка очень тогда перепугалась. Она была убеждена, что с тобой что-то случилось.

— Надеюсь, ты ее успокоил.

— С большим трудом, старик. Прежде чем исчезнуть окончательно, ты все выкрикивал, что это ты задавил фокусника, что ты теперь почти убийца и что ты прикончишь меня, чтобы доказать свою вину.

— В самом деле? Я ничего не помню.

— Черная дыра? — заржал он в трубку. — А как ты цитировал письмо от матери — тоже не помнишь?

— Сочиняешь! Этого я не мог сделать!

— Не мог? А откуда же я знаю вот это: «Приезжай-ка ты к нам домой, у нас тоже есть пригожие девицы, они знают, как мужа уважить. Приезжай… хочу с тобой посоветоваться об одном важном деле, касательно отца». Так примерно?

Я был потрясен.

— Да ведь у меня его даже не было с собой.

— Ты читал на память. Да не красней ты там понапрасну, кроме меня, никто тебя не слушал…

— Скажи мне, — спросил я, дрожа от страшного подозрения, — мы с тобой не дрались под конец?

— Еще как! Ты мне такую влепил, что я тут же с катушек долой. А ты струсил и удрал, и никто не сообразил куда…

— Слушай, Юрай, я, когда вернусь из командировки, обязательно к тебе приду…

— А когда ты уезжаешь?

— В понедельник утром, — сказал я радостно, как человек, который наконец-то дорвался до своего кровного дела.

Я не спал всю ночь, потому что у меня нет будильника и я боялся проспать: только задремлю — и тут же подскакиваю. И даже самой глубокой ночью мне снилось утро.

Отец, я очень люблю одно наше общее воспоминание, наши старые домашние утра в понедельник; мне хотелось бы однажды пережить их снова, как когда-то, хотя теперь они и другие, сегодняшние понедельничные утра… пахнущие сначала только нежной теплотой постели, эхом ночи, оставленным теми, кто поднялся на полчаса раньше и понес в серые кухни запах лосьонов и туалетного мыла, зябкий запах утренней ванны, приятно согреваемый запахом кофе с молоком или сливками, соленых яичных желтков и тмина, запеченного в белоснежной середке хлеба; запахом отглаженных воротничков и начищенных до блеска ботинок, легким ветерком беглого поцелуя для тех, кто сонно ныряет в домашнюю рощицу запахов, хватает сумку и бежит по ступенькам на улицы, свежезалитые солнцем. Только тут они с улыбкой поднимают друг на друга глаза, потому что утро звенит в воздухе, как хорошо наточенная коса, уверенно направляя их шаг по следу предшествующих дней и недель. И только в заботливой бумаге между двумя ломтями хлеба замирают последние отзвуки воскресенья, только пьяные горлышки бутылок и цветные термосы сохраняют жар ушедшей ночи. Разрумянившиеся лица движутся навстречу набирающему силу дню, заполняют остановки автобусов и трамваев, и станции, где идут поезда, лица и вопросы, наполненные до краев любопытством, — это все не изменилось и не изменится… Понедельничные поезда! Окошки касс расцветают желтым цветом, как купавки, в залах ожидания первые утренние сигареты, самые синие из всех, какие есть! Коричневые прямоугольнички картона в привычных шершавых пальцах, сиреневый иней на рельсах, маслянистая прочность шпал, почтовые вагончики, прогнувшиеся под тяжестью расстояний, громкие голоса, напряженные мускулы, бесчисленное переступание ног на месте и наконец приглушенный звук, обрывающий усталость, одиночество и бесполезность… Параллели, соединенные осями стальных колес… Посадка объявлена!

В тот понедельник я ничем не хотел выделяться. Я мечтал иметь подбородок, поцарапанный при утреннем бритье, коротко остриженные волосы и загорелый лоб; сумку с потертой ручкой, узкие брюки и ботинки, каких не увидишь в витринах универмага. Я хотел курить трубку, откашливаться и сплевывать на шероховатый пол платформы, звонко смеяться и оживленно разговаривать со множеством знакомых — о белом кроте, которого сосед выкопал у себя в саду, о яблонях, вдруг расцветших теперь, по осени, о футбольном матче с оплаченным результатом, о второй шляпе, потерянной в течение одного месяца, об аресте какого-то гангстера, об угоне самолета, о том, что вспышки на солнце прекратились…

Дизельный скорый опаздывал на десять минут; сквозь вокзальную суету я пропетлял обратно в зал ожидания. Большое зеркало на столбе перед кассой на минуту поймало мою фигуру целиком, с головы до пят, — и я увидел, что у меня подбородок, поцарапанный бритвой, короткие волосы, поношенный бежевый плащ, узкие вельветовые брюки и стоптанные замшевые туфли на резиновой подметке, заляпанной грязью. Только вот очки в серебряной оправе словно принадлежали кому-то другому, в их блеске словно застыла скрытая, неистребимая индивидуальность…

Разве это не так? Самая важная дорога — та, которая повторяется. Повторяемость составляет суть дороги и человека, который по ней идет. Предшествующее дерево есть причина дерева последующего, верстовой столб на дороге есть причина следующего верстового столба. Разве это не так? Нет причинности в том, что является лишь последовательным рядом? Если б не было того, что остается на месте, не было бы и движения; не было бы однообразия — не было б и перемены. Только пройденный путь приобретает глубину воспоминаний, потому что он привязывает нас к себе, влечет и обретает. Если бы человек не возвращался, он не нашел бы того, чего не заметил сначала…

Поднимаясь по ступенькам на третью платформу, я столкнулся с человеком, бежавшим вниз. Я не сумел выбрать правильное направление, чтобы его обойти; сначала я показал, что обойду его справа, но по его шагам было видно, что и он хочет обойти меня справа, тогда я быстро шагнул влево. В последнюю минуту он уклонился в сторону, но все-таки ударил меня плечом и чуть не сбил с ног. Он крикнул мне, чтобы я не ловил ворон, и помчался дальше — то ли он спутал платформу, то ли что-то забыл… Я стоял неподвижно, и по спине у меня ползли мурашки, и тут наконец мне пришло в голову то, что должно было прийти давным-давно: тогда на лестнице все было в точности так же. Два раза я менял направление, в котором хотел обойти препятствие; я не придерживался однажды принятого решения, а слепо и упрямо настаивал на том, что неотвратимо вело к столкновению. Мои колебания и неловкость были виной тому, что случилось. Кем бы ни был человек, сбегавший вниз, пусть он и не признался и не объявился потом — из страха ли, по грубости или боясь неприятностей, — ясно одно: что он меня не знал и тем более не имел в мыслях ударить именно меня, свести со мной счеты или отомстить. Я боялся кары и покарал себя сам…

Через минуту я поднялся по решетчатым ступенькам в прокуренный коридор вагона скорого поезда. Как только я уселся на красное плюшевое сиденье, мой взгляд, пробившись через желтоватое слезящееся окно, упал на обшарпанные буквы под косым навесом станции. Она была та же самая, поезд еще долго стоял, и у меня было достаточно времени основательно поразмыслить о том, действительно ли меня ждет новая дорога и будет ли удачливым мой путь, когда станции начнут сменять друг друга…

Перевод Н. Беляевой.

ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

1

— Темой нашего сегодняшнего занятия в кружке современной физики будет четырехмерность пространства-времени… — Ротаридес сделал несколько шагов по комнате, куда почти горизонтально проникали лучи солнца, в этот час какие-то тускло-оранжевые, а не слепящие и ярко-желтые, создающие образы скорее пластичные, чем графические, лучи ласковые и проникновенные, а не бьющие прямо в глаза, как днем. Подойдя опять к доске, висевшей на старой, расшатанной стойке, он резко повернулся, отчего рассохшийся паркет как-то по-кошачьи злобно взвизгнул, и вновь увидел перед собой лица, которые даже не старался запомнить, поэтому вместо отчетливой, строго упорядоченной галереи портретов, снабженных подписями, они представлялись ему чем-то вроде хаотической комбинации из глаз, губ, носов, рук и ног, откуда шло теплое излучение, доносились приятные или неприятные запахи. Он не знал, много ли их, мало ли, преобладают ли среди них молодые или не очень, и даже не удосужился вникнуть, заинтересовала ли кого-нибудь лекция; но временами у него возникало сильное и, пожалуй, даже тревожное ощущение какого-то разнобоя, в известном смысле даже коробящего несоответствия между слушателями. Скорее всего оно воспринималось как вопиющая несовместимость — как если бы сидели бок о бок домохозяйка и профессор университета; вундеркинд-математик — и пенсионер, не овладевший правилами игры в шахматы; перепачканный мазутом монтер — и шестнадцатилетняя красавица в нарядном платье; нежная, одухотворенная женщина на пороге материнства — и замкнувшийся в себе угрюмый слепец. По всей вероятности, среди присутствующих таковых не имелось, но Ротаридес и не копался в своих ощущениях. В конечном счете не люди были предметом его исследования, любые посторонние мысли и субъективные оценки лишь осложняли его и без того трудную задачу. Как ни странно, но он радовался, если кто-то вставал и уходил…

— Вопрос, почему пространство имеет три измерения, а время — только одно, занимал философов еще в глубокой древности…

Ротаридес теперь стоял, слегка расставив ноги, напружив щеки и сведя брови так, что почти ничего не видел. Солнце слева светило ему в лицо, и ухо, особенно чувствительное к теплу, уже начало припекать.

— Впервые эту проблему сформулировал Аристотель в своем сочинении «De Caelo»[3] в те времена, когда наука только-только зарождалась. С той поры почти двадцать веков ученые бьются над разгадкой этой тайны, но проникнуть в нее пока никому не удалось. Вы можете возразить, к чему, дескать, исследования, когда и так очевидно, что все в нашем мире имеет объем, то есть высоту, ширину и длину, а время одномерно, и его можно определить всего одним числом. Но повседневный опыт свидетельствует вот о чем: трехмерность пространства и одномерность времени — это наиболее существенные, основополагающие свойства окружающего нас мира. Эти факты действительно не нуждаются в доказательствах. Но объяснить их, ответить на вопрос, почему дело обстоит именно таким образом, — это одна из труднейших задач, стоящих перед современной наукой. Итак, почему из бесконечного множества математически возможных вариантов пространства реально существует только вариант с числом «три»? В настоящее время не создано теории, которая неопровержимо обосновала бы трехмерность пространства и одномерность времени. Эти, как уже было сказано, основополагающие данные остаются пока чисто эмпирическими, и пользоваться ими можно лишь в пределах нашей современной практики. Но значит ли это, что они универсальны и с более широкой точки зрения, с точки зрения будущего? Если вы помните, до открытия теории относительности никто и не подозревал, что наше реальное пространство как-то «искривлено». Между тем факты, подтверждающие общую теорию относительности, одновременно подтверждают и мысль об искривлении пространства, вопреки человеческому опыту, вопреки нашим ощущениям. Зададим себе такой вопрос: разве нельзя допустить, что с какого-то более широкого, пока еще не известного нам поля зрения наше трехмерное пространство будет представлять собой всего лишь частный случай многомерного пространства, подобно тому как плоское Евклидово пространство является частным, крайним случаем пространства искривленного?

В помещении, вобравшем в себя жар, словно пресытившаяся утроба, вдруг потемнело, стало свежее. Ротаридес почувствовал, что ухо, еще недавно нагретое лучами солнца, стало каким-то чужим, он почесал мочку и, следя за гаснущим светом уходящего дня, невольно повысил голос.

— Гипотезы, допускающие иное число измерений пространства или времени, чем то, к которому мы привыкли, в принципе нельзя отвергать как абсурдные. Материя бесконечна, поэтому и формы ее существования могут быть гораздо многообразнее известных нам форм. К сожалению, все подобные гипотезы носили нематериалистический, религиозно-мистический характер и не представляли сколько-нибудь серьезной научной или познавательной ценности. Например, еще в семнадцатом веке философ Генри Мор в Кембридже утверждал, что ду́хи имеют четыре измерения и на самом деле пространство четырехмерно. С тех пор четвертым измерением очень часто пользуются, или, если угодно, злоупотребляют, при объяснении различных загадочных явлений психики — гипноза, ясновидения, телепатии; все необъяснимое и якобы сверхъестественное идет именно отсюда. Тем самым разумная и здоровая догадка неоднократно компрометировалась, и сложилось мнение, что она не имеет ничего общего с наукой и с материалистическим пониманием мира…

2

— А у тебя пубики нет! — радостно встретил Ротаридеса сын Вило двух с половиной лет, показывая отцу плотно сжатый кулачок.

— Пуговицы? Нет у меня пуговицы, — признался отец. Сын с восторженным визгом засеменил прочь. Но тут на смену сыну в дверях показалась мать. Унылый взгляд Ротаридеса смутно видел лицо, правильные, тонкие черты его нежно оттеняла восковая бледность. Именно такими он всегда воспринимал их в минуты, когда незаметно, но упорно старался разгадать, что кроется за этой предельно знакомой и все же по-новому увиденной маской: в карих глазах, теперь казавшихся совсем черными, в складке рта и на губах, которые от волнения всегда немного темнели. В такие минуты Ротаридес иной раз честно пытался разобраться в своих наблюдениях, поднимая на миг завесу над скромными подмостками их супружеской жизни, и когда зритель и актер в нем вновь сливались воедино, он чуть ли не трепетал от неподдельного чувства любви. На сей раз все оказалось иначе.

— Подумай только, его опять кто-то укусил, — расстроенно проговорила жена. — Иди сюда, Вилюш! Покажи папе спинку…

Опершись в их тесной прихожей на небрежно сколоченный стеллаж с книгами, газетами и обувью, Ротаридес надел домашние тапочки, и как раз в это время перед ним предстал Вило.

— А у тебя нет… — опять завел было он, протягивая отцу ладошку. Там оказалась маленькая жемчужно-белая пуговка, наверное, от его же рубашки. Но, тут же забыв о своем сокровище, мальчик уронил ее в отцовский ботинок.

Резким движением мать повернула ребенка спиной, задрала ему трикотажную маечку, и Ротаридес увидел под трогательно нежной левой лопаткой два розовых полумесяца, обведенных лиловой каймой. Опустившись на корточки, он погладил сына по светловолосой вихрастой головке:

— Кто тебя укусил, а?

— Кусил… — охотно подтвердил Вило.

— Кто? Кто это был?

— Кусил… — повторил сын и о чем-то задумался. — Тут… бо-бо. — Эта несложная фраза, видимо, далась ему не без труда.

Ротаридес со вздохом поднялся и пожал плечами. Вило в точности повторил отцовский жест.

— Думаешь, сам он тоже не кусается? Наверняка дает сдачи…

— Сомневаюсь, — отрезала мать, не очень-то верившая в способность своего детища постоять за себя и в его боевой задор. — Он же весь в тебя, — добавила она язвительно и, пожалуй, не без оснований.

Мать с негодующим видом вышла из передней, а мужчины еще немного постояли в задумчивости. Потом Ротаридеса осенила новая мысль, и он опять нагнулся к сыну.

— Ты сумеешь укусить папу? Ну, попробуй! — он сунул ему под нос палец и потеребил чуть оттопыренную нижнюю губу.

Вило покосился на отца, в уголках рта мелькнула недоверчивая, лукавая улыбка. Он знал, что от этого человека можно ожидать чего угодно.

— Открой рот! Вот так! Ам… — уговаривал Ротаридес, привыкший полагаться прежде всего на экспериментальные данные.

Вило выпятил трубочкой полуоткрытые губы и меланхолично обслюнявил предложенный отцом палец. Ротаридес разочарованно вытер палец о брюки и, брезгливо отстранив сына, прошел в комнату. С порога он окинул взглядом свои апартаменты — впрочем, это не составляло большого труда, так как апартаменты состояли из одной небольшой комнаты и такой крохотной кухни, что, когда жена возилась там с кастрюлями, туда мог втиснуться еще только один человек, и то с трудом. Мебель в комнате жалась к стенам и окнам, казалось, даже лезла вверх к потолку — настоящая рудничная крепь в узкой штольне, — однако и этого было ей недостаточно, она выпирала и на середину комнаты, закрывая половину коричневого паласа, над которым потрудился неугомонный Вило: кругом игрушки, кубики и кружочки, конструктор-строитель, складная книжка, два мокрых пятна и крошки от печенья.

— Видно, они там совсем не следят за детьми, — кричала Тонка из кухни, стараясь перекрыть бульканье и шипенье пара. — Воспитательница говорит, что это случилось, очевидно, утром, не в ее смену… В понедельник непременно спрошу у Карасковой, она приветливей, узнаю, кто это натворил. Тверди не тверди, все равно им дела нет, кто виноват.

— Виноват! — Ротаридес попытался умерить гнев жены. — Ну что ты хочешь от этих шпингалетов?

— Но ведь надо же узнать, кто его кусает!

— Ай!.. — вдруг вскричал Ротаридес: в икру ему вонзились острые мышиные зубки. Не столько от боли, сколько от удивления, он отдернул укушенную ногу и стремительно повернулся к агрессору. На лукавой рожице сына было явно написано: ну что, убедился? Злость Ротаридеса вмиг испарилась, он засмеялся, ему даже польстила сообразительность сына. Все-таки надо сказать спасибо яслям!

— Что… что? — спросила жена.

— По-моему, это касается только Вило. Он сам разберется…

— Разберется, разберется… Ведь он самый маленький в группе. И хуже всех говорит.

— Может, ему не хочется ничего говорить. Я тоже не рассказывал, с кем подрался…

— Воображаешь, что ты за него заступаешься? Как бы не так! Я лучше знаю, на что такой ребенок способен, а на что нет.

Под столиком, втиснутым между двумя секциями стенки, зашуршала бумага. Вило, не любивший праздной болтовни, опять нашел себе занятие по душе. Из мятых чертежей он пытался свить себе настоящее гнездышко, выстилая его изнутри обломками палочек от игрушечного строителя. У Ротаридеса даже ноги подкосились, боль, точно дикий зверь, оставив прокушенную ногу, впилась ему прямо в грудь.

— Тонка! Боже мой!

Тонка выронила крышку, среди монотонных звуков, доносившихся из кухни, крышка продребезжала, как вступивший не в лад ударный инструмент. Жена, раскрасневшаяся и взмокшая, вошла в комнату, держа руки в карманах фартука.

— Зачем ты ему разрешила?! Как это вообще к нему попало?!

Нападение — не самый надежный способ загнать противника в угол. Иной раз, атакуя, рискуешь нарваться на контратаку, особенно если имеешь дело с собственной женой.

— Когда я стряпаю, некогда мне следить за твоим сыночком. Куда прикажешь его запереть? Может, в ванную? Или в уборную? При чем тут я, если ты не прячешь свои вещи?

— Они вот тут лежали. — Ротаридес погладил ладонью пустую полку, как если бы она еще хранила тепло любимого существа.

— Да, он уже и сюда забирается… — сухо подтвердила Тонка.

Отступать Вило было некуда, взрослые, касаясь друг друга головой и плечами, занимали все место под низким столиком. Заметив, что бумаги одну за другой вытаскивают из-под него и игра кончилась, Вило, недолго думая, разразился душераздирающим ревом.

— Сделаешь еще раз, — сказала Тонка, но ни Вило, ни Ротаридес не поняли, к кому относится это замечание. Мальчуган счел нужным зареветь тоном выше, а Ротаридес, сгребая остатки сооружения, запричитал:

— Модель была почти готова! Ты же знаешь, сколько я над ней бился…

— До сих пор не пойму, как тебе не жаль терять столько времени. Да и можно ли вообще построить этакое чудо?

— Тонка! Ведь это же модель четырехмерного параллелепипеда — чехословацкое изобретение! Все чертежи я сделал по проекту инженера Блоха и только тогда приступил к сборке. Думал через неделю показать модель в своем кружке.

— Четырехмерный параллелепипед… — передразнила Тонка. — Язык сломаешь…

Обмен мнениями в столь неудобных позах утомил обоих, запыхавшись, они сели на диван. Под ногами валялись остатки уникального сооружения Ротаридеса. Вило по-прежнему ревел в темном углу под столом, впрочем, из тактических соображений нет-нет да и выглядывал, чтобы уловить подходящую минуту. Хотя бульканье в кухне звучало уже угрожающе, Тонка словно не решалась нарушить эту минуту молчания, минуту глубокой семейной скорби.

— Укропный соус… — наконец произнесла она сдавленным, грустным голосом.

— Сними его с огня, — шепотом отозвался Ротаридес, проглотив слюну, потому что даже злоба не заглушила в нем чувства голода, мучившего его уже давно.

Вило воспользовался благоприятным моментом. Проворно выкатившись из-под стола, он на четвереньках подполз к отцу и, словно верный раб, стал тереться подбородком об отцово колено.

— Папа, колово-о-од, — подлизывался он, зная по опыту, что это действует безотказно.

— Танцуй сам!

— Коловод, колово-о-од! — еще голосистей завопил Вило.

Когда соус в ложке остыл и Тонка могла наконец снять пробу, по всей квартире разнесся топот двух пар ног и радостные детские вопли. С ухмылкой побежденного, с преувеличенным энтузиазмом одержимого, чувствуя себя одновременно смешным и униженным, Ротаридес скакал посреди их уютной комнатки, крепко держа в своих руках маленькие детские ручонки.

3

Вило дважды просился из кроватки на горшок, требовал то холодного, то теплого чаю, потом вдруг вспомнил давние привычки, когда его укладывали спать с соской, но тут его сразу сморил сон, и от всей доступной ему многообразной звуковой гаммы осталось лишь равномерное посапывание. В квартире воцарилась отрадная, завораживающая тишина, нарушаемая только глухим стрекотом пишущей машинки, доносившимся из ванной.

Тонка сидела на корзине для белья, бумаги размещались на гладильной доске — ее клали наискосок через ванну, — а портативный «консул» был водружен на стиральной машине. Ей носили перепечатку по объявлению — то дипломные работы, то научные труды, то литературные опыты — словом, все, что придется. Лишняя крона не помешает!

Ротаридес перемыл в кухне посуду, потом распаренными от горячей воды руками попытался склеить загубленную модель. Соединить углы никак не удавалось, зато склеились пальцы, местами кожу стягивало высыхающим клеем, а когда он, забывшись, почесал глаз, то слиплись и ресницы. Вообще-то не отличаясь сноровкой, он упрямо бился над решением непосильной задачи, но, по правде сказать, только измучил материал. Диверсия Вило была проведена столь основательно, что никакого терпения не хватало. Бросив все, он направился в ванную.

— Ты еще долго будешь печатать? — спросил он Тонку.

— Кончаю, у меня уже ноги болят.

Ей приходилось сидеть в неудобной позе, а так как ноги были у нее не слишком длинные, обхватить как следует стиральную машину никак не удавалось.

— Искупаемся? — спросила она, вставая с корзины. Поднявшись на носки и подняв руки, она потянулась всем телом, и у нее даже что-то хрустнуло, в пояснице наверное.

Ротаридес благодушно улыбнулся: это была их любимая пятничная сиеста. Они частенько купались в ванне вдвоем, хотя, откровенно говоря, это было довольно-таки неудобно. Ротаридес еще сохранял былую форму, но все-таки юношеская стройность уже ушла, иногда их ноги переплетались в тесноте ванны, и не так-то легко было разобраться, где своя, а где чужая нога, и эта возня превращалась в волнующую любовную игру. Тонка заливалась смехом — так обычно гибкие и ловкие люди подсмеиваются над неуклюжим человеком. Почему они забирались в ванну вдвоем, раз она была слишком мала для них? Да потому, что квартира была слишком маленькая: они до того привыкли тесниться, есть и спать чуть ли не прижавшись друг к другу, что и теснота в ванне доставляла им удовольствие.

В то время, когда они нежились в мыльной пене шампуня «Домино», пахнувшего хвоей, уперев ступни под мышки друг другу, многие другие ванны в их пятиэтажном доме на Ястребиной улице, несомненно, тоже заполняли теплой водой, с той лишь разницей, что в них, разумеется, мылись по-одному, да и шампунь был другой марки и с другим ароматом. Вероятно, многие в городе принимали в этот час ванну, и не исключено, что какая-нибудь пара в такой же обстановке извлекала куда более острые удовольствия, чем супруги Ротаридесы, ограничивающиеся целомудренной игрой. И все-таки тех, кто по тем или иным причинам не принимал сейчас ванну, было, конечно, гораздо больше: у одних, может, не было ванны, у других — горячей воды, у третьих — ни того, ни другого, а кто-то вообще пренебрегал и мытьем, и личной гигиеной, хотя за день с него сходило десять потов, не говоря уже о въедливой городской пыли и выхлопных газах. В самом ближайшем будущем Ротаридесу предстояло познакомиться с одной такой особой, не отличающейся излишней чистоплотностью.

Тонка подложила под голову сложенное в несколько раз полотенце и, блаженно зажмурившись, пошевелила пальцами просто ради удовольствия ощутить, как вода мягко ласкает кожу. Голова ее выступала из мыльной пены, словно из кружевного воротника.

— А вон эти, через дорогу, купили косилку для газона, — лениво сообщила она, смежив веки.

— Механическую? — спросил Ротаридес.

— Электрическую. Жена ходила за мужем по пятам и тянула шнур. Битый час канителились на полоске газончика. Он раз пять вставал на четвереньки посмотреть, ровно ли подстрижена трава.

— По мне, на их газон и маникюрных ножниц хватило бы.

— А потом она прошлась веником, я уж думала, притащит тряпку вытереть пыль. А он чуть ли не час чистил косилку.

— Одурели от скуки, вот и…

— Косилка из валютного магазина всего на трехметровый газон!

А Ротаридес тем временем думал: «Прежде у нас был вид на лес. А теперь мы любуемся их нарядными виллами и только злимся и завидуем. Вечером включат свет и не подумают даже задернуть занавеси, опустить шторы. Да вся наша квартира уместилась бы в их кухне». А Тонка в свою очередь думала: «По какому праву? Детей у них нет, а если есть, то взрослые. Полжизни угрохали в дом, теперь покупают никому не нужные косилки. Уже трижды перекрывали лаком двери гаража, весь балкон выложили деревом. А когда сюда переезжали, выгрузили два телевизора, один цветной, а второй маленький, наверное японский. И для кого все это? Может, разругались с молодыми, а может, молодые еще появятся — кому не лестно заполучить такой дом?»

— Вот черт, забыл сигареты взять, — проворчал Ротаридес. Из-за Вило он курил только в ванной или на лестничной площадке. Хоть бы балкон был, иногда вздыхал он про себя.

— Я сегодня перепечатывала статью о Йозефе Голлом[4]. — Тонка по обыкновению никак не отозвалась на упоминание о сигаретах. В сущности, с ее стороны это было высшей формой протеста против привычек мужа. — И в ней рассказывается о том, как он рос. Меня в дрожь бросило от первой же фразы: «Он принадлежал к числу тех, у кого никогда не было детской комнаты…» Понял? Автор создает образное представление о бедности, какую теперь, дескать, и не встретишь. А разве наш Вило не из числа тех же самых, у кого нет детской комнаты? Через сто лет, страшно подумать…

— Зачем писать такую выспреннюю галиматью, если не знаешь, как обстоит дело сейчас? — проворчал Ротаридес. — У меня тоже никогда не было детской комнаты…

Ему вспомнилась темная спальня его родителей; в ту пору он кочевал из детской кроватки на диван, с дивана на супружескую постель к матери, а оттуда снова на диван, пока отец не объяснил ему, что он уже большой и не должен бояться темноты. Много позже в книгах попадались глубокомысленные объяснения того факта, что сын больше льнул к матери, чем к отцу. Очевидно, у этих премудрых психологов тоже не было своих детских комнат.

— Твой автор наверняка живет в таком же доме, как эти. — Он показал жестом в сторону виллы; теперь ему уже нестерпимо хотелось курить. — Ну, я пошел. — Он вылез из ванны, не смыв хлопьев пены с плеч; с кончиков пальцев стекала вода.

— Если ты из-за какой-то сигареты намерен простужаться…

Уровень воды в ванне понизился, обнажив наполовину Тонкины груди, розовые, округлые и все же слегка опавшие после усердного кормления ненасытного Вило. Целую неделю, подумал Ротаридес, целую неделю без любви…

Он натянул брюки, накинул купальный халат и, прихватив пачку «Спарты» и спички, вышел на лестничную площадку. Снизу тянуло подвальной сыростью, ползшей по ногам и смешивавшейся с сигаретным дымом.

Но в тот момент, когда кто-то пыхтя начал подниматься по лестнице и чья-то голова должна была появиться в поле зрения Ротаридеса, автоматически выключился свет. Ротаридес поглубже затянулся, в темноте вспыхнул алый огонек сигареты, и вновь его накрыла седая шапка пепла.

— Кто тут? — испуганно вскрикнул хриплый женский голос, затем звякнуло что-то металлическое и на лестницу выплеснулась какая-то жидкость.

Забыв от удивления выпустить дым изо рта, Ротаридес быстро подошел к стене и нажал кнопку лестничного освещения. Низкорослая тучная старуха одной рукой держалась за перила, а второй прижимала к груди оббитые судки, из которых капала белая жидкость.

— Это я, пани Маарова, — улыбнулся он как можно любезнее. — Вышел покурить…

— Ох, батюшки, до чего же я напугалась…

Он видел, как бурно ходит у нее грудь под зеленой, домашней вязки кофтой. Старуха судорожно хватала ртом воздух, будто в горле у нее что-то застряло, и вся клонилась назад, словно готовая рухнуть. Ротаридес подбежал к ней и подхватил под локоть.

— Пани Маарова…

— Ой, господи, дух заняло!

Ротаридес хотел было взять у нее судки, но старуха вырвала их с такой силой, что он невольно усомнился — так ли уж она была близка к обмороку, как могло показаться. Пахучие пары возносившиеся над непропорционально маленькой, еще не совсем седой старухиной головой, пробудили в нем способности дегустатора: можжевеловка.

— Я была у дочери, говорю ей, не задерживай ты меня, не люблю возвращаться затемно… А тут свет возьми и погасни ни с того ни с сего, вижу только огонек, ровно чертов глаз…

— Сигарета… — любезно осклабился Ротаридес.

Старуха замолкла, внимательно разглядывая наряд Ротаридеса. Он попробовал было запахнуть воротник халата, увы, не существующий, но только зря перебирал пальцами, наконец сунул руку в карман и отступил на шаг.

— Мой покойный муж, — тут у старухи прорезался грудной голос, — был такой же волосатый, как и вы, молодой человек… — Отпустив перила, она бойко двинулась вперед, словно не у нее только что отказывали ноги и заняло дух. — Весь зарос волосом, — продолжала она, — а разбогатеть все равно не разбогател…

— Спокойной ночи, — буркнул Ротаридес.

В доме было полно пенсионеров и пенсионерок, переселенных сюда из старого городского квартала — его снесли года два назад. Порой казалось, что они гибнут, как пересаженные в иную почву растения, но это только так казалось. На прежнем месте жизнь и смерть не соседствовали на столь тесном пространстве, таились в частных домишках, а тут сошлись вплотную, разгородившись тоненькими, как пчелиные соты, стенками. Пока Ротаридес докуривает сигарету, расскажем самое главное: в этом подъезде Ротаридесы были единственными молодыми людьми, если, конечно, не считать журналистку, старую деву, жившую на самом верхнем, пятом этаже. Старики любили Ротаридесов, лица их светлели при виде Вило, они пичкали его конфетами, готовы были без конца рассказывать о себе, пускались в воспоминания, пересчитывали по пальцам своих внуков. Ротаридес отделывался от них холодными, односложными ответами, делая вид, что торопится. Но бывало, что Ротаридесы оказывали им услуги; полуслепая мадьярка из соседней квартиры оставила у них бумажку с адресом своей попечительницы, номерами телефонов «неотложки» и «скорой помощи». Было условлено, что, если ночью у нее будет приступ, она постучит им в стену. Но приступ случился у бывшего продавца пива, астматика, жившего над ними и державшего попугайчиков и морскую свинку. Когда приехала «скорая помощь», старик вдруг воспрянул духом, начал всячески отбиваться и подписал бумагу, что отказывается ложиться в больницу. Он хотел умереть дома. Но до сих пор не умер, потому что надо же кормить птичек и своего грызуна. Зато пани Маарова, та самая, которую Ротаридес ненароком напугал на лестнице, доставила ему немало хлопот. Ссылаясь на боли в желудке, она не могла обойтись без ежедневной, пусть скромной, порции спиртного, но иногда тормоза отказывали, и она поглощала все свои запасы, не брезгуя даже ментоловым спиртом. В один из таких дней она, собравшись с силами, дотащилась к дверям и, распахнув их, стала кричать из прихожей на всю лестничную клетку, что у нее, мол, раскалывается голова. В первый раз Ротаридес принял эту сцену за чистую монету, перетащил старуху из прихожей на диван-кровать, прикладывал холодные компрессы и даже самоотверженно поддерживал ей голову над ведром, когда у нее началась рвота; смотреть на это было мало радости. Соседки явились позже и, сжалившись над беднягой Ротаридесом, наперебой советовали ему не поддаваться на эти штучки и даже показали несколько пустых бутылок.

Лишь одна соседка, восьмидесятилетняя Куцбелова, глухая как пень, никогда ни о чем не просила, сплетен не разводила и не приставала ни к кому с расспросами. На улицу она выходила редко, медленно ковыляла в молочную или продовольственный магазин, не глядя по сторонам, и потом опять день-другой о ней не было ни слуху ни духу. Почтальонше или сборщику платежей приходилось колотить ногами в дверь, звонка она не слышала. Если в один прекрасный день она не откроет, никто сразу не узнает — то ли ее глухота достигла последних пределов, то ли старуха приказала долго жить.

Признаться, и мы тоже, подобно Ротаридесовым знакомым, только разводили бы руками, слушая его рассказы о соседях и соседках, и недоумевали бы, каким образом дом превратился просто-напросто в богадельню. В их доме квартиры все однокомнатные, объяснял Ротаридес, и там могут жить лишь одинокие пенсионеры, старые девы да еще какие-нибудь бедолаги вроде нас, забывшие продлить свое членство в жилищном кооперативе. А разве есть и такие? Ротаридес не отвечал, виновато опустив голову, потому что слишком хорошо помнил тот роковой день, когда повез деньги на почту. В автобусе он читал о законе сохранения числа барионов, которому, между прочим, все мы обязаны жизнью, ибо он не допускает распада протонов и нейтронов на более легкие частицы… Чтение было настолько увлекательным, что, только выйдя из автобуса, он хватился бумажника в заднем кармане брюк, но рука нащупала лишь мягкую ягодицу. Он не знал, как быть, и в конце концов решил пока ничего не говорить Тонке. Он так долго убеждал ее, будто и впрямь отослал очередной взнос, что наконец поверил в это сам. Когда правда всплыла наружу, дело чуть не дошло до развода. Ротаридес тут же принял место учителя, унаследовав и квартирку от своего предшественника, который с радостью отказался от обязанности обучать нерадивых юнцов. Но разве это шло хоть в какое-нибудь сравнение с планами и мечтами Ротаридеса?..

Тьма на лестнице скрыла горестную усмешку Ротаридеса. Он жадно втягивал в себя дым сигареты, и теперь его раздражение обратилось против жильцов дома. Того и гляди, в наш подъезд опять пожалует смерть, думал он рассудительно и холодно. Как тем летом… То событие врезалось ему в память, потому что как раз совпало с их переездом. Он притащил из квартиры, где они снимали комнату, последнюю связку книг и, пока Тонка скоблила ванную после ухода маляров, стал быстро собираться в ясли. Времени было в обрез, поэтому он ни на что вокруг не отвлекался и даже не приметил желтый автомобиль общественной безопасности[5], который стоял у дорожки к дому. А когда возвращался назад с весело щебечущим Вило на руках, у подъезда уже стояла черная машина похоронного бюро. Двое мужчин в синих халатах в эту самую минуту выносили из подъезда покойника в открытом гробу, завернутого в пестрое одеяло. Свой груз они небрежно задвинули в машину, чуть не перевернув гроб. Ротаридес еще крепче прижал к себе Вило… и тут на него пахнуло тошнотворным трупным запахом. На фоне мирного летнего дня, полного лепета детей, возвращавшихся из яслей и детских садов, вся эта картина показалась ему на редкость противоестественной и даже жуткой. Он бросился к подъезду, расталкивая толпу взволнованных жильцов, лишь бы убежать от трупного запаха, но еще долго он сопровождал его, вызывая приступы дурноты. И только позже ему вспомнилось, как у машины стояли ребятишки и с интересом наблюдали за происходящим. Кое-кто был с велосипедами, а один, самый маленький, даже с самокатом. Служители из похоронного бюро, видно, нанюхались этого запаха, но дети — они стояли, сжимая звонки велосипедов и самокатов, и смотрели, смотрели… Несмышленыш Вило копошился на полу, пуская слюни. Им еще рано знать о смерти, думал Ротаридес. Он вызвал из ванной Тонку, но, когда они выглянули в окно, улица уже ничем не напоминала о случившемся. По дорожке шла молодая женщина и несла полную сетку свежих овощей. Все сосуществует бок о бок, подумалось тогда Ротаридесу. Даже взаимоисключающие друг друга явления. Рождение и смерть. И это не лирика, не метафора. Такова жизнь…

Но тут у него побежали мурашки по коже, от холода зуб на зуб не попадал. Он загасил окурок и уже совсем собирался открыть дверь в квартиру, как откуда-то послышался громкий голос радио: «…сейчас прозвучит сигнал точного времени…»

Ротаридес остолбенел от неожиданности. Так громко может пустить радио только одна глухая Куцбелова. Однако было трудно сообразить, откуда доносились звуки, к тому же он никогда не замечал, чтобы Куцбелова слушала радио. Другое дело — продавец пива Шубак, тот каждое утро слушает концерт по заявкам…

— Двадцать два часа ровно…

В крохотной прихожей Ротаридес глянул на часы и убедился, что сегодня он стал жертвой иллюзии точного времени.

Он приоткрыл дверь в комнату:

— Представь себе…

— Тсс! — шикнула на него Тонка.

Опустив глаза, он увидел у своих ног Вило, который, сидя на горшке, клевал носом.

— Выпил слишком много чаю, — прошептала жена. — Как бы ночью опять не описался…

Ротаридес, молча переждав, когда придет конец этой ночной процедуре, продолжал вполголоса:

— Представь, примчался я в буфет за несколько минут до пяти, а буфетчица закрывает дверь перед самым моим носом. «Какого черта, — говорю, — ведь пяти еще нет». «Пять десять, дорогой товарищ, переведите-ка лучше свои часы». Странное дело, и в автобусе я у двоих посмотрел на часы. У обоих они показывали одинаковое время, на семь минут больше, чем у меня. Ничего не поделаешь, я перевел свои часы. А сейчас только что слышу по радио сигнал «двадцать два часа». На пять минут меньше, чем на моих. Ты что, не удивляешься? Ведь если у двоих людей часы показывают одинаковое время, логично предположить, что оно точное. Но у этих двоих часы врали одинаково. А главное, оба были посторонние друг другу люди…

Было время, когда Тонка с интересом выслушивала монологи Ротаридеса, хотя подобные рассуждения могли бы предостеречь ее, дать понять, кого она, собственно, выбрала себе в мужья, но теперь это уже не имело значения. Признаться, детская способность Ротаридеса удивляться невесть чему когда-то очаровала Тонку.

— Скажи на милость, у кого было включено радио?

Согласно Тонкиным сведениям, Шубак вместе со своими попугайчиками и морской свинкой уже неделю как уехал к приятелю в деревню, ясное дело, не ради себя, а ради своих подопечных, недаром он был маниакальным любителем животных. А что, если радио все-таки слышалось от Куцбеловой? Ротаридесы, переглянувшись, не могли удержаться от улыбки. Стоило заговорить о Куцбеловой, как им невольно вспоминалась одна история, которую она сама рассказала, повстречав их как-то на автобусной остановке; старуха была ни жива ни мертва от ужаса — еще бы, забрела за тридевять земель от своих привычных маршрутов, — и они помогли ей сесть в автобус. «К дохтуру еду, — сообщила она тогда. — Я уже была у него раз, да он какой-то чудной. У меня, знаете ли, ухо болит, а он давай в нем ковыряться да дуть. Бабушка, говорит, это плохо, что вы не слышите. Чего, говорю, плохого, на одно ухо я оглохла еще с войны, да и второе мне без надобности. Пришла я не потому, что не слышу, а потому, что болит. А он знай пристал: ну как, бабушка, теперь лучше слышите или нет? Какой, говорю, мне прок с того, что я стану лучше слышать, если не перестанет болеть? Ты мне слух не возвращай, лучше совсем его лиши, только пускай не болит… Ну, да он, знаете, молод еще, разве ему втолкуешь». — «Вот вам наш умозрительный гуманизм, наши подчас принудительные благодеяния», — сказал Ротаридес Тонке, когда они остались одни.

Австрийский диван и кресла, единственная роскошь в их квартире, превращались на ночь в двуспальную кровать. Педантичные, но узко мыслящие австрийцы не учли, что на их диванчике из гарнитура под громким названием «Мона» будут спать супруги; в разложенном виде он представлял ложе только для одного человека, поэтому Ротаридесам приходилось класть на пол верхние подушки с двух кресел из того же гарнитура и застилать одеялом и простыней. Решаясь на покупку «Моны», они отдавали себе отчет, что лучше удобно спать, чем удобно сидеть, но молодой оптимизм, вера, что в такой квартире они долго не задержатся, придавали им решимости. Теперь винить было уже некого, получили, что хотели.

— Я мечтаю о том дне, когда можно будет прийти и завалиться на перину, — сказала Тонка, проделав ежевечернюю гимнастику.

— Куда прийти? — недоуменно спросил Ротаридес.

— В нашу спальню, конечно. Утром я никогда постель бы не застилала, а вечером… вечером пришла бы — и прямо бух на перину. Когда-то это будет?

Ротаридес закашлялся, завозился, и подушки на полу разошлись.

— Вспомни лучше тех, кто приходил к нам по объявлению твоей тетки, когда она собиралась перебраться в город. Десять лет жили вообще в одной комнате, еще хуже, чем мы.

— Зачем вспоминать о них? Ты еще скажешь, что в свое время в деревне вся семья жила в одной комнате. Без горячей воды и с дощатой уборной во дворе. А теперь вон какие дома отгрохали, прямо под окном!

— Может, купить ружье да и перестрелять их всех… — отозвался Ротаридес примирительным тоном.

Следует заметить, что такие диалоги на сон грядущий велись не впервые. Даже слова произносились почти одни и те же, менялись только ролями — в зависимости от того, кто первый заводил речь о спальнях и перинах.

Ротаридес погладил Тонкино бедро и потянул ее за рубашку.

— Оставь, я устала, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Ротаридес обиженно убрал руку. Тонка снисходительно погладила мужа по подбородку.

— Ты же знаешь, после купанья меня сразу в сон клонит.

— Можно подумать, ты каждый день купаешься.

Уже засыпая, Тонка проговорила:

— Прежде, у нас дома, когда мы вылезали из ванны, на стенках оседала смытая с нас грязь. А теперь после купанья вода всегда такая чистая, чистая…

— Что лишний раз свидетельствует о прогрессе, — насмешливо подхватил Ротаридес, и всякий раз, когда Тонка отвергала мужа, его тон звучал особенно иронично. — Возросший уровень жизни…

Вдруг, словно бы по наитию, он встал, но, перелезая через жену, задел ее ногой, отчего она, естественно, проснулась.

— Куда ты?

— Да так… хочу взглянуть на небо.

Отдернув пыльную занавеску, он высунулся из окна и стал смотреть на небо. Надо сказать, в глубине души Ротаридес питал слабость к звездам и еще с юности мечтал стать астрономом-любителем.

— Бог весть, много ли в этом году ожидается комет, — сказал он.

— Перестань!.. — в отчаянии взорвалась Тонка. — Когда ты наконец угомонишься? Четырехмерный параллелепипед, теория относительности… а теперь еще кометы!

— В тебе говорит предрассудок, Тонка, — торжественно провозгласил Ротаридес, настроенный на великодушный и возвышенный лад созерцанием безграничного ночного небосвода. — В конце концов это вовсе не заумь или нечто непостижимое. Даже при средних способностях можно понять Эйнштейна, точно так же, как и музыку Бетховена. В наше время никого не удивляют такие простые и привычные понятия, как точка кипения воды, движение маятника или давление в двигателе. Но ведь в ту эпоху, когда были сделаны все эти открытия, они были такими же абстрактными и загадочными, как сейчас смещение спектральных линий к красной черте или отклонение лучей света. — Немного помолчав, он добавил: — Недавно один непрофессиональный астроном, просто-напросто любитель, открыл комету, которая названа его именем… — Но Тонка уже не слышала этой знаменательной фразы, она спала и — как всегда после изнурительного дня — даже тихонько похрапывала.

4

Каждое утро, примерно с половины шестого, Вило начинал повторять слова из своего словарного фонда. Как ни прискорбно, но первым вразумительным словом, которое Вило произнес за время своей краткой карьеры в науке красноречия, было не «мама» и не «папа», а «машина»; по-видимому, его первые уличные впечатления оказались наиболее сильными. Ротаридес прилежно записывал каждое новое слово, произнесенное сыном, в специальный дневник и особо выделял записи о первых попытках составлять фразы. Но в этом отношении Вило не баловал родителей, синтаксис и фразеология были для него камнем преткновения.

Поэтому нынешним утром отец удивленно вздрогнул, когда Вило отчетливо произнес:

— Пойдем зиляткам!

Едва успев изобрести, не без труда, эту загадочную просьбу, Вило тут же повторил ее раз десять. Как ни бился Ротаридес, расшифровать загадочное слово он не смог.

— Бога ради, что значит «зиляткам»? — обратился он к Тонке.

— Не знаю, — отмахнулась было она, но, поскольку Вило тянул свое, вдруг вспомнила: — Ах да, вчера мы проходили мимо зоопарка, и я пообещала, что сегодня вы сходите к зверятам.

В субботнее утро Ротаридеса могла поднять с постели только какая-нибудь вдруг осенившая его идея или новинка в словаре сына. Он записал просьбу Вило под очередным порядковым номером, а также свое объяснение к ней.

— Знаешь, что мне приснилось? — Тонка вытянулась по диагонали на их общем ложе, голова ее завалилась в щель между подушками, которые за ночь успели разойтись. — Будто мне срезали веки… Так щипало глаза, даже моргать не могла…

— Оно и понятно, сколько можно сидеть за машинкой. Капала вчера капли?

— И капала, и мазью мазала. Но ни капли, ни мази не помогают, когда глаза устают… На сегодня мне осталось напечатать еще двадцать страниц.

Ротаридес склонился к Тонке, внимательно приглядываясь к ее глазам; густая сеть сосудов, прочертившая белок, свидетельствовала о хроническом конъюнктивите.

— Сегодня получше, — сказал он твердым голосом. — Если хочешь, сходи сама с Вило в зоопарк.

— Нет уж, до обеда иди ты, а после обеда отправлюсь я. Давай, как обычно, соблюдать очередность.

Ротаридес поцеловал Тонку в плотно сжатые губы. По утрам, не побывав в ванной, она не любила целоваться. Вило стоял в кроватке и наблюдал за родителями.

— Пойде-е-ем… — заканючил он плаксиво, понимая, что перестал быть центром внимания.

Когда примерно через час Ротаридес открыл дверь, то чуть не опрокинул близорукую мадьярку Рошкованиову: она стояла под дверью с флаконом жидкости для чистки и влажной тряпкой в руках.

— Натерла вам двери, — улыбнулась она. — А этой не натру. — Она показала напротив, где жила ее заклятая врагиня Тварогова. На днях в районном национальном комитете они взапуски обвиняли друг друга, твердя, что буянят на лестнице и нарушают покой соседей. Беспрерывные скандалы, от которых у Ротаридесов дребезжали оконные стекла, помогали им, надо думать, поддерживать бодрость духа. — И площадку нынче не стану мыть всю. На вашей половине вымою, а на ее нет…

— Благодарю вас, пани Рошкованиова, — дипломатично ответил Ротаридес, косясь краем глаза на двери Твароговой. Он понимал, что обе эти скандальные старухи оспаривают друг у друга право на их дружбу, словно и впрямь дело шло о награде, но неукоснительно соблюдал нейтралитет.

— Идем зиляткам, — важно сообщил Вило. Своим внезапным появлением в дверях он спугнул старуху, уже совсем было приготовившуюся к пространному монологу.

— Куда ты собрался, миленький?

— Зиляткам, — повторил Вило и стремглав помчался вниз по лестнице.

Ротаридес откланялся и поспешил за сыном. Вдогонку старуха успела крикнуть им самое главное, из-за чего сегодня и находилась в добром расположении духа:

— Дочка пишет, что приедет!

Ротаридес знал, что Рошкованиова когда-то удочерила и воспитала девочку, которая впоследствии удачно вышла замуж и переехала в Будапешт. Его не слишком занимало, приедет она или не приедет, ясное дело, старуха объявила об этом только ради Твароговой, которая наверняка подслушивала под дверью. Пусть лопнет от зависти!

На улице вопреки ожиданию их встретило неприветливое, хмурое утро, как будто никакой весны не было и в помине. Ротаридес выждал в подъезде и, только убедившись, что старуха убралась восвояси, вернулся за теплыми шапкой и пальто для Вило. Конечно, разумнее всего было бы вообще никуда не ходить, особенно тем, у кого была детская комната.

В зоопарке они оказались единственными посетителями, и Ротаридесом уже при входе овладело чувство, что они явились сюда после закрытия сезона. Казалось, будто в это серое весеннее утро, когда все вокруг дышит холодом, а дорожки сразу же за воротами исчезают в белесой мгле, никто, кроме них, даже не помнил о буйной зелени парка, находящегося в непосредственном соседстве с оживленной городской магистралью. В такую погоду, думал Ротаридес, возможно, и не следовало бы вообще вспоминать о зоопарке, возможно, лучше держать детей в убеждении, что зоопарк — это как бы перелетная птица, что существует он лишь в присутствии детей, в радостные для них, солнечные дни. Пожалуй, с его стороны было просто бестактно, если не кощунственно, явиться сюда в такую пору, хотя обычные часы открытия и закрытия зоопарка аккуратно действовали и ничто — ни объявление, ни знак, ни табличка не запрещали никому осматривать или даже трогать зверей в их тесных клетках, домиках, рвах и загонах, неумело имитировавших уголки дикой природы. Из чисто служебных соображений по-прежнему сохранялся запрет на кормление зверей.

Вило, тоже несколько удрученный, крепко вцепился в отцову руку, когда в дальнем вольере пронзительно загалдели попугаи, а в ответ им с другого берега лощины отозвалось всполошенное гоготанье диких уток, гусей и лебедей, словно перелетные птицы оповещали всех, что упустили срок отлета. Антилопы, зубры, пони, тигры и пумы по очереди поднимали головы и тусклым взглядом провожали одинокую пару посетителей. В черных глазах гималайского медведя, поднявшегося с громким сопеньем на задние лапы, застыло напряженное ожидание; в принужденной позе стоял и его северный сородич, всего в нескольких метрах от него за бетонированным, наполненным водой рвом, словно высеченный из цельной глыбы арктического льда.

Ротаридес покрепче запахнул у Вило воротник пальто и, вздохнув, повел его по середине дорожки.

В какой восторг пришла бы детвора в погожий солнечный день при виде павиана, особенно если б он затеял прыгать с перекладины на перекладину или, плотоядно оскалив желтые зубы, просунул бы между прутьев косматую лапу! Какое удовольствие попотчевать шотландскую овцу пучком листьев с тернового куста! Сейчас Вило ни к чему не проявлял интереса, и Ротаридес, виновато сутулясь, держался подальше от заграждений, обрамлявших неширокую дорожку.

Наконец они добрались до одноэтажного домика с заколоченными окнами и дверями, смахивающего на буфет или на сарай для корма. Ротаридес приостановился, но потом решился заглянуть за самую дальнюю ограду, примыкавшую на косогоре к высокой стене. За металлической сеткой стоял казуар и пристально смотрел на подходивших радужным глазом. Ветер трепал его черное оперение, отчего оно отливало металлическим блеском. На шее у казуара пламенели свисающие вниз складки кожи огненно-красного цвета. Мощный роговой шлем на голове придавал ему вид инопланетянина. Ротаридес встал как вкопанный перед этим редкостным созданием, очевидно, на роду ему написано еще недолго обитать на нашей земле, поэтому-то оно появляется как бы украдкой и невзначай, словно в поисках укромного уголка, где можно было бы дождаться конца дней своих. Однако удивление, застывшее в мерцающем взоре казуара, поражало больше, чем весь его сказочный облик; не шелохнувшись, ни разу не моргнув восковыми веками, казуар смотрел на представителей рода человеческого, ожидая минуты, когда порыв ветра или любая иная небесная стихия сорвет их с места и швырнет в бездну тьмы…

— Кику, — сказал Вило. И тут же, будто слово это прозвучало заклинанием, из-за туч выглянуло солнышко, и вдруг лежавшая на всем печать уныния разом исчезла.

Сзади протренькал звонок; по дорожке на них неслась на трехколесном велосипеде девочка лет пяти, вдали замаячили еще какие-то фигуры. Ротаридес почти силком оттащил Вило, который все пытался завести с казуаром беседу на петушином языке, и повел его прочь. Из темных провалов загона осторожно выбрались гиены, принюхиваясь к выхлопным газам: ветер пригонял их с улицы, куда выходил дощатый забор зоопарка. Ну и дрянное жилье, мерзкое жилье, почти как наше, невольно подумал Ротаридес, с отвращением приглядываясь к этой, с позволения сказать, резервации. Спросили бы хоть у той же гиены, каково ей дышать загрязненным воздухом…

Только у самого выхода он спохватился, что дома их еще не ждут, остановился, теперь они с Вило поменялись ролями: сын тянул на улицу, куда его манила цепочка машин, а отец охотнее вернулся бы назад.

— Эй, постойте! — Из окошка кассы высунулась голова, которую вряд ли можно было причислить к числу заморских зверей. — За фотоаппарат с вас крона причитается!

Мужчина, к которому относились эти слова, обернулся, хотя уже миновал отгороженный проход к кассе, и Ротаридес узнал в нем своего однокашника по гимназии. Господи, что у него за вид! — подумал он. Звали его Йожо Тропп, в гимназии он был звездой легкой атлетики, подающим надежды чемпионом края по прыжкам в высоту. С первых дней школьной жизни Ротаридеса снедала жгучая зависть к этому тренированному, мускулистому малому, к его горделивой тигриной походке, упругости и силе, которую он любил демонстрировать на глазах у восхищенных представительниц слабого пола. От былого Йожо Троппа прежней осталась, пожалуй, только физиономия, покрытая такой же, как раньше, пятнистой сыпью, но теперь она не так бросалась в глаза, потому что лицо расплылось, обрюзгло. Если раньше Троппа портила лишь эта сыпь на лице, то теперь приходилось прикрывать брюшко полами пиджака; ляжкам явно мешали при ходьбе узковатые брюки, и ныне вряд ли ему удалось бы взлететь над планкой не только краевого, но даже районного соревнования. Когда он положил перед окошечком кассы монету, Ротаридес обратил внимание, что и пальцы у него стали вроде короче. Только потом, когда они обменялись рукопожатием, он сообразил, что пальцы вовсе не стали короче, а просто растолстели.

— Здравствуй, Йожо!

— Здорово, Вило!

(Боже ты мой, что у него за вид! — мысленно ахнул Йожо Тропп. — Бледный как смерть, поджарый, как гончая, уж не солитер ли часом у него?)

— Это твой?

— А это твоя?

Йожо Тропп пришел тоже со своим отпрыском — девочкой в джинсовом костюмчике, она была постарше и явно смышленее маленького Вило.

— До чего ты выросла! — пошутил Ротаридес, заметив, что девочка смотрит на него в упор оценивающим взглядом, давая тем самым понять, что его сынок отнюдь не заслуживает ее внимания.

— Вот еще! Вы же меня никогда не видели, — отрезала высокомерная девица.

— Ну и что? Разве ты не растешь?

— А я хочу кафети! — подключился к беседе Вило, узрев у девочки пакетик с конфетами.

— Брысь, иностранец! — отчеканила девочка и отвернулась.

— Где работаешь? — с неподдельным интересом спросил Ротаридес.

— В Гипротрансе, юрисконсультом. А ты?

— Преподаю, — ответил Ротаридес, не вдаваясь в подробности.

— Мы собираемся устроить осенью встречу выпускников. — Тропп вытащил из внутреннего кармана новехонький бумажник и подал Ротаридесу изящно оформленную визитную карточку. — Позвони мне через месячишко-другой, сообщу подробности. Впрочем, и звонить не стоит… Загляни как-нибудь к нам вечерком, адрес, надеюсь, не забыл…

— Зайду, — нетвердо пообещал Ротаридес.

Тропп многозначительно поднял палец, слегка прищурил раскосые глаза и, расплывшись в улыбке, продекламировал:

— Gallia est omnes divisa in partes tres, quarum unam incolunt Belgae, aliam Aquitani, tertiam, qui… tertiam…[6] Черт, а как там дальше?

— Не помню. — Ротаридес пожал плечами и придержал Вило, который норовил дотянуться до конфет.

— Черт побери, по всем статьям стал сдавать. — Тропп шлепнул себя по животу. — Бывало, мог чуть не круглые сутки есть и пить, и все сгорало без следа, а теперь от кружки пива разносит…

Ротаридес смутился, ему стало как-то неловко, что он по-прежнему чувствует себя молодым, а возможно, и выглядит моложе своих лет.

— Эх-хе-хе, Великий Муфтий, вот уж кто поизмывался над нами, помнишь? Бывало, со страху у меня сводило кишки и перед его уроком почти всегда тянуло в сортир…

Ротаридеса позабавило не столько само признание, сколько то, что Тропп решился сделать его через десять лет. Его искушало желание посмотреть, как Тропп отреагирует на другое:

— А помнишь нашего Ваянока? «Тропп, скажите нам…» — Он пробасил на манер их старого учителя физики Моравца. Псевдонимом «Ваянок» тот подписывал свои стихи в школьных литературных альманахах, втайне торжествуя, что ни одна живая душа не догадывается, кто их автор. — «Тропп, скажите нам, говорит ли вам что-нибудь формула Rki = 0? Разумеется, ничего не говорит. Это Эйнштейново уравнение поля для пустого пространства. В данном случае оно соответствует содержимому вашей головы, пан Тропп. Садитесь и подумайте, каким из пяти методов классификации я сейчас воспользовался…»

— Вот идиот! — вскипел Тропп, словно возвращаясь на десять лет назад. — Прекрасно знал, что накануне я участвовал в соревнованиях. Старый хрен изводил нас, ведь это в университете проходят…

Но тут Вило предпринял отчаянную попытку вырвать у девочки из рук целлофановый пакетик. Та не задумываясь залепила ему пощечину. Вило ответил ей такой же любезностью.

— Перестаньте! — вскричали в один голос оба отца. Ротаридес решительно подхватил Вило на руки и шагнул к выходу.

— Уже уходите? — разочарованно протянул Тропп. — А то пройдемся, поболтаем еще. Если торопишься, мы отвезем вас на машине. Она у меня тут, на стоянке…

Ротаридес заколебался. Домой действительно было еще рано, но… Тропп обозвал его любимого учителя Моравца идиотом. Таким, как Тропп, видите ли, не нравилось, что он старался расширить обычную школьную программу. А разве он, Ротаридес, теперь делает не то же самое? И через десять лет какой-нибудь Тропп… Да разве это важно? Он давно смирился с мыслью, что его лекции интересуют, в сущности, лишь его самого. Не стоит принимать близко к сердцу чужое равнодушие, а то вообще перестанешь мыслить. И он согласился на предложение Троппа.

— Старик, — начал Тропп, разделив конфеты поровну между детьми, — а ты знаешь, что из нашего класса только мы с тобой обосновались в Братиславе? Когда я порой думаю об этой встрече выпускников, ну, что придется о себе рассказать, при случае похвалиться… Ведь каждому любопытно знать, чего добился другой. Верно я говорю?

— Неловко как-то… — пробормотал Ротаридес.

— Не спорю, не спорю, но деваться некуда, так уж заведено… Так вот, мне положена машина, скоро получу место в Генеральной прокуратуре. В таком городе вечно к чему-то стремишься и вечно чего-то не хватает. Здесь надо уметь делать дела. Представь, переехали мы в новый дом, а там полно пустых квартир, на лестнице эхо, как в колодце. Не успели въехать — звонок в дверь, какой-то тип предлагает: «Верчу дырки в панелях, пять крон каждая». Не успел убраться, за ним другой: «Металлические прокладки не желаете?» С четырех комнат запросил четыреста восемьдесят крон… Какой-то старикан, сущая пигалица, предложил образцы табличек на двери и на почтовый ящик… Кто-то обивает пороги специальным пластиком или черт его знает чем… А что из этого следует? — Тропп многозначительно подмигнул и сам же ответил: — У тебя положение, образование, а у тех деляг деньги! Сантехник, автомеханик или мясник на смех тебя поднимут, узнав, сколько лет ты учился и сколько сейчас зарабатываешь! Я, правда, не жалуюсь, оклад мне обещали повысить… Вся штука в том, чтобы ты был нужен полезным людям. Услуга за услугу, верно говорю? Только не всякий, чье богатство вот тут, — он постучал себя пальцем по той части тела, которую в свое время учитель Моравец квалифицировал столь неуважительно, — умеет им распорядиться. Известное дело… Впрочем, стоп! Станьте вон там! Раз уж мы заплатили крону, давайте сделаем несколько снимков.

Ротаридес оторопело встал около какой-то клетки, даже не поинтересовавшись, удачно ли выбран фон, и смотрел, как Тропп расстегивает футляр, из которого показался объектив фотоаппарата «Петри», позволяющего фотографировать без особых хлопот. Он продолжал болтать и устанавливая выдержку:

— В школе нам вдалбливали в головы, что отметки и знания — всё, и мы им чуть было не поверили. Как бы не так! На днях я встретил Ваничка, помнишь, который еле-еле переполз в последний класс, представь — жирует в Союзе потребительских кооперативов… Ты бы видел его новую «симку»! А с другой стороны — наш светоч, Ротаридес, — Тропп продолжал смотреть в видоискатель, — тот самый, который собственными руками сконструировал телескоп, чтобы наблюдать за движением звезд, так вот он трясется в автобусе и воспитывает молодое поколение…

— Ты ведь обо мне говоришь, Тропп. — Фотоаппарат в сотую долю секунды увековечил растерянное лицо Ротаридеса.

— А то как же. Впрочем, извини… Я все испортил, а? Как бы то ни было, в Братиславе устроились только ты, я и Ваничек. Ну разве это не замечательно?

Ротаридес стоял с кислой и недовольной миной, словно при виде ученика, принесшего в школу липовую справку, хотя за версту видно, что подпись родителей подделана.

— Однако пора по домам…

— Ты что, обиделся? Я же пошутил! Неужели тебе неприятно, что мы гордились тобой? — Тропп добродушно обнял Ротаридеса за плечи и примирительно заворковал: — Я тебя понимаю, старик! Ребенок все жилы вытянет, о жене и говорить нечего… Моя благоверная продала мой альбом с марками… А что с твоим телескопом?

— У меня его больше нет, — ответил Ротаридес, сам удивляясь происшедшей в нем какой-то странной психологической метаморфозе. Оба они вернулись памятью на десять лет назад и стали такими, какими были когда-то: Тропп — тщеславным и самоуверенным, ревниво переживающим свои успехи и неудачи, а он, Ротаридес, в свою очередь, нерешительным, замкнутым, всячески скрывающим свой страх перед людьми, мечтателем в маске бескомпромиссного реалиста. Неужели и вправду человек вообще не меняется?

— А пока телескоп был у тебя, ты что-нибудь открыл? — с живым интересом спросил Тропп.

— По-моему, да, хотя доказать не могу, — серьезно ответил Ротаридес, отлично понимая, что не признался бы в тайной своей правоте никому из тех, кто не знал его десять лет назад. — Второго сентября семьдесят шестого года, сразу после наступления сумерек, я открыл в созвездии Северной Короны новую комету, примерно десятой величины. Но я тогда не знал, что об открытии надо сообщить в Международный астрономический центр. А третьего сентября эту же комету открыл другой астроном-любитель из города Куинси в Калифорнии. Таким образом, комета получила название не Ротаридес, а Марк Кохлер… В ноябре ее можно было увидеть в обычный полевой бинокль…

На лице Троппа было написано удивление, смешанное с недоверием.

— На уроках физкультуры тебя тоже всегда кто-нибудь обгонял. — Он засмеялся. — Тотальное невезение, а?

— Но я-То знаю, что был первым, — упрямо проговорил Ротаридес и, решительно откланявшись, поволок за собой Вило, чей подбородок был весь в коричневых потеках от шоколада.

— Старик! — крикнул Тропп. А когда Ротаридес оглянулся, еще раз щелкнул спусковым крючком. — Последний снимок первооткрывателя кометы, на сей раз в в компании с зеброй! — Он захохотал. — Заходи недельки через две. Или хотя бы позвони…

— А ты пока выучи физику! Я тебя проэкзаменую.

— Иди ты знаешь куда…

Несколько безмолвных свидетелей укоризненно посмотрели на двух мужчин, но, не дождавшись продолжения дискуссии, с напускным интересом взялись разглядывать зверей, которые вовсе и не собирались их развлекать.

В автобусе Ротаридес уставился в окно, но ему мозолил глаза приклеенный к стеклу плакатик, и он наконец прочитал его:

«Благодарим всех молодых и здоровых, которые во время проведения Недели внимания к престарелым и инвалидам уступят им свое место в городском общественном транспорте. Уступайте им место и в другие дни, не забывайте об этом непреложном моральном долге. На вашу любезность когда-нибудь ответят любезностью и вам».

Под последней фразой какой-то шутник приписал обыкновенной шариковой ручкой:

«А кто знает, доживу ли я до этого?»

Отчасти сочувствуя автору примечания, Ротаридес, обремененный множеством моральных заповедей, всю дорогу сидел как на иголках и озирался, не появится ли в автобусе старик или инвалид из их большого дома на Ястребиной улице, чтобы уступить ему место. Но никто не появился, словно на время «Недели внимания» старики избегали пользоваться общественным транспортом.

5

Сквозняк, ворвавшийся в прихожую, сдул с полки только что вынутый из машинки лист бумаги, и Ротаридес, ловко поймав его в воздухе над самой головой сына, от первых же строк не мог оторваться:

«…на террасе ресторана «Кот д’Ор», в гостинице «Палма о Лак» в Локарно, посетители могут вволю наслаждаться дуновениями ласкового ветерка, веющего с озера, и любоваться отсветами тлеющих древесных углей, на которых готовят фирменные блюда под наблюдением шеф-повара Граппели, прошедшего курс обучения у знаменитого Эскофье в ресторане «Ритц» в Лондоне. Я смаковал ассорти несказанного вкуса под названием «Земля и море» — из мяса барашка и индейки, отборных пресноводных и морских рыб — и, памятуя прежний опыт, тщательно продумывал тактику, что помогла бы мне выведать у неумолимого владыки кухни — время от времени он возникал около жаровни, величественно-сосредоточенный, повелевающий своими подданными, подобно богу гастрономии, — рецепты его непревзойденных блюд, среди коих можно назвать, к примеру, морские языки с креветками — их обливают и обжигают в перно, — ребрышко барашка с куриной печенкой, острейшим соусом и травами, тушеный морской петух в гнездышке, двадцать одно блюдо из лягушиных лапок с устрицами…»

— Что это ты перепечатываешь, Тонка? — Ротаридес осторожно положил листок на место и вошел в комнату. Как ни странно, но у него потекли слюнки при мысли о яствах, хотя представить их себе было еще труднее, чем эффект Мёссбауэра.

— Это один путешественник описывает свои впечатления гурмана. — Стоя посреди комнаты, Тонка повязывала голову косынкой. Она привыкла делать это с тех пор, как однажды заметила, что Ротаридес не слишком ловко пытается скрыть волос, выловленный из супа. — Предлагает вниманию читателей рецепты, которые он собирал в течение многих лет…

— А у нас что? Обед готов?

— Он еще спрашивает! Когда же мне готовить, если работы навалом? От вчерашнего остался соус, сейчас сделаю глазунью…

Примечательно то, что нынешние Тонкины кулинарные таланты, вообще-то весьма заурядные, открылись только в замужестве, вернее сказать, свою кулинарную карьеру она начала с азов. Когда они поселились в этой квартире, она сперва боялась даже зажечь газ, и однажды часа два пыталась сварить мясной бульон на холодной плите. Но как уроженка того района, где даже самая неумелая кухарку может приготовить хотя бы одно блюдо: картофельные оладьи, Тонка тоже умела отменно готовить их. Ротаридес в любое время мог смело пригласить к себе знакомых на картофельные оладьи, не опасаясь, что гости на следующий день будут ругать хозяйку. И сейчас он с удовлетворением подумал, что шеф-повар Граппели в его локарнской гостинице и понятия не имеет о Тонкиных картофельных оладьях…

Во всем доме на Ястребиной улице наступило время обеда. Через вентиляционное отверстие над плитой, затянутое металлической сеткой, в кухню из соседних квартир проникал целый букет запахов. Надо всем царил чеснок, но иногда сквозь его плотный заслон пробивался и аромат жаренного на сливочном масле лука, дух подгорелого растительного масла, тмина, сладкого перца, майорана, имбиря и прочих совместимых и несовместимых между собой благовоний, заглушавших друг друга и вперемешку врывавшихся в вытяжную трубу. От Ротаридесов к соседям устремлялся аромат укропа, сметаны, уксуса, а за ним и свиного жира, когда Тонка растопила его на сковороде и стала жарить яичницу. Растущая концентрация запахов одновременно свидетельствовала о том, что атмосферное давление неотвратимо падает.

Порой Ротаридесом завладевали, так сказать, обонятельные воспоминания. По какому-нибудь поводу вспоминалось, как, сидя в их кухне за столом, он молол в деревянной мельничке твердые зерна черного перца, задыхаясь от нестерпимого жжения в носу. Иногда ему виделось, как мама, улыбаясь, нюхает хлебный мякиш, потому что трет хрен для пасхальной ветчины и на глазах ее выступают слезы. Или ноздри начинал щекотать аромат ванили, запах ее связывался в его сознании с посыпанными сахарной пудрой рогаликами с начинкой из сливового повидла, у них в доме прозванных «выйди-вон». Иной раз вид обыкновенной картошки способен был вызвать зримый образ белесых картофельных ростков в затхлом подвале, где со стен свисали длинные космы паутины; отец с корзинкой в руке нагибается то над грудой картофеля, обирая ростки со сморщенных, лежалых клубней, то в углу выкапывает из песка морковь, сельдерей или кольраби, а не то укладывает капустные кочаны, очистив их от подсохших верхних листьев. Случалось, память воскрешала просто благоухание ночи; Ротаридес повалился лицом в лопухи, вспугнув ящерицу, юркнувшую куда-то в траву, и когда он перевернулся на спину, то почувствовал жжение в носу от прилива крови, а в бездонной выси мерцало созвездие, знакомое даже детям: Большая Медведица. Липовый цвет источал густое медвяное благоухание, загорелые мальчишеские руки становились желтыми от пыльцы, в сумку залетал то лист, то сухая веточка, глаз вдруг защипало от попавшей соринки. Пыль забивала нос, глотку и уши, хрустела на зубах, превращаясь в муку, а вот мука у мельника в свою очередь превращалась в пыль, осыпалась с волос, бровей и усов, даже вечно желтые от табачного сока кончики усов его и те становились белыми. Потом вспомнились сера и фосфор, ядовитый дым после взрыва ракеты, начиненной порохом, его осторожно высыпали из четырех автоматных патронов и смешали со спичечными головками. Воспоминание это перебивалось запахом школьного мела, мокрой губки и кисловатого спертого воздуха, когда дежурные забывали проветрить класс. И один-единственный раз повеяло запахом морского песка, совсем не такого, как дома, в подполе, — чистого и крупного, песка альбатросов, песка динозавров. Бог весть почему мощное благоухание укропа напомнило Ротаридесу морское побережье, померещилось колыхание черно-зеленых водорослей в прозрачной морской глубине.

— Идет! — возвестил Вило, и этим было все сказано, потому что сын, весь красный от натуги, сидел на горшке.

И это тоже зовется ароматом, подумал Ротаридес, по крайней мере если речь о собственном детище… Но вслед за мысленной декларацией родительских чувств к сыну Ротаридес вспомнил, что вчера Вило уничтожил результаты многодневного труда над моделью параллелепипеда, и минутная нежность сменилась негодованием. Нет, в таких условиях заниматься творческой работой невозможно… Подойдя к окну, он посмотрел на белоснежные стены вилл через дорогу. На одном из ближайших балкончиков, выложенных мореной елью (Ротаридес-то знал, что это лишь более скромный вариант террасы с другой стороны виллы, обращенной к опушке рощи), стоял пожилой бородатый мужчина, над его головой взлетали в пронизанный солнцем воздух облачка голубоватого дыма. Ротаридес невольно проглотил слюну, так тянуло закурить. Нет, он воздержится от сигареты до обеда… Этот бородач уже давно ассоциировался у Ротаридеса с одним архитектором, который как-то раз выступал в телевизионной передаче и запомнился ему благодаря одной смелой фразе: «Архитектура исчезла из нашей жизни, она целиком подчинена задачам строительства…» Ну да, думал он у окна, только единицы могут позволить себе такую роскошь, как архитектура, в подавляющем большинстве наш брат вынужден уповать хотя бы на строительство. Что ни говори, а факт остается фактом: одни живут вот в таких виллах, а другие в Дольных гонах или Дубравке[7]. Оно бы еще ничего, если бы под самым вашим носом не возвели, в качестве раздражителя, образчик той самой, якобы несуществующей, архитектуры…

— Ты соизволишь это вынести? — Тонка с тарелками в руках стояла над горшком, торжественно выставленным посреди комнаты. Вило, вышколенный железным ясельным регламентом, стоял поодаль на четвереньках, задрав кверху голую попку, и смиренно ждал, когда его обслужат.

В то время, как Ротаридес спускал воду в унитазе, по канализационной трубе до него донесся щебет птиц. Он в изумлении прислушался: неужели продавец пива берет попугайчиков даже с собой в уборную?

В ванной он тщательно вымыл горшок щеткой, а вернувшись в комнату, застал Тонку окончательно раздраженной.

— Скажи, пожалуйста, сколько он съел конфет?

Ротаридес укоризненно посмотрел на сына, который восседал на своем высоком раскладном стульчике с перекладинкой, счетами и полукруглой полочкой. Малыш плотно сжал губы в знак того, что он отказывается принять из материных рук хотя бы ложку еды. Пожалуй, ничто на свете не расстраивает до такой степени заботливых родителей, как отсутствие аппетита у их ребенка. К тому же Тонка с маниакальным упорством твердила, что Вило для своего возраста плохо развит, слишком худой и слабый.

— В этом весь ты, — злилась Тонка, — тебе не пришло в голову, что Вило должен нормально пообедать? Ну как я могу уговорить его есть соус, если он налопался конфет?

— Будешь кушать — получишь самолетик, — сделал робкую попытку улестить сына Ротаридес.

— Сделай милость, сядь и молчи! — взорвалась Тонка.

Ротаридес обиженно забился в угол, продолжая, однако, мысленно изобретать очередную тактическую уловку, дабы пробудить аппетит у Вило.

— Смотри-ка, воробышки! Видишь, вон они дерутся! — Тонка отдернула занавеску и показала вниз на дорожку, где люмпен-пролетариат птичьего царства затеял междоусобицу из-за какой-то корки. Перед домом на Ястребиной улице был излюбленный пункт сбора пернатых, особенно зимой, когда сюда слетались целыми стаями даже вороны. Обладай этот крылатый народец хотя бы крупицей чувства благодарности, он должен бы славословить, вернее, славочирикать и славокаркать бывшего продавца пива Шубака, который каждое утро обшаривал окрестные помойные баки, набивал отходами вместительную жестянку из-под селедки и потом разбрасывал объедки на улице и на дороге в непосредственной близости от шикарных вилл. Не гнушаясь и самыми завалящими объедками, птицы мигом расхватывали угощение, и только это спасало их благодетеля от расправы разъяренных хозяев вилл.

— Давай покушаем! — уговаривала Тонка, держа полную ложку перед самым носом Вило. Но воробьиная стая не усыпила его бдительности.

— Снег! — В поле зрения Вило попало нечто еле различимое в воздухе.

— Да это не снег, это пух, — разъяснила Тонка, — он летит с цветущего тополя, понимаешь?

За оконным стеклом и вправду бесшумно порхали гонимые ветром белоснежные хлопья. Вдруг одна пушинка залетела через приоткрытое окно в квартиру и в затишье почти неподвижно зависла на месте.

— Вот она, вот она! — И Вило в восторге открыл рот. Содержимое ложки отправилось туда.

— Ух! — облегченно вздохнула Тонка.

— Выйду на улицу покурить, — заявил Ротаридес, уже опустошивший свою тарелку стоя, как в буфете.

Вокруг дома пух летел еще гуще. Ротаридес с сигаретой в руке медленно добрел сквозь снегопад древесного пуха к окну, за которым его жена с ложкой в руке вела поединок с Вило. Задрав голову, он сумел разглядеть, что пушинки, собственно, белесого цвета, а внутри них едва заметной точкой скрывается семечко. Одна из них, попав на ладонь Ротаридесу, застряла между пальцев, он дунул на нее снизу, стараясь загнать в открытое окно на потеху Вило. Потом повторил опыт со второй пушинкой. В вилле через дорогу на балконе застыл бородач, сжимая ручку двери, и с удивлением смотрел вниз, где приземистый, коротко остриженный мужчина в вязаной кофте и шлепанцах вертел задранной головой и нелепо подпрыгивал, ловя в воздухе неопознанные летающие объекты.

— Пять ложек, — трагическим голосом сообщила с многозначительным видом Тонка, когда Ротаридес вернулся. — Так дальше дело не пойдет. Пока он спит, я успею быстренько сбегать к Эве и вернуться. Тебе никто не будет мешать, можешь работать.

— Как хочешь, — согласился Ротаридес. — А кофе выпьем?

— Нет, я попью у Эвы.

Ротаридесы принципиально поддерживали более или менее близкие отношения только с теми, кто жил в сходных с ними жилищных условиях. Тонкина подруга, Эва Матяшикова, имела однокомнатную квартиру на пятнадцатом этаже в башне неподалеку, правда, сама Эва была еще не замужем, и это обстоятельство не только ставило ее в более выгодное положение по сравнению с подругой, но и позволяло надеяться на лучшее будущее. Ротаридес понятия не имел, какие именно разговоры ведут между собой обе женщины, что их связывает, не знал даже того, что Эва работает гримершей в театре и без ума от всего, что имеет отношение к театральному искусству. Откровенно говоря, это было серьезное упущение с его стороны. Дело в том, что Эва недавно разработала для Тонки целый план операции и как завзятая театралка окрестила его «операция Лисистрата». «Забастовка, — внушала она Тонке. — Отказывайся исполнять свои супружеские обязанности до тех пор, пока он не перестанет заниматься глупостями, пусть лучше решит вашу жилищную проблему». «А как ты себе это представляешь? Я ведь не могу уйти в другую комнату, даже на другую кровать не могу!» «То-то и хорошо! Даже лучше, что вы по-прежнему будете рядом. Мужа это еще сильнее заденет. У него сложится впечатление, будто он тебе надоел, будто тебе он противен, поскольку у тебя нет возможности хоть немного отдохнуть от него, позволить себе хотя бы ночью расслабиться». «Мы и впрямь не можем выспаться как следует, даже во сне мешаем друг другу». «Вот видишь! И ради этого ты хочешь губить свою молодость? Ничего ему не говори, пока сам не догадается или не спросит… Голубушка, ведь так нельзя! Да будь я в подобном положении, я бы обегала все национальные комитеты, врачей, созвала бы собрание на работе, родственников взяла бы за бока… А он? Что он делает?» «Дает объявления». «Этого мало! Почти ничего! Если мужчина не может обеспечить семье нормальные условия, он или человек безответственный, или у него на стороне кто-то есть, или он просто чокнутый! А может, он и вправду чокнутый? Ведь он до сих пор не удосужился запомнить, как меня зовут!» Эва принадлежала к числу тех женщин, которые способны простить мужчинам многое, включая любые заскоки, но невнимательность не прощают никогда. «Ты не права, — возражала Тонка, — он заботливый, внимательный, но есть же вещи, перед которыми даже более практичный человек бессилен. Увы, ничего нельзя сделать». Эва только презрительно фыркала в ответ. «Если мой теперешний план не поможет, приведу к вам одного ловкача, ему и квартира, и все такое прочее — раз плюнуть. Поговори с ним, сделай вид, что ты в восторге от его умения устраиваться, что он тебе нравится как мужчина… Это должно подействовать! А главное, не бойся, что твой неудачник взбеленится, уж скорее ты сама взбеленишься!» И еще одного не знал Ротаридес: гурман-путешественник, рукопись которого взялась перепечатывать Тонка, принадлежал к немногочисленным поклонникам Эвы, и, по всей вероятности, она вертела им с помощью тех женских хитростей, которым обучала Тонку. Мужчинам остается утешаться тем, что женщины Эвиного типа наслаждаются жизнью лишь до поры до времени, пока не окажется, что молодость миновала, красота поблекла и, как говорится, последний поезд ушел из-под самого носа. Старого селадона Эва использовала преимущественно на кухне. Тонка уже собиралась к подруге, а он заканчивал готовить спагетти по-карбонарийски и при этом всячески расхваливал преимущества электрической вилки для наматывания макарон, которую привез из Италии, но в вилке сели батарейки, а новых у нас не достать.

Когда Тонка позвонила, магистр кулинарных наук посыпал разложенное на порции кушанье тертым пармезаном.

— А вот и она! — воскликнула Эва. — Прекрасно, садись с нами обедать!

— Нет, спасибо, я только что пообедала, — отказывалась Тонка.

— Мадам. — Селадон, которого Эва почему-то окрестила Куки, приблизился к Тонке, глядя на нее в упор. — Даме вроде вас не может быть свойственно чувство пресыщения, ибо, как известно, любое кушанье мы только пробуем, дабы испытать самые разнообразные вкусовые ощущения. — Он взял Тонкину руку, церемонно приложился к ней, пощекотав ее при этом холеными и, судя по всему, крашеными усиками.

— Странно, — добавил он, — у вас подушечки пальцев жестче, чем я ожидал…

— Это от машинки. — Тонка смущенно убрала руку, взглянув мельком на платок в крапинку, повязанный у селадона на шее под расстегнутым воротом рубашки. От него разило крепкими духами неизвестной ей марки. Из мужской парфюмерии ей ближе всего был знаком и больше нравился запах дешевого лосьона после бритья под названием «Триста семьдесят восемь».

— Стыд и позор! — Селадон театрально заломил руки. — Своей злополучной книгой я тоже порчу эти прекрасные ручки! Кстати, какого вы о ней мнения?..

— Превосходная книга, — искренне сказала Тонка.

— Очень рад слышать, — удовлетворенно замурлыкал Куки, отодвигая стул от уже накрытого стола. — Будьте любезны, займите ваше место! Вы не имеете права отказаться от кушанья, которое я приготовил собственноручно.

Тонка села и начала извиняться:

— Я пришла сказать тебе, чтобы ты не рассчитывала на прогулку с нами. Ребенок почти ничего не ел за обедом, в таких случаях он потом капризничает и хнычет. Никакого удовольствия не получишь. Как-нибудь в другой раз, ладно?

— Жаль. — Эва с лукавой улыбкой обратилась к Куки. — Ты не представляешь, какой это забавный малыш! Мы однажды попросим тебя побыть с ним, ладно?

— Как велишь, Эвочка. Но я, правда, по опыту знаю, что не внушаю детям особой симпатии.

— Вот ведь какой! Лишь бы отвертеться, — засмеялась Эва. — Детям, видите ли, он не по вкусу…

— Не в обиду вам будь сказано, мадам, — он с достоинством поклонился, — но дети не по моей части.

— Не беспокойся, привык бы, — поддразнила его Эва. — Глядишь, на старости лет захотел бы жениться и обзавестись детьми.

— Мадам, — Куки доверительно блеснул в сторону Тонки верхним золотым зубом, — эта женщина заключила с нашим общим знакомым пари, что я попрошу ее руки. И потому все ее высказывания следует воспринимать именно так.

Тонка тщетно старалась подладиться к их дурашливому настроению, которое подогревалось и вином; высокие бокалы наполнялись явно не в первый раз. Ей почему-то чудилось, будто всем ясно, каким тяжким бременем лежит на ней преждевременное, материально необеспеченное замужество. Их единственный кавалер оказался, вероятно, более чутким, чем можно было предполагать по его виду, и, заметив, что с каждой минутой их гостье делается все больше не по себе, он решил сменить тему:

— Грешно за едой не говорить о еде, а под это божественное кьянти не думать о его пряном букете… Признаюсь, дорогие дамы, что еда и этот нектар для меня — всё!

— Ну тебя, Куки! — надулась Эва.

— Но это же святая правда! Еда, милые дамы, играет в нашей жизни гораздо более существенную роль, чем мы обычно думаем. Мало кто возьмет на себя смелость сказать, подобно английскому романисту Форстеру, который открыто отнес еду к числу пяти важнейших факторов человеческой жизни! С вашего разрешения, я его процитирую: «Едой называется повторяющийся изо дня в день прием набора продуктов в специальное отверстие, имеющееся у нас на лице, и процесс этот не вызывает удивления и никогда не надоедает. Пища служит не только для восстановления наших сил, но имеет и свою эстетическую сторону, она может нам нравиться или не нравиться…» Я лично особо подчеркиваю эту эстетическую сторону, именно она превращает кулинарию в высокое и благородное искусство. Милые дамы, предлагаю тост в честь известного римского гастронома Марка Гавия Апиция, автора одной из древнейших кулинарных книг, хотя справедливости ради надо сказать, что до него над ней потрудились другие, прежде всего древние греки…

— Ну разве он не прелесть? — с улыбкой обратилась к Тонке Эва.

— Да-да, древние греки первыми поняли, что жить — значит есть, и сочетали прием пищи с прекрасным и возвышенным. У них даже великие люди не стыдились признаться в пристрастии к пище или вину. Сократ, например, говорил друзьям: «Воистину я люблю выпить. Ибо неопровержимо доказано, что вино, оросив душу, усыпляет заботы, как мандрагора человека, зато возбуждает веселье, как масло живит огонь…» Впрочем, хватит слов, все это вы прочитаете в книге, которую драгоценнейшая пани Тонка, не щадя собственных пальчиков, претворяет в соответствующие авторские листы…

И пошло, и пошло, пока пустые тарелки и бокалы не положили конец этому собеседованию, а в дверях Эва, подхватив Тонку под руку, шепнула:

— Как протекает наша операция?

— Не знаю, — озабоченно ответила шепотом Тонка, — но, кажется, я на это не гожусь.

— Только не сдавайся, держись. — Эва стиснула ей локоть. — Вот увидишь, он еще у нас вьюном завертится! Ты что, не помнишь, как бывало до замужества? Они из кожи вон лезут, лишь бы добиться своего. Вот тебе наглядный пример: Куки.

— Скажешь тоже! — шепнула Тонка. — Ведь он старик!

— Ну и что? Не будь дурой! При случае заставим его пригласить нас к нему на дачу, интересно, что ты потом скажешь! Возьми, почитаешь в трудную минуту… — Эва сунула ей в руки «Лисистрату» в переводе Мигалика[8].

— Ты пойми, я не из тех, кто способен на шантаж. Да еще такими методами. Я люблю его, Эва.

— Но-но, — подруга предостерегающе подняла палец, — а не кривишь ли ты малость душой да и себя заодно обманываешь? Ладно, можешь со мной не откровенничать, ступай…

И так далее, и так далее… Но еще раньше, как раз в ту минуту, когда зазвенели бокалы в честь Гавия Апиция и античных греков, а Ротаридес осторожно разложил инструменты, чтобы восстановить свой параллелепипед по проекту инженера Блоха, раздался звонок. Ротаридес бросился открывать, боясь, как бы не позвонили еще раз и не разбудили Вило, который беспокойно заворочался в кроватке.

За дверью стояла дворничиха, женщина таких внушительных объемов, каких Ротаридесам было не достичь, даже влезь они оба в одно платье, а рядом с ней — неизвестная личность столь субтильная и неприметная, что Ротаридес сперва ее и не разглядел.

— Вы ведь хотели бы поменять квартиру, верно? — тоненький голосок дворничихи как-то странно не вязался с ее мощными телесами, вид которых явно доказывал, что она едва ли довольствуется только эстетической стороной хлеба насущного.

— Да, — кивнул Ротаридес, насторожившись.

— Ну вот, можете договариваться, — продолжала дворничиха. — Это пани Траутенбергерова. — Ротаридес только теперь заметил старушку. — Пришла ко мне, не знаю ли я, дескать, кто хотел бы поменять меньшую квартиру на большую. Я сразу подумала о вас. У пани Траутенбергеровой трехкомнатная квартира тут по соседству, на Лососевой…

У Ротаридеса сердце забилось сильнее, как случалось уже не раз, вернее, не совсем так: до сих пор он или Тонка сами звонили в чужие дома, а если кто-нибудь и заглядывал к ним, то не иначе как по объявлению или по их личному приглашению. В первый раз человек пришел по своей воле, по собственному почину. Значит, она хочет или даже вынуждена меняться, и при этой мысли надежда, естественно, росла с головокружительной быстротой.

— Почему она меняет трехкомнатную квартиру? — спросил он деловитым и чуть ли не безразличным тоном, но на самом-то деле взволнованный до глубины души.

— Национальный комитет вынес постановление, — объясняла дворничиха, в то время как старушка по-прежнему с безучастным видом скромно переминалась с ноги на ногу. — Если сама не найдет поменьше, то ее выселят в официальном порядке. Понимаете, излишки площади…

Ротаридес почувствовал слабость, его даже бросило в жар. Господи боже, мелькнула мысль, неужели счастье все-таки нам улыбнется? Быстро овладев собой, он осторожно протянул старушке руку, словно боялся, что она исчезнет, как мираж.

— Заходите, пожалуйста, поговорим…

— Верно, поговорите, авось и сладитесь. — Дворничиха покивала сразу двумя подбородками, заговорщически подмигнув Ротаридесу маленькими живыми глазками.

В прихожей он помог старушке снять пальто; на миг она вроде бы заколебалась, словно заподозрив, что незнакомец может отнять у нее эту пахнущую старьем, сплошь вытертую коричневую драповую ветошь в разноцветных разводах. Войдя следом за ней в комнату, он быстро, но внимательно оглядел старуху. Платье на ней давно утратило прежний цвет, равно как и оттенок.

Стоя сзади, он видел ее длинную, согнутую дугой спину; если бы старость, ревматизм или застарелая привычка позволили бы разогнуться, она была бы никак не ниже его ростом. На левую ногу она немного прихрамывала.

Он с улыбкой предложил ей сесть, сгорая в душе от нетерпения.

Старуха пристроилась на самый краешек дивана, как посетитель, не желающий рассиживаться, как незваный и не ко времени гость. Скрестила ноги в пестрых шерстяных гольфах грубой вязки, руки сложила на коленях ладонями вверх. Кургузое, мышиного цвета платье и короткие рукава еще больше подчеркивали ее длинные, костистые руки и ноги, ее угловатость, все тело ее казалось окаменевшим. Столкнуться с ней — все равно что напороться на угол стола, невольно подумалось Ротаридесу. Но самое странное впечатление производила ее кожа. На узком лице, на шее и даже на руках она матово блестела, как воск, местами отливая синевой, словно у чисто вымытых и подрумяненных покойников; почти без морщин, но сухая и прозрачная, словно препарированная пленка без признаков жира. Редкие волосы, собранные сзади, были не седые, не каштановые — скорее, цвета ядра грецких орехов, долго валявшихся под деревом на ветру и в ненастье. Губы едва намечены, зато нос занимал главенствующее положение на лице, огромный, горбатый и до того крючковатый, что по праву мог считаться самым орлиным из всех носов, какие Ротаридесу приходилось когда-либо видеть. На глаза, такого же неопределенного цвета, что и платье, она иногда опускала ресницы, которые, казалось, при первом же резком взмахе рассыплются, как истлевшая бумага. Определить возраст старухи было непросто, страшно даже подумать, сколько ей могло быть лет, но наверняка очень много.

— Вы знаете пани Ничову? — без всякого вступления спросила старуха. Голос у нее оказался глухой, хрипловатый.

— Нет, — признался Ротаридес, чем лишний раз засвидетельствовал свою непростительную неосведомленность, так раздражавшую Эву Матяшикову. Дело в том, что пани Ничова, сотрудница соответствующего отдела национального комитета, могла бы повлиять на решение его жилищной проблемы, догадайся он, как другие, более практичные люди, похлопотать у нее об обмене. Она-то и выселяла пани Траутенбергерову из ее слишком большой квартиры.

— Понимаете, у Ничовой сколько уже зарятся на мою квартиру. Видели бы вы, сколько их у меня перебывало! На днях один заявился с детской коляской. Вы, говорит, такая-то? И прямо в комнаты, так и прет с коляской. Представляете, молодой человек? Прямо с улицы прется в квартиру и собирается поставить у меня коляску. «Я, говорит, уже был у пани Ничовой, она знает. Вы переедете в мою квартиру, потому что мне она мала». А где, спрашиваю, находится ваша квартира? «На такой-то улице, отвечает, одиннадцатый этаж». Это с моими-то больными ногами? Если бы вы только знали, молодой человек, как мне трудно ходить… Еле-еле дотащусь до магазина и назад, на автобус и думать нечего после того, как мне зажало ногу между дверьми. Я, знаете ли, не успела вовремя выйти, а водитель закрыл двери и тронулся с места, паршивец этакий! Так и поволок бы меня, если бы не люди… С того дня я и хромаю, а этот с коляской: «При чем тут ваша нога, там лифты». Знаю я ваши лифты! Может, они вечно сломаны… Тогда что делать, а? Как вам это понравится, молодой человек!

Старуха с трудом вытянула перед собой левую ногу, спустила гольфы и даже поддернула платье. Ротаридес смущенно наблюдал. Чуть ниже острого колена по внутренней стороне ноги тянулась цепочка белых шрамов. Кожа вокруг сморщенных островков была бурая, жилистая и без единого волоска. И тут Ротаридеса взяло сомнение: откуда эти пятна вокруг шрамов, то ли это старая кожа, то ли просто глубоко въевшаяся в поры грязь? Старуха любезно предоставила ему любоваться своей ногой — шрамы и впрямь окружала сплошная корка заскорузлой грязи. Ротаридес, притворившись, что не заметил этих застарелых наслоений, внимательно осмотрел больную ногу, сочувственно кивая головой. Когда Траутенбергерова снова подтянула гольфы, у него отлегло от сердца.

— Ничова, знаете ли, уже продала мою квартиру, — продолжала старуха, — получила мзду, и этот с коляской решил, что выкурит меня отсюда. Но я выставила его за дверь! Должно быть, после этого он побежал к ней, взял свои деньги назад, потому что она примчалась ко мне злая как собака. «Бабка, — кричит, — я ведь вам велела искать самой квартиру, а не то выселим вас в принудительном порядке и поедете в Петржалку[9]!» Что-о? — говорю. Меня — за реку, в Петржалку? Желаю остаться в этом районе и обязательно на первом этаже… «Пожалуйста, говорит, коли найдете, только, смотрите, быстро». И найду, говорю ей прямо в глаза, сама найду, мне ваших клиентов не надо!» Повернулась и ушла. И вот получаю официальный форшрифт[10], сплошь печати и параграфы… Что вы на это скажете, молодой человек? Мыслимое ли дело — выбрасывать меня вон вместе с моим Владиком!

— Вы живете не одна? — вытаращил глаза Ротаридес.

Старуха как будто только и ждала этого вопроса: выжала слезу и, по-детски жалобно скривив рот, начала всхлипывать:

— Внучек, сиротинка моя! Мама у него умерла в январе…

— Весьма сочувствую… — пробормотал Ротаридес, окончательно растерявшись. У него язык не поворачивался попросить старуху говорить тише, хотя Вило опять беспокойно заворочался в кроватке и зачмокал губами, что обычно служило предвестием пробуждения. Ротаридес на цыпочках приблизился к кроватке и прикрыл сына.

— Знали бы вы, какая это была красавица! — сокрушалась Траутенбергерова, уставившись на кресло, словно не видя сквозь слезы, что в нем никто не сидит, — Тридцать три года всего. А какие у нее были роскошные волосы, вы бы видели! Я вам потом покажу ее фотографию. А как она пела! Вы, молодой человек, может, слыхали ее, пела она с ансамблем в «Парке», знаете этот бар?

— Нет, я там не бывал, — несмело признался Ротаридес — ему куда приятнее было бы сказать старухе, что он видел и слышал ее дочь. Решив, что надо как-то выразить свое участие, он спросил: — Отчего она умерла?

— Да все ее этот… — Голос старухи снова дрогнул. — Говорила ведь ей: дочка, не выходи за него, или сама не видишь, что он за человек? Просто-напросто ниманд, ничтожество! «Но, мамочка, мы же должны пожениться…» Понимаете, они поставили меня перед фактом, волей-неволей пришлось согласиться, чтобы позора избежать. Как она его любила! А он… и говорить неохота. Такая была красавица, так хорошо пела, все мужчины на нее заглядывались. А он стал путаться от нее со шлюхами. Был у него мотоцикл, знаете ли, как-то раз в субботу заводит мотоцикл, дескать, на рыбалку еду, да она знала, что он опять к любовнице, и не пускает его. Схватилась за поручень, а он как огреет ее удочкой, прямо по глазам… Она как закричит не своим голосом: «Ой, мамочки», отпустила поручень, он и уехал. А когда вернулся, понял, что навеки лишил ее зрения… Жить с ним дальше мы не могли, да нам сейчас же и квартиру выделили, а дом-то еще не достроен. Вон там, внизу, молодой человек, мы натянули брезент, под ним спали и жили со всем геретом[11], ждали: вот только строители уйдут, сразу и вселимся… Но с той поры начала у меня дочка чахнуть, если раньше была веселая, то теперь все грустила. Однажды осенью и говорит мне: «Мамочка, я скоро умру!» Побойся, говорю, бога, перекрестила ее, сама подумай, каково мне, такой старой, твоего Владика растить? Ну, она вроде малость отошла, подружилась было с одним слепцом, он потом ходил к нам, все держал ее за руку и слушал, как она поет. Он даже хотел на ней жениться, да она только о том первом, о своем изверге думала, все не могла забыть, как он с ней обошелся. Училась у этого слепенького ходить по улице, а кончилось тем, что упала с лестницы… Зимой заболела воспалением легких, совсем слегла да так и не встала, сегинька[12] моя…

У приунывшего Ротаридеса вертелся на языке вопрос о больнице и врачах, но Траутенбергерова так зарыдала, что оставалось лишь ждать, когда она успокоится.

— Представьте, ее извергу и этого было мало! — заговорила она с новой силой. — Затеял судиться со мной из-за Владика, дескать, я его плохо воспитываю и сына должны передать ему, отцу. Владушко, говорю, положи одну руку вот так на сердце, другую вот так подними, — старуха изобразила все это в лицах, — и скажи: «Пан судья, я, Владушко Гатар — это его фамилия по отцу, — клянусь вам, что хочу остаться с бабушкой!» Научила его, как надо сделать. А на суде говорю перед всем народом: «Господа судьи, вы сами знаете, как этот человек поступил с моей дочерью, теперь она у меня умерла. Мой Владушко на мне с первого дня, с первой пеленочки. Знаете, сколько он весил при рождении? Думаете, его отец это знает? Кило восемьдесят! Никто не верил, что он выживет, но я, как видите, его вынянчила! Крапиву собирала, корешки, заваривала настой, лишь бы он окреп. Я его баюкала, первую конфету не отец, а я ему дала! И вы собираетесь отнять его у меня?» Владушко на это как заплачет, как подбежит ко мне, как закричит: «Бабушка, бабушка, я хочу остаться с вами…»

Ротаридес чувствовал, что окончательно выдохся, делать участливый вид уже не хватало сил. У него затекла шея и лицевые мышцы, казалось, еще минута — и он взорвется, пусть даже опять рухнет долгожданный обмен квартиры. Старухин рассказ местами вызывал сомнения, хотя Ротаридес допускал, что в запальчивости она иногда заговаривалась.

— Бедняжка после смерти матери все убивается. — Успокоившись, старуха переменила тон. — Он, знаете, такой слабенький, не то что другие дети. Учеба дается ему с трудом. А ведь еще приходится ездить в школу в Рачу, через весь город, каждое утро дурх[13] весь город….

Специальная школа! — сообразил Ротаридес.

— Не может он забыть свою мамочку, — продолжала старуха. — Уж очень он ее любил. Еще и теперь иной раз ляжет на кровать, на которой она умерла, и плачет: «Мамочка, родненькая!» Потом скажет: «Бабушка, я отсюда никуда не поеду, потому что здесь моя мамочка умерла…» Судите сами, молодой человек, какое детство выпало на долю этого мальчика! Отец на него деньги дает, ничего не скажу, и я получаю помощь… Все на внучка трачу, самой-то мне много ли надо. Видите платье, молодой человек, я получила его на рождество от Красного Креста, другого у меня и нет. На мне ведь вся одежда только из посылок на рождество, да мне и того хватает… Целый год хожу в одном и том же!

И вряд ли хоть раз выстирает, подумал про себя Ротаридес, все еще под впечатлением осмотра грязной старухиной ноги.

— Ем я тоже не ахти сколько. На завтрак молоко, на обед молоко, на ужин опять молоко. Мой желудок ничего другого уж и не принимает. Скажите, молодой человек, сколько бы вы мне дали лет?

Ротаридес беспомощно развел руками, выпятил нижнюю губу. Мысленно он прикидывал, какую бы назвать цифру. Желательно меньше, чем на самом деле, но и не настолько занизить, чтобы это бросилось в глаза.

— Ну… трудно сказать… шестьдесят… пять, — наконец сказал он, запинаясь.

— Семьдесят девять! — торжественно заявила старуха. — Этой зимой, если доживу, восемьдесят будет.

Если доживет! — подумал Ротаридес, и душа у него ушла в пятки. Как-то раз у них уже был на мази весьма выгодный обмен с одним пенсионером, от его лица действовал сын, все шло гладко, квартира из двух с половиной комнат была почти у них в руках, но они решили отложить обменные дела на неделю и съездить с Тонкой в отпуск, а когда вернулись, то зашел сын и сообщил: у отца инфаркт. Все сорвалось, квартира отошла национальному комитету…

— У меня к вам просьба, молодой человек, — продолжала старуха, — когда мы обменяемся, не могли бы вы изредка приходить к Владику и помогать с уроками? Не дается ему, знаете, учеба, а я, старая, ничего в таких делах не смыслю. Дворничиха говорила, что вы учитель…

— Да-да, конечно, — пообещал Ротаридес, обрадованный, что разговор наконец перешел к делу. — Не хотите осмотреть нашу квартиру?

— Зачем? Зачем вас утруждать, и без того помещала… Соседние квартиры я знаю, они небось все одинаковы, верно?

— Да, совершенно одинаковы.

— Главное, что тут близко и на первом этаже. Одиннадцатый этаж, подумать только! Я этих дружков Ничовой отважу, на моей квартире ей не нажиться, нет! А вас, молодой человек, попрошу об одном: бумаги и всякие хлопоты возьмите на себя, потому что мне с моими-то ногами…

— Разумеется! — перебил ее Ротаридес. — Всю беготню я беру на себя. Давайте откровенно, пани: мы готовы договориться с вами и о некоторой сумме…

— Нет! — Она отрицательно махнула рукой. — Я не Ничова, мне таких денег не надо. Вы только должны зайти к ней в национальный комитет и сказать: пани Траутенбергерова нашла обмен, будет со мной меняться! Пускай оставят меня в покое…

— Конечно, — кивал Ротаридес. — А когда можно посмотреть вашу квартиру? Жена обязательно захочет посмотреть…

— Приходите когда вздумается. Хоть нынче вечером или завтра, в воскресенье. Не бойтесь, я всегда дома, в крайнем случае выйду посидеть внизу на лавочке, если погода будет хорошая, найдете меня там.

— Мы придем завтра, — быстро сказал Ротаридес.

— У меня три комнаты, — подтвердила еще раз старуха. — Не очень большие, одна проходная, не изолированная, от нее две двери в две другие, но вдоль всей квартиры балкон и не слишком высоко, всего на втором этаже. Если вам не понравится…

— Почему же не понравится? — не удержался Ротаридес. — Вы же сами видите. Такая теснота, ребенок вон в углу…

Старуха заохала и поднялась. Отдышалась и шаркая заковыляла к выходу.

— Извините, что отняла столько времени, — проговорила она сдавленным голосом, с трудом переводя дыхание.

— Господи! — вдруг ужаснулся Ротаридес. — Ведь вы не сказали ваш адрес!

— Соседки бы вам сказали, — успокоила его старуха. — Но можете записать: Альжбета Траутенбергерова, Лососевая, 13, второй этаж.

Тихонько закрывая за ней дверь, он услышал, что на площадке ее остановила Рошкованиова и они завели разговор. Рошкованиова ни одного нового человека не пропустит, подумал он раздраженно; дорого бы он дал, чтобы узнать, о чем по-венгерски беседуют старухи. Внезапно его охватил страх: ведь он откровенно избегал эту Рошкованиову, а что, если она отговорит старуху или найдет ей другой обмен? Только убедившись, что разговор окончен и дверь в подъезде хлопнула на прощанье, он вздохнул с облегчением.

Примерно через полчаса после ухода Траутенбергеровой вернулась Тонка.

— Нет, ты мне просто не поверишь! — Он встретил жену с сияющим видом, ему не терпелось поскорей выложить ей всю эту почти неправдоподобную историю.

Но так уж водится: человек, не видавший чуда воочию, склонен сомневаться. Так и Тонка — она приняла его рассказ куда более сдержанно и недоверчиво, чем он ожидал. Правда, слушала внимательно, расспрашивала о подробностях, не скрывала удивления, но ликования Ротаридеса не разделяла.

— Забыл, сколько раз мы точно так же радовались? — предостерегала она его.

— Верно, но такого еще никогда не было. Ну могла ли ты даже предположить, что в один прекрасный день к нам по своей воле явится старушенция и предложит большую квартиру? И не потребует за обмен никакой платы? Тонка, она же еще и извинялась: «Простите, если задержала вас…» Она, с ее большой квартирой, мне с этой каморкой, представляешь?

— Вот это-то и странно… — покачала головой Тонка.

— Ей приспичило меняться еще больше, чем нам! Если она не поторопится с обменом, ее погрузят в фургон — и айда за реку! Старуха этого боится.

— Помнишь, когда умер тот старик сторож… как же его звали?.. Когда он умер от инфаркта, я с тех пор знаю, что даже почти готовый обмен до самой последней минуты ни от чего не застрахован. Я лучше погожу радоваться, пока не въеду в ту квартиру.

— Но надежда-то у нас по крайней мере есть? Да еще какая! Во какая! — Ротаридес весело развел руки. — Можешь ты радоваться надежде или нет?

— Могу, — улыбнулась Тонка.

— Главное, думай о том, что у нас появился шанс. Не исключено, что через неделю мы уже будем жить в большой квартире. А пока можно хоть помечтать…

— Дотерпеть бы до завтра, — вздохнула Тонка — Жаль, что меня не было дома… Почему ты не сказал ей, что мы придем смотреть прямо сегодня? Надо ковать железо, пока горячо… А если ей еще раз намекнуть, что мы готовы приплатить…

— Осталось проспать одну ночь. — Ротаридес обнял Тонку, широко улыбаясь и даже не замечая ни винных паров, ни других чужих запахов, которые она принесла с собой и среди которых, как змея, нахально вился сильный аромат одеколона марки «Золотой тигр», специально для холостяков-модников. Им пропиталась даже взятая у Эвы «Лисистрата», которая теперь была небрежно засунута между Овидием и Петром Цамензиндом на полке любимых Тонкиных книг.

В эту ночь Тонка вопреки принятой было ею тактике нарушила обещания, данные приятельнице, и сама была тому рада. Они предались любви — сначала поспешно и нетерпеливо, потом смакуя каждое движение и касание, заново переживая вкус уже изведанного губами тела, влажного от пота, теплого и шелковистого. Но тут их сборное ложе разъехалось, и они провалились в яму, прямо на ковер.

— Может, когда-нибудь мы и скажем, что вот так заниматься любовью было интереснее, чем на приличной кровати, — заметила Тонка, — но я просто всю спину отбила.

Они поправили подушки, постелили простыню и одеяла, но уже ничем не укрылись, чтобы немного остыть.

— У нас с тобой все еще не так плохо, — удовлетворенно ответил Ротаридес. — Не так плохо, как я думал всю неделю…

— Что значит — плохо?

— Ну… почти так же, как в былые времена, когда я ходил к тебе в общежитие. Побыл бы еще… да Ротапринт уже объявляет по внутреннему радио: «Время посещений истекло!»

Тонка тихонько засмеялась в темноте:

— Ох уж этот Ротапринт… Нос красный, а как выпьет, похотливо облизывается… Постучит в дверь и кричит: «Спрячьте того парня! Я все вижу!» А у соседней двери: «У вас там никого нет? Вечно у вас беспорядок, надо будет доложить куда следует…» На самом-то деле ему самому хотелось забраться к девочкам, погреховодничать… Через полгода его выгнали, и поделом.

— Да, но потом ребятам приходилось лазать по водосточной трубе. И один сломал себе позвоночник…

— Ты-то ни разу не лазил…

— Это упрек?

— Конечно.

— Не говори таких вещей. Темно, мне не видно, смеешься ты или нет.

— А если не смеюсь? — поддразнивала Тонка.

Они притихли, из угла комнаты доносилось ровное дыхание Вило.

— Помнишь нашу первую перину? — спросила она.

— Ту, что под за́мком?

— Разумеется, другой у нас никогда и не было.

— Помню, там была еще целая груда орехов и груш на полу в громадной пустой комнате, что нам хотели сдать. И как я чуть не до слез расстроился, когда они заявили: «Только, знаете, при одном условии: супруги — да, но ребенок — ни в коем случае. Скажите, молодая пани, вы не беременны?»

— Ужасно я боялась эту женщину, какая она была строгая, ну просто каменная. Женщину беременностью не разжалобишь. Но на ее мужа слезы подействовали.

— И благодаря ему мы в совершенно пустую комнату притащили в узле нашу огромную перинищу.

— И она пролежала там без малого год, хотя мы там так и не жили… Как только мои слезы были забыты, она принялась обрабатывать своего супруга, пока в конце концов не убедила, какую обузу они взвалят на себя, если пустят супружескую пару с ребенком. Типичный добряк подкаблучник.

Они умолкли, и оба мысленно вернулись в ту ненастную ночь, когда переступили порог хорошо натопленного дома и им казалось, что они попали в какой-то сказочный дворец. Его владелец несколько раз повторил, что он рядовой член сельскохозяйственного кооператива и что дом этот он с помощью друзей построил всего за один сезон. Он с шумом распахивал перед ними одну за другой двери бесчисленных комнат, зато в детскую вошел на цыпочках и, нагнувшись над термостатом, проверил, поддерживается ли заданная температура… В холлах пришлось идти сквозь строй фикусов и рододендронов, ноги утопали в мягких коврах, над самой головой висели лампы под большими абажурами, кое-где валялись неубранные игрушки. В комнате, которую им предложили, был только голый паркет и одуряюще пахло фруктами.

— Тот дом выглядел ничуть не хуже, чем вот эта вилла через дорогу, — заключила Тонка. — По крайней мере теперь у нас есть представление о том, как люди живут, верно?

— А ты забыла, что тот разбогатевший сельский труженик долгое время сам снимал комнату?

— Знаю, знаю. Жена ночевала у него тайком, а если им хотелось помыться, надо было идти к хозяйке на кухню, потому что ванна стояла под столом. И жена, ради того чтобы жить с мужем под одной крышей, вынуждена была каждый день готовить старухе диетическую пищу, ведь у нее было заболевание желчного пузыря.

— Наши хозяева любили вспоминать о тех днях. А ты заметила, как они молодели при этих воспоминаниях?

— Им-то хорошо вспоминать, а у нас такого дома никогда не будет. Ты не член сельскохозяйственного кооператива, нет у тебя друзей строителей… Такой дом, наверное, обходится дороже всего на свете.

— Дороже всего на свете обходится зависть, — провозгласил Ротаридес. — Забыла наш старинный лозунг? Когда-то он даже висел у нас на стене: «Мы можем позволить себе все, кроме зависти. Зависть съедает нашу любовь».

— Праздники проходят быстро, — печально отозвалась Тонка. — А после праздника лозунги и транспаранты убирают. Самое трудное — жить в будни…

— Давай попробуем еще раз дать клятву, что не будем завидовать!

Но не успели они произнести заветную клятву, случилось такое, что у них все вылетело из головы: вдруг раздался леденящий душу утробный крик, напоминающий то звериный рев, то жалобный плач младенца. В первое мгновение Тонка метнулась было к кроватке Вило, но тут же сообразила, что загадочные звуки идут снаружи. Вопли с высочайшей ноты переходили в басовые, им вторил раскатистый хрип, вновь сменявшийся пронзительным многоголосьем в различных тональностях.

— Кошка, — догадался наконец Ротаридес. — Случка, а подумаешь — подыхать собралась…

— По-моему, ты ошибаешься. Может, с ней что-то приключилось?

Истошное мяуканье становилось все надрывнее, в нем все настойчивее звучала боль и злобное кошачье отчаяние, взывающее к ночному небу. Ротаридес высунулся из окна. С балкона ближайшей виллы кто-то светил мощным фонариком на стену их дома.

— Эй, вы! — окликнул Ротаридеса глухой, полусонный мужской голос. — Помогите же кошке! Ее прищемило в подвальном окне прямо под вами.

Ротаридес посмотрел в сторону противоположного дома и разглядел на балконе силуэт, но тут же его ослепил свет фонарика; он вернулся в комнату.

— Кто это?

— Да тот, с валютной косилкой…

— Почему он сам не вытащит кошку, раз ее видит?

Ротаридес молча натянул пижамные брюки и стеганую силоновую куртку — первое, что попалось под руку на вешалке, — и, повозившись с ключом у двери, вышел наконец на площадку перед домом, освещенную слабыми отблесками неоновых огней из-за боковой стены и фонариком с противоположной стороны улицы. В подвальном окне над самой землей извивался черный клубок, время от времени сверкали два круглых огонька цвета патины. Бедную кошку защемило между рамой приоткрытого окна и ребром оконного проема, как в расщелине дерева, с каждым движением она все глубже и глубже проваливалась в сужающуюся книзу щель. Плохо дело, подумал Ротаридес, а что, если ей уже переломило хребет…

— Ну, ну, милая… как тебя туда угораздило? — приговаривал он, осторожно протягивая руку. Но, прежде чем он дотронулся до нее, она фыркнула, как черт, и полоснула его острыми когтями. Теперь уж и он зашипел от боли и, отпрянув назад, прижал к груди поцарапанную руку.

— Что с вами? — кричал мужчина из дома напротив, навалившись на деревянные перила. — Вы только ее чуть-чуть приподнимите. Она потом сама выпрыгнет.

— Легко сказать! — Руку щипало, горло перехватывало от злости. — Она царапается как бешеная.

— Варежки! — вполголоса окликнула его Тонка. — Держи…

Ротаридес быстро надел сброшенные из окна старые варежки, но после предыдущей попытки и они показались ему не слишком надежной защитой. Лучше бы кожаные, рассуждал он. Не дай бог, еще вцепится мне в рожу… Собрав все свое мужество, он подкрался по стене, сбоку схватил кошку поперек живота, а второй рукой прижал ей передние лапы. Вопль поднялся на октаву выше, и в ответ подключился рев уже изнутри дома. Вило проснулся как раз вовремя, чтобы вступить в дуэт. Ротаридес еще, держал кошку за лапы, как вдруг… теплая струя опрыскала рукав куртки, стекла на фланелевые пижамные, брюки и закапала на дорожку. Обмочила-таки меня, ошеломленно подумал Ротаридес и опять отступил.

В подвале зажегся свет, по проходу между стеной и дощатой перегородкой к окну пробирался какой-то мужчина. Через грязное, покрытое слоем пыли стекло Ротаридес при всем старании не мог разглядеть незнакомца. Тот, подвинул к стене ящик, влез на него. Потом просто снял, крючок и опустил раму на бетонный выступ. Смахнув лапами мусор и пыль с карниза, кошка перепрыгнула через лужицу на дорожке, вильнула спинкой и скрылась из виду.

— Добрый вечер, — учтиво поздоровался Ротаридес, стараясь держать подальше свой мокрый рукав. — И вас тоже подняла с постели?

Бывший продавец пива натужно кашлял, его короткая борцовская шея напрягалась, астматическое дыхание с трудом продиралось к мясистым губам, в уголках которых пузырилась слюна. Взъерошенные каштановые волосы были все в паутине и перьях.

— Не выношу, когда животное мучается. — Он отряхнул с толстого живота песок и пыль, которыми напоследок обдала его кошка. — Прямо сердце разрывается.

Мужчина из виллы напротив погасил фонарик и убрался восвояси. Если он и пожелал им «спокойной ночи», то они этого не услышали.

— Пускай жена смажет вам руку перекисью, — посоветовал продавец пива.

— Да ничего серьезного, — ответил Ротаридес, хотя руку саднило все сильнее.

— Эта зверюга может когтями такое вам занести, обязательно надо продезинфицировать.

— Я чем-нибудь обработаю.

— Когда бессловесной твари больно, она ведь не понимает, что с ней происходит, — рассуждал продавец пива. — Вот человек — другое дело. Иной раз спасешь ему жизнь, а он через неделю пойдет в лес и повесится на суку. Животное себя никогда не лишит жизни, ни в коем случае не лишит.

— Вы правы, — засмеялся Ротаридес, с восхищением вспоминая, как сосед играючи управился с фырчащей бестией. Как это ему самому не пришло в голову, что к кошке надо подходить сзади?

— В «Ривьере» был у меня один постоянный гость, — продолжал продавец пива, видя, что Ротаридес не торопится уходить. — На велосипеде ко мне приезжал. И вот однажды вместе с велосипедом взобрался в лесу на сторожевую вышку. Втащил велосипед по лестнице на самый верх, а потом пальнул себе в голову. Ну скажите, что это такое? Насмотрелся я за долгие годы на посетителей из-за своей стойки. И с тех пор больше уважаю животных. Животное напоить допьяна можно только насильно, и насильственно можете лишить его жизни, само оно себя не лишит. Ну, спокойной ночи!

Он слез со скрипучего фанерного ящика, на ходу вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ах ты мой герой! — приветствовала мужа Тонка, все еще укачивая проснувшегося Вило. — Как от тебя мышами несет!

— Еще бы не несло! — огрызнулся Ротаридес. — Помнишь, как Вило описался в автобусе у меня на руках? Теперь то же самое со мной проделала кошка.

— Бедняжка! — засмеялась Тонка, отдернув на всякий случай руку от мужниной куртки. А когда опрыскивала царапину жидким пластырем, внезапно встревожилась:

— Черная кошка! Она ведь черная была, да?

— Ну и что?

— Надо было ей нам попасться именно сегодня. Только бы это не оказалось дурной приметой…

6

После долгих звонков дверь наконец приоткрыли, но всего лишь на длину цепочки, удерживающей ее с внутренней стороны. Подозрительный мутный старухин глаз, колючий, как булавка, несколько раз смерил Ротаридесов с головы до ног. Наконец звякнула защелка цепочки, и дверь распахнулась.

— Здравствуйте! Вот мы и пришли посмотреть квартиру, — весело, но не совсем уверенно проговорил Ротаридес.

Тонка улыбнулась робко и виновато, как бы извиняясь, что выступает в роли просительницы. Ей было жалко Вило, они оставили его перед домом, пристегнув ремнями в прогулочной коляске. Ротаридес настоял на том, чтобы не брать его с собой наверх. Может быть, позже, в зависимости от того, как пойдет дело. После рассказа старухи о посетителе с ребенком в коляске вторгаться всем семейством было бы неблагоразумно.

— Вас послала пани Ничова? — зловеще спросила Траутенбергерова. Ни один мускул не дрогнул на ее узком изможденном лице, она и бровью не повела, словно впервые видела Ротаридеса.

Забыла! Ротаридеса охватил страх, словно он столкнулся с необъяснимым физическим явлением.

— Пани Траутенбергерова! Вы же вчера были у нас, помните? Ястребиная улица, квартира на первом этаже. Вас привела дворничиха…

Очевидно, старуха что-то вспомнила. Сердитое выражение сменилось бессильной, больной улыбкой.

— Вы на меня не обижайтесь. У меня столько народу перебывало!

— Так вы позволите нам посмотреть?

— Проходите, проходите. У вас ведь однокомнатная квартира, не правда ли?

Тонка хотела было ответить, но у нее словно пропал голос. Она взглянула на мужа, в глазах ее выразилось удивление, тревога и смутное недоброе предчувствие.

Первым делом Ротаридес приметил ручку, видимо на двери в уборную, бог весть почему обмотанную толстой тряпкой, которая в свою очередь была перевязана алюминиевой проволокой. Пол и стены в прихожей безобразно голые, давным-давно не крашенные, а стены к тому же еще и закопченные. Поначалу они решили, что в прихожей царит полумрак. Такое впечатление создавал черный сальный налет на стенах; впрочем, где повыше, было посуше и побелее. Сквозняком распахнуло дверь ванной, оба невольно заглянули туда и не поверили своим глазам: ванна, облицованная голубым кафелем, была доверху заполнена песком, из которого торчали зеленые ростки петрушки, моркови и еще чего-то непонятного, а в дальнем углу пестрела груда всякой всячины, вероятно — хотя об этом не хотелось и думать — просто какие-то отбросы. Оттуда тянуло гнилью, канализацией, впечатление усугублялось клокотанием воды в стоке раковины. Старуха невозмутимо прикрыла дверь и заковыляла в глубину квартиры — все в том же кургузом выцветшем платье, что и вчера, — носком войлочного тапка отшвырнув с дороги детские ботинки, облепленные засохшей грязью.

На пороге общей комнаты подвальный дух сменился тухлым смрадом непроветриваемого, загаженного жилья, а серый полумрак прихожей — желтоватым полусветом из-за спущенной шторы, заменяющей гардины и занавески. С улицы в заляпанное полотно шторы било солнце, старуха словно боялась впустить внутрь яркий, беспощадно разоблачительный солнечный свет.

— Я больше не выдержу! — шепотом взмолилась Тонка. — Меня мутит.

— Терпи, — прошипел Ротаридес, крепко сжимая ей локоть. — Не забывай, зачем мы сюда пришли.

Они тупо наблюдали, как старуха смахивает с табуретки скомканное тряпье; она предложила Тонке стул с резной спинкой, а сама опустилась на железную кровать возле двери. Постель была не застлана, на матрасе лежало цветастое одеяло без пододеяльника, из розовой подушки выбивалось перо.

— Давай не будем садиться! — прошептала Тонка. — А то мы здесь застрянем.

— Погоди, — шепотом ответил Ротаридес, усевшись верхом на низенькую табуретку.

Тонка подвинула стул поближе к мужу, осторожно скинув с продавленного сиденья подозрительно заскорузлые детские носки.

— Боже мой, — прошептала она так, чтобы старуха ее не услышала. — Если мы действительно сюда переедем, надо будет сначала сделать полную дезинфекцию…

Прижавшись друг к другу, они оторопело озирались по сторонам. В полупустой комнате, кроме кровати, стоял большой, ничем не застланный стол, шкаф с разболтанными дверцами, которые закрывались на свернутые трубкой бумажки, и единственный приличный предмет обстановки — высокие напольные часы с маятником. На столе початая буханка хлеба, от которой кромсали небрежно, тупым ножом, а вокруг недоеденные корки, множество крошек и куски мякиша. Накрошенный хлеб мок и в тарелке с молоком, сбоку валялась ложка с присохшей молочной пенкой, груда немытых тарелок, мисок и ложек громоздилась на краю стола.

— Вы знаете пани Ничову? — строго спросила старуха.

Ответ был ясно написан на лицах обоих супругов, но старуху это интересовало меньше всего; глаза у нее засверкали, подбородок заострился, и вся она стала похожа на маленького хищного зверька, изготовившегося к нападению.

— Думаете, она стала бы гнать меня из квартиры, если бы ее не подмазали? Змея подколодная! Я ей прямо скажу: «Пани Ничова, если вы выселите меня из квартиры, я пойду с моим Владиком на мост, а там возьмемся с ним за руки да и бросимся в Дунай!»

— Ну зачем же так, — пытался урезонить ее Ротаридес.

— Я ей все карты спутаю! Не соглашусь на то, что она мне предлагает, нипочем не соглашусь. Подумать только, в Петржалке, черт-те на каком этаже! Сама поищу. Я вчера была тут недалеко, на первом этаже, муж с женой и ребенком, им нужна большая квартира…

— Так ведь это мы и есть, — осторожно напомнила Тонка.

— Ах да, простите… Совсем голова дырявая. Если не запишу, начисто позабуду. Да-да, вчера я с молодым человеком разговаривала, вас-то я не знаю, вот и запамятовала. Вы мне оставьте бумажечку с фамилией и адресок, я ее за часы спрячу, чтобы не забыть. Эти часы у меня еще от дедушки, если я их не слышу, то и заснуть не могу. Я по ним и дочку, покойницу, учила время узнавать…

Ноздри у старухи задрожали, губы ввалились, из глаз покатились слезы.

— Какая она у меня была красавица, может, вы ее встречали, коли рядом живете. Если вы хоть разок ее видели, то должны помнить, волосы у нее были как огонь, поэтому ее все и помнят…

— Рыжие волосы, говорите? — Весь вид Тонки выражал искреннее стремление вспомнить, лишь бы обрадовать старуху, однако солгать она не решилась. — Я здесь видела только одну женщину с такими рыжими волосами. В прошлом году она продавала цветы в цветочном ларьке возле магазина самообслуживания…

— Это она и была! — просияла старуха.

— Но вы же… — начал удивленный Ротаридес, однако Тонка предусмотрительно толкнула его в щиколотку, и он замолчал.

— Тогда она уже не могла петь. У нее был острый диабет, он-то в конце концов и свел ее в могилу…

— Но вы же сами говорили…

— Вы тоже помните? — с одобрительной улыбкой перебила его Траутенбергерова. — Когда был жив мой муж, он тоже знал в лицо всех прешпорских[14] цветочниц, — многозначительно добавила она. — Ваза у нас никогда не пустовала.

Не успела старуха насладиться смущением Ротаридеса, как Тонка самоотверженно бросилась ему на выручку:

— Мой муж часто сам наводит порядок в квартире. — Она опять обвела взглядом комнату, еле заметной гримаской давая понять, какое неприятное чувство вызывает у нее это запустение.

— Мне-то помочь некому, — отозвалась старуха то ли в ответ на Тонкин намек, то ли просто констатируя факт. — Из национального комитета, правда, прислали тут мне одну… прибираться и готовить, да разве можно терпеть ее пересуды, к тому же всюду нос сует? Наговорила на меня соседям, будто я обращаюсь с ней как с прислугой и что, будь у нее такая дочь, как моя, которая, мол, за деньги таскалась с мужчинами из бара, она бы от стыда и носа на улицу не казала. Вот дрянь безмозглая! Я выставила ее за дверь — брысь! Чтоб ноги твоей здесь больше не было! Я гордая, милая пани. В нашем семействе служанкам не раз указывали на дверь. К вашему сведению, я получила воспитание в Вене… Обратите внимание, пол выскоблен, хотя нога у меня не действует и поясницу так ломит, что врагу не пожелаю. Стирать мне тяжело, да Владушко по мелочи сам стирает, а большие вещи носит к отцу, он тут по соседству работает истопником в школе…

— Я думал, что он не встречается с отцом, — удивился Ротаридес.

— Почему бы ему и не встречаться? Суд присудил его мне, но, если Владушко хочет, он вполне может с отцом видеться. Тот на него аккуратно платит. Да и мне при встрече всегда скажет: «Мамаша, ну почему я ей не верил! Не надо было мне ревновать, она же не виновата, что так хорошо поет и мужчины с нее глаз не сводят!» Не верил, что Владушко его сын, не верил, а теперь в нем души не чает! Еще когда она больная лежала, пришел, молит: «Прости меня за то, что я думал, будто ты такая-сякая…» Сунул ей букет роз, а она и уколись, слепая ведь была, швырнула букет и говорит: «Уходи! Поздно спохватился». Вот как у меня сейчас, так у него слезы текли, у босяка этого, когда уходил. «Мамочка, — сказала мне она, — как я могу простить его после всего, что он со мной сделал?» Она ведь была как картинка, вот он ее и подозревал… Напьется и давай грозить, что изуродует ей лицо: пусть, мол, ни один мужчина на тебя не взглянет. Как-то раз она шла домой, он и говорит: «Знаю я, от кого ты идешь», и стал бить ее прямо на лестнице. Она упала и ударилась лбом о ступеньку, с того дня совсем и ослепла.

— Но вы же… — снова не утерпел Ротаридес, но осекся на полуслове.

— Вы только подумайте, его даже в тюрьму не посадили, пришлось нам и дальше с ним жить! Мы стали просить квартиру, потому что та была его, нам без звука дали, а дом-то еще не достроен… Вон там внизу, молодая пани, мы поставили палатку и жили в ней со всеми вещами и мебелью, ждали — строители уйдут, мы и вселимся. Начали к моей дочери ходить из общества слепых, особенно один, молодой такой, все говорил, что ее там научат плести корзинки и всякое такое, но она совсем потеряла вкус к жизни, раньше веселая была, а потом все грустила. После того, как он приходил прощения просить, она и говорит мне: «Мамочка, я скоро умру!» Ругаю ее, говорю: бога ты не боишься, как же, по-твоему, я одна смогу вырастить твоего Владика? Но она, что называется, опустилась, перестала следить за собой и не вставала с постели, я за ней ходила как за малым дитем, умывала ее и все прочее.

— Почему же вы не положили ее в больницу? — Голос Тонки дрогнул, судя по всему, рассказ старухи да и эта жуткая обстановка вконец вывели ее из себя.

— Милая пани, тому, кто задумал умереть, никакой врач, никакая больница не помогут. Вот на этой самой постели она и скончалась, тихо, как птичка, мы-то думали, она спит… Я сказала Владику — твоя мамочка ушла, а он, горемычный, чует, случилось что-то недоброе, сколько раз меня спрашивал, куда мама ушла да когда к нам придет… Однажды является ко мне весь в слезах и говорит: «Бабушка, я знаю, мамочка умерла на этой кровати». И с того дня все убивается, бедняжка, а как я примусь «пани Ничова да пани Ничова», он мне на это: «Бабушка, мы с этой квартиры не съедем, потому что здесь умерла мамочка…» Вот и вчера, прихожу от вас, спрашиваю: «Ну что, Владушко, будем переселяться на Ястребиную улицу?» Он отвечает: «Никуда мы с тобой не поедем…»

— Пани Траутенбергерова! — В Тонкином голосе звучало изумление и негодование. — Вы же сами твердили, что не желаете ехать туда, куда вас направляет Ничова, что вас больше устраивает наша квартира. Скажите прямо, вы собираетесь меняться или нет?

— Нет! — отрезала старуха, и глаза ее лихорадочно заблестели. — Я Ничовой твердо сказала, что ей меня отсюда не выселить. Пускай приезжают хоть с фургоном, найдут нас здесь у порога. Возьму нож и зарежу себя и мальчика.

— И ребенка не пожалеете? — спросила Тонка, вставая со стула. — Как у вас язык поворачивается такое говорить!

— Пускай грех на душе Ничовой останется! До конца жизни будет каяться… И вам заявляю: не стронусь отсюда, и точка!

— Да разве мы вас выгоняем? Ведь не мы к вам, а вы пришли к нам. Вы сами нас пригласили!

— Не нужна мне ваша квартира! — Старуха даже затряслась, голос у нее срывался, и было ясно, что слова путного от нее уже не услышишь.

Ротаридесы испытали не один удар судьбы, когда обмен в мгновение ока лопался как мыльный пузырь и они оставались ни с чем, но сейчас к разочарованию примешивалось еще и чувство обиды, и она-то помешала им повернуться и, не говоря ни слова, уйти прочь, как требовал того здравый смысл. Позволять гневу взять верх над собой всегда унизительно и непохвально, однако терпению тоже приходит конец, особенно если сидишь и слушаешь лишь потому, что надеешься в итоге чего-то добиться.

— Зачем вы нас пригласили? — напустилась Тонка на старуху. — Думаете, у нас есть время и охота выслушивать вашу болтовню? Надо было сразу сказать: не хочу меняться, и все! А вы вчера еще спрашивали моего мужа, не мог бы он заниматься с вашим внуком, об этом вы тоже забыли?

— Я говорю, как Владушко решил… — проворчала старуха, несколько присмирев и пряча глаза, словно в ней на миг заговорила совесть. — Не позволю нас выселить, скорее за нож возьмусь.

— Это уже совсем бессмысленно. — Ротаридес тоже поднялся и за рукав потащил Тонку к двери. — Пошли!

Бурно дыша, глотая слезы, Тонка остановилась в коридоре, а Ротаридес нерешительно переминался рядом.

Она сбежала по лестнице, не оглядываясь, Ротаридес за ней, на ходу тщетно стараясь придумать, как успокоить, как убедить ее, что самое разумное — махнуть на все рукой. Ротаридес, в отличие от Тонки, не столько возмущался, сколько был глубоко удручен крушением очередной надежды. Будь Тонка расстроена немного меньше Ротаридеса, она бы тоже попыталась умерить негодование мужа, а не искать козла отпущения, каковым в данный момент и стал он. Между тем Вило в коляске выглядел на удивление спокойным, был весь усыпан крошками от печенья и встретил родителей безмятежной улыбкой.

— Скажи, пожалуйста, неужели ты вчера не раскусил, что эта старуха просто ненормальная? — Тонка метнула ненавидящий взгляд на окна со спущенными шторами. — И она еще воспитывает внука! Да ее саму надо взять под опеку. Как тебе могло взбрести в голову, что с ней можно о чем-нибудь договориться? Я подозреваю, что все ее страхи — пустая болтовня, и все-таки кто возьмет на себя ответственность выселить ее? Немудрено, что Ничова от нее в отчаянии…

— Я никак не думал, что она сегодня отопрется от того, что говорила вчера, — пожал плечами Ротаридес. — Вчера она выглядела иначе, совершенно нормально.

— А ее россказни о дочери? На каждой второй фразе мы могли бы уличить ее во лжи. Охота мне было все это слушать! Охота видеть, как она испакостила такую прекрасную квартиру! Эта ванна, эти стены, эта вонища…

— Рано или поздно ее все равно выселят, отправят в дом для престарелых или в больницу, мальчишку заберет к себе отец…

— Думаешь пойти к Ничовой? А вдруг старуха и впрямь зарежется?

— Найдутся такие, кому плевать на любые угрозы.

— Мы не такие, — заявила Тонка. — Для нас здесь шансов нет.

Погруженные в невеселые думы, они печально свернули на Ястребиную улицу, где в воскресное утро царила блаженная тишина, на обочине мостовой стояло с десяток автомобилей, накануне вымытых и начищенных до блеска, изредка встречался одинокий прохожий или семейство, вышедшее на традиционную прогулку, в воздухе мелькали остатки вчерашнего пуха, за открытым окном кто-то терзал на пианино прелюд Шопена, а по соседству радио разносило оглушительные звуки чардаша. Казалось, даже дома сегодня имели какой-то особенно глубокомысленный вид, словно заключали в своих стенах больше тайн, чем в любой будний день, и в то же время больше родственного, общего для всех обитателей, которые укрылись в них основательнее, чем в будни.

У подъезда Ротаридесы повстречали Рошкованиову, она возвращалась из костела в Карловой Веси[15]. В руке старуха сжимала носовой платок и молитвенник, вместо примелькавшегося кашемирового узорчатого платка на ней был черный, вместо кожанки — темно-синее пальто, из-под которого выглядывал подол черной юбки, сзади чуть длиннее, чем спереди; тонкие ножки обуты в туфли на толстой подошве, каблуки сбоку сношены до половины. Глазки за толстыми стеклами очков засияли, открылись в улыбке редкие, но еще крепкие зубы, и словно ясновидящая, она тотчас догадалась, откуда соседи идут с такими похоронными лицами:

— Ходили к той карге?

Ротаридес вспомнил, как стоял под дверью, когда Рошкованиова остановила уходившую от них Траутенбергерову, и без толку выслушал их разговор по-венгерски. Может, от нее удастся узнать хоть что-нибудь достоверное, обрадовался он.

— Скажите, что это за человек? Она такого наговорила, что голова идет кругом…

— От нее правды не дождетесь. — Рошкованиова, махнув рукой, улыбнулась с видом человека, знающего всю подноготную. — Да и кому охота хвалиться своей дочерью… проституткой? Она ведь и в тюрьме отсидела. Пила, как лошадь, хотя была больна. Сахар у нее повысился, от этого она и ослепла, потом схватила воспаление легких и померла. Старая после этого жила одна, а как только ее начали гнать из квартиры, взяла к себе внука, он у нее только ночует, а ей лишь бы сохранить за собой большую квартиру, на самом-то деле малый у отца живет. Тот работает в школе истопником. Намучился, сердечный, с женой, не знал, какой хомут вешает себе на шею… Золотой человек, о мальчике уж так заботится, хотя сам и одинокий! А теперь старуха уломала его посылать к ней мальчонку, дескать, с какой стати уступать квартиру задаром, когда можно на ней капитал нажить. А с вас сколько она запросила?

— Нисколько, — удивленно замотал головой Ротаридес.

— Хм… должно быть, побоялась с вас просить. Ждала, ждала, а когда вы сами не предложили, заявила, что не уедет из квартиры ни за что на свете. Так я говорю?

— Примерно, — кивнул Ротаридес.

— А мне показалось иначе, — отрезала Тонка.

— Пани золотая, — повернулась к ней Рошкованиова. — Верьте слову, она за грош готова удавиться. Люди говорят, матрасы у нее битком набиты сотенными, а при этом… да вы сами видели, какая у нее грязища. Как только сыграет она в ящик, в этих матрасах, право слово, целый клад отыщется. Кто бы к ней ни пришел, она рассядется на постели, ровно клуша, не иначе как боится… При вас тоже небось на кровати сидела? Даже мальчонку близко не подпускает…

— Ладно, ладно, — оборвала ее Тонка, — нас это не касается. Если бы мы знали, что она за человек, и не подумали бы идти к ней.

Вынув из кармана чехольчик с ключами, она протянула их мужу, а сама взяла Вило из коляски на руки, давая недвусмысленно понять, что разговор окончен. Однако у самых дверей квартиры Рошкованиова с заискивающей улыбкой снова загородила им дорогу.

— Извините, можно задержать вас еще на минутку? Я только сбегаю принесу тут одну вещь. Мне бы лучше с вашим мужем…

— Пожалуйста, — буркнула Тонка и ушла с Вило, между тем как Ротаридес нерешительно мялся на пороге.

Забыв оставить дома молитвенник, старуха выбежала на площадку с листком белой бумаги в руке и протянула его Ротаридесу.

— Что это такое? — ошеломленно спросил он, пробежав несколько строчек, выведенных печатными буквами.

— Да у меня тут все написано, мол, я женщина порядочная, и никто из жильцов не имеет ко мне никаких претензий, — защебетала Рошкованиова. — Все из-за этой… — Она кивнула в сторону двери соседки Твароговой. — Возьму и отнесу бумагу в национальный комитет. Мне уже многие подписали…

Ротаридес молча взял из прихожей валявшуюся там ручку, приложил листок к двери и внес свою аккуратную подпись в столбик неразборчивых фамилий. Старуха даже засветилась от признательности и беспрерывно кланялась.

— Вы благороднейший человек, пан Ротаридес! Ваша жена должна быть счастлива, что у нее такой муж… Между прочим, я говорила вам, что ко мне приедет дочка из Будапешта?

— Говорили, — промямлил Ротаридес и захлопнул дверь. В прихожей прислонился к двери и облегченно вздохнул. — Сегодня мне чудится, Тонка, что весь мир заполонили старые люди… И средняя продолжительность жизни все возрастает и возрастает. Хороша перспектива!..

Но это был еще не конец. Не прошло и получаса, как раздался звонок, и перед Ротаридесом предстала по-военному подтянутая, строгая Тварогова с точно таким же, что и Рошкованиова, манифестом в руке.

— Если вы считаете, что я женщина порядочная и ничей покой в доме не нарушаю, то подпишитесь!

И Ротаридес взял ручку и расписался, правда, менее старательно, чем в первом случае. Вот так из вежливости и становятся оппортунистами, заключил он со вздохом.

После обеда на скорую руку, прошедшего в молчании и даже без обычных выкрутасов Вило, Ротаридес стал рыться в книгах на шкафу, и ему на голову посыпалась целая груда небрежно уложенных томов. При падении один из них раскрылся, Ротаридес поднял его и машинально прочел:

«Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обухом и все по темени…»

Ротаридес закрыл книгу в черно-желтой обложке с изображением зарешеченного окна, стиснутых рук и лежащего навзничь человека и взглянул на заглавие: «Преступление и наказание». Его бросило в жар, охватил настоящий ужас: что за вздор? Почему именно сейчас это попало мне в руки?

— Что ты там наделал? — Тонка выглянула из ванной, где собиралась снова стучать на машинке.

— Ничего особенного. — Он быстренько водворил Достоевского на прежнее место и, стоя на коленях, собрал остальные книги.

— Почему у тебя все валится? Хуже маленького, — упрекнула Тонка.

Пыль с давно лежавших в забвении книг щекотала в носу, Ротаридес еле удержался, чтобы не чихнуть. Совпадение налицо, подумалось ему. Траутенбергерова и процентщица. Сидит в своей конуре и только отравляет всем жизнь. А чего бы я мог достичь при ее квартире и деньгах, если только они действительно существуют! Какое она имеет право мешать мне, срывать мои великолепные планы, ведь здесь мне негде развернуться. Я мог бы принести немалую пользу и, так сказать, с лихвой окупил бы смерть старухи… Однако Раскольников поплатился за это, да и никому такое не может сойти безнаказанно, ибо человек не имеет права даже строить на этом свои расчеты, придумывать себе мораль… В самом деле не имеет права? Да разве аморально, разве преступно только убийство? Тот, кто тогда вытащил у меня деньги, разве он мучился угрызениями совести?.. Ротаридес поспешил подавить в себе навязчивые грешные мысли. Вскоре он уже сидел в кресле с потрепанной брошюрой Мостепаненка, готовясь к своей следующей лекции.

В ванной Тонка заложила в машинку два листа бумаги с копиркой, но едва лишь успела мельком прочитать начало длинной фразы, которую предстояло печатать («Из глазниц бараньей головы шел пар, рис издавал все более аппетитный аромат, и раскосые повара с нарастающим волнением суетились у котла…»), как вдруг ее охватило отвращение, и она решила: не стану сейчас это печатать. Вытащив из машинки бумагу и заменив ее другой, неформатной, она принялась отстукивать первое, что пришло в голову: «Почему бы нам не вернуться на родину, почему не уехать из этого города, который делает все, чтобы от нас избавиться?» Немного подумав, она продолжала: «Одна сослуживица на работе недавно сказала мне: «Открываю шкаф, перебираю платья одно за другим и вдруг вижу: ведь у меня нет почти ничего, что не вышло бы из моды, aus der Mode!» Такие вот дела. В платьях, в которых когда-то мне было хорошо, сейчас уже нельзя хорошо себя чувствовать. Да и родной дом теперь уже не тот, что прежде. От него осталась лишь вереница воспоминаний, хранящихся в шкафу, как и те старые платья, я могу рыться в них, вспоминать, с кем я была в том или другом платье, на танцах или на прогулке у реки, но надевать их мне уже неохота…» На этом месте она вдруг спохватилась: кажется, получается какая-то ерунда. Нервно скомкав лист, она заложила новый: «Родной дом. Священные слова для каждого! А спроси я любого мужчину, где родной дом женщины, он наверняка ответит: родной дом женщины — возле ее мужа. Как это просто…» Уже совсем какая-то чепуха! И после некоторого раздумья Тонка начала в третий раз: «Если бы я спросила моего блаженненького, что он считает своей родиной, он, разумеется, ответил бы так: «Это понятие весьма относительное. Здесь, в Братиславе, я сказал бы тебе, что моя родина — сельцо Малые Залужице, а где-нибудь за границей пришлось бы сказать — Чехословакия. На Луне я назвал бы своей родиной планету Земля. А где-нибудь еще дальше, на другой звезде, сказал бы — Солнечная система…» Да, в этом весь мой муженек, мерящий все своими бредовыми космическими мерками. Допустим, топну на него ногой: «Ну, а здесь для тебя не родной дом?» «Постой, по-моему, ты не с того начала. Что за мысли у тебя? Просто в тебе еще не улеглась досада после сегодняшнего. И вообще, зачем писать о доме, пиши лучше о себе! Вспомни, как в родительском доме, куда ты собираешься с такой радостью, тебе уже через неделю все действует на нервы…» Не может человек вновь вернуться в детство, вот в чем загвоздка. Многое уходит безвозвратно, подобно тому как однажды от нас навсегда улетела наша Воронуля. Молоденькая ворона, которую отец подобрал в лесу со сломанной ногой и выходил. Он подреза́л Воронуле крылья, чтобы она не улетела, пока не прижилась у нас. Потом эту операцию уже не надо было повторять, Воронуля привыкла к нам, будила нас стуком в окно, а когда я или сестра читали в саду, садилась на плечо и с важным видом заглядывала в книгу. И что самое замечательное — она сильнее всего привязалась к моей сестре Лиде. Стоило Лиде появиться, как Воронуля, распустив от избытка чувств крылышки, вприпрыжку устремлялась к ней и, преданная как собака, клала головку ей на туфлю. Наверное, именно тогда я в первый раз узнала, что такое любить. Но испытала и ревность, ведь не я была ее избранница. Вот и все воспоминания, смутный образ родного дома, который я храню в душе и которого больше нигде нет. Как-то раз весной Воронуля не вернулась, и мы не знали, то ли она разлюбила нас, то ли ее заклевала воронья стая, с которой она не ужилась, да и не умела добывать себе пропитание… С нами, пожалуй, произошло то же самое — мы тоже в один прекрасный день почувствовали, что нам уже не подрезают крыльев и возвращаться домой необязательно, хотя там надежнее и лучше. Родной дом уже не в родительском доме, это то, что мы должны сами создать себе на новом месте. И вот мы здесь, потому что решили здесь создать свой родной дом».

Тонка залпом прочитала исписанную страницу, вынула ее из машинки и, не найдя ей пока применения, в конце концов сунула под стопку бумаги.

7

Ротаридес перебрасывал мел с ладони на ладонь и рассеянно смотрел на стены, лишь бы не встретиться с чьим-нибудь взглядом.

— Я обещал, — он тихонько откашлялся, — на сегодняшнем занятии показать вам модель четырехмерного параллелепипеда. Но давайте отложим это, а сейчас продолжим лекцию…

С задних рядов донесся вздох разочарования и даже откровенный ропот; заскрипели стулья, заскрипел паркет, кто-то, явно перестаравшись, протестующе свистнул. Ротаридес скосил глаза к окну и повысил голос, надеясь унять шум, впрочем не слишком искренний — слушатели просто воспользовались случаем отвлечься от занятий.

— В конечном счете подобный параллелепипед не есть нечто из ряда вон выходящее, если учесть, что Бургхарду Гейму, инвалиду войны — он потерял зрение, — директору боннского Института исследования силовых полей, удалось сконструировать даже шестимерное пространство, где возможно движение со сверхсветовыми скоростями и где не действует закон инерции, и потому остановка транспортного средства, летящего со сверхсветовой скоростью, практически не вызывает неприятных последствий у экипажа…

Не услышав ожидаемого вздоха удивления, Ротаридес продолжал после паузы:

— Вернемся к исходной точке нашей темы и сделаем маленькое отступление в историю… Убеждение в единичности нашего пространства и времени имеет глубокие традиции. Но, пожалуй, в наибольшей степени его поддержал своим авторитетом Иммануил Кант, который утверждал: «Мы можем себе представить лишь одно пространство, и если говорим о многих, то подразумеваем под этим только части одного и того же пространства…» Против тезиса о единичности времени и пространства первым выступил в конце девятнадцатого столетия английский философ Брэдли. В середине двадцатого века другой английский философ, Куинтон, доказывал, что можно представить себе множественность пространств, но не времени, так как множественность времени вступила бы в противоречие с тождественностью себе личности субъекта и привела бы к раздвоению личности. Выступление Куинтона вызвано в среде английских философов бурную дискуссию, особенно примечательную тем, что внешне она носила отнюдь не философский характер: вместо аргументов, фактов или гипотез спорящие использовали притчи, основанные на воображаемых, фантастических ситуациях. Так, например, Суинберн рассказал притчу о двух враждующих племенах, живущих на одной и той же территории, но в различных временных ярусах, так что при всем желании они не могут сойтись в открытом бою. Отсюда мы можем заключить, что он признает существование не только нескольких пространств, но и не одного времени. С другой стороны, Уорд опровергнул Суинберна и вернулся к классическому кантовскому представлению о единственном пространстве и времени. Однако вслед за тем Холлис придумал новую притчу в защиту множественности пространства и времени. Я не стану излагать вам его историю о тропическом острове… — Ротаридес начал медленно прохаживаться между столами, по-прежнему почти отрешившись от окружающей обстановки, но все же подсознательно отметил безлюдье в глубине аудитории; ряды слушателей опять ощутимо поредели. — Предварительно рассмотрим простейшую иллюстрацию, которую приводят Эйнштейн и Инфельд: представим себе мир двумерных существ, наподобие того, что мы видим в кино, только настоящий. Наши двумерные существа имеют свою науку, свою физику и геометрию, где пространство изображается в виде плоской поверхности. Представить трехмерное пространство они попросту не могут — точно так же, как мы не можем вообразить себе четырехмерное пространство. Несмотря на это, именно мы, обладатели трех измерений, знаем о тех двумерных существах гораздо больше, чем они сами. Мы знаем, что в действительности они живут не на плоской равнине, а на сферической поверхности огромного шара. Поскольку эти существа по сравнению с протяженностью поверхности шара очень малы, не имеют средств связи с себе подобными, находящимися от них на большом расстоянии, и у них нет возможности совершать слишком дальние путешествия, то они не могут заметить кривизны своей поверхности. Предположим, что в процессе дальнейшего развития эти существа изобретут средства для преодоления больших расстояний. В таком случае они догадаются, что, отправившись в путешествие по прямой, они в конце концов вернутся к исходной точке, так как в действительности двигались не по прямой, а по огромной окружности шара. Тогда они бы уяснили себе, наперекор возражениям своих консервативных физиков и геометров, что их мир является двумерной поверхностью шара, который сам по себе трехмерен. Они бы это осознали, хотя по-прежнему не сумели бы себе этого представить… Нам так же трудно вообразить себе четвертое измерение, как тем существам — третье. По своей физической и психической природе мы обречены на существование в трехмерном мире, и те, кто располагает четвертым измерением, могли бы украсть любые наши сокровища или незаметно похитить любого из нас. Столь же незаметно и непостижимо, как повторяющиеся исчезновения предметов и людей в пресловутом Бермудском треугольнике… Однако Бермудский треугольник или притча Холлиса для нас несколько экзотичны. Лучше я приведу пример, который, не сомневаюсь, будет вам ближе… — Ротаридес чуть не врезался носом в доску, в глазах зарябили продольные полосы, оставленные мокрой губкой, когда наспех ее вытирали. Отчего бы ему и впрямь не рассказать о Бермудском треугольнике, о тропическом острове Холлиса? Почему его подмывает привести именно этот пример, из частной жизни? Но искушение было слишком велико, и Ротаридес продолжал: — Допустим, кто-то из вас пришел ко мне в гости. Он сразу устанавливает, что я живу в однокомнатной квартире. Мы беседуем, а немного погодя я предлагаю распить бутылку превосходного вина. После чего я исчезаю, и при этом ни дверь, ни створки окна даже не шелохнулись. Вслед за тем я возвращаюсь с бутылкой вина в руке — с бутылкой вина, которой фактически нигде в квартире не было, и мы продолжаем нашу беседу. Гость не может предположить, что у меня есть какое-то потайное помещение, коль скоро квартира находится в самом заурядном типовом панельном доме. Делать нечего — он вынужден признать, что помещение, где я держу запасы вина, нельзя отождествить ни с какой частью дома, а тем самым и ни с какой частью нашего физического пространства вообще! Гость, естественно, сгорает от любопытства увидеть эту чудесную комнату за пределами нашего мира. Мне это ничего не стоит, достаточно прибегнуть к определенной формуле. В тот же миг он оказывается в комнате, которая практически аналогична всем другим помещениям в панельных домах и от той, где он находился прежде, отличается только тем, что в ней есть вино, но нет меня. Но что это? Он вдруг видит перед собой нетронутую бутылку, которую я между тем принес и откупорил! Он еще опомниться не успеет, как я снова применяю формулу — и он вновь в знакомой однокомнатной квартире. Он ошеломлен и пытается найти объяснение, но объяснение лишь одно: если некое событие в одной комнате произошло, а в другой еще не произошло, значит, эти комнаты существуют в различной временно́й последовательности…

— Минутку, — прервал Ротаридеса чей-то незнакомый низкий голос, — а оно и вправду у вас есть? Я имею в виду вино…

Ротаридес пристально посмотрел в лицо, которого никогда не видел, по крайней мере не помнил. Плутоватая ухмылка явно свидетельствовала, что незнакомец считает его объяснения неудовлетворительными, нелепыми и смешными.

— Разумеется, этот пример не следует понимать буквально. Подобно притчам Холлиса или Куинтона, он выражает на языке психологии то, что для своего выражения требует исключительно физических категорий. В действительности для уяснения иного пространства и времени не нужно переносить в него человека, достаточно получить косвенную информацию с помощью приборов. Более того, такое познание, в сущности, является единственно возможным… но вас удивляет, что я, занимающий однокомнатную квартиру, использовал пример, в котором гипотетически обладал бы неограниченным числом комнат? Человеку трудно устоять перед стремлением воплотить любую теорию в нечто доступное нашим ощущениям…

8

Ротаридес остановился как вкопанный: кто-то большими буквами написал на стене дома «генезис». Впрочем, если быть точным, написано было с ошибкой: «генезес». Чего только не приходилось видеть на стенках, начиная с признаний в любви и кончая самыми непотребными выражениями и рисунками, но кому, удивленно подумал он, понадобился «генезис», или «генезес»?.. Он задумчиво покачал головой, но тут ветер донес до него зычный дружный возглас.

Он не обернулся, зная, что крик идет из открытых окон спортивного зала, где по расписанию в это время проводились занятия каратэ.

Чинно поднявшись по лестнице, он очутился перед чисто вымытой стеклянной дверью, ослепившей его отблеском заходящего солнца, за которой его приветствовала, как почти всегда, при едва ли не каждом возвращении с работы, хорошо знакомая, сухонькая, подвижная, словно ртуть, фигурка: Рошкованиова.

— Я у вашей двери новую циновку положила. — Она почтительно улыбнулась ему.

— Спасибо, — ответил он усталым голосом, перебирая связку ключей.

— Ваши уже дома, — прощебетала она у него за спиной. — Ваша жена вынимала почту…

— А что вы готовили на ужин? — огорошили его сбоку. Глухая Куцбелова с крайне заинтересованным видом стояла в дверях своей квартиры. Но и эта неуклюжая ее попытка установить контакт с миром опять была обречена на провал. Только озадачила в первую минуту Ротаридеса, и все. Иногда у него складывалось впечатление, что Куцбелова никакой другой цели и не преследует — лишь бы задать человеку вопрос, на который он заведомо не ответит, а если и ответит, то она все равно ничего не разберет…

Рошкованиова заговорщически дернула его за локоть:

— Почтальонша опять не могла дозвониться!

Он небрежно кивнул и с тяжелым сердцем поспешил скрыться за дверью своей квартиры. И тотчас всю лестницу потряс на редкость громкий, зычный голос:

— Не запирайтесь, бабка!

Известное дело, Рошкованиова будет теперь минут пятнадцать орать, Куцбелова выслушает с блаженной улыбкой и потом запрется у себя на два оборота ключа. С тех пор как у нее перестало болеть ухо, она ко всему относится куда благодушнее, чем раньше, когда при постоянной боли она улавливала какие-то звуки.

В кухне Тонка со стаканом воды в руке рылась в лекарствах.

— Нашел кому подписывать, — сердито сказала она вместо приветствия. — Нечего сказать, она не нарушает покой жильцов… В довершение всего у меня болит голова.

— Болит? Почему?

— У меня перерыв между приемом таблеток. Ясно, нет? Всегда в такие дни голова болит.

— Я же говорил, что никто не заставляет тебя принимать их.

— Никто! В нашем положении противозачаточные средства, разумеется, ни к чему… Ну, слава богу! — Она разыскала пачку таблеток от головной боли, торопливо проглотила одну, потом добавила еще полтаблетки.

— И без того у нас это бывает не часто… — с заметным раздражением заметил Ротаридес.

— Сейчас эту тему мы обсуждать не будем, — отрезала она. — Взгляни на Вило, на его левую ручку. Просто неслыханно!

Вило сидел под занавеской в позе, близкой к идеальному исполнению позы «лотос», и подобранным где-то гвоздем пытался отковырнуть отстающий у стены кусок линолеума. Отец, нагнувшись, ласково взъерошил его льняные волосенки, задрал рукав фланелевой рубашки и увидел на младенчески хрупком предплечье зубчатые, налитые кровью маленькие полумесяцы, на первый взгляд как две капли воды схожие с отметинами на спине.

— Что-нибудь узнала? — крикнул он, повернувшись к кухне.

— Еще чего! Знаешь, кто мне его сегодня вывел? Уборщица! «Не спрашивайте меня, пани, я просто помогаю. Одна, видите ли, ушла в декретный, вторая уволилась, потому как приходится задерживаться после смены на целый час… И вдобавок детей приводят больше чем положено…»

Тонка прошлась по комнате, потирая пальцами виски, с сосредоточенным видом, словно готовясь к перекрестному допросу. Ротаридес, наблюдая за ней снизу, в который раз отметил, что ступает она на пальцы, как балерина, — немудрено, несколько лет подряд занималась спортивной гимнастикой, пока у нее не начал болеть позвоночник, — видел красивые округлые икры и углядел под коленками голубоватые змеящиеся жилки — предвестники расширения вен. Придет время, она станет просто безобразной, ни с того ни с сего подумалось ему, и он содрогнулся при мысли, что вот так, сразу, примирился с роковой неизбежностью. А всё эти старухи, вспомнил он, столько старух кругом, одни вдовы… Почему женщины, как правило, живут дольше мужчин? Однажды Тонка показала ему в ванне ногу: «Смотри, второй палец на ноге у меня длиннее большого, значит, суждено быть вдовой…»

Вдруг он встрепенулся — Вило ухитрился просунуть голову ему под мышку и чуть не опрокинул на пол. Мальчуган засмеялся и бросился на середину комнаты, где сидела мать с видом полководца.

— Иди ко мне, родной, иди, мама хочет спросить тебя о чем-то…

Она посадила его на колени, ребенок запрокинул голову назад и забулькал, изображая полоскание горла. Но похвалы не дождался.

— Перестань! — одернула его Тонка и строго поджала губы. — Скажи мне… тебя укусил Мартин?

Разве так можно! — мысленно запротестовал Ротаридес. Допрос ведется не по правилам. Спрашивая, она подсказывает ответ. Но Вило доблестно устоял:

— Нет.

— Значит, Любошко?

— Нет.

— Или Матуш?

— Нет.

— Владко?

— Нет.

Тонка перебирала в памяти имена, досадуя на себя, что не знает и половины детишек в их яслях.

— Может, Андрейко?

Очевидно, Вило наскучил монотонный ритм одинаковых ответов, он заколебался и немного погодя решительно кивнул:

— Да.

— Ну вот! Теперь он попался, — перевела дух Тонка, победоносно глядя на Ротаридеса.

— Попался? — недоверчиво переспросил тот, выпрямился во весь рост, заложил руки за спину, с видом завзятого следователя подошел к Вило и подмигнул ему, как бы подавая условный знак.

— А может, это был Филип? — спросил он.

— Да, Филик, — охотно подтвердил мальчуган.

— И Мартин тоже?

— Да, и Пантин.

— И Любошко?

— Да, Лубошко.

— И Владко?

— Да, Ладко.

— Матуш?

— Да, Матуш.

— Словом, тебя кусали все. — Ротаридес с улыбкой подвел итоги дознания.

— Да, се, — тоже с улыбкой отвечал Вило. — Еще клоун Бимбо, — добавил он.

— Вот вам, прошу! — Ротаридес развел руки и повернулся к Тонке, но ей, как он понял, было не до смеха. Она вскочила с кресла, побагровев и стиснув зубы.

— Потому что ты превратил это в игру! Нарочно все испортил.

— Тонка! Нельзя относиться всерьез к тому, что он говорит.

— Ты, по-моему, не принимаешь это близко к сердцу, а я страдаю вдвойне, за него тоже. Думаешь, он там не плачет? Ребенок стал просто неврастеником! Ты и этого не заметил?

— Тонка, но ведь…

— Иной раз окликну его, а он пугается, по-настоящему пугается! По-твоему, это нормально? Ведь он совсем не прибавляет в весе, не растет…

— Да это неправда, Тонка, ты же…

Тонку распирало от внутреннего напряжения, и, уже не в силах владеть собой, она отвернулась. Закусив губу, чтобы удержать нахлынувшие рыдания, ушла в ванную и в сердцах закрылась там. Взглянув на себя в зеркало, она сперва испугалась своего вида, но потом вздохнула чуть ли не с радостью: наконец-то смогу выплакаться! Стекло запотевало от учащенного дыхания, невидимые в туманной дымке слезы текли по чуть припухшему лицу; Тонка сморгнула, чтобы лучше видеть, но слезы уже лились рекой, и ей удалось разглядеть себя лишь через некоторое время и в более спокойном состоянии. Возможно, сказалось действие успокоительных средств.

— Вот видишь, — обратился Ротаридес к Вило, который замер на месте и оторопело глядел на захлопнувшуюся дверь ванной, — поэтому женщины и живут дольше. Выплачутся, и хоть бы что. Нам, мужчинам, приходится сдерживать себя…

Он хотел открыть дверь, но, убедившись, что она заперта, тихонько постучал.

— Открой!.. Тонка, ведь ничего серьезного не произошло!

— Я буду печатать! — резко ответила она из-за двери. — В холодильнике куриный рулет, огурцы, масло… Покормишь Вило без меня, раз уж вы так спелись…

— Мама, отклой! — Вило забарабанил кулачками в дверь.

— Пойдем, — оттащил его отец. — Маме надо работать. А мы с тобой разучим стишок.

— Стисок? — не верил своим ушам Вило.

— Да, — кивнул Ротаридес, при всей неожиданной готовности сына не очень надеясь на успех. Уже почти две недели он тщетно пытался научить Вило нехитрой считалке, которую сочинил сам специально для него: «Раз, два, три, четыре, пять, научились мы считать!» Его огорчало, что малыш не проявляет даже элементарных способностей к счету, к логическому мышлению, что по натуре он скорее лирик, склонный принимать близко к сердцу любые пустяки, страдать по чужой вине, о чем свидетельствовали и укусы на теле. Трудно ему придется, если он и впредь останется таким, размышлял Ротаридес, наученный собственным опытом.

Немного погодя Тонке надоело изучать себя в зеркале, она вытерла ватой размазанную по лицу косметику, подцепила на кончики пальцев немного крема и стала массировать лоб, ранние морщинки у глаз, щеки и подбородок с небольшой ямочкой посредине, оттопыривая и растягивая губы, чтобы дать крему лучше впитаться в уголки. «Дамы не плачут», — прошептала она, окончательно успокоившись. Как там в его считалке? Прислушавшись, она с улыбкой продекламировала: «Раз, два, три, четыре, пять, все морщинки посчитать…» Давно ли их и вправду было только пять?

Вытащив пишущую машинку из футляра, она взглянула на приготовленный текст («Из глазниц бараньей головы шел пар, рис издавал все более аппетитный аромат, и раскосые повара с нарастающим волнением суетились у котла…»), и ею овладело то же чувство, что и вчера. Она заменила бумагу на неформатную, для себя: «Если внутри у человека все клокочет, придерешься к чему угодно, любой пустяк может стать последней каплей. Со стороны, вероятно, смешно смотреть, из-за чего я только что расплакалась, а на моем месте… Все равно что долго ходить в тесной обуви. Ведь жмет все время одинаково, а тебе кажется, что все сильнее и сильнее. Совсем не безразлично, правда, почему у меня на ногах именно эта обувь. Потому ли, что эти туфли мне нравятся и хочется их носить, или потому, что других у меня нет. И сейчас именно тот случай, когда у меня просто нет выбора. Накапливаются одно к одному всякие мелочи, напряжение растет, пока вдруг не прорвется наружу. Вчера я готова была винить его во всем на свете, даже в том, что муж этой ведьмы знавал всех цветочниц и не допускал, чтобы вазы в их доме пустовали… А когда мой благоверный в последний раз дарил мне цветы? Я покупаю цветы сама, а он еще злится, если я забуду их выбросить, хотя они уже завяли, с них осыпаются лепестки и вода в вазе стала зеленой. Он прав, случается, я упускаю из виду то одно, то другое, да разве может работающая женщина на все находить время, обо всем помнить. Вот и теперь он обнаружит в холодильнике массу продуктов, которым место давно на помойке: квашеную капусту, заплесневелый недоеденный маринад, пудинг, который я делала чуть не месяц назад… Ну и что? Он любит чистоту и порядок, не терпит дома пыли, а часто ли сам помогает мне в уборке? Вечно он со своими моделями! А потом ночью пристает ко мне и не знает, до сих пор не догадывается, как мне не по себе из-за того, что он при этом молчит, а я бы хотела, чтобы он говорил, все равно что, лишь бы говорил…» Внезапно Тонка отдернула пальцы от клавишей, словно обжегшись. Не слишком ли далеко она зашла, не увлеклась ли? И по-прежнему ли правда то, что она пишет? Перед ее мысленным взором вдруг возникла Эва Матяшикова, лукаво грозящая ей пальцем: «Но-но, а не кривишь ли ты малость душой да и себя заодно обманываешь?..» Неужели эта бестия Эва ее раскусила? Да нет, всему виной квартира, это она нас губит… Досадно, что мы так давно нигде не были, не ездили за город. Хотя бы как тогда перед рождеством, засмеялась про себя Тонка. Да-да, эта история заслуживает того, чтобы ее рассказать: «Мама приехала на несколько деньков, мы обегали весь город, уж не помню, что я искала, просто я была на седьмом небе от свалившейся на меня свободы. И вдруг встретили Панчака, сослуживца из отдела, этого невежу, который не выходил курить в коридор, даже когда я была беременна, нахально дымил мне прямо в лицо… Он остановил нас и говорит: «Я собираюсь купить металлургический заводик, не хотите войти со мной в долю?» Мы посмеялись: «Вот-вот, все покупают старые избы, мельницы, амбары… Чем металлургический завод хуже?» «Одному мне, — говорит, — он слишком велик. Там два жилых помещения, одно в передней, другое в задней части здания, между ними бывший цех, почти все в превосходном состоянии. Местечко дивное, от Братиславы тридцати километров не будет, так близко от нас уже все расхватали». «И во что это обойдется?» — осведомился мой муженек, а я сперва не поняла, что за охота расспрашивать, если для нас все равно это звучит нереально. В общей сложности, даже забрав все со сберкнижек, мы от силы могли наскрести тысячи две… Панчак сразу воодушевился: «Тридцать-сорок тысяч, разумеется за все про все. Если скинуться поровну… Повторяю, место сказочное. Можно подумать, оно за горами, за долами и ни один турист туда не забредал, а между тем это в двух шагах от главного шоссе… Да за чем дело стало, мы можем прямо сейчас махнуть туда на моей машине, это ведь действительно рукой подать!» Мы с мужем переглянулись, он незаметно подмигнул мне, и я заразилась тем же чувством, что и он. Как будто нас обоих одновременно осенила одна и та же мысль. «Поехали, — говорю, — мы уже давно планируем что-нибудь в этом роде. Лишь бы не развалина какая-нибудь…» «Какое там развалина! — воскликнул Панчак. — Стоит только заново оштукатурить, заменить двери и оконные рамы…» Всю дорогу подробно расписывал, как и что, решил, что мы сегодня же сходим к хозяину, которого он разыскал через национальный комитет, надо, мол, действовать не откладывая, чтобы завод не увели у нас из-под носа… Когда он оборачивался к нам, мы кивали в знак согласия, изредка сами задавали вопросы. Нельзя сказать, что в нас говорило злорадство, напротив, в одной только мысли о покупке было что-то упоительно хорошее, самолюбию льстило, что он сразу поверил нам, мы уже представляли себе старинную постройку и как было бы хорошо там жить, словно все это вполне осуществимо… В то же время мы радовались, что едем куда-то просто так, без всякой цели и корысти, из одного только любопытства, как дети, убежавшие на волю за город. Положение Панчака было куда хуже, он ведь надеялся на нас всерьез… До сих пор помню эту поездку: тающий снег на полях, тепло салона автомобиля и уютный рокот его мотора, покосившийся щит с названием деревни, сам заводик, где в окне квартиры с фасада за треснувшим стеклом висела желтая занавеска…»

Ротаридес, не умевший делать два дела сразу, кормя сына, сам почти ничего не ел, но даже не замечал этого и считал, что он тоже отужинал. Переодев Вило в пижаму и посадив на горшок, он в нерешительности постоял перед дверью в ванную. Однако, услышав сердитый стрекот машинки, передумал, отнес мальчика в кухню и там умыл над раковиной. Вило каким-то образом смекнул, что его вечернее омовение исполнено не по форме, и в кроватке обиженно хлюпал в подушку, пока его не сморил сон.

Когда совсем стемнело, Ротаридес распахнул окно. Ручка держалась уже только на одном, и тоже расшатанном, шурупе; в который раз Ротаридес напомнил себе, что пора бы, наконец, починить ее, но тут же забыл об этом, жадно закуривая. Он высунулся из окна, свежий ветерок подхватывал дым прямо с губ и относил его вдоль шероховатой стены в темноту.

Ночь установилась ясная, звезды мерцали на своем бархатном ложе, величаво предоставляя любоваться собой восхищенным взорам всех поклонников ночного великолепия. Вот подрастешь, мысленно обращался Ротаридес к сыну, я научу тебя распознавать звезды и созвездия. Смотри, как ярко горит Арктур! Он в созвездии Волопаса. Вот Лев! Видишь, как он, мерцая, скалит зубы? А Орион ярче всего светит зимой. Если ты переведешь взгляд туда, куда указывают три звезды в поясе Ориона, то обнаружишь созвездие Большой Пёс и в нем Сириус, самую яркую из всех звезд! Какими слабенькими, малюсенькими кажутся по сравнению с ним Плеяды в созвездии Тельца! А око Тельца — звезда Альдебаран! Но, конечно, самая известная — Большая Медведица, состоящая из семи звезд. Она никогда не заходит за горизонт, мы видим ее круглый год…

Звезды тоже могли видеть Ротаридеса чаще, чем других, менее внимательных наблюдателей, не говоря уже о тех, кто притаился за окулярами сложных приборов, и ни одна звезда не догадывалась, с кем, собственно, имеет дело. И все же эти другие окажутся гораздо удачливей, чем он. Еще бы! Не далее как завтра по ночному небу пронесется яркий огненный шар метеорита, который вскоре получит название Зволен (погаснет он южнее Зволена[16] на высоте примерно двадцати километров), и многие увидят его воочию. Среди них будут один-два изнывающих от скуки солдата караульной службы, несколько жителей Детвы и Бистрицы[17], кое-кто из завзятых знатоков — эти всегда все видят и обо всем наслышаны, однако наиболее полно и объективно метеорит будет запечатлен на снимках метеорного патруля… Но все это пройдет мимо Ротаридеса, по той простой причине, что в тот день ему не придет в голову наблюдать небосвод около половины одиннадцатого вечера. Такая досада, ведь это будет всего лишь четвертый за всю историю метеорит, которому астрономы заранее вычислили время пролета, траекторию и даже место падения и уже приготовились искать редкостное небесное тело… Впрочем, стоит ли удивляться, мы же знаем, какой Ротаридес невезучий человек, вдобавок отчасти он и сам виноват в своем невезенье; стало быть, и жалеть его незачем. Пожелаем по крайней мере, чтобы в конечном итоге именно на его долю выпало обнаружить пропавший метеорит недалеко от зволенского железнодорожного депо…

Уже погружаясь в сон, Ротаридес услышал, как к нему на пол проскользнула Тонка и тотчас повернулась спиной.

Он погладил ей шею.

— Все еще сердишься?

— Спрашиваешь, как ребенок, — буркнула она.

— А как я должен спрашивать?

— Никак. Хорошо, что ты еще не спишь. Желательно, чтобы завтра ты взял Вилко из яслей. Шеф отмечает пятидесятилетие, я, наверное, задержусь.

— Задержись.

В темноте он настолько осязаемо чувствовал ее тело, что у него заныли кончики пальцев. Но было бы неразумно трогать ее, отдалять миг живительного сна, облекающего души непроницаемым панцирем, погружающего мысль в беззвездную пустоту, где спящему никто не нужен… Двоим даже самым близким людям никогда не приснится один и тот же сон, в полузабытьи размышлял Ротаридес и вдруг неизвестно почему подумал: если бы та первая, за кем я ухаживал, уступила мне, то сейчас рядом со мной лежала бы она, она была бы моей женой… А как же иначе. Я был тогда чистым юношей, и после первого же сближения с женщиной непременно сделал бы какую-нибудь глупость. Связал бы с ней свою жизнь, можно не сомневаться, я женился бы на ней. К счастью, она тоже была девственницей и не решилась переступить роковой порог, хотя я столько раз безуспешно добивался этого. А Тонка прошла через это. В сущности, мне до сих пор не дает покоя, что она так легко, после совсем непродолжительного знакомства переспала со мной. Я часто спрашивал ее: что привлекло тебя во мне, как ты угадала, какой я? Что, если нас свел простой случай, не мог ли на моем месте оказаться кто-нибудь другой? Он лежал бы теперь рядом с тобой в качестве твоего мужа… Она отвечала: «Как раз то, чего ты в себе даже не подозреваешь, и есть твоя самая характерная черта». Ладно, допустим, но что это такое, я, хоть убей, ничего особенного за собой не знаю. «А если бы узнал, то начал бы следить за собой или постарался бы от этого избавиться, и тогда лишился бы самого для себя характерного». Ага, теперь понимаю, в чем дело: пока у меня этого нет, оно у меня есть, а как только оно у меня появится, так сразу же исчезнет… Все равно как в древнем софизме: «Что ты не терял, то имеешь. Рога ты не терял. Значит, у тебя рога!»

9

Известно, как проходят на работе чествования: перед кабинетом шефа толпятся кучки поздравителей, в каждой одному поручено произнести приветственную речь, второй — обычно кто-нибудь из женского персонала — держит букетик в потной руке, а третий — изящно перевязанную коробку под мышкой. В отделах и в коридоре все убеждают друг друга, что ни у кого и в мыслях нет подмазываться к шефу, что все делается от чистого сердца, ведь шеф этого вполне заслуживает; но в душе каждый недоволен, потому что истина выглядит иначе, когда речь идет о начальстве: одни, возможно без причины, на него злятся (и в один прекрасный день дадут ему это почувствовать!), другие при всяком удобном и неудобном случае готовы шефу пятки лизать… Откровенно говоря, это мероприятие не могло задержать Тонку, поскольку каждой делегации отведено на аудиенцию не больше десяти минут, перед кабинетом юбиляра гомонят принаряженные земляки из области, где шеф одновременно является депутатом, вдобавок уже напомнило о себе начальство из вышестоящей инстанции, а после двенадцати юбиляру должны вручать награду в министерстве… Делегация отсидит, вернее, отстоит свои десять минут, чокнется бокалами, всем скопом прихватит что-нибудь со стола, где уже приготовлена закуска, а самый находчивый и бойкий на язык, каких везде хватает, успеет напомнить шефу какой-нибудь случай из прошлого или повеселит компанию свежим анекдотом. Вздумай кто-то замешкаться в кабинете, заболтаться при виде полных бутылок и расставленных на столе деликатесов, как последует недовольство, ропот и призывающее к порядку шипение, пока зарвавшимся наконец не дадут ясно понять, что их более не задерживают, что за дверью дожидаются своей очереди следующие и что в конечном счете сегодня обычный рабочий день.

Ни для кого не секрет, как проходят подобные чествования: настоящее веселье разгорается только в отсутствие виновника торжества, когда он уже отбыл и о нем забыли. Это как раз и учитывала Тонка, намеревавшаяся задержаться дольше, чем в другие дни, и в общем не просчиталась. Бутылка вина, символический жест шефа отделу, послужила предлогом прикупить еще несколько бутылок, правда уже после окончания рабочего дня. Вскоре настроение поднялось, услышав смех и возгласы, подоспели сотрудники из других отделов, присяжные рассказчики веселых историй слетелись на публику, как мухи на мед. Поднесли бокал вина и уборщице, пани Пажитной, которая появилась в дверях с ведром и веником и одна-единственная еще поинтересовалась невпопад, в честь кого пьют. Не допив бокал до конца, чтобы сохранить за собой повод вернуться, а может, и повторить, она удалилась в соседнее помещение. Между тем Тонка так развеселилась, что даже простила Панчаку его давний грех — еще бы, курил во время ее беременности, — отчасти, конечно, и под впечатлением вчерашних воспоминаний, и пустилась с ним в дружескую беседу, так сказать, на историческую тему:

— Помнишь, как мы покупали металлургический завод?

— А то нет! — оживился Панчак. — Такого местечка поискать. А строение! Хоть сейчас переезжай… Жаль, что у старого буржуя уже был другой покупатель!

— А может, и не было. — Тонка хитро подмигнула Панчаку. — Возможно, он посмотрел на меня с мужем и с ходу нас раскусил. Прямо-таки собачий нюх! Сразу понял, что нас нельзя принимать всерьез.

— То есть как это? — недоуменно спросил Панчак.

— Да мы тогда поехали просто из любопытства. Нам ли думать о приобретении целого металлургического завода!

— То-то я все гадал, почему этот бывший эксплуататор так на нас подозрительно смотрит, с чего бы это. Словно все прикидывал, какую нам цену назначить… Постой-ка, ты говоришь серьезно? Вы действительно не собирались купить?

— Совершенно серьезно, — засмеялась Тонка. — Ты нас позвал, почему бы и не посмотреть, верно? До чего же было приятно, немного проветрились… Но когда хозяин посмотрел на меня в упор, я, знаешь ли, отвела глаза, а сама думаю: кончен бал, он все понял… Обиделся и теперь нипочем не продаст, даже если бы мы и впрямь захотели.

— Вот те на… — Панчак ненадолго задумался. — Могу тебя еще разок взять, Тонка, но уже без твоего, конечно. Раз тебе так понравилась прогулка. Посмотришь, что мне в конце концов удалось купить.

— Что же?

— Дачу в Гармонии[18]. Почти новую. Электричество, горячая вода, все удобства. Катись они к лешему, все эти замшелые деревянные избы и экзотические заводы, правда ведь?

— Само собой! — со смехом подтвердила Тонка.

— Ну, а у вас как? Что на семейном фронте? После трех-четырех лет приходит первый кризис, это мне известно. Всё еще в той малогабаритной?

— Мне уж и то совестно, — чистосердечно призналась Тонка, потому что вино делало свое дело. — Стыд и срам, больше ничего, и давай не будем об этом… — Она постаралась снова перейти на шутливый тон.

— Хм… мы ведь чуть не стали соседями на выходные дни, — покачал головой Панчак. — Лишний повод пригласить тебя. Заметано?

— А твоя жена как на это?..

— При чем тут жена? Встретимся только ты и я…

Это уж он хватил через край. Интрижки в учреждении завязывались только под разгульное застолье, в остальное время дамско-мужские отношения носили весьма умеренный характер, все всё друг о друге знали и ничем не могли друг друга заинтересовать.

Веселье шло на убыль, и ядру компании, которое составляли несколько известных любителей кутнуть, удалось в конце концов уговорить большинство продолжить пир «У Малых Франтишканов»[19]. Многие уже перекочевали за чужие столы, кое-кто ушел, и не расходились лишь такие, как Панчак, которого обуяло игривое настроение. А несколько позже события приняли весьма драматический оборот: одна из присутствующих дам в подпитии набралась храбрости и решила уйти. Заметив, какой неверной походкой она одолевала винтовую лестницу, Тонка хотела ей помочь. На улице эта незамужняя секретарша лет за тридцать барственным жестом поднимала руку и взывала:

— Такси! Такси!

Тогда как дело происходило не в Нью-Йорке и большинство проезжавших машин не имело ничего общего с таксомоторным парком. В конце концов на ее крики остановилась какая-то машина, притом с иностранным номером. Дверца отворилась, секретарша потянула за собой Тонку, но та, будучи только чуть навеселе, поняла, что это не такси, и испуганно вырвалась. Машина сразу же разогналась, обдав оторопевшую Тонку облаком выхлопных газов.

— Вот ты где! — Обрадованный Панчак из-за спины взял Тонку под руку. — А я уж испугался, что ты удрала не простившись.

— Ну и что? Велика важность! Завтра увидимся.

— Велика важность, велика важность! — дулся Панчак, увлекая Тонку по тротуару. — Пойдем ко мне в машину?

— Уж не собираешься ли ты в таком виде сесть за руль?

— Зачем за руль? Просто посидим…

Тонка высвободила свою руку:

— Ну и ну, Панчакуша…

— А что тут особенного? — Он развел руки и закатился пьяным смехом: — Оба мы не первый год замужем, верно ведь?

— Что это значит?

— Что значит? — Он опять захохотал: — Послушай… один мой приятель на собственной свадьбе собственную первую брачную ночь провел с другой, с подружкой невесты.

— Какая гадость, — сказала Тонка.

— И все-таки тот брак по сей день налажен как часы, понимаешь?

— Как не понять, — усмехнулась Тонка.

Панчак подошел к ней вплотную, она поневоле прижалась спиной к стене дома.

— Знаешь что, — он смотрел ей глаза в глаза, жалобно оттопырив нижнюю губу, — мне в тебе мешает одна вещь. Больно ты рассудительная. И больно здравомыслящая. Интеллектуальная женщина — не мой тип. Я с такой женщиной теряюсь, просто ни на что не гожусь…

Вопреки собственным словам он вдруг попытался поцеловать Тонку. Она собиралась увернуться или дать ему пощечину, но, к своему удивлению, продолжала стоять как истукан. Губы Панчака коснулись уголка ее рта и стали искать ее губы. Охваченная неизъяснимым ужасом, усугубленным чувством неловкости и отвращения, она была не в состоянии даже пошевелиться и тупо вперила взгляд мимо уха Панчака на фонтан посреди площади, неизвестно для чего извергающий потоки воды. Почему-то ей вспомнился первый поцелуй, смущение и разочарование, и вопрос, который она потом задала тому мальчику. Как только Панчак отстранился, она машинально, словно во сне, повторила его:

— Как же ты будешь завтра смотреть мне в глаза? По-твоему, как ни в чем не бывало?

Самодовольное выражение исчезло с его лица, глаза широко раскрылись, запинаясь, он пробормотал:

— Я же говорил… интеллектуальная женщина… — Откашлялся и добавил протрезвевшим голосом: — В сущности, ты права. Стоит ли усложнять себе жизнь на работе. Ты каким номером поедешь? Я двойкой…

— Сто четвертым, — все еще не вполне придя в себя, ответила Тонка.

— Старшая карта берет, — загоготал Панчак. — Проводить тебя?

— Остановка напротив. — Она махнула рукой и вдруг ее осенило: «Болван! Господи, какой же он болван!»

— Ну пока! — Кивнув ей, он повернулся и моментально исчез.

Еще несколько минут она стояла, привалясь к стене, чувствуя сквозь платье ледяной холод камня, скользящий по спине книзу, словно чья-то бесстыдная рука. Она и сама еще толком не разобралась, стоит ли придавать значение этому происшествию. Во рту ощущался незнакомый привкус, она боялась шевельнуть языком и облизать губы, ставшие вдруг чужими. Как в пятнадцать лет, мысленно вздохнула она, совсем как в пятнадцать лет… При взгляде на фонтан ей вдруг захотелось напиться из бьющей вверх струи, окунуть лицо в зыбучую воду. Но мешали толпящиеся на остановке перед театром люди. Она поборола искушение и направилась в ту сторону. Какой-то подросток перебегал через дорогу, вынырнувшее из темноты такси отчаянно засигналило и промчалось дальше по улице Есенского. В тот же миг она вспомнила бедную секретаршу, которую увезла неизвестная машина, и это воспоминание отбило охоту копаться в своих переживаниях. Кто его знает, что это были за люди, подумала она с тревогой. Не надо было мне ее отпускать…

Недобрые предчувствия не обманули Тонку. На другое утро в отделение общественной безопасности в Подунайских Бискупицах явилась дрожащая от страха женщина в изодранном платье и вся в синяках. Она утверждала, что ее изнасиловали, а потом выбросили из машины двое иностранцев. Однако показания давала весьма путаные: не только не помнила номера и марки машины, но не могла точно определить и ее цвет. Даже о национальности преступников она высказывала лишь предположения: итальянцы, а может, испанцы, во всяком случае, откуда-то с юга… чем вызвала сильное подозрение: потрясенная их пылким темпераментом, потерпевшая только на этом и строит свои догадки. Все это, вместе взятое, насторожило сотрудников общественной безопасности, заметивших, что взбудораженная, не слишком красивая женщина к тому же не вполне трезва. Этим иностранцам не позавидуешь, решили мужчины, знавшие тридцатилетнюю секретаршу. Пусть скажут спасибо, что так легко отделались. Впоследствии она действительно взяла свои показания обратно и на дальнейшем расследовании не настаивала, тем самым утвердив знакомых во мнении, что в этой истории процент насильников есть величина неизвестная… Вот поди ж ты! — мысленно говорила себе Тонка. Своим пустяковым искусом Панчак спас меня от большой беды… Можно только поблагодарить его. А секретарша нисколько не дулась на Тонку, что она позволила ей тогда сесть в ту иностранную машину, а как она сама расценивала случившееся, к нашему повествованию не имеет никакого отношения.

Подходя к дому на Ястребиной улице, Тонка тщетно пыталась обнаружить в душе что-нибудь похожее на угрызения совести предателя, возвращающегося в лагерь к своим. И то сказать, по сути дела, ничего ведь не случилось, и можно только досадовать, что случившееся не стоит выеденного яйца. Она и не зарекалась, что в будущем никогда ничего подобного себе не позволит… Махнув на все рукой, она стала думать, как ее сын и муж провели день, чем кончились их предвечерние и вечерние хлопоты, каков исход поединка между педантичным взрослым и непослушным малышом.

Однако все ее предчувствия оказались весьма далеки от действительности, в особенности же от известия, которым ее встретил Ротаридес:

— Это Ганка. Некая Ганка Нагайова.

В первую минуту Тонка не поняла, о ком идет речь.

— Ну та, которая кусается!..

Началось с того, что в яслях Ротаридес не выдержал темпа. Его легко «обошли» опытные, ловкие мамы, рядом с которыми он одевал Вило. Детишек уже развели по домам, а он все еще сражался с ботиночками Вило, не желавшими налезать на дрыгающиеся ножки, и про себя клял Тонку — ведь мальчику давно пора купить обувь большего размера. (Конечно, разве ты купишь, если как маньяк все время твердишь, что он не растет!) Немного погодя в раздевалку вошел еще кто-то, дважды нажал кнопку звонка, вызывая Караскову (сегодня была ее смена), но сосредоточенный, раздраженный Ротаридес даже глаза не поднял. И лишь когда скрипнула дверь и раздались голоса, он насторожился, а потом буквально остолбенел, услышав следующий разговор:

— Как ведет себя Ганка дома, пани Нагайова? Спокойно?

— По-моему, нормально… А что, она натворила что-нибудь?

— В последнее время она стала ужасной драчуньей, даже мальчикам от нее достается. А маленьких то и дело кусает, мы никак не уследим, когда она успевает…

— Ничего не понимаю… — Высокий, но приятный женский голос дрогнул от удивления и замешательства. — Дома она тише воды. Сядет на пол и может играть одна два-три часа.

Ротаридес поднял глаза на мать. Он видел ее снизу и со спины, первым делом его поразили ее черные волосы, блестящие и пышные, спадавшие на пелерину из тонкой ярко-красной шерсти — на этой мягкой материи они, казалось, излучали смоляной свет. При самом незначительном движении головы они ходили волнами то вправо, то влево, словно ни на единый миг не останавливаясь.

Разговор продолжения не имел, видимо, Караскова узнала все, что полагалось ей знать, и в то же время исполнила свой долг, проведя индивидуальную беседу с родительницей. Женщина обернулась и к скамейке, на которой мрачно восседал Вило, подвела девочку с нежным, круглым, как орешек, смуглым личиком. Ротаридес рассеянно крутил между пальцами шнурок от левого ботинка сынишки. Девочку, чей ангельский вид полностью исключал даже мысль о том, что она способна на жестокость по отношению к своим сверстникам, он почти не рассмотрел, просто не мог уделить ей внимания, потому что при взгляде на ее мать у него сразу же занялся дух. Она поразила его своей молодостью и редкой красотой — той красотой, которая приводит мужчин в оторопь, а иных даже отпугивает — примерно так же, как вид заснеженной горной вершины, доступной лишь избранным, специально обученным, тренированным альпинистам. Слегка зардевшаяся, она еще не отошла от смущения после разговора с воспитательницей и стеснялась поднять глаза. Истинно красивые, следящие за своей внешностью и сознающие силу своего обаяния женщины чрезвычайно редко доставляют мужчинам удовольствие застать их в такой момент, и если тем выпадет подобное счастье, они ног под собой не чуют, как и Ротаридес в первые мгновения. Ничего странного, всякий залюбовался бы этой смущенной красавицей… Наконец он стряхнул с себя наваждение и дошнуровал сыну ободранные замшевые ботинки. Он не решался так уж пристально разглядывать женщину, лишь раз-другой покосился на нее, не то она, чего доброго, подумает, будто он бесцеремонно уставился на ее коленки, выглядывавшие из-под гофрированной, изумрудного цвета юбки, когда она так же, как и он, присела на корточки перед дочкой.

— До свиданья! — почему-то фальцетом сказал он и пятясь вышел с Вило во двор яслей.

Около песочницы несколько ребятишек раскачивались на больших качелях, родители стояли в сторонке и болтали. Вило тоже сперва проявил интерес к качелям, но тут мимо него промелькнула смоляная грива маленькой Ганки, которая бежала по дорожке на улицу, и мальчуган неуклюже припустил за ней.

— Ганка, постой, — послышался рядом с Ротаридесом звонкий повелительный голос.

— Погоди, Вило! — крикнул Ротаридес.

Мальчик послушно остановился, а девочка только подпрыгнула, словно приказ матери камешком подкатился ей под ноги, и побежала дальше. Когда Нагайова крупным шагом прошла совсем рядом, Ротаридеса что-то щекотнуло по лицу — наверное, одна из ее длинных непослушных прядей, подумал он, — и овеяло свежестью, которая неизвестно почему принесла с собой ощущение раннего утра и приятной прохлады капелек, рассеянных в воздухе. Он смотрел ей в спину, как она старается не бежать, что, впрочем, было бы даже рискованно на тонюсеньких высоких каблучках, но и эта торопливая, на грани бега, походка выглядела у нее естественной, невольно вызывала восхищение, так легко и устремленно преодолевала она расстояние, слегка покачивая упругими бедрами. Она догнала расшалившуюся девочку перед полуоткрытой железной калиткой и решительным движением привлекла к себе. Наклонилась к беглянке, волна волос хлынула ей на лицо, закрыв беззвучно шевелящиеся губы — очевидно, она выговаривала дочери за непослушание.

— Идем туда! — Вило просительно потянул отца в ту сторону, откуда они даже кружным путем не вышли бы к дому, на Ястребиную улицу. Отец и на сей раз, как на днях в зоопарке, уступил желанию сына, но сейчас главным образом потому, что в том же направлении удалялась и кроваво-красная пелерина на округлых плечах Нагайовой. Они прибавили шагу, стараясь догнать опередившую их пару, вскоре услышали цоканье твердых каблучков по асфальту, и в поле зрения Ротаридеса оказались тонкие, ритмично вышагивающие лодыжки с ямочками по бокам, напоминающими изгиб в том месте, где тетива стягивает дугу лука. Смотри-ка, ни с того ни с сего подумал он, оказывается, мамы наших деток, озабоченные и усталые, могут быть такими прекрасными…

Но тут он спохватился — а вдруг она оглянется, увидит его и подумает, что он ее преследует. Неважно, сказал он себе, ведь она меня не запомнила, да и едва ли вообще обратила на меня внимание там, в яслях. Собственно говоря, такие женщины и не должны замечать мужчин, мужчины их прежде заметят…

На расстоянии метров десяти друг за другом они перешли оживленную улицу напротив магазина самообслуживания, рядом с которым примостился газетный киоск, где продавались и книги. Соблазнившись хорошей погодой, продавец выставил книги прямо на улице, несколько случайных прохожих листали их, и Ротаридес, увидев, что Нагайова вместе с дочкой нырнула в телефонную будку у магазина, тоже подошел к пестревшему всеми цветами радуги лотку. Машинально он взял в руки книгу в яркой обложке и раскрыл ее, не забывая краем глаза наблюдать за телефонной будкой. Он прочитал, не вникая в смысл: «…несколько десятилетий назад профессор Минковский подошел к доске и вычертил другую картину мира, какую до него никто не мог себе представить…» Перевернул страницу, в надежде, что это книга о физике, но ничего интересного для себя больше не нашел, похоже, и эта фраза не имела отношения к основному тексту. Он еще раз прочитал заинтересовавшую его фразу, и память сама собой подсказала: лекция под названием «Время и пространство», прочитанная в 1908 году на Восьмидесятом съезде Германского общества естествоиспытателей и врачей… Он хотел купить случайно подвернувшуюся книгу, но в это время дверь телефонной будки открылась, Нагайова устремилась в обратном направлении, и у Ротаридеса фамилия автора и название книги поплыли в глазах. Он потащил Вило за собой, тот не без удивления, даже с укоризной посмотрел на отца, но покорно поплелся той же дорогой, задав только один вопрос:

— Поедем автобусом?

— Да, — беззастенчиво солгал отец, а около выкрашенного в коричневый цвет железного павильона автобусной остановки, испещренного всевозможными надписями, предусмотрительно взял сына на руки.

Теперь дорога шла в гору, ему приходилось прилагать немало усилий и одновременно пользоваться Вило как щитом, ибо опасность выдать себя явно возросла. Они снова прошли мимо яслей, сквозь прутья ограды было видно, что дети с радостными криками все еще качаются на качелях. Теперь они шли к Ястребиной улице, хотя и не с той стороны, с какой обычно возвращались домой. Где-то тут жила старуха Траутенбергерова; Ротаридес поискал глазами окна со спущенными шторами, ему померещилось выцветшее желтоватое полотно на втором этаже, но он смотрел на окна под слишком острым углом, а за домом они свернули на лестницу, ведущую круто вверх. Он с трудом одолел ее, поставил Вило на ноги и немного постоял не двигаясь из-за колющей боли в боку. К счастью, спешить было необязательно, перед ним открылся обзор на все четыре стороны. Чуть выше начинались сады и за ними лесок со множеством дорожек и тропок, в лесу почти всегда было полно народу, вправо дорога сбегала вниз к жилым башням на Садовой улице, расставленным с таким расчетом, чтобы в солнечную погоду они затеняли одна другую, а влево, прямо перед ними, начинался их родной квартал, о чем свидетельствовали прогуливающиеся пенсионеры и пожилые супружеские пары. Тут наконец-то можно попытаться угадать, куда сейчас направится Нагайова с дочкой, и он мысленно загадал, но ошибся, потому что подсознательно противился такой возможности. Вскоре красная пелерина повернулась спиной к скромному порядку домов на Ястребиной улице и пошла наперерез через дорогу к белоснежным виллам, выстроившимся наподобие неприступного оборонительного вала для отпора раскинувшемуся под ними городу. Нагайова помахала кому-то в верхнем окне и склонилась к дочери, указывая ей на оконное стекло, но девочка только беспомощно озиралась. Они миновали аккуратно подстриженный газон, как две капли воды похожий на газончик владельцев валютной косилки перед самыми окнами квартиры Ротаридесов; две низкие ступеньки и широкий проход привел их к дверям дома, и тот поглотил их, словно крошечную порцию лакомства. Перед домом стоял новехонький контейнер для отходов, а возле него — желтый легковой автомобиль марки «сааб».

Ротаридес стоял как громом пораженный, откуда-то из горла поднималась лавина злости и ударила в голову. Он чувствовал, как в виске дергается жилка, не столько от предыдущего физического напряжения, сколько от внезапного жара, разлившегося по всему телу от корней волос до пят. Ротаридес через силу проглотил слюну, отдававшую горьким привкусом — привкусом несправедливости.

— Вот, значит, как, — проговорил он вслух, и Вило, повернувшись к нему, нахмурил лоб, словно старался усвоить его слова. — Мало того, что ее дочь кусает тебя в яслях, она еще и живет в одном из этих домов, которые торчат перед нашими окнами как ядовитые грибы…

Поблизости раздались голоса, он испугался, что его могли услышать, а обернувшись, обомлел от очередного сюрприза: неспешным прогулочным шагом к ним приближались под ручку Рошкованиова с Твароговой, разговаривая между собой воркующими голосами и изощряясь в любезностях. Он с трудом поверил глазам своим… Обе старые дамы тоже заметили Ротаридеса с сыном и бог весть почему разом умолкли, глядя на них строго и осуждающе.

— Целую ручки, — робко поздоровался Ротаридес.

Отвернувшись, они молча и величественно проследовали мимо. Рошкованиова многозначительно потянула несколько раз носом, Тварогова столь же многозначительно откашлялась. Удалившись на несколько метров, они вновь защебетали, казалось, обе говорят одно и то же и тараторят все быстрее, чтобы хоть на волос раньше другой промолвить те же самые слова.

Ротаридес сообразил, что именно бросило старух в объятия друг другу, и обратился к Вило, который сейчас оставался его единственным верным сподвижником:

— Смотри, вот чем обернулась для меня моя доброта. Их возмутило, что я ни одной не отдал предпочтения, что я обеих считаю порядочными особами. Теперь они заключили союз, потому что обе настроены против меня, хотя им следовало бы поблагодарить меня за то, что я их помирил. Видишь, какая сложная штука — человеческие взаимоотношения…

Они понуро добрели до дому.

— Папа, колово-о-од! — взмолился Вило, едва отец успел переодеть его и переобуть в домашние тапочки, которые уже просили каши.

Как всегда поломавшись, Ротаридес пустился в пляс, топал ногами с наигранным ликованием на лице, больше похожим на кривую усмешку, в то время как сын визжал от неподдельного восторга. В этот вечер голова у Ротаридеса закружилась раньше обычного, благо еще, что в критическую минуту ритуальный танец был прерван звонком в дверь.

— Привет, пан учитель, — озарила его широкой улыбкой Эва Матяшикова. Ротаридесу почудилось, что сегодня у нее какая-то другая, более белозубая, что ли, улыбка, чем всегда. И чутье не обмануло Ротаридеса: вчера Эва посетила свою дантистку, и та покрыла ей не очень здоровые и обезображенные пломбами передние зубы слоем специального лака, доставленного окольными путями из самой Швейцарии. Со вчерашнего дня Эва улыбалась даже таким малосимпатичным ей людям, как Ротаридес.

Рядом с Эвой стоял старый хлыщ Куки. Идеально выбритое лицо его излучало светскую благовоспитанность. На сей раз на нем был твидовый пиджак, спортивная рубашка с открытым воротом и безукоризненно отглаженные брюки, а с пояса свисала на всеобщее обозрение серебряная цепочка от карманных часов.

— Тонка дома? — спросила Эва, заглядывая Ротаридесу за спину, словно в надежде, что вот-вот появится Тонка и уберет его с дороги, как непредусмотренное препятствие.

Ротаридес объяснил, что сегодня не ожидает ее так рано, поскольку у них на работе большое торжество, и из вежливости пригласил гостей в квартиру.

— Мы пришли спросить, — Эва отступила на шаг, отклоняя приглашение, — перепечатала ли она рукопись. Мы не задержимся…

Смекнув, кто перед ним стоит, Ротаридес внимательнее присмотрелся к старому господину. Мысленно он отметил, что такого броского пиджака и таких отутюженных брюк ему уже давно не доводилось видеть, обратил внимание на цепочку и едва удержался, чтобы не спросить, который час, желая убедиться, что к цепочке прицеплена настоящая луковица, своим почтенным возрастом изобличающая молодящегося владельца.

— Если она еще не перепечатала, я охотно подожду, — сказал пан Куки. — Затурецкий… ваш покорнейший слуга. — И он подал Ротаридесу вялую влажную руку.

Ротаридес признался, что понятия не имеет, сколько Тонка успела сделать.

— Мне бы не хотелось рыться в ее бумагах, — добавил он с извиняющейся улыбкой.

— Не беспокойтесь, — сочувственно кивнул старый хлыщ. — Вы только передайте, что мы заходили. Она в любую минуту может переслать работу с пани Эвочкой. Но не говорите ей, будто я ее тороплю, я прекрасно понимаю, какое это нудное дело…

— Но ты, если не ошибаюсь, все-таки хотел бы уже получить свою книгу целиком? — перебила его Эва и строго посмотрела на Ротаридеса, словно намекая, что именно он помешал Тонке вовремя исполнить заказ.

Когда они ушли, Ротаридес еще задержался в прихожей, пытаясь разыскать на полках среди бумаг что-нибудь похожее на рукопись Затурецкого, но убедился, что Тонка убрала ее в другое место. Как будто она прячет ее не только от Вило, но и от меня… подумал он озадаченно.

На дверях соседней квартиры глухо чмокнула обивка, кто-то старательно вытирал ноги у порога.

— Я положила вам новую циновку, — раздался за дверью голос Рошкованиовой, и Ротаридес вздрогнул, словно обращались к нему. И только потом догадался, что слова эти обращены были к Твароговой.

— Площадку целиком мыть не буду, — проговорила она, чуть понизив голос, но все же достаточно громко, чтобы ему было слышно. — Этим… этим мыть не стану!

— Если ваша воспитанница, — сказала Тварогова, — когда приедет, надумает купить что-нибудь в Венгрию, какое-нибудь красивое платье, пришлите ее ко мне, моя дочь…

— В городе есть в продаже яйца? — пронзительным голосом перебила их разговор Куцбелова.

Наступила тишина, словно собеседницы за дверью не сразу пришли в себя от изумления, потом Рошкованиова заорала на свой обычный манер — тоном пастуха, сгоняющего непослушное стадо:

— Не запирайтесь, бабка!

Ротаридес быстро ушел в комнату и захлопнул за собой дверь…

— Вот и все события на сегодня, — закончил свой рассказ Ротаридес и посмотрел на Тонку сквозь густой полумрак, который слегка рассеивался от ночника, прикрытого газетой. — Если, конечно, не считать событием тот факт, что Вило съел сто граммов ветчины без единой крошки хлеба и что в его лексиконе появилось число восемь. Да, а как прошло чествование?

— Хуже некуда, — ответила Тонка, которая и вправду почувствовала себя неважно: во рту пересохло, от кислого вина у нее началась изжога.

Она налила в кухне стакан воды, но, залпом выпив, особенно резко ощутила в ней привкус хлора.

— Этой… как ее… Нагайовой надо было показать, как ее девчонка искусала Вило. И Карасковой я выложу все, что думаю. Раз уж мне известно, кто там шкодит, я сама прослежу.

— А ты часом немножко не выпила, а? — спросил Ротаридес, выделив голосом последнее слово.

— Ну и что? Раз в году могу себе позволить.

— А что с рукописью? Ты ее уже перепечатала?

— Нет, — пренебрежительно отмахнулась Тонка. — Мне вообще неохота печатать. Неужели из-за нескольких крон я должна портить зрение? После вчерашнего я еле разогнулась, до того болела поясница.

— Разве я тебя заставляю? Я уже говорил тебе…

— Ужасно хочется апельсина, — перебила она мужа. — Ты не купил апельсинов?

— Нет.

— Мальчику необходимы витамины, надо было купить.

— Сейчас мало фруктов. Как только в магазине что-нибудь появится, тут же расхватывают.

— Но ты наверняка даже не посмотрел, вдруг в Вязниках были. Разумеется… ты же шел по следу этой прекрасной дамы! Что это тебе вообще взбрело в голову? До того она тебе приглянулась?

— Давай не будем ссориться, — устало попросил Ротаридес. — Мы с тобой хуже, чем эти две старухи…

— Хуже? Но они вовсе не ссорятся, — воскликнула Тонка, — ты же сам говорил, что они помирились!

— Давай и мы помиримся, — предложил Ротаридес и, притянув Тонку за руку, неловко пытался ее обнять.

— И тебе следовало бы выпить, — увернулась она. — Мне бы легче было с тобой разговаривать. Нет… я не пьяная, не думай. Я просто притворяюсь пьяной, даже сама не знаю зачем…

— Ужасно хочется апельсина, — прошептала она ему в ухо, когда они уже лежали в своей сборной постели, а в кухне завел свою колыбельную песню компрессор холодильника.

— Завтра обегаю весь город и куплю… — шепотом же сказал Ротаридес.

— Мужским обещаниям в постели грош цена, — вздохнула она.

— Ну перестань дуться. — Ротаридес склонился над ней, коснулся губами ее подбородка.

В ушах у нее раздался насмешливый возглас Панчака: «Старшая карта берет!» Послышалось, как он смеется при расставании, заливается гомерическим хохотом глупого, пошлого мужика, который заглянул за занавеску и застиг женщину за каким-нибудь интимным занятием. Тонка так и застыла, по коже пошли мурашки.

— Нет, сегодня не хочу. — Она в ужасе отодвинулась, невольно подумав при этом: «Вот бы порадовалась Эва, узнав, как я воплощаю в жизнь ее план!»

Он обиженно перевернулся на спину, но на смену обиде тут же пришло полнейшее равнодушие, сознание, что, в сущности, самое легкое — вообще ничего не делать, ничего не добиваться.

— Что с нами происходит, Тонка? — спросил он. — Можешь ты мне объяснить… Что, если это просто какая-то дурацкая… лень?

— Лень, — машинально повторила она. — Мы ленимся чувствовать… Во всем мире ленятся чувствовать…

— Когда у нас дома ссорились, дед, бывало, спрашивал: «Скажите мне, вы, умники, как же могут совершенно чужие люди столковаться о политике, если вы не в состоянии поладить в собственной семье?» Иногда я думаю, что все стало наоборот: дома человек распоясывается, обижает правого и виноватого, а на улице или на работе изображает из себя ангела, этакую ходячую добродетель… будто люди даже не сознают, что это и есть их собственная жизнь, будто они считают, что пока это еще чья-то чужая, а вот потом начнется их собственная… Всё видят поверхностно, как при дефекте зрения, но ведь жизнь на самом деле имеет и свою глубину, и на одно измерение больше!

— И ты полагаешь, мы с тобой его видим?

— Я давал себе клятву, что моя жизнь не будет однообразной, что я не стану равнодушным, не отупею. Но все складывается независимо от меня, независимо от моих усилий… Нельзя купить апельсины, если их нет. Вот как обстоит дело.

— А я виновата? — Тонка приподнялась на локте, вглядываясь в темноте в лицо мужа. Ответа не последовало. — Знаешь, что? Обещай мне, что в конце недели мы куда-нибудь поедем!

— А куда?

— Куда-нибудь. Куда-нибудь за город! Обещай мне!

— Ну ладно…

В углу комнаты Вило почмокал, перевалился с одного края кроватки на другой, ударил ногой в деревянную загородку и явственно проговорил впросонках:

— Восемь!

10

На последнем уроке Ротаридес раздал тетради, написал на доске три примера, немного подумал и приписал еще один.

— Этот по желанию. Пусть решают только те, кто захочет, и только в том случае, если обязательное задание будет выполнено.

Он заранее знал, что в классе не найдется ни одного ученика, который станет решать необязательный пример, но снова и снова писал его на каждой контрольной. Что, если однажды все же?..

Он сел, посмотрел в окно на трубу кабельного завода и на кроны лип, одевшихся нежными, прозрачными листочками, похожими на желто-коричневые шелковые лоскутки, которыми директор Штрпка постоянно протирал очки, и уткнулся в брошюру Мостепаненка. Не торопясь прочитал:

«Давайте задумаемся над такой проблемой: имеет ли смысл рассуждать об иных мирах, если у нас нет возможности каким-либо способом вступить с ними в контакт? По нашему мнению, не существует неоспоримых оснований для того, чтобы исключать такую возможность. Все вы, конечно, согласитесь с тем, что на каждой стадии человеческого познания существует множество непознанных явлений природы, включая и такие, с которыми человек пока не сталкивался и не имеет никаких контактов. А может быть, следует признать, что существует множество явлений «в себе» или множество миров, на которые на данной стадии развития науки мы никак не можем воздействовать, но существование которых можно теоретически предсказать уже теперь? В конечном счете не исключено, что в будущем будут открыты новые формы взаимодействия и влияния. С их внедрением в практику проблема достижимости или недостижимости этих миров предстанет в новом свете…»

После звонка Ротаридеса остановил в коридоре учитель химии Бруновский, заядлый фотолюбитель, и затащил его вместе с кипой тетрадей к себе в кабинет:

— Зайди, ты должен посмотреть! Ну, что скажешь?

На письменном столе лежала большая фотография, портрет женщины, вернее, не целый портрет, а лишь часть лица крупным планом, на котором выделялись глаза и графически идеальная линия волос.

— Я ее знаю!

— Знаешь? — Химик от души расхохотался. — Ну ты даешь! Ведь фотографию-то делал не я, а один японец. Она была удостоена золотой медали на Всемирной выставке фотографии в Голландии.

— Странно, а мне показалось… — Ротаридесу стоило немало труда расстаться с иллюзией, что перед ним фотография прекрасной Нагайовой.

— Старик, — химик постучал пальцем по глянцевой поверхности снимка, — обрати внимание на глаза! Не иначе как ей сделали операцию, чтобы они не были раскосыми… Если ты знаешь какую-нибудь похожую на нее женщину, могу тебя поздравить. Это же нечто из ряда вон!

Ротаридес поправил стопку тетрадей под мышкой и молча пошел к двери. Химик, упершись руками в стол, смотрел на портрет то вблизи, то задирал голову на тонкой шее, как бойцовый петух на арене.

— С месяц назад по венскому телевидению показывали документальный фильм об этом японце. Ты не видел?

— Мы редко смотрим телевизор, — ответил Ротаридес. — Жена считает, что он вредно действует на нервы ребенка…

— Вот это глаза! — бормотал Бруновский, словно не слыша. — Не иначе как операция, ведь она японка…

— Ты не знаешь, где можно купить апельсины? — повысив голос, спросил Ротаридес.

— Что? — очнулся химик. — Апельсины? Дружище, мне бы твои заботы!

Ротаридес махнул рукой и поспешил прочь, он хотел пораньше уйти из школы.

— Теплынь-то! — заговорил с ним на лестнице школьный сторож. — Нежданно-негаданно прямо лето, а?

Навстречу Ротаридесу повеял ветер, словно по-приятельски поджидал его за углом. Подмывало послюнить палец, чтобы решить, в какую сторону отправиться в поход, но окна школы строго и внимательно наблюдали за ним, вдобавок откуда-то послышался голос директора, он что-то говорил то в ускоренном, то в замедленном темпе, то произносил слова быстро и отрывисто, точно лаял, то перекатывал их во рту, точно горячий кнедлик, драматически растягивая каждый слог.

— Начнем, пожалуй, с палаток за Камзиком[20]! — вполголоса передразнил Ротаридес директорскую манеру говорить и бодро двинулся в путь, причем ему особенно удавалось воспроизвести строевой шаг, переходящий в атакующий марш-бросок. Таким манером каждое утро входил в учительскую сам директор Штрпка, заслуженный учитель, у него тоже на носу славный юбилей — как известно, юбилеи и годовщины следуют сплошной чередой, — но коль скоро он руководитель меньшего калибра, чем Тонкин шеф, то и чествование пройдет не столь официально и на ином уровне. Высшая ступень — речь юбиляра, составленная по всем правилам классической риторики.

Каждая нормальная весна хотя бы на краткий миг вызывает у человека обманчивое ощущение, что он не старится, а молодеет, как омолаживается вокруг вся природа. Впрочем, и природа молодеет только с виду, ведь у лип, покрывшихся хрупкими, как эпителий на веке ягненка, листиками, каждый год прибавляется в стволе одно кольцо, то пошире, то поуже, в зависимости от того, дождливый или засушливый, теплый или холодный выдался год. Вот и у Ротаридеса возникло ощущение, будто он молодеет, будто в такой день время старения отменено, а верх берет другое время, идущее вспять, время, которое так же стремится отвести назад часовые стрелки, как заигравшийся сорванец — найти записку матери с указанием, что надо купить. Нет никаких оснований отрицать реальность такого мира! — восторженно уверял себя Ротаридес, вынужденный снять пиджак, потому что на ходу стало просто жарко.

— Апельсинов нет! — охладили его восторги в палатках у Камзика и посоветовали искать их в Доме фруктов и овощей на улице Защитников мира.

— Утром распродали, сегодня уже не получим, — окончательно обескуражили его там.

— Приучайтесь ходить по магазинам в рабочее время! — ехидно ухмыльнулся кто-то из очереди за молодой картошкой.

— Картошку брать не будете? Да что вы! — недоумевала продавщица.

Перед магазином остановился фургон с надписью «Фрукты — Овощи», Ротаридес постучал шоферу в дверцу:

— Развозили сегодня апельсины?

— Развозили.

— А у вас не найдется…

— Свои, браток, не отдам!

Едва ли даже ветер, не пропустивший ни одной улицы, помнил все, где прошел Ротаридес. Но не будем идеализировать его: он не был киногероем, который до последней минуты не теряет надежды и ухитряется выйти победителем, хотя ему уже накинули петлю на шею или же предстоит сражаться в одиночку против десятка врагов. Он благоразумно смирился с мыслью, что сегодня апельсинов ему не достать, однако домой идти еще не хотелось, что-то манило его все дальше и дальше; наконец, чтобы как-то оправдать бессмысленные хождения, он купил в захудалой лавочке двести пятьдесят граммов чесноку и кружным путем спустился на площадь, на конечную остановку сто четвертого автобуса.

Автобус, в смрадном облаке выхлопных газов, пыли и пота множества человеческих тел, с противным скрежетом подкатил к остановке. Кто-то из толпы вывалившихся оттуда пассажиров схватил Ротаридеса за руку, в которой болталась сеточка с четырьмя головками чеснока.

— Господи Иисусе, где вы раздобыли чеснок?

Ротаридес сподобился возведения в божественный сан. И это ни за что ни про что, ведь чеснок достался ему самым обычным образом. У него уже чесался язык ответить, но он мысленно оценил обстановку и решил поторговаться:

— Если вы скажете мне, где можно купить апельсины, тогда я скажу вам, где чеснок!

Маленькая щупленькая деревенская женщина, не различимая в толпе, как курица во дворе птицефабрики, нерешительно почесала за ухом — от такой, подумалось Ротаридесу, вряд ли что-нибудь узнаешь, — но последующие слова, как ни странно, не соответствовали этому жесту:

— Дак ежели вам по пути в Дубравку… Я видала, из Вязников несли в сетках…

Судьба и случай решают за нас, когда мы меньше всего на них рассчитываем, размышлял Ротаридес, трясясь в автобусе. Неожиданности и парадоксы на каждом шагу. Понадобится обойти весь город, весь мир, чтобы в конце концов найти то, что мы искали, у себя дома в холодильнике или в чулане.

Иной раз вообще лучше ничего не искать, махнуть на все рукой, прекратить поиски, изменить программу действий и тем самым избежать лишних неприятностей. К сожалению, Ротаридес и не подозревал о грядущих неприятностях, ему просто в голову не пришло, что невинное с виду посещение магазина чревато опасностями… Хотя, к примеру, стоявший рядом с ним в переполненном автобусе мужчина мог бы предостеречь его от многих непредвиденных осложнений — конечно, если бы людям, стоявшим бок о бок в городском транспорте, вменялось в обязанность представляться друг другу и вступать в беседу. Как бы расширился наш кругозор, как много полезного для себя мы могли бы извлечь из чужого опыта! Мужчина возле Ротаридеса мог бы сказать ему, что наша благодарность часто оказывается преждевременной, что лучше бы он не отдавал свой чеснок, а пришел с ним домой как с единственным реально существующим трофеем. Он мог бы сказать, далее, что неудача может подстерегать даже в проверенном до мелочей деле, может не получиться сотни раз отработанный номер. И что благие намерения подчас оборачиваются издевательством… Кстати, этот мужчина — фокусник, на днях он бесплатно выступал в интернате для детей-инвалидов и собирался показать там свой коронный номер с бельевой веревкой, которую выбранные наугад зрители должны поднять над головой. Да и как было не провалиться такому номеру, если у мальчика, которому он передал веревку, руки оказались парализованные. Вот то-то и оно, разве можно заранее знать, во что выльется покупка апельсинов?

Ротаридес пулей выскочил из автобуса, в магазине еле дождался своей очереди за корзинкой, чтобы пройти в торговый зал, боясь, что ему не достанется апельсинов, которые он углядел в хозяйственных сумках. Когда подошла его очередь, он для верности спросил кассиршу об апельсинах.

— Должны еще быть. — Она ткнула пальцем куда-то себе за спину.

Но на полпути к цели Ротаридеса поджидало препятствие, какого и нарочно не придумаешь. В молочном отделе он с разгону чуть не наскочил на покупательницу, которая как раз нагнулась, доставая из холодильного отделения сливки. Это была пани Нагайова. От удивления он остановился, открыл было рот, чтобы поздороваться, но промолчал, сообразив, что та его не замечает. Выпрямившись, она неторопливой плавной походкой прошла мимо полок с хлебом, затем с кулинарными изделиями, даже не взглянув ни на диетические хлебцы, ни на мясной салат. Ротаридес следовал за ней до самого фруктового отдела, где красовались расфасованные в желтые сетки апельсины. Тут он опомнился и резко рванул вперед… Однако минутной заминки оказалось достаточно — он опоздал: у него на глазах взяли три сетки, на сером металле сиротливо лежала последняя сетка апельсинов. Туда спокойно потянулась рука пани Нагайовой. Ротаридес нагнулся одновременно с ней — голова к голове, плечо к плечу, — ему просто не верилось, что там вообще уже нечего брать. При ярком магазинном освещении он хорошо видел женскую руку с тонкими пальцами, покрытые лаком ногти. Рука была обнажена почти до самого плеча, прикрытого рукавчиком летнего платья модного фасона «сафари» — явно не отечественного производства, — платья, которое при движении соблазнительно облегало все линии женского тела, волнующего кровь именно своей осязаемостью… Нагайова повертела сетку — оставшиеся апельсины были какие-то мелкие и вяловатые, — собираясь было положить их обратно, но все-таки бросила себе в корзинку. В тот же миг Ротаридес, нелепо торчавший над уже пустым контейнером, вдруг как с цепи сорвался и, поправ все законы приличия, с неистовой злобой впился зубами в промелькнувшее перед ним, гладкое и округлое, покрытое золотистым пушком плечо.

В ушах раздался крик удивления и боли, рот наполнился чем-то теплым и соленым, с подбородка на пол сбежала горячая струйка, и он увидел, как на грязных мраморных плитках расцвели капельки крови, не уступающие красотой драгоценным камням. Отступив в сторону, еще не вполне сознавая, что произошло, что он такое натворил, он испытывал не меньший ужас, чем его жертва. Почти вплотную на него смотрело лицо, сейчас совсем некрасивое, искаженное гримасой боли и ужаса, ее большие карие глаза вперились в его губы, по-видимому окрашенные кровью. Не в силах повернуться, он попятился к горе мясных консервов, и там его обуяло неодолимое, отчаянное желание — бежать.

Его не задерживали. Узкие проходы в магазине, битком набитом продуктами, и без того плохо просматривались, и хотя по крику жертвы можно было определить место происшествия, никто не обратил внимания, что случилось там, в дальнем углу. Впоследствии пошли слухи, что у одной женщины по руке пробежала мышь, когда она брала с полки хлеб, другие божились, что у мясника вырвался из руки косарь и ранил кого-то в плечо — одним словом, ничего похожего на то, что произошло на самом деле.

Ротаридес отдал корзинку первому из очереди, который ответил ему милой улыбкой, и выбежал из магазина, хотя у него подкашивались ноги и все тело колотила дрожь. Отвернувшись от встречных, он рукавом обтер губы, в полной уверенности, что на них осталась кровавая печать, а немного опомнившись, закрыл рот сложенным платком, как будто у него болят зубы.

Окружающий мир внезапно изменился, все было не такое, как только что. Да и Ротаридес был уже не тем, кто совсем недавно в магазине в Вязниках нагнулся за сеткой апельсинов, — его отметило неизгладимое клеймо грехопадения, даже злодеяния, на потном лбу проступил несмываемый стигмат отверженного, скрывающегося от возмездия. Найдется ли для него надежное укрытие? Ведь на покатом плече, припорошенном золотистым пушком, с отметиной от давнишней прививки оспы, он оставил свою подпись, отпечаток своих зубов, и по этому отпечатку установят его личность и изобличат…

На склоны за Дубравкой опустилась синеватая тень, в воздухе стоял рассеянный желтый свет, как перед грозой, несущей град и резкое похолодание, или когда перед самым заходом солнца наползет туча и до срока наступит темнота.

У Ротаридеса ноги стали как ватные, дыхание прерывалось, в голове вихрем кружились тревожные мысли, но ни одна не подсказала ему ни решения, ни выхода. Его словно бы тащило обратно, к тому злополучному месту в магазине; как он ни упирался, мысли захлестывали его, волокли назад; так после проливных дождей затягивает в омут неумелого пловца. Еще никогда не пускавшийся в плавание в кипящих волнах угрызений совести и ужаса, Ротаридес чувствовал, что еще немного, и он сдастся, но тут в памяти забрезжило короткое воспоминание о том, как он закрывал рот носовым платком со страдальческой миной человеку, мучившегося от зубной боли.

У здания почты он украдкой вытащил из портфеля записную книжку с телефонами и стал судорожно листать ее дрожащими, непослушными пальцами. Впрочем, ближайшая программа уже вырисовывалась: сейчас он позвонит знакомому зубному врачу, надежному и сметливому приятелю, недаром же после окончания института в чине сержанта он служил с ним целый год в армии и нередко бывал у него подставным пациентом, на которого дантист всегда мог сослаться, а сам в это время упоенно решал кроссворды, между тем как Ротаридес блаженно спал в его зубоврачебном кресле с широко разинутым для пущей маскировки ртом, если бы кто-нибудь вздумал взглянуть на «пациента» воочию. Итак, он позвонит ему и велит вырвать любой передний зуб, черт с ним, пускай даже совсем здоровый! Отпечатки пальцев преступник переделать не может, а вот изменить рисунок прикуса ничего не стоит, правда, если не принимать в расчет непродолжительного болевого ощущения. Ротаридес даже обрадовался, что тем самым рассчитается за причиненные Нагайовой страдания и что это будет просто гениальный выход из отчаянного положения, чреватого страшными для него последствиями.

— Еще жив курилка? — послышался в трубке солидный голос. — Зубами мучаешься? Иначе бы ты про меня и не вспомнил. Да ладно уж, молчи! Не ты один такой, все вспоминают обо мне только поэтому. Если у тебя не очень срочно, дружище, то нельзя ли отложить до завтра? Видишь ли, сегодня я уже закончил, и мне надо…

— Срочно, ужасно срочно, — тяжело дыша, прохрипел в трубку Ротаридес.

— Ну разве что ради тебя… — Голос еще посолиднел, хотя не сумел скрыть досады. — Посмотрим, в чем там дело. Только приезжай поскорей.

Боясь, чтобы зубной врач, работавший черт-те где, в конце Февральской улицы, не раздумал, Ротаридес не решился признаться, что находится в Дубравке и что на дорогу уйдет самое малое минут тридцать — сорок.

— Мигом приеду, — пообещал он в трубку.

Когда он наконец постучал в дверь зубного кабинета, приятель встретил его с недовольной физиономией. Тем лучше, теперь непременно вырвет, мелькнуло в голове Ротаридеса.

— Где ты пропадал, милок? — сердито осведомился врач. — Я уже тыщу раз собирался уходить, да не ушел вот, потому что помню, как в армии ты дрых у меня в кресле…

— Как поживаешь? — Ротаридес протянул ему руку и по рассеянности весь сиял, вместо того чтобы изображать на лице боль и страдание.

— А, дружище, — врач устало махнул рукой, — несладко живется. Зубы катастрофически портятся, коронки не на что ставить… Так который же у тебя?

— Вот тут, спереди. Один из передних, — объяснил Ротаридес, широко открывая рот.

— Этот? Или этот? — Врач постукивал, надавливал на зубы, заглядывал в горло.

— Вот этот, — промычал мнимый больной и для убедительности сплюнул.

— Гм… Не вижу никакого дефекта. — Врач постучал по верхнему резцу, вывернул Ротаридесу губу и ощупал десны.

— Ммм… ммм… — Ротаридес старательно разыгрывал нестерпимую боль при каждом прикосновении.

Вдруг металлический инструмент с грохотом упал на хромированный поднос. Ротаридес вздрогнул, скосил глаза на врача, ему показалось, что в того закралось подозрение.

— То ли корень, то ли… — сказал врач, испытующе глядя на Ротаридеса. — Без рентгена ничего не могу сказать…

— Но зуб же болит мочи нет! — упрямо стоял на своем Ротаридес. — Выдерни его, и дело с концом!

— Выдернуть?! — Врач все больше и больше дивился. — Тебе что, приятно ходить щербатым? Я тебе его сохраню, плевое дело. Зацементирую канал…

— Какой прок в этом, если боль не пройдет? — упорствовал Ротаридес, и тут ему вспомнилась бабка Куцбелова с ее ухом. «Очень нужны мне твои заботы, весь этот умозрительный гуманизм!» Ему на язык пришли бабкины слова: — Не лечи, лучше выдерни, только чтобы перестало болеть!

— Что ты дурака-то валяешь? — Врач открыл кран и принялся мыть руки. — Почему это он не перестанет болеть?

— Вырви, прошу! — взмолился Ротаридес.

Врач солидно выпрямился, с кончиков его пальцев на блестящий линолеум капала вода.

— Как-то раз пришел ко мне один тип, — заговорил дантист, глядя в упор на Ротаридеса, — посулил довольно высокое вознаграждение. Спрячьте, говорит, мне золото в зубы, а то, дескать, какая-то шайка собирается меня ограбить. Я ему: спокойно, спокойно, а сам за телефонную трубку… Ты, случаем, не за тем же самым?..

Рослый краснощекий мужчина внезапно весь скорчился от смеха, приковылял к Ротаридесу и хлопнул его по плечу:

— Ах ты, гнида старая! Ах ты, дерьмо этакое! Чтоб тебе ни дна ни покрышки… так заморочить мне голову… Ой! Ха-ха-ха! А то я тебя не знаю, ведь ты же ходил ко мне отсыпаться, небось вместе людей дурачили… Сценка получилась что надо! Ну, а теперь давай, вытаскивай свою бутылку, где ты ее прячешь? Давай выпьем за наше армейское житье и помянем покойного майора Недому. Ой, не могу! Ха-ха! Верно, брат, так и надо! Шутка жизнь украшает, мы с тобой еще не какие-нибудь хрычи…

Ротаридес вытаращил глаза и глупо улыбнулся, но потом, поняв, что благоприятный случай упущен, залился судорожным, каким-то икающим смехом.

— А здорово я тебя взял на пушку!.. — Через силу выдавил он, а у самого глаза чуть не вылезли из орбит от внутренней тревоги. Мысль, что судьба его безнадежно решена, вызывала в нем все новые и новые взрывы мрачного веселья. — Только не говори, что ты не попался на удочку!

— Заставить меня три четверти часа дожидаться и потом разыграть!..

— А вот бутылки у меня с собой нет, — сказал Ротаридес, когда напряжение схлынуло. Врач тут же перестал смеяться:

— Тогда чего мы тут забыли? Айда к Коню!

Через какие-нибудь полчаса, сидя за рюмкой водки и злобно фыркающими бокалами содовой, в облаках сигаретного дыма, под оглушительный гомон дантист изливал перед Ротаридесом душу, а тот почти не слушал, и только алкоголь наконец постепенно сумел вернуть к жизни его затравленную, смятенную душу.

— Тебе хорошо, — обнял дантист Ротаридеса за плечи, — дома тебя ждет жена, ребенок… А я… Думаешь, мне не обрыдло таскаться от одной бабы к другой? Старина, я иной раз думаю, что мне не везет из-за моей профессии. Подумай сам, могут ли люди любить зубного врача? Ведь его все боятся. Вот ты — ты, к примеру, любишь будильник?

— Нет, — апатично пробормотал Ротаридес.

— Вот видишь! Когда он утром звонит, я всякий раз говорю себе: ты сам вроде этого будильника, всем ты нужен, но так и хочется швырнуть тебя под кровать… Старик, закадрил я как-то раз бабеночку, она попросила заняться ее зубами. Не успел я взять в руки сверло, как она хлоп в обморок. С того дня видеть меня не желает, то ли стесняется, то ли что…

— Когда человек работает на совесть, то и это уже много значит, — неубедительно заметил Ротаридес.

— Работать на совесть? Пхе! Даже моя медсестра выговаривает мне: «Пан доктор, опять у вас халат забрызган, ведь я только что дала вам чистый…» Я ей твержу, но все как об стенку горох: «Чистый халат только у того, кто ближе, чем на два метра, к пациенту не подходит, но такой работе грош цена!» Хуже всего, что у меня нет пристани, понимаешь, нет ничего постоянного. Накатит, завью горе веревочкой с какой-нибудь прости господи, затащу ее к себе и рад, что хоть разговелся…

— Мне и вовсе не позавидуешь, — тупо сказал Ротаридес, и перед его мысленным взором встала картина суда, суровый судья в мантии, зловещим голосом зачитывающий приговор за оскорбление действием. Желая прогнать страшное видение, он опрокинул в себя очередную рюмку водки.

А еще через полчаса он с ужасом вспомнил, что у него сегодня занятие кружка, и хотя приятель дантист ни за что не хотел его отпускать, Ротаридес торопливо простился с ним и помчался на трамвайную остановку. Ему и в голову не пришло спросить себя, способен ли он сказать что-нибудь связное, сумеет ли в состоянии такого сумбура собраться с мыслями; он думал только об одном: если он не явится на занятие, то навлечет на себя лишние подозрения, возбудит ненужные догадки, почему не пришел, где был и что делал…

Войдя в аудиторию, он увидел, что там никого нет, и почувствовал облегчение, но тут же забеспокоился, как бы это не повлекло за собой каких-нибудь последствий. Взглянул на часы, убедился, что не опоздал, и в это время где-то в заднем ряду скрипнула скамья — там горбился кто-то неприметный и незнакомый, нетерпеливо ерзая, не чая удрать; какая-то тень, а не человек, просто кто-то здесь уснул и не успел вовремя улизнуть.

Ротаридесу было вполне достаточно просто чьего-то присутствия, он даже больше ни разу не оглянулся, ему было неважно знать, кто этот незнакомец. Он сразу подошел к доске.

11

— Вероятно, вы еще не доросли до понимания многих вещей, — ораторствовал Ротаридес, — и поэтому ушли с занятий. Возможно, именно все вы, что не выдержали и ушли ради пошлых, доступных вещей, ради того, что может принести зримую пользу, тем самым оправдываете скепсис великого ученого: ваши цели ложны, хотя средства безупречны… И все же многие из нас лелеют мечту достичь того, чего нет, сделать несбыточное своим достоянием. Мечту уйти, удрать из этого мира, где мы столько всякого натворили… Правда ли, что наука не оставляет нам никакой надежды? Эддингтон приводит четкое доказательство того, что в мире не существует такого участка, где бы пространство и время имели иные параметры, чем в нашей физической реальности. Он обосновывает это тем, что если бы такое место существовало, то его должна отделять от нас некая граница. — Ротаридес мелом написал на доске уравнение. — Из этих вычислений следует, что переход через гипотетическую границу возможен только в том случае, если скорость перехода будет равна нулю. А что такое этот нуль, как не синоним нереальности, иначе говоря, он подтверждает тот факт, что подобной границы просто нет. Однако вот в чем вопрос: правомерно ли отождествлять кажущуюся неосуществимость контакта — и существование какого-либо иного мира? То есть вправе ли мы считать нечто не существующим только на том основании, что оно для нас недостижимо? Нет! И вычисления Эддингтона не являются окончательными раз и навсегда!

Ротаридес перечеркнул уравнение Эддингтона, и в тот же миг внутри него все как будто ярко осветилось и чей-то требовательный голос шепнул: «Ты и сам можешь открыть новую формулу! Сделай другие расчеты, составь уравнение таким образом, чтобы вместо нуля получилась какая-нибудь приемлемая скорость!»

При ярком свете, исходившем из самого Ротаридеса, эта задача виделась ему иначе, чем всем его предшественникам, она и вправду казалась легко разрешимой, ее решение заняло бы лишь половину доски. Но почему же до сих пор никому не удавалось открыть такую скорость? — засомневался он немного погодя. Ведь достаточно разогнаться…

— Потому что никто не решится разогнаться до такой скорости ввиду непробиваемой преграды. Например, стены… — шептал голос. Только теперь до него дошло, что голос принадлежит вовсе не ему, а тому, кто сидит на скамье, далеко от кафедры. Он с беспокойством оглянулся и в самом последнем ряду увидел силуэт старухи, орлиный нос, беззубый рот…

— Можешь теперь пойти домой и сказать жене: у нас есть большая-большая квартира, можно переезжать из комнаты в комнату… — Траутенбергерова кивала головой, махая руками на манер колдуний и устремив насмешливо-загадочный взгляд на Ротаридеса.

Но что это? По грязным волосам старухи струится кровь, лоб окрасился в красное.

— Будешь жить ничуть не хуже, чем я, — шептала она, на глазах теряя силы. — И помни, что маленькая искусная ложь всегда пригодится…

Когда старухина голова бессильно откинулась назад, Ротаридес отскочил к стене, но стены там не оказалось, он провалился в пустоту и был подхвачен чудесным потоком, который колыхал его, окутывая молочно-белесой мглой и волшебными звуками. Ему почудилось, что он находится за огромным окном, за стеклом аквариума, с другой стороны прилепились сплющенные носы и рты, и на него глядят глаза его бывших слушателей, издающих крики ужаса:

— Он исчез! Взял и исчез…

— Как сквозь землю провалился!

Ротаридес отвернулся от окна, пытаясь рассмотреть, куда, собственно говоря, он летит, и заметил, что навстречу ему летят три женские фигуры с развевающимися волосами и горящими факелами в руках. Когда они приблизились, он с удивлением установил, что на голове у женщин вместо волос извиваются змеи, злобно шипя и выбрасывая вперед раздвоенные на кончике языки. Медузы, головы Медуз…

— Я вам дам Медузы! — прикрикнул на него кто-то, и, посмотрев вниз, Ротаридес увидел, что там на прочно стоящем стуле сидит закинув нога на ногу его гимназический учитель латинского языка по прозвищу Цицерон — вскоре после того, как они окончили гимназию, он умер от лейкемии. — Я знаю, Ротаридес, что вы увлекаетесь физикой, но вам не вредно было бы усвоить и античные мифы. Следовало бы знать, что с факелами в руках и змеями на голове изображали Эринний!

— Эриннии! — вскричал Ротаридес. — Символ мщения, подземные богини кровной мести.

— Совершенно верно! — кивнул Цицерон и исчез.

Ротаридес чувствовал, что управлять полетом он не властен, что его влечет прямо в объятия страшных призраков, и прикрыл руками глаза.

— А что у вас нынче на ужин? — спросила одна из Эринний голосом Куцбеловой.

— Почему вы этой подписали бумагу? — напустилась на него Рошкованиова.

— Зачем вы и той подписали? — вторила Тварогова.

Увидев, что вместо Эринний вокруг него кружат неотвязные соседки, он вскрикнул и проснулся.

В классе уже почти стемнело, и он с трудом различил на доске вычисления, написанные вкривь и вкось. У него затекла шея и болел лоб, потому что во сне он упирался в край стола, но как только он вспомнил прерванное сновидение, кровь с новой силой забурлила в жилах. Он пробудился в иной реальности, и ему теперь было ясно, что надо делать.

12

Тонка с отвращением посмотрела на исписанную страницу («Из глазниц бараньей головы…») и приняла окончательное и бесповоротное решение. Пишущая машинка застрекотала в бравурном стаккато: «Раз и навсегда прекращаю перепечатывать чужие тексты, у меня и своих идей хватает. Правда, я лишаюсь приработка, но зачем нам вообще деньги? Я заработала достаточно, мы купили спальный гарнитур, два ковра, шкаф марки «Габриэла» с раздвижными дверцами… А где все это? Нераспакованное, кучей сложено в Сенице у дяди, который, конечно, ужасно раскаивается, что позволил превратить свой подвал в склад мебели. Мы же нормальные люди, а не кроты какие-нибудь, которые тащат и тащат в свою нору, пока не набьют так, что повернуться негде. Не хотим же мы уподобиться деревенским… вечером в целом доме у них светится только одно окно в нижнем этаже, а на верхнем покрываются пылью огромные нежилые комнаты… Необходимо взвесить цену денег, а не то придется когда-нибудь заплатить за них сторицей! Если бы нам удалось продать эту без толку стоящую мебель, то хватило бы поехать куда-нибудь к морю, хотя бы и не так далеко, как Эва — она собирается на Кипр. Сегодня она всучила мне очередную книгу, на сей раз эссе Анатоля Франса, я обнаружила там отчеркнутое ею место — ни одну женщину не оставят равнодушной эти строки: «В повседневных заботах мать семейства утрачивает свою свежесть и силы, изводит себя до мозга костей. Изо дня в день один и тот же вопрос: что сегодня готовить?, необходимость постоянно мести пол, выбивать и вытирать пыль, чистить одежду — все это капли, которые в конце концов своим беспрестанным падением медленно, но верно подтачивают не только дух, но и тело. У кухонной плиты миниатюрное, белолицее и розовощекое создание с хрустальным смехом превращается с помощью какого-то злого волшебства в почернелую и жалкую мумию…» Собственно говоря, это слова не самого Анатоля Франса, он лишь приводит цитату из книги какого-то Герхарда фон Аминтов. Но затем продолжает уже от себя: «Я бы создал мужчин и женщин по образу и подобию не человекообразных, каковыми они в действительности являются, а насекомого, ведь оно перевоплощается, из гусеницы становится бабочкой, а в конце жизни не имеет иных забот, кроме как любить и быть прекрасным…» — Какая жалость, что не этот мудрый человек был творцом всего сущего!.. Я то и дело спрашиваю себя, почему, собственно, Эва навязывает мне такие книги. По-моему, моя Эвочка ненавидит мужчин и с тем селадоном всего-навсего играет, как кошка с мышкой. Помню, в позапрошлом году она вернулась из Италии беременная, быстренько и в полной тайне сделала аборт — может быть, после этого и мстит за что-то. Но я не уверена, стоит ли жалеть о случившемся, не было ли ей ниспослано поистине упоительное приключение? Мне самой довелось пережить нечто подобное, хотя и во сто крат более невинное, у берегов студеного Балтийского моря на севере Польши. Я тогда в первый раз увидела настоящее море… Я была студенткой и вдобавок девственницей…» — Тонка спохватилась, выдержит ли бумага столь откровенные признания, но потом и сама удивилась, как глубоко укоренилась в ней женская стыдливость, и продолжала писать: «Я чуть было не покраснела, словно эти строки прямо с машинки прочитает толпа любопытных. Да, наедине с собой краснею, хотя не исключено, что в присутствии близких знакомых я говорила бы об этом как о чем-то вполне заурядном и без капли смущения. Но писатели, признаться, менее щепетильны. Вообще-то стыда у них нет, не в том, понятно, смысле, что они на все способны, но ведь они выставляют на всеобщее обозрение свое глубоко личное, обнажают перед публикой любые движения души, свои мысли и переживания. В принципе труд писателя прямо предусматривает различные степени и формы беззастенчивости. Разве женщина станет рассказывать про свои ощущения в первую брачную ночь? Но если она напишет об этом рассказ или повесть, это вдруг превращается в благородный поступок, хотя на самом деле нет никакой разницы — то же и, пожалуй, даже более откровенное бесстыдство. Для меня писать равнозначно перестать стесняться. Я знаю, многие оправдывают беззастенчивость высшими целями, но что, если мне этого не дано? Итак: я была еще девственницей. Не мне знать, почему наш сопровождающий, белокурый, голубоглазый парень, выбрал именно меня, там были девчата и покрасивее, и побойчее, и такие, с которыми в этом смысле было бы куда легче договориться. Он протанцевал с нами в гостинице целую ночь, а утром мы отправились прогуляться к морю, только вдвоем — он и я. Недавно прошел шторм, дул сильный ветер, вздымая высокие волны, и он — звали его Яцек — предложил искать янтарь, по-польски — бурштын. Кто, говорит, найдет первым, тот, значит, несчастливый человек. Мы побродили босиком по сырому песку и водорослям, выброшенным на берег, как вдруг Яцек нашел янтарное зернышко с горошину. Но как ни старалась я доказать, что несчастливей его, пусть даже самую малость, все же смогла похвастать только расколотым куском смолы с вкраплением кремня или какого-то другого столь же никчемного минерала, а он нашел еще три прекрасных камешка медового цвета. Позже он признался мне, что его бросила девушка, с которой он дружил пять лет, у них уже и день свадьбы был назначен, а теперь он живет здесь, на окраине Гданьска, в одной квартире с братом. Поначалу я думала, что мы просто бродим у пенистых волн и ищем янтарь, но, как выяснилось, мы шли к его дому. Он сказал, что сегодня утром брат уедет на соревнования яхтсменов, а ему надо вывести собак. Мы шли сосновым леском вдоль заграждения из колючей проволоки, мимо какого-то военного объекта; у густого кустарника мы остановились, и Яцек робко поцеловал меня, но это было просто так, как говорится, для бодрости на дорожку. Потом мы остановились еще раз, целовались долго и со вкусом, я чувствовала, что он дрожит, теряет голову, и то ли от бессонной ночи и найденного янтаря, то ли под впечатлением его рассказа о том, какие муки принесла ему любовь, я вдруг решила, что буду его, если только он найдет ко мне подход. Каким-то образом он догадался об этом, обнял меня, и мы пошли быстрее. Родственные, но все же разные языки иногда странно сближают людей: если мы с ходу не совсем поймем какое-то слово, то придаем ему именно тот смысл, который хотим в нем отыскать, наверняка мы бы ничуть не лучше поняли друг друга, если бы даже понимали все слова и выражения; так или иначе, они окутаны для нас завесой таинственности, оставляют простор для воображения… В двери он нашел записку, а когда открыл дверь, то взвыл от ужаса под аккомпанемент собачьего воя. Брат, оказывается, уехал еще вчера в обед, и собаки, выпустить которых было некому, учинили в квартире настоящий погром. Кровать в спальне превратили в логово, подушку разодрали, на ковре оставили зловонные пятна, в гостиной сбросили с полок книги, и на одной из них — эта деталь сильнее всего мне врезалась в память, до сих пор помню, что это оказалась книга стихов Велемира Хлебникова, — лежала кучка собачьего помета. В такой квартире, в этом хаосе и вонище, ясное дело, не могло быть и речи ни о какой лирике, злополучное происшествие отдалило нас друг от друга, а меня оно даже пришибло: было во всем этом что-то низменное и вульгарное, и оно, как мне чудилось, почему-то имеет ко мне самое прямое отношение. Потом мы оба от души посмеялись, в известном смысле это и впрямь можно было расценить как дурацкий заговор против задуманного любовного свидания, и хотя Яцек твердил, что сегодняшнюю неудачу можно исправить завтра, ко мне уже не вернулось то настроение, какое было тогда у моря после пронесшегося шторма, я уже не чувствовала к нему прежнего влечения… После у меня появилась подруга, здоровая, ядреная баба того склада, который мужчины между собой называют «самка» или «машина», по-моему, особа весьма похотливая и с немалым опытом — по этой причине я и выбрала ее в наперсницы, к тому же мы с ней встречались на конкурсах чтецов-декламаторов… Боже мой, теперь мне даже не верится, сколько у меня было всяких интересов, чем только я тогда не увлекалась! Однажды мне предложили читать Хлебникова — и я не долго думая объявила, что ненавижу этого поэта… Мне удалось кое-чего достичь, я мечтала еще усовершенствоваться, и поэтому ужасно обрадовалась, когда на поэтическом вечере в Прешове один из членов жюри предложил свои услуги — поработать над моим выступлением как режиссер. Он заявил, что во время декламации мне надо прежде всего прекратить гримасничать… Потом стал говорить, что я к тому же ломаюсь, и вызвался лично излечить меня от этого порока, и та подруга уговаривала меня — не дури, не маленькая, не упускай случай! Таким образом, с его помощью я отучилась ломаться, однако гримасы перешли в какую-то глупую ухмылку, и декламировать я стала раз от разу все хуже… Еще она уверяла меня, что нам нужны не просто мужчины, а сильные личности в полном смысле слова и поди найди таких при нынешней феминизации. Помню, вскоре после Нового года мы сидели у нее и слушали диски, и тут она мне с гордостью поведала, что новый ее дружок страшно ревнив, не разрешает ей шагу без него ступить и что во время празднования Нового года из ревности пырнул ее ножом. Она показала свежую рану между ребрами и гордо похвасталась: «Вот видишь, существуют же сильные личности, сильнее нас, женщин!» Помнится, я прямо-таки испугалась, когда она между прочим сообщила, что он и теперь здесь, спит в соседней комнате, но я, дескать, не должна обращать внимания, он наверняка не появится, он ужасный соня. Такая характеристика меня потрясла, особенно когда она бросила небрежным тоном: «Знаешь, он ужасный соня…» Такое ощущение, словно за стенкой спит какое-то чудовище, которого трудно добудиться и заставить действовать, но уж коли он продрал глаза, то пойдет крушить направо и налево, как те чудовища в японских фильмах, выходящие из моря. Она все говорила и говорила, я больше помалкивала, диски ставили уже по второму-третьему разу, и вдруг дверь без стука отворилась, и вошел он. Не помню хорошенько, как он выглядел, возможно, мне только показалось, что он высокий и могучего сложения, я ведь смотрела на него снизу вверх — мы сидели прямо на полу. Зато я прекрасно помню, как он уставился на нее, а слова адресовал мне: «Антония, не слишком ли ты засиделась? Час поздний, тебе пора уходить…» Взглядом он раздевал ее, а меня выставил прочь просто потому, что проснулся и пожелал ее. Она не вступилась за меня ни полсловом, томно улыбалась этому своему супермену и трепетала в предвкушении удовольствия. Я шла от нее как во сне, я вычеркнула ее из списка подруг, хотя в чем-то, надо признаться, она бескорыстно оказала мне услугу: помогла мне точно определить, какой мужчина мне не подходит… С того самого дня я отдалась на волю неспешного течения, которое в конце концов должно было вынести меня к такому, как мой муж. На самом деле те, кто чуть что пускает в ход кулаки или нож, куда проще и, по-видимому, безобиднее тех, кто приходит в ужас при одной мысли о необходимости ударить кулаком или погрозить тем же ножом. У первых — фантазия убогая, они ничего не таят в себе, и все у них можно предвидеть заранее, тогда как вторые могут дойти до изощреннейшего самоистязания, а никто толком не поймет, какая путаница у него в душе и куда его заносит воображение, от которого ему самому страшно делается. Я почти уверена, что мой муж и мухи не обидит, и тем не менее он однажды мне признался, что ему вечно приходится гнать прочь непрошеные мысли о вещах, которых он бы никогда себе не пожелал. Я спросила, что именно, и он сказал: болезнь, смерть — или ни с того ни с сего позволить себе что-нибудь постыдное, движением, жестом или словом нарушить общепринятые нормы поведения, стать посмешищем… Вот и пойми его. Пока все в порядке, человека одолевают страхи, изводишься сомнениями и неуверенностью, а как только и вправду стрясется что-нибудь плохое, возникнет опасность, тут же бросаешься в другую крайность: откуда-то приходит надежда, что все это неправда, до последней минуты веришь, что все образуется и кончится хорошо. Так, например, случилось с одной моей знакомой; ее муж поплыл на байдарке по Дунаю и четыре месяца о нем не было ни слуху ни духу. Трудно придумать более веское доказательство, что человек уже утонул, однако жена не верила, ей все мерещилось, что он является домой, словно просто где-то загулял. Она старалась побороть в себе надежду, гнать эти видения, подготовить себя к страшной истине — в конечном итоге установили, что он действительно погиб, — и все-таки никакими силами не могла погасить последнюю искорку: «А что, если…» Что правда, то правда, надежды питают и прибавляют сил: достаточно хоть малейшего намека на скорое осуществление, пусть небольшого, пусть мнимого приближения к нему, как тупое, бессмысленное ожидание перерастает в надежду; исполнение мечтаний она окутает туманом, но одновременно оно заиграет новыми красками, ароматами, наполнится тем более волнующим содержанием, чем неопределеннее оно представляется — как, скажем, в случае с нашей будущей квартирой. В любом ожидании, которое само по себе губительно для души, которое выматывает и иссушает ее, необходимо сохранять хоть крупицу надежды. По-моему, если человек не в силах вынести ожидание, то дело тут не в недостатке терпения, а в убожестве его внутренней жизни, в отсутствии воображения, в неспособности мечтать…» Тонка перевела дыхание, распрямила спину до хруста в костях и, вставляя новый лист бумаги, подумала, что ей не слишком-то хорошо удается выразить то, ради чего она затеяла это свое писание. «Я ушла слишком далеко в сторону, к тому же, упомянув о деньгах, забыла рассказать про один прошлогодний эпизод. В зарплату мне досталась меченая сотня, кто-то авторучкой нарисовал на ней малюсенькое сердечко, я еще чуть было не подумала, что это кассир Вереш таким способом признается мне в любви… Я разменяла сотню в магазине, но очень скоро та же меченая купюра опять вернулась ко мне, когда мне платили за перепечатку! Правда, я не записала номер купюры, но не думаю, чтобы кто-то забавы ради рисовал сердечки на каждой сотне, которая попадает ему в руки. И я убедилась, что деньги все одинаковы. И сколько ни старайся — все возвращается, как бумеранг. Бросишь и подберешь, бросишь и подберешь — как в сумасшедшем доме. Сами по себе вещи не имеют смысла, пока не начнешь интересоваться ими по какой-либо иной причине…» Тонка снова задумалась и побарабанила пальцем по крышке машинки в поисках перехода к следующей мысли. «Со мной то же самое: о чем бы я ни писала, все оказывается так или иначе связано с одной и той же темой, которую я озаглавила бы «Судьба одной семейной пары». Труднее всего найти форму повествования, угол зрения. Мне бы хотелось описать нашу жизнь не с точки зрения меня — жены, но и не человека стороннего, который ведет рассказ с позиции то одного действующего лица, то другого и знает все о своих персонажах. А что делать мне, если я далеко не всегда знаю, о чем думает мой собственный муж, при всей нашей близости нам никогда не придет в голову одна и та же мысль, никогда не приснится одинаковый сон. КТО же должен рассказывать про нашу жизнь? — вот в чем вопрос. Когда я задаюсь этим вопросом, мне приходит на память одна картина, которая буквально привела меня в бешенство. Собственно говоря, представляла она бытовую сценку: муж и жена разговаривают на улице, но изображены они были под таким нелепым, немыслимым углом зрения, словно художника подвесили за ноги к уличному фонарю и он рисовал чуть ли не вверх ногами. Но на фонаре он висеть не мог, так как фонарь был изображен целиком, сверху донизу. Спрашивается, КТО же мог так увидеть эту сцену, если не художник? КТО мог так воспринять этих двух персонажей? В этой связи мне вспоминается статья о проблеме рассказчика в литературном произведении, конкретно в романе, которую я когда-то перепечатывала, вернее, в памяти у меня удержалась приведенная там цитата из Томаса Манна, а содержание самой статьи уже выветрилось из головы. Приблизительно так: «Кто это звонит? Это не звонари. Они выбежали на улицу, как и весь народ… Веревки не натянуты, а колокола раскачиваются, гудят. Может, скажете, что никто не звонит? Нет, так ответить способен лишь человек невежественный, лишенный всякого воображения. Колокола гудят, значит, кто-то звонит, хотя на звоннице никого нет. Итак, кто же звонит в колокола Рима? — Дух повествования. — А разве он может быть везде, hic et ubique[21]… одновременно в тысяче священных мест? — Да, может…» Такой вот рассказчик меня совсем не устраивает, особенно когда я представляю себя в качестве его персонажа, — по-моему, это просто возмутительно. Каким же образом я могу стать персонажем, очевидно, надо самой поискать себе автора, выбрать, скажем, человека лет тридцати, серьезно мыслящего и одолеваемого сходными проблемами? Или человека постарше, с бо́льшим житейским опытом, с более широким кругозором? Однако может статься, что в роли персонажа я увижу над собой вместо автора невообразимую пустоту, а колокола и другие предметы приводятся в движение неведомой силой… Кто же реальный, во плоти и крови, может увидеть нас, к примеру, с той же точки зрения, с какой тот художник видел своих персонажей на улице? С другой стороны, вроде бы ясно: художник стоит перед холстом, стало быть, в его распоряжении на одно измерение больше и только от него зависит, как он посмотрит на свои модели и как их расположит. А кто стоит над нами, живыми людьми, раз мы всего лишь малая часть большого, многомерного мира? И поэтому если бы я, в качестве автора будущего собственного изображения, хоть самую-самую малость в этом мире увидела бы с какой-нибудь сверхъестественной, сверхземной позиции, только тогда я бы почувствовала, что обладаю тем же, чем и рассказчик Манна…»

13

Пока Тонка билась над сложными теоретическими проблемами, Ротаридес и впрямь находился, так сказать, в запредельных сферах, по крайней мере по отношению к их квартире; на другой стороне Ястребиной улицы он, исполненный твердой решимости, нажал кнопку звонка на двери с декоративной табличкой под плексигласом: «Вл. Нагай». Звонок воспроизвел отрывок какой-то мелодии и добросовестно доиграл ее уже после того, как Ротаридес отпустил кнопку… Внутри квартиры скрипнула дверь, там кто-то ходил, Ротаридес невольно прислушался к шагам, заглянул в смотровой глазок, и в эту самую минуту над его головой вспыхнул яркий свет, выхватив из темноты мощеную площадку перед домом и часть улицы. Он не знал, куда глаза девать, не сомневаясь, что изнутри его внимательно рассматривают. Бывало, у фотографа его приводил в смущение изучающий взгляд, осветительные приборы и беспристрастный объектив фотоаппарата: здесь — думал он — видят такой его образ, какого он сам в себе не подозревал, и мучился от невозможности представить себе, каким же он здесь выглядит.

За дверью по-прежнему было тихо; Ротаридес гадал, что это может значить — то ли его узнали, то ли не могут решить, к какой категории отнести незнакомца, но тут наконец в замке звякнули ключом, и в узкой щели между дверью и косяком его обжег взгляд миндалевидных карих глаз пани Нагайовой, подвергшихся пластической операции. Впрочем, что я такое болтаю… ведь пластическую операцию сделали той японке на фотографии. И все же Ротаридеса подмывало спросить, правда ли, что женщины изменяют разрез глаз с помощью операции.

— Что вам угодно? — вернул его на землю спокойный, с подобающей дозой интереса вопрос.

— Я… видите ли… — запинаясь промямлил он, чувствуя, что слова упорно застревают в горле. — Вы меня не узнаете? — удивленно спросил он, и так как взгляд ее ничего не выражал, в нем вдруг вспыхнула искорка надежды: вообще ничего и не было, все это ему пригрезилось, как недавно в пустом классе…

Но тут женщина тихонько ахнула, и захлопнувшаяся дверь едва не прищемила Ротаридесу нос. Ну вот, так я и знал, тоскливо подумал он. Будь в этих новых домах телефоны, она наверняка вызвала бы общественную безопасность… Но телефонов еще нет, поэтому она и звонила тогда из автомата. Вероятно, сейчас появится на сцене ее супруг…

Еще можно было уйти, благоразумно скрыться в густеющей темноте, время еще есть, но он самоотверженно стоял, понурившись, переминаясь с ноги на ногу, и ждал.

Наконец дверь опять подалась, сначала решительно, словно стоящий за дверью был почти уверен, что на пороге никого нет, потом ее слегка попридержали, однако щель была заметно шире, чем в первый раз. Из нее смотрел все тот же взгляд, за дверью была она.

Она дома одна, мелькнуло у него в голове. Одна, и все-таки опять открыла — не терпится узнать. Неистребимое женское любопытство! Видать, смелая женщина…

— Я… я вас… — Никак не удавалось найти нужное слово, он напряженно подбирал какой-нибудь подходящий оборот, чтобы как-то обозначить свой проступок. — Я нанес вам оскорбление, — решился он в конце концов.

— Зачем вы пришли? — Она с любопытством разглядывала его, наполовину выйдя из-за двери, прислонилась боком к косяку, и Ротаридес понял, что теперь она уже не боится. В фотоателье профессиональный фотограф относится ко всем клиентам одинаково, ему плевать, кто как выглядит при свете рефлекторов, неважно, кого он фотографирует — неотразимого красавца с лицом Родольфо Валентино или субъекта с заячьей губой и пластиковым носом. Сейчас Ротаридес тешил себя надеждой, что под светильниками этого дома его, во всяком случае, нельзя принять за опасного маньяка или не внушающего доверия проходимца.

— Я пришел справиться, насколько это серьезно, — ответил он и быстро добавил: — И хотел бы дать объяснения.

— Объяснения? — Женщина недоумевающе выпятила губы — даже теперь, без помады, они были розовые, свежие, гладкие и влажно блестели, словно их питали подкожные живительные соки. Носком домашней туфельки с помпоном Нагайова ковыряла тканый коврик у двери.

— Видите ли… — Ротаридес махнул рукой себе за спину, где высилась стена со светящимися в шахматном порядке окнами. — Мы живем напротив. В однокомнатной квартире. Наши с вами дети ходят вместе в ясли…

— Да что вы! — Женщина наклонила голову, волосы с одного бока упали ей на лоб, а с другого открыли длинную, красивую линию шеи и маленькое ухо без серьги.

— Я должен вам объяснить… — повторил он, почти уверенный, что хозяйка сейчас пригласит его в дом. Что она и сделала.

В коридоре он прошел мимо высокого зеркала, но ему не удалось увидеть в нем свое отражение. Может, оно было повешено с наклоном или он опоздал взглянуть в него, но, как бы то ни было, он все же удивился: будто по коридору вместо самого Ротаридеса прошествовал его дух, а может, после того злополучного нападения он превратился в упыря и зеркала его уже не отражают.

Несколько ступенек, застланных толстой плюшевой дорожкой, вывели его в просторный холл, но не успел он оглядеться, как его озарил мерцающий свет и чей-то хриплый голос кровожадно гаркнул:

— Ага-а-а-а!

Западня! — мгновенно сообразил Ротаридес. Заманила меня в дом, сейчас набросятся, свяжут и вызовут общественную безопасность. Он замер, инстинктивно сжавшись и втянув голову в плечи в ожидании удара.

— Что с вами? — обратилась к нему женщина; он услышал, что она смеется тихим, добродушным смехом без тени насмешки.

Он поднял глаза и прямо перед собой увидел экран телевизора, на котором суматошно мелькали какие-то фигуры.

— Вперед! — вопил хриплый голос. — Все на штурм!

Нагайова прошла по устланному шкурами полу между вращающимися кожаными креслами, щелкнула выключателем, экран злобно метнул светящийся зеленый квадратик и погас.

— После того случая я сам не свой, — признался Ротаридес. — Вы не представляете…

— Я и в самом деле не представляю, — отозвалась Нагайова и повела рукой в противоположный конец холла.

Он машинально подошел к столу на низких толстых ножках и сел в глубокое кресло, покрытое какой-то мохнатой накидкой. Над самым столом висела круглая лампа в плетеном абажуре, в углу раскинулась комнатная пальма неведомого названия и вида, а напротив зияло большое темное устье камина с металлической решеткой перед ним и декоративно уложенной поленницей, где дрова были столь выразительно смолисты и с такой толстой корой, что они предназначались скорее для украшения, чем для топки. Со своего места Ротаридес видел лестницу на второй этаж, деревянную стойку с раздвижной дверцей, через которую, очевидно, из кухни подавали кушанья, и большое окно во внутренний двор. Другой конец холла не просматривался, казалось, он теряется в темной дали; после их комнатенки зал был непомерно велик для Ротаридеса.

Нагайова села напротив, ближе к камину, устроилась поудобнее и, к ужасу Ротаридеса, наблюдавшего за всеми ее действиями, сбросила легкие домашние туфельки, подобрала под себя босые ноги и подоткнула у колен полы длинного халата из лазурного шелкового батиста. Длинные ниспадающие рукава не давали возможности взглянуть еще раз на то место, куда впились его зубы, определить, какой ширины, толщины и какого вида повязка или пластырь наложены на рану.

— Вас не стесняет, что я так сижу? — спросила она.

— Нет-нет, — покрутил он головой, не переставая дивиться. Он сидел в напряженной позе, не смея даже откинуться к спинке кресла, и невольно наделял свою собеседницу теми же чувствами, какие владели им. Вдобавок он привык к тому, что Тонка в присутствии посторонних мужчин держала себя совсем не так, как в обществе близких знакомых. Иное дело Нагайова: по-видимому, шестое, истинно женское чувство давно приучило ее к мысли, что любое ее движение, жест или улыбка очаровывают всех и вся, приводят поклонников в восхищение, поэтому-то она и вела себя так непринужденно. Вероятно, по мановению ее руки немало мужчин готово было сунуть голову в их камин. Однако у Ротаридеса шевельнулось смутное подозрение, что в свое время она искусно выработала в себе эти детские или девичьи позы — уж слишком явно она дает понять, что они внутренне присущи ей и даются без всякого усилия с ее стороны.

— Как у вас там, очень плохо? — робко спросил он, показывая пальцем на ее правое плечо.

Она покачала головой, в уголках ее губ обозначилась тень улыбки, но вслед за тем она сделала серьезное лицо — ведь, в конце концов, приключение было не из приятных — и задрала рукав до самого плеча. То место на его покатости, где Ротаридес ожидал увидеть страшное зрелище толстой повязки в кровавых пятнах, закрывал кусочек пластыря величиной чуть больше пятикронной монеты.

— Царапина, не более того, — сказала она равнодушно, как если бы речь шла о ранении постороннего человека. — На мое счастье, зубы у вас не слишком острые.

— Царапина? — переспросил он с облегчением. — Скажите мне, пожалуйста… Я хотел спросить вас, не собираетесь ли вы подать жалобу… требовать возмещения.

— Я же вам говорю — царапина, — ответила она с нажимом, — значит, нечего из-за нее шум поднимать, не правда ли? Кроме того, — добавила она уже обычным тоном, в то же время устремив на него выразительный и несколько задорный взгляд, — люди иногда кусают друг друга просто так… вы понимаете, что я имею в виду…

Не понимаю, просилось ему на язык, но тут до него наконец дошло, и он чуть не покраснел. Ему бы такое не пригрезилось и во сне. А почему я, в таком случае, краснею, как мальчишка? Стесняюсь даже мысли… Он сглотнул, хотя во рту было сухо, и поспешил перевести разговор, залпом рассказал Нагайовой про перипетии с их маленькой квартирой, про зависть, с которой им приходится бороться при каждом взгляде из окна, про историю с покусанным Вило, про то, как вчера он шел за ней из яслей и как сегодня мыкался по городу в поисках апельсинов.

Во все продолжение своего рассказа он почти не смотрел на нее, блуждая взглядом по узору льняной скатерти на столе, и, лишь закончив повествование, он вскинул на нее глаза и увидел, что она слушает сосредоточенно и заинтересованно. Не ожидал он, что она так отнесется к его словам, ему просто хотелось показать ей, как много причин довело его до такого поступка. И теперь он удивился тому, что она как-то воодушевилась, ее движения стали живее, глаза заблестели.

— Поразительно… — вздохнула она и, слегка приподнявшись на локтях, сунула босые ноги в тапочки. — До чего это интересно! Поразительнее всего, что никогда раньше вы даже не предполагали в себе ничего подобного. И не можете увязать этот поступок с собственным представлением о себе. Знаете, когда я наблюдала за вами у входа, я тоже сказала себе: нет-нет, не может быть, это не он… по виду его даже нельзя сравнить с тем… Хотите кофе?

— Благодарю, на ночь я кофе не пью… — помотал он головой.

— В таком случае… немного вина?

Вина ему тоже не хотелось, но было как-то неловко отказываться дважды, поэтому он согласился.

Она быстро ушла и так же быстро и неслышно вернулась, энергично поставила на стол два бокала, налила красного вина из оплетенной лыком бутылки и с грацией гимназистки опять уселась в прежней позе.

— А вам не страшно было впускать меня… раз вы одна? — спросил Ротаридес.

— Сказать по правде, нет. — Она чуть заметно наморщила носик. — Тогда в магазине вы меня застигли врасплох, но вообще-то я умею неплохо защищаться. Не скрою, я действительно чем-то притягиваю мужчин, случалось, увяжется какой-нибудь такой… — Она запнулась. — Короче, я прошла курс самообороны. Впрочем, даже если бы я боялась, если бы могла принять вас за насильника, — она опять засмеялась тихим, добродушным смехом, который ухитрялся избежать и намека на насмешку, — разве вы тут не испугались гораздо больше меня?

— Мне померещилось, что против меня засада. Просто не верилось, что вы позволили мне войти безо всякого…

— У вас было такое покаянное выражение лица, как у мальчишки, запустившего камнем в соседское окно. Да и какой настоящий злоумышленник станет говорить, что у нас дети в одних и тех же яслях и что мы соседи. И поинтересуется самочувствием своей жертвы.

— Как вспомню то происшествие, оно представляется мне с каждым разом все ужаснее.

— У страха глаза велики, — засмеялась Нагайова.

— Если бы вы знали, как я рад, что ошибался…

— Однако в известном смысле и этого было довольно, — сказала она, вдруг посерьезнев. — Моему мужу, например, за глаза довольно.

— Не понял, — насторожился Ротаридес.

— Посудите сами, как я могла объяснить ему, что вернулась домой с кровавым подтеком на руке? Вообрази, дорогой, я покупала в Вязниках апельсины и меня там укусил какой-то мужчина?.. Убедительно, не правда ли? Ведь этот синяк как две капли воды похож, извините, на поцелуй взасос… А ему достаточно и меньших симптомов, чтобы закатить мне скандал.

— Значит, он… — начал понимать Ротаридес.

— «Мне давно известно, что у тебя есть любовник, — передразнила она. — Но на сей раз вы потеряли всякий стыд! Слишком увлеклись!» Побросал вещи в чемодан, ругал меня почем зря, ты такая-сякая, сел в машину и был таков…

— Уехал? — обомлел Ротаридес. — Вот кошмар, я и не подозревал…

— Кошмар? — Усмехнувшись, женщина пренебрежительно махнула рукой. — Маленькая неприятность, не более того. Он каждый второй месяц хлопает дверью. Сочинит на даче очередной опус и сразу же домой — проиграть мне его на пианино и выслушать, какой он гений.

— Ваш муж композитор? — В голосе Ротаридеса невольно прозвучала нотка почтительности.

— Да, — сказала она как-то вяло, словно в который раз признавалась в давнем грехе, которым ей то и дело колют глаза, так что ей уже осточертело оправдываться и она только смиренно поддакивает. — И вдобавок он мой бывший преподаватель. Терзается, что слишком стар для меня и поэтому, дескать, непременно я завела любовника.

При слове «преподаватель» в памяти у Ротаридеса вдруг возник их учитель латинского языка Цицерон, в последнее время его кожа все больше и больше приобретала сходство с воском и сам он усыхал, словно от урока к уроку все дальше и дальше отступал от передних парт и за плечами были не его пятьдесят, а все восемьдесят лет.

— Бьюсь об заклад, я знаю, о чем вы думаете, — продолжала Нагайова. — Вы хотите спросить, какая между нами разница в возрасте…

— Вовсе нет, — возразил Ротаридес.

— Всем это интересно знать, — обрезала его она. — Я вам скажу, зачем скрывать? Ему пятьдесят девять, а мне двадцать шесть…

Такого он даже предположить не мог, но ничем не выдал своего удивления. В конечном счете у него уже давно сложилось впечатление, что в нашем мире творится что-то неладное, что между старыми мужчинами и молодыми женщинами заключено некое тайное соглашение, которое он постигнет не раньше, чем у него отрастет брюшко и оплешивеет голова.

— Все-таки я доставил вам немало неприятностей, — извинялся он.

— Хватит об этом, — отрезала она. — Давайте лучше откровенность за откровенность. Вот вы рассказывали, как смотрите на нас из окна и как вид нашей виллы вас раздражает. Я вас понимаю. Но вид может ввести человека в заблуждение. Хотя в данный момент вы наверняка думаете: ясное дело, выскочила за старика ради его виллы! И глубоко заблуждаетесь. Когда я выходила за Нагая, даже фундамент виллы не был заложен. Вот что я вам скажу: мой муж гвоздя не умеет вбить, не знает, с какого конца взяться за молоток, не сможет даже электрическую пробку поменять! Понимаете? Я, я целый день в комбинезоне сама крутилась на стройке! Я и мой отец построили ему этот дом! Я тогда похудела на девять килограммов, посмотрели бы вы, какие мозоли были у меня на руках… Когда же люди увидели, что я превратилась в заезженную лошадь, то те же самые, кто прежде неприязненно косился на меня, стали дружно меня жалеть: бедняжка, вот ведь как надрывается, старик смекнул, что ему нужна молодая и здоровая жена, одному-то разве построить… Теперь, знаете ли, при слове «дом» или, не дай бог, «вилла» каждый думает: знаем мы их, на краденые денежки строят, пусть скажут, откуда у них столько денег, и бог знает, что еще… Дескать, все они как есть мещане, и весь сказ! А что я с этими кирпичами чуть не надорвалась…

По виду и не скажешь, не удержался он мысленно от иронического замечания. Такие хоромы любого живо излечат…

— …из сил выбилась, чтобы потом кто-то задирал нос и чванился…

Ротаридес заерзал, откашлялся и заявил для очистки совести:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я приходил сюда шпионить…

— Полно вам, при чем тут шпионить! Мы же соседи, кое-что должны друг другу, а долг платежом красен…

— Ну, мне пора. — Он слегка подвинулся на край кресла, но без особой решимости.

— Признайтесь-ка, завтра или послезавтра, — поддразнивала она с усмешкой, — опять будете на меня злиться?

— Зачем вы так! — энергично запротестовал он. — Во-первых… я никогда не сужу о людях огульно, как вы только что намекнули. Во-вторых, согласитесь, в данном случае большую роль сыграло особое стечение обстоятельств, и считать это недоразумение лишь следствием враждебности… Если бы я не боялся показаться банальным и смешным, я мог бы сказать вам, — он заколебался и перевел дыхание, — что… что вы очень красивы… и атавистический мужской инстинкт во мне…

Он украдкой бросил на нее взгляд и с удивлением обнаружил, что она вся как-то напряглась, словно бы выжидая чего-то, возможно, этой женщине не хватает лишь одного — чтобы кто-то совершил преступление из страсти к ней, и за всю ее жизнь ни один мужчина не был так близок к этому, как он… Ротаридес содрогнулся, словно ему вылили за ворот стакан холодной воды или с недоступной, покрытой вечным льдом вершины ему на голову свалилась глыба мерзлого снега. Нет-нет, и не думай об этом! — уговаривал он сам себя. Во-первых, зачем возводить на себя напраслину, а во-вторых, у меня и в мыслях нет затевать с ней шашни… В самом деле нет? — засомневался он. Или я просто боюсь?

Кругом царила ночь, и никто на всем белом свете не догадывался, что они сидят здесь вдвоем, притягиваемые друг к другу полярной противоположностью характеров, устремлений и житейского опыта… А вот так же где-нибудь — не будем ограничиваться одним этим жилым кварталом — сидят рядом люди, которые давно охладели друг к другу, их мысли витают в раздельных сферах, отчаянно стремятся к кому-то, кто обращает свои думы к другим — а может, и нет, — и все это переплеталось, роилось, так что и не поймешь, кто с кем одно целое по-настоящему, а кто лишь по видимости вместе…

В душевной неурядице Ротаридеса отчасти была повинна и Тонка, она как раз устроилась спать на их комбинированном ложе, лежала с закрытыми глазами и с раздражением пыталась отогнать от себя тревогу, что рядом кого-то недостает, а тревога эта, кружа, возвращалась к ней вновь и вновь, как зудение комара, и гнала от нее сон.

— Минутку! — вскричала Нагайова, отчаявшись дождаться от Ротаридеса продолжения монолога, и опять проворно выпрыгнула из кресла. — Ладно, как-нибудь сочтемся… Да вы налейте себе, не стесняйтесь!

Она отсутствовала дольше, чем в прошлый раз, а он потихоньку потягивал вино, от нечего делать озираясь вокруг, и тут впервые в поле его зрения попала подставка для газет, стоявшая между пальмой и камином, замаячили заголовки, одному из которых суждено было завладеть им настолько, что он мгновенно выбросил красавицу Нагайову из головы, да и вообще поставил на ней крест.

Вернулась она тем же быстрым, твердым и решительным шагом, держа руки за спиной и улыбаясь немного загадочно, потом, выбросив вперед ладони, протянула ему три золотисто-желтых апельсина.

Ротаридес вскочил, чуть не опрокинув бокал.

— Давайте поделим, — засмеялась она жемчужным смехом, явно довольная произведенным ею эффектом. — Три вам и три мне! Фифти-фифти.

— Ни в коем случае, — отстранялся он.

Она обошла стол и принялась совать ему в руки дары тропиков. Отступать Ротаридесу было некуда, да и где гарантия, что она не последует за ним; апельсины же были слишком малы, вместе с ними ему пришлось взять в руки ее ладони. Но какая поразительная уверенность, что перед ней невозможно устоять!

Если бы их лица были из фарфора, они запотели бы от их дыхания; если бы окружающая тишина могла быть еще полнее, Ротаридеса выдало бы его сердце — нет, не биение, что слишком банально, а то, что у врачей зовется аритмией, когда врач со стетоскопом, вслушавшись, делает серьезное лицо и мысленно предрекает пациенту, что ему грозит со временем болезнь сердца; если бы западногерманская косметика была чуть более высокого качества, чем заверяет рекламная молва, ноздри у него затрепетали бы от молочно-персикового аромата, в сознании Ротаридеса он, возможно, слился бы с благоуханием маминого «птичьего молока» — ванильного молочного крема со взбитыми сливками, — и он не удержался бы, вскарабкался на нижнюю полку и на цыпочках принялся бы черпать из посудины лакомство, еще только поставленное остужаться, и на губах у него еще долго держалась бы память о сладкой пене.

Он спросил с пересохшим горлом:

— Почему же вы все-таки вышли за… профессора?

Казалось, вздох сорвал паутину, невидимый паук упал на пол и беспомощно перебирал членистыми ножками. И снова Нагайова сидела напротив него, вертела в руках тоненькую ножку бокала, а апельсины лежали посреди стола как нейтральная полоса.

— Лучше я расскажу вам о зависти… нет, не о той, не о вашей, которую можно сравнить с бабочкой, порхающей между ненавистью и любовью…

Он сделал рукой неопределенно-отклоняющий жест.

— Послушайте, что вас ждет, когда у вас есть такой дом. Придет бывшая однокурсница, которая года два-три назад вылетела из института, осмотрит каждый уголок и в заключение презрительно процедит сквозь зубы: «Подумаешь, я тоже могла жить в таком доме! Не знаю, сказать ли тебе, раз уж Нагай твой муж…» Можете не сомневаться, ей этого-то больше всего и хотелось, собственно, она и пришла лишь затем, чтобы сказать мне… «Знаешь, твой старикан, еще когда я училась в институте, недели за две до экзамена по основному предмету пригласил меня в «Тюльпан» на чашечку кофе, чашечка кофе незаметно обернулась коньяком, сидим, болтаем, и вдруг он говорит: «Ольга, вообразите себе вот какую картину. В пятницу, около трех, вы стоите на шоссе в Сенец и голосуете. Одна из машин останавливается, это коричневая «эмбечка», а за рулем сижу я. Вы садитесь, и мы оба проводим чудесный уик-энд на моей даче…» Я так и обомлела, потом спрашиваю: «Вы отдаете себе отчет, пан профессор, когда и в какой момент вы мне это предлагаете?» Он притворился невинным младенцем! «А в какой, Олинка, в какой?» — «Да ведь через две недели мне сдавать вам экзамен, да еще по главному предмету, да еще без права пересдачи!» — «Ну, Олинка, вы можете быть уверены, что сдадите…» — «Я в этом вовсе не уверена, пан профессор, я, видите ли, не могу себе представить, будто в пятницу в три часа я стою и голосую на сенецком шоссе и ради меня останавливается коричневая «эмбечка»…» Так-то, дорогая моя, через две недели я провалилась у него на экзамене, а заодно и вылетела из института… Как видишь, — заключила моя подружка, — я тоже могла бы жить в этом доме. Ты ведь не отвергла предложение, если не ошибаюсь?»

Женщина опустила голову, он уже не видел ее лица, плечи у нее поникли, словно из грудной клетки выпустили чуть не весь воздух, а вдохнуть новую порцию ей не хотелось. Ее поза так и манила погладить, коснуться ее утешающей, успокаивающей рукой; безнадежно затянувшееся молчание как бы создало почву, на которой мог взойти чистый стебель его доверия, но вместе с тем и ползучий корень горечи и презрения.

— Но ведь с вами было не так, — пробормотал он наконец.

— То-то и оно, он и со мной сыграл в ту же игру, — сказала она бестрепетно. Вновь взглянув ей в лицо, он увидел, что на нем нет и тени грусти.

— Я вам не верю.

— В «Тюльпан» он пригласил меня уже после экзамена, а в остальном все было точь-в-точь.

— Но в этом же вся разница! — настаивал Ротаридес, и сам удивился взятой на себя роли.

Женщина внезапно рассмеялась громко и весело, во весь рот, запрокинув голову.

— Это не имеет значения, — весело убеждала она Ротаридеса. — Не принимайте это близко к сердцу. Плевать я хотела на Олину… Неважно, с чего начинается. Время все перемалывает!

— Вы правы, — согласился Ротаридес.

— Знаете сказку «Аленький цветочек»? По-моему, красавице лишь в первое время казалось, что она живет с чудовищем. А после она сама бы удивилась, напомни ей об этом, просто привыкла. Мы всегда смотрим на своих близких совсем другими глазами, чем посторонние… — Она приглушенно вскрикнула и приложила палец к губам: — Боже мой, хорошенькое сравнение! Выходит, Нагай чудовище какое-то!..

Нахохотавшись до слез, она осторожно вытерла глаза, и вправду не уступавшие глазам той японки, смех ее звучал одновременно гордо и чуть по-детски. Так смеются при виде человека, который вошел в клетку с чучелом тигра, а сам трясется со страху, такой смех рождает лишь счастливая уверенность в том, что есть кто-то, из кого можно веревки вить.

Смутная и верткая догадка, прежде заглушаемая прибоем обольстительной красоты, вдруг вынырнула на поверхность, как пробка, и выразилась в двух словах: Снежная Королева! Да, она просто холодная женщина, в ней есть некий скрытый дефект, как если бы в очень сложном механизме глубоко внутри оказалась вмонтирована деталь, сделанная из заменителя. Ничто не могло пронять ее до глубины сердца — ни его укус, ни маета с домом, ни завистливая сокурсница, ни старый муж, против всего, даже самого худшего, природа наделила ее холодной несокрушимой силой плотоядного растения. Эта мысль до того ужаснула его, что в первую минуту его чувства можно было бы уподобить ощущениям таксы, вцепившейся в ногу дога. И ему подумалось: красота не нуждается ни в каких аргументах, она смеется над нашими нормами и укорами, она одним мановением пальца удержит того, кто попытается убежать от нее, и ускользнет от того, кто поверил, будто она у него в руках.

Он уже знал, что теперь его ничто не удержит, он просто встанет и уйдет.

— Так вы берете апельсины? — спросила она.

Он помотал было головой, но тут один мимолетный взгляд, вернее, боковое зрение, один-единственный проблеск сознания перенес его в иной мир, где не было женщин — обитательниц вилл, где действовали совершенно другие законы времени и пространства и где всё, что происходило сегодня, вылилось в нечеткий заголовок статьи, набранной курсивом на правом развороте газеты, валявшейся на подставке: БУДЕТ ЛИ НАЙДЕН МЕТЕОРИТ?

Когда-то своим неучтивым равнодушием Ротаридес навсегда уронил себя в глазах Эвы, а теперь привел в не меньшее негодование пораженную Нагайову; дело в том, что Ротаридес, не говоря ни слова, взял в руки газету и углубился в чтение, словно в комнате никого и не было. Оказывается, он опять упустил очередной крупный шанс, но в то же время появился новый: «Группа сотрудников Словацкой Академии наук выехала на предполагаемое место падения метеорита (район железнодорожного депо в южной части Зволена), ученым помогают в поисках сотрудники краевой обсерватории в Банской Бистрице и другие…» Однако автор не скрывал своего скептицизма: «Предполагаемая зона падения сравнительно велика, а обломки метеорита слишком малы — это все равно что искать иголку в стогу сена». В заключение статьи известный академик обращался к гражданам с просьбой о сотрудничестве и помощи; трудно было найти более благодатную почву для такой просьбы.

— Что-нибудь случилось? — озадаченно спросила Нагайова.

— Метеорит, — только и сказал Ротаридес.

— Метеорит?

— Четвертый за всю историю с вычисленной траекторией и местом падения!

— Ах вот оно что… — кивнула она разочарованно. — А как же апельсины? — спросила она, когда Ротаридес направился к двери.

— Один я возьму, — ответил он не раздумывая, лишь бы закончить препирательства, которые его уже не интересовали; сунул апельсин в карман вместе с газетой и быстро вышел.

Чудак какой-то. Или ненормальный, подумала Нагайова, оставшись одна в своем большом доме, и слегка коснулась пальцами ранки на правом плече.

…Когда дома он забирался под одеяло, то прервал некрепкий сон Тонки, вздрогнувшей от холода, который он принес с собой с улицы.

— Где ты до сих пор шлялся? — недовольно спросила она.

— Я уже знаю, куда мы поедем в конце недели, — сказал он, пропустив мимо ушей ее вопрос. — В Зволен…

— Я тебя спрашиваю, где ты был!

— Где я был? — задумчиво переспросил он, как бы не сразу вспомнив. — Искал для тебя апельсины.

Отчасти это была сущая правда; и у Тонки не зародилось никаких сомнений, потому что в ее руке очутился гладкий пахучий плод. Она обрадовалась, хотя в тот поздний час ночи ничем своей радости не выразила.

14

Иные утверждают, что самые близкие люди на свете те, кто не имеет друг от друга тайн, но они очень и очень ошибаются и вообще не понимают, что тайна — нечто невосполнимое. Лишь посторонним людям, с которыми встретишься и тут же разойдешься навсегда, можно без стеснения выложить все что угодно, так как нам на них ровным счетом наплевать. Но мы еще не раз подумаем, прежде чем рассказать о своем затаенном или ничего не сказать тому, с кем связаны наши надежды или кто занимает в нашей жизни важное место. То, что у человека за душой, не неисчерпаемо, и если не следить хорошенько за собой, то впоследствии его могут и одернуть: «Да ведь ты это уже говорил!» Короче, люди утратят к нему интерес, как к заигранной пластинке, он прослывет банальной личностью — любому наперед известно, что он скажет и что сделает. С какой стати человек без тайны будет кому-то дорог? И, наконец, семейный союз тоже недолго продержится на том, что мы будем все, до мельчайших подробностей, рассказывать другому. Тут большого ума не надо. И с годами делается все труднее поразить партнера, затаить в себе нечто, о чем он не знает наперед, а лишь предчувствует. Правда, есть пары, которые без конца твердят один другому: «Ты меня любишь? Я тебя люблю!» Для этого не требуется ни особых усилий, ни интеллекта, ни даже обыкновенной правдивости. Но если мы хотим загадать загадку, разгадкой которой является любовь, нельзя произносить по поводу и без повода это слово — и тогда второму придется изрядно попотеть, поломать голову и искать в самом себе ответ «да» или «нет»… Напряженный интерес поддерживается тем, что́ мы еще не сказали друг другу. Именно с того самого вечера Тонка и Ротаридес почувствовали, что их влечет друг к другу еще сильнее, чем прежде. Потому что всякая игра в один прекрасный миг кончается, и мы с нетерпением ожидаем ее финала. И если у нас заведется тайна, то рано или поздно мы поделимся ею. А иначе каким образом мы можем поразить спутника своей жизни: «Вот видишь, а ты воображал, что знаешь обо мне все?!» Пусть это даже смертельно поразит его, но за свою погибель он на какой-то отрезок времени вознаградит вас уважением, а может статься, и любовью. Надо только выбрать удобную минуту — ведь и убийц ловят на месте преступления не каждый день. Недомолвка, умолчание, оттяжка финала — это целое искусство, орудием и материалом для него служит именно время…

В ближайшую пятницу вечером кое-какие неотложные дела и сверх того сборы к исключительно важному субботнему путешествию пришлось отложить на потом из-за внезапной болезни Вило.

Ничего не попишешь, уж кому не повезет, тому и по дороге за выигрышем в спортлото может упасть на голову цветочный горшок, горестно размышлял Ротаридес, торопясь с укутанным Вило на руках в медпункт, и перед его мысленным взором таяло, исчезало навеки видение долгожданного космического камня, хотя про себя он твердил, что поездка вовсе не отменяется, а всего лишь откладывается. Тонка семенила рядом, время от времени прикладывая руку ко лбу сына, хотя дома всего несколько минут назад померила ему температуру и установила, что у него ровно тридцать девять.

На обратном пути их родительские страхи несколько рассеялись от утешительного диагноза и коробочки с таблетками в Тонкиной руке. Возвращение от врача, который, как правило, бросит с десяток ободряющих слов, всегда сближает родителей, вызывает у них ощущение, что они общими силами предотвратили опасность и оба заслуживают награды. Тонка уже не хмурилась, порой даже улыбалась, а на поворотах и крутых подъемах поддерживала мужа за локоть, не зная, чем еще помочь ему с его драгоценной ношей. А малыш между тем задремал, прижав сонное личико к вороту отцовской рубашки. Да и у Ротаридеса тоже возникло чувство, будто сейчас они дружнее, чем когда бы то ни было, что они одновременно думают об одном, его согревало сознание ответственности, безоглядного доверия, которое питали к нему эти два создания, и он бодро шагал домой.

От аспирина температура у Вило быстро спала, малыш забылся целительным сном, и, пока Тонка заваривала на ночь чай, Ротаридес вышел на лестничную площадку покурить.

Припав лицом к прохладному стеклу входной двери, он посмотрел на небо, но оно было сплошь затянуто тучами, и сквозь их темную пелену не пробивалось ни единой звезды. Еле слышно шумел ветер, забредший сюда откуда-то с далекого юга, насыщая ночь влажным дыханием моря. Вдруг скрипнула дверь, кто-то стал подниматься по лестнице тяжелым, усталым шагом.

— Добрый вечер, — поздоровался Ротаридес.

— Добрый… — Бывший продавец пива Шубак остановился, собираясь с силами, чтобы что-то сказать, но только пыхтел. — Сигаретка?.. — спросил он, просто чтобы дать себе время отдышаться.

Ротаридес молча кивнул и вытащил пачку:

— Хотите?

— С моими-то бронхами? — Продавец пива только рукой махнул. Отдышавшись наконец, он добавил: — Тварогову сегодня увезли в больницу. Уже слышали?

— Да она казалась самой крепкой из всех них, — удивился Ротаридес, имея в виду здешний контингент старух.

— Сердечный приступ. Поскандалили утром. Даже до меня наверх докатывалось, уж на что моя блаженной памяти покойница отличалась на этот счет, но чтобы так… Эх! — Шубак помотал головой и умолк.

Ротаридес снова посмотрел в окно и убедился, что ни в одном из домов напротив нет света; мертво и отчужденно стояли они на ветру, уже предвещавшем скорый дождь.

— Я частенько про вас думаю, — неожиданно заговорил Шубак. — Каково-то вам в такой маленькой квартирке среди старух… Тут у нас на днях судили да рядили про эту сквалыжницу Траутенбергерку, и меня надоумило. Вот вам материал для размышления. У меня, знаете ли, есть знакомый, вернее, близкий приятель, вместе состоим в Обществе любителей мелких животных. Он тоже одинокий, занимает двухкомнатную квартиру, но на будущий год их будут ломать. Ему взамен дадут наверняка меньшую в Петржалке, а вам, ежели бы вы быстренько сладили обмен… Я с ним говорил, он не прочь жить со мной по соседству. И с этими он в два счета справится. — Шубак многозначительно показал на дверь Рошкованиовой. — Он с тремя бабами на своем веку управлялся. Двух пережил, а третья успела сама с ним развестись… — Плутовски подмигнув, он горделиво хохотнул, но чувствовалось, что в нем говорит ущемленная гордость человека, который сам ничем подобным похвастаться не может и поэтому охотно приукрашивает чужие биографии. — У него газовое отопление и горячая вода из бойлера, но квартира больше, один-то год вы как-нибудь там перебьетесь. А после сноса получите по крайней мере трехкомнатную…

Ротаридес забыл даже про догорающую между пальцами сигарету и удивленно смотрел старику в лицо, испещренное множеством пятен потемнее и посветлее; лиловатые жилки потоньше и потолще разветвились и напоминали бассейны рек при взгляде из иллюминатора космической станции. Мысль, что совершенно посторонний человек беспокоится о них и в довершение всего предлагает выход, показалась ему в свете всех предшествующих событий невероятной и чуть ли не подозрительной. Даже если в глубине души он и ожидал чего-либо подобного, то никогда не представлял себе неизвестного благодетеля в облике Шубака, бывшего в его глазах субъектом меднолобым, угрюмым мизантропом, чьи интересы и все душевные силы отданы лишь четвероногим да пернатым. И тем не менее вот он, стоит здесь, терпеливо ждет ответа, одним своим присутствием убеждая Ротаридеса, что считать других чуть ли не выродками — значит самому быть последним мизантропом.

— Я посоветуюсь с женой, — сказал он после продолжительного молчания.

— Тогда сообщите, я сразу же сведу вас, — закончил разговор Шубак.

Когда Ротаридес, погасив сигарету, возвращался к себе, он и не подозревал, что в их жизни началась новая глава, в апогее которой — это уж после того, как они благополучно обменялись и «выселенцам» дали новые квартиры, — Тонка подойдет к окну в Старой роще в Петржалке и крикнет: «Теперь мы будем счастливы!» «Что ты сказала?» — крикнет и Ротаридес, потому что в этой квартире из-за шума ничего было не слыхать. Но трагедии в этом нет, от шума, как и от многих других неприятностей, люди изобрели немало средств, например затыкают уши. А через два-три месяца они перестанут замечать грохот, доносящийся с шоссе и соседних строек, свыкнутся с ним и будут считать даже вроде родным. Впрочем, их грядущие перипетии нас уже не касаются; доскажу до конца эту историю, а дальше может происходить все что угодно, наше дело сторона…

Тонку он не обнаружил ни в комнате, ни в кухне, зато дверь в ванную была открыта, и, войдя туда, он увидел возвышающееся над пышным белоснежным саваном пены «Домино» бледное лицо жены, обрамленное влажными кудряшками волос.

— Не затворяй, — сказала она, не открывая глаз. — Вдруг Вило проснется…

Ротаридес взглянул в зеркало над стиральной машиной и оторопел: он и в нем не увидел себя, как не видел своего отражения в доме Нагайовой. И только потом сообразил, что зеркало просто запотело от пара, и успокоился.

— А мне можно? — застенчиво спросил он Тонку.

— Давай, — кивнула она; Ротаридес сбросил одежду и забрался в ванну, чтобы в сотый раз убедиться, что не только квартира, но и ванна рассчитана на существ ниже среднего роста.

Уровень воды поднялся, и она начала вытекать через запасное отверстие, увлекая за собой душистую пену. Журчание вытекающей воды словно бы вдохнуло жизнь в стены ванной, создавая впечатление, будто в них циркулирует мощный ток крови.

— Как-то раз мне представилось, — сказала Тонка с закрытыми глазами, — что все дома обрушились и повсюду остались торчать только водопроводные краны и трубы.

Ротаридес сдул пену, так и лезшую в рот.

— Я хочу тебе рассказать, Тонка…

— Нет, это я хочу рассказать тебе кое-что, — перебила она, слегка толкнув его пяткой под ребра. — Только обещай, что отнесешься к этому серьезно!

— Обещаю, — кивнул Ротаридес.

— Мне опротивело перепечатывать чужую писанину. Ведь я не автомат. Ну вот, я и начала писать сама, понимаешь, пишу все, что только придет в голову…

Плохо дело, испуганно подумал Ротаридес. Хороши перспективы: занятая сверх меры жена, ребенок на шее, тесная квартира… Но он и глазом не моргнул и даже одобрительно улыбнулся:

— И о чем же ты напишешь?

— О нас, — ответила Тонка. — Часть нашей истории я уже написала, но остановилась, меня, знаешь ли, одолели сомнения… КТО же рассказывает нашу историю, ведь не я же, я как таковая?!

— Что-то я не пойму, — признался Ротаридес.

— Себя в роли персонажа я вдруг увидела иначе… и мне показалось заманчивым писать о том, чего я, в сущности, не знаю. Я, скажем, представила тебя на лекции, вообразила, как ты там сосредоточен и отрешен от всего, по-моему, даже сам не знаешь, много ли у тебя слушателей или мало, молодые ли они или не молодые, ты даже не пытаешься установить, интересует ли кого-нибудь твоя лекция, но иногда тобой овладевает тревога, вернее, тебя удивляет контраст — как если сидят бок о бок домохозяйка и профессор университета, вундеркинд-математик и пенсионер, за целую жизнь так и не одолевший игры в шахматы… Я хотела этим сказать, что ты, в сущности, поступаешь неправильно, проявляя к людям меньше внимания, чем к своим числам, и будешь за это наказан, в один прекрасный день к тебе на занятия кружка не явится ни одна живая душа…

— Очень возможно.

— Да, но не ясен угол зрения! На меня самое и на многих других людей. Это мне напомнило картину того художника, который изобразил людей на улице таким образом, словно он сам подвешен за ноги к уличному фонарю… КТО на самом деле создал это изображение? И кто на самом деле так пишет обо мне? Во мне закралось опасение, что я как таковая не являюсь автором моего «я» как персонажа. Но ведь никого же не видно, кто истолковывал бы мой образ. Может, я просто в плену какого-то заблуждения…

— Нет, это не заблуждение, — задумчиво сказал Ротаридес. — Наше пространство, в котором мы живем, возможно, тоже является лишь частью некоего запредельного пространства, хотя нам недоступно само представление о нем… Нет, это не заблуждения, таково мнение ученых.

Эти рассуждения были прерваны какими-то звуками из комнаты. Тонка выскочила из ванны в хлопьях пены вокруг плеч, накинув на себя купальный халат, бросилась восстанавливать нарушенный сон Вило.

Некоторое время Ротаридес молча изучал мокрые следы на полу в ванной. Встал, подождал, пока с него стечет вода, и отправился за Тонкой, ступая след в след. В комнате благоухало липовым чаем, за окном завывал ветер. И вдруг ему померещилось, что он в сердцевине цветущего дерева, вкруг которого жужжит рой пчел с покрытыми пыльцой ножками.

За деревянной решеткой кроватки Вило что-то лопотал, поскуливая, но все тише и тише, словно его младенческая душа, направляясь в глубокую пещеру сна, мурлыкала какую-то песенку.

Тонка со вздохом облегчения выпрямилась.

— Постой, — зашептал Ротаридес, обнимая ее за голые плечи. — Тебе только сегодня показалось, что ты составная часть чего-то большего и более объемного?

— Не только, иногда и за городом у меня бывает такое же ощущение, — ответила Тонка. — У реки или у озера. Когда заходит солнце и все стихает… Стоит мне глубоко вздохнуть, как я чувствую, что я уже не просто некое ничтожно малое, продрогшее тело, а всё до самого горизонта, насколько простирается этот вечерний час…

— Приятный страх, не правда ли? Как у Вило, визжащего на качелях. В глубине души человек хотел бы остаться маленьким, беззащитным, но что-то в нем самом не дает ему покоя… А здесь? Здесь у тебя никогда не было такого чувства? — спросил Ротаридес, обнимая ее еще крепче.

— Нет. — Тонка презрительно оттопырила нижнюю губку. — Да, ты собирался мне что-то рассказать.

— Это долгая песня. Потом.

— А про что хоть?

— Про эти большие пустые виллы напротив нас, где сейчас нет ни единого огонька. И про нашу очередную попытку обменяться…

— Гм… С этим и впрямь можно подождать, — сказала Тонка, зарываясь поглубже в его объятия.

Тонкий слой влаги, оставшейся на коже, быстро испарился, незримое облачко унеслось в сумрак, но слабый отзвук его смолистого лесного аромата еще витал вкруг них, оседая на губах, словно тень падающего мушиного крылышка. Немного погодя Тонка была готова допустить, что художник в припадке одержимости влез на фонарь и изобразил действительность оттуда, она уже не видела над собой жуткую безымянную пустоту, а Ротаридес мысленно вплыл в анфиладу громадных комнат, где не было ничего, кроме согревающего розового человеческого тепла. И ни он, ни она не услышали, как Вило спокойно произнес во сне:

— Солнышко уже зашло.

Перевод И. Богдановой. Редактор Н. Жаркова.

Примечания

1

Колбаса из мяса, печени, крупы и крови. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Бедный музыкант (нем.).

3

«О небе» (лат.).

4

Голлый Йозеф (1879—1912) — словацкий драматург.

5

Органы охраны общественного порядка.

6

Вся Галлия разделена на три части, из которых одну населяют бельги, другую — жители Аквитании, третью, которая… третью… (лат.). — Из «Записок о Галльской войне» Ю. Цезаря (100—44 до н. э.).

7

Районы многоэтажной жилой застройки на окраинах Братиславы.

8

Войтех Мигалик (род. в 1926 г.) — словацкий поэт.

9

Новый жилой район на противоположном берегу Дуная.

10

Предписание (нем.).

11

Здесь: утварь (нем.).

12

Бедняжка (венг.).

13

Через (нем.).

14

Прешпорк — старое название Братиславы.

15

Примыкающий к центру западный район Братиславы.

16

Зволен — город в Средней Словакии на реке Грон.

17

Детва — село, Бистрица — город недалеко от Зволена.

18

Зона отдыха в окрестностях Братиславы, в предгорьях Малых Карпат.

19

Известный винный погребок в центре Братиславы.

20

Имеется в виду братиславская телевизионная башня.

21

Здесь и повсюду (лат.).

Content

Четвертое измерение

ИСПЫТАНИЕ НА ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

РАССКАЗЫ

ВЗЛЕТ МЕТЕОРОЛОГА

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ИЗМЕНЫ

НЕЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ К ОСКОЛКАМ

СЛЕД НЕУДАЧ

ВРЕМЯ — НОЧИ, ДНЮ — ПРОСТОР

ПОВЕСТИ

ПРИЗНАНИЕ

УГРЫЗЕНИЯ

ВЗРЫВЫ НА СОЛНЦЕ

УТРОМ В ДОРОГУ

ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания