ТОНИНО БЕНАКВИСТА

Малавита

Благодарю Николаса Пиледжи и Геральда Шура. Не говоря о Жан-Юге и Фабрисе

1

Они заняли дом среди ночи.

Другая семья увидела бы в этом начало чего-то нового. Рассвет, с которого начнется вереница новых рассветов. Новая жизнь в новом городе. Редкий момент, который никак нельзя прожить в темноте.

А вот семейство Блейков вселилось в дом тайком, стараясь не привлекать к себе внимания. Магги, мать, вошла в дом первой, на всякий случай громко стуча каблуками по крыльцу, чтобы прогнать крыс, если те были, прошла все комнаты насквозь и остановилась в погребе, который показался ей чистым и идеально влажным для того, чтобы там дозревал круг пармезана и стояли ящики кьянти. Фредерик, отец семейства, исходно недолюбливавший грызунов, предоставил жене свободу действий и обошел дом с карманным фонариком, потом вышел на веранду, где кучей были свалены ржавая садовая мебель, вздувшийся теннисный стол и прочие неразличимые во тьме предметы.

Старшая, семнадцатилетняя дочь по имени Бэль, поднялась по лестнице и направилась к комнате, которая станет ее спальней, — правильному квадрату, выходящему окнами на юг, с видом на клен и на грядку чудом уцелевших белых гвоздик — они россыпью звезд угадывались в темноте. Она развернула кровать к северной стенке, переставила тумбочку и с удовольствием представила себе, как развесит по стенам афиши, прошедшие сквозь время и границы. От одного присутствия Бэль комната стала вибрировать. Отныне здесь она будет спать, учить уроки, отрабатывать жесты и походку, дуться, мечтать, смеяться, иногда плакать — типичный распорядок ее дня с начала отрочества. Уоррен, младше ее на три года, занял смежную комнату, даже толком не осмотрев ее: для него мало что значили пропорции или вид из окна, — единственно принимались в расчет наличие электророзеток и выделенной телефонной линии. Меньше чем через неделю виртуозное владение компьютерным экраном позволит ему забыть про французскую провинцию, и даже про Европу, и даст ему иллюзию того, что он снова на родине, по ту сторону Атлантики, откуда он приехал и куда когда-нибудь вернется.

Особняк постройки 1900 года из кирпича и нормандского камня отличался от других шахматным узором, идущим вдоль фасада, и резным синим карнизом вдоль крыши, над юго-западным углом которой возвышалось нечто вроде минарета. Завитки кованого железа входной решетки выгодно обрамляли дом, издали напоминавший маленький затейливый дворец. Но в этот ночной час Блейкам было плевать на эстетику, их заботил исключительно комфорт. При всем своем шарме, старый камень выдавал возраст здания, да и что могло бы сравниться с ультрасовременным чудом, которым был их прежний дом — в Ньюарке, штат Нью-Джерси, Соединенные Штаты Америки.

Все четверо сошлись в салоне, где без единого слова сняли чехлы, покрывавшие глубокие кресла, диван, низкий столик и разные мелкие, пока еще пустые, комоды и шкафчики. Камин из красно-черного кирпича, достаточно широкий, чтобы зажарить в нем овцу, украшала резная доска с гербом, на котором два помещика сражались с вепрем. Фред сгреб с каминной полки процессию деревянных статуэток и отправил их прямиком в очаг. Всякий предмет, который он считал ненужным, вызывал у него желание немедленно его уничтожить.

— Эти кретины опять забыли привезти телевизор, — сказал Уоррен.

— Обещали завтра, — ответила мать.

— Точно завтра или как в прошлый раз? — спросил Фредерик, озабоченный так же, как и его сын.

— Послушайте, вы, нечего смотреть на меня косо каждый раз, когда в этом доме не хватает какого-нибудь предмета. Обращайтесь напрямую к ним.

— Телевизор — это не предмет, мама, это то, что связывает нас с миром, с реальным миром, далеким от этого гнилого сарая в крысиной дыре, полной деревенских засранцев, которые будут маячить у нас под носом, может быть, долгие годы. Телевизор — это жизнь, моя жизнь, это мы, это моя страна.

Магги и Фредерик, внезапно почувствовав вину, не нашли что ответить и не стали придираться к словесным шероховатостям. Они признавали за Уорреном право на ностальгию. Ему едва исполнилось восемь, когда жизнь заставила их покинуть Соединенные Штаты, и он переживал отъезд тяжелее любого из них. Чтобы сменить тему, Бэль спросила, как называется город.

— Шолон-на-Авре, Нормандия! — ответил Фред, старательно убирая акцент. — Представьте, сколько американцев что-то слышали про Нормандию и не знают, в каком, черт побери, конце света ее поместить.

— За исключением того, что наши парни высадились здесь в тысяча девятьсот сорок четвертом, Нормандия знаменита чем?

— Камамбером, — наугад брякнул отец.

— Камамбер был и в Кань-сюр-Мер, плюс солнце и море, — ответила Бэль.

— И в Париже он был, а то был Париж, — подхватил Уоррен.

У всех остались хорошие воспоминания о приезде в столицу шестью годами раньше. Затем обстоятельства вынудили их перебраться на Лазурный берег, где они прожили четыре года и где судьба нанесла новый удар, загнав их в Шолон-на-Авре, в провинции Эр.

Они расстались и пошли осматривать комнаты, в которые еще не заходили. Фред остановился в кухне, обследовал пустой холодильник, открыл несколько шкафчиков, положил ладонь на стеклокерамическую плиту. Удовлетворившись размерами столешницы — ему требовалась огромная поверхность, если он вдруг решал заняться изготовлением томатного соуса, — он провел рукой по деревянным полкам, по керамической мойке, по плетеным высоким табуретам, схватил несколько ножей, попробовал на ногте, как они заточены. Первый контакт у него всегда шел через осязание. Так он знакомился с домом, так он знакомился с женщиной.

В туалетной комнате Бэль покрасовалась перед великолепным, чуть потускневшим от времени зеркалом в старинной раме красного дерева, с добавлением в виде матового абажура розочкой, откуда торчала голая лампочка. Отныне это отражение станет ее самым верным другом. Магги в это же время настежь распахнула окна спальни, достала из упаковки простыни, стащила сложенные на шкафу одеяла, придирчиво обнюхала их, сочла чистыми и расстелила на кроватях. Один Уоррен ходил из комнаты в комнату и спрашивал:

— Собаку никто не видел?

Названная Фредом Малавитой, пепельно-серая австралийская гончая присоединилась к Блейкам в момент их приезда во Францию. Подарок на новоселье, игрушка, призванная задобрить детей и отвлечь от утраты родины, — вот три причины, заставившие Магги взять в дом эту тонкошерстую псину с ушками торчком. В силу своей поразительной неприметности и скрытности собака прижилась у них без малейшего труда. Она никогда не лаяла, ела скромно, чаще всего по ночам, и большую часть времени спала, обычно в подвале или котельной. Раз в день ее принимали за мертвую, а в остальное время думали, что она потерялась. Малавита жила по-кошачьи и никто и ни в чем не мог ее упрекнуть. Уоррен в конце концов, как и предполагал, обнаружил ее в подвале, между готовым к подключению бойлером и новенькой стиральной машиной. Псина, как и все остальные, нашла себе место — и уснула первой.

* * *

Жизнь на французский манер ничего не изменила в ритуале завтрака. Фред вставал рано, смотрел, как дети, набив брюхо, уходят, благословлял их, при необходимости выдавал прибавку карманных денег или ценный жизненный совет, а потом со спокойной совестью возвращался в постель, как только чада исчезали за порогом. За свои почти пятьдесят лет Фред Блейк ни разу не испытал потребности начать день до полудня и мог по пальцам одной руки сосчитать те дни, когда его вынуждали отступить от правила. Хуже всех был день похорон Джимми, его товарища по оружию в самом начале карьеры, к которому никто не посмел бы проявить неуважение, даже посмертно. Этот болван не нашел ничего лучше, чем велеть похоронить себя в двух часах езды от Ньюарка, с тем чтобы церемония назначалась на десять утра: мучительный день от начала до конца.

— Ни сухих завтраков, ни тостов, ни арахисового масла, — сказала Магги, — вам придется довольствоваться тем, что я принесла сегодня утром из булочной на углу: оладьями с яблоками. Я пойду за продуктами днем, а пока избавьте меня от рекламаций.

— Все прекрасно, мам, — сказала Бэль.

С брезгливым видом Уоррен схватил оладью.

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему французы со своей хваленой кухней не сумели изобрести донатс? А ведь, казалось бы, ничего сложного, та же оладина с дыркой посредине.

Полусонный, но уже с тоской ожидающий новый день, Фред спросил, сильно ли влияет дырка на вкус.

— Они теперь готовят куки, — сказала Бэль. — Я пробовала, выходит неплохо.

— Ты называешь это куки?

— Я сготовлю в воскресенье и донатсы, и куки, — сказала Магги, чтобы все отвязались.

— А известно, где находится школа? — спросил Фред, как бы интересуясь организацией ежедневной жизни, которая всегда как-то шла помимо него.

— Я дала им карту.

— Отвези их.

— Да мы сами найдем, мам, — сказал Уоррен, — без карты найдем даже быстрее. У нас как радар в голове: стоит оказаться на любой улице мира с ранцем за спиной, и тут же изнутри какой-то голос предупреждает: «Не ходи туда, там школа», — и ты видишь все больше и больше фигурок с ранцами на плечах, которые идут туда же, куда и ты, и все исчезают в какой-то темной пасти. Это закон физики.

— Если б ты на занятиях был таким активным, — заметила Магги.

Это был сигнал к отходу. Все поцеловались, условились встретиться к вечеру: новый день мог начинаться. Каждый, по различным причинам, воздержался и не задал тысячу вопросов, готовых сорваться с губ, принял ситуацию так, как будто в ней еще было подобие логики.

Магги и Фред остались одни во внезапно опустевшей кухне.

— А ты что будешь делать днем? — спросил он первым.

— Ничего особенного. Похожу по городу, посмотрю на все, на что можно посмотреть, запомню, где какие магазины. Вернусь к семи с покупками. А ты?

— Ну, я…

За этим «Ну, я…» она услышала молчаливый стон, фразы, которые она знала наизусть, так, что ему и не надо было их произносить: Ну, я весь день буду ломать голову над тем, какого черта мы здесь делаем, а потом буду притворяться, как обычно, только вот кем притворяться, вот в чем проблема.

— Попытайся не шляться весь день в халате.

— Из-за соседей?

— Нет, просто для порядка.

— Я и так в порядке, Магги, просто немного не в фазе, мне всегда надо больше, чем тебе, времени, чтоб устроиться.

— А что мы говорим, если наткнемся на кого-нибудь из соседей?

— Не знаю, пока — улыбаемся, у нас есть еще пара дней… Придумаем…

— Квинтильяни особенно настаивал на том, чтоб мы не упоминали про Кань, надо говорить, что мы из Ментона, я детям несколько раз повторила.

— Как будто без него, дурака, не догадались бы.

Чтобы избежать скучной дискуссии, Магги пошла наверх одеваться, Фред убрал со стола, для очистки совести. В окно он увидел сад при дневном свете, ухоженную лужайку, на которую упали несколько кленовых листьев, зеленую металлическую скамейку, дорожку посыпанную гравием, сарайчик, в котором виднелся заброшенный гриль. Он вдруг вспомнил о своем ночном визите на веранду и о той странной, скорее приятной атмосфере, которую он там почувствовал. Он должен был снова увидеть ее при свете, отложив все дела. Да к тому же все его дела давно кончились.

Стоял март, день обещал быть мягким и теплым. Магги на минуту задумалась, прежде чем выбрать соответствующий наряд для первого выхода в город. Брюнетка с очень темными волосами, с матовой кожей, с черными глазами, она чаще всего носила одежду коричнево-охристых тонов, она выбрала бежевые брюки типа леггинсов, серый пуссер с длинными рукавами, крупной вязки свитер из хлопка. Она спустилась по лестнице с небольшим рюкзачком на плече, минуту поискала глазами мужа, крикнула «До вечера» и, не получив ответа, покинула дом.

Фред вошел на веранду, теперь залитую солнцем, и узнал тонкий запах мха и сухого дерева: куча дров, оставленная бывшими съемщиками. Занавески застекленной стены расчерчивали комнату полосами света — Фред увидел в этом словно божественную пулеметную очередь и, шутки ради, подставил под нее свое тело. Закрытая от стихий, но открытая в сад, комната по площади была никак не меньше сорока метров. Он направился в угол, где были сложены какие-то вещи, и предпринял попытку разобрать эту груду старья, чтобы выиграть еще больше пространства и света. Он открыл двойную застекленную дверь и выкинул прямо на гравиевую дорожку забытые сувениры неизвестной семьи: допотопный телевизор, посуду и кастрюли, захватанные телефонные справочники, велосипедную раму без колес и кучу других предметов, которым по справедливости место было на свалке. Фред с удовольствием избавлялся от этого скарба и что-то выкрикивал каждый раз, когда очередная штуковина отправлялась с глаз долой. Под конец он схватил за ручку небольшой футляр из серо-зеленого пластика и приготовился швырнуть его в воздух жестом дискобола. Но внезапно, заинтересовавшись содержимым футляра, он поставил его на стол для пинг-понга, как мог, вскрыл два заржавевших замка и поднял крышку.

Черный металл. Перламутровые клавиши. Европейская раскладка. Автоматическая возвратная каретка. У машины было имя: «Бразер 900», модель 1964 года.

Впервые за всю свою жизнь Фредерик Блейк держал в руках пишущую машинку. Он прикинул ее на вес, как делал с собственными детьми в момент рождения. Он повернул ее вокруг оси и осмотрел контуры, углы, внешнюю механику, одновременно дивно старомодную и редкостно сложную, полную рычажков, пружинок и мудреных сочленений. Он провел пальцем по выступам молоточков r t у u, с улыбкой различил их на ощупь, потом всей ладонью погладил металлическую раму. Коснувшись катушки, он попытался раскрутить ленту, потом уткнулся в нее носом, чтобы почувствовать запах чернил, которого не обнаружил. Он стукнул по клавише n, потом по многим другим, все быстрее и быстрее, пока молоточки не сцепились друг с другом. Он в возбуждении растащил их, потом наугад поставил пальцы на десять клавиш, и, стоя в розовом свете, заливавшем веранду, в распахнутом халате, закрыв глаза, он почувствовал, как его охватывает какое-то новое чувство.

* * *

Чтобы не растеряться на школьном дворе под взглядами тысячи глаз, с интересом следивших за их появлением, Бэль и Уоррен стали болтать по-английски, форсируя ньюаркский акцент. Французский язык давно уже не представлял для них трудностей: по прошествии шести лет они говорили на нем гораздо лучше родителей и замещали некоторые механизмы родного языка типично французскими оборотами. Однако в исключительных обстоятельствах, вроде теперешнего утра, им требовалось вернуть себе интимность речи, по-своему уравновесить историю своей жизни, не забывая, откуда они родом. Они явились ровно в восемь в кабинет госпожи Арно, завуча лицея-коллежа имени Жюля Валлеса, которая попросила их подождать минутку во дворе, прежде чем она представит каждого своему классному руководителю. Бэль и Уоррен появились в школе в конце третьей четверти, когда судьба учеников уже определена. Последняя четверть послужит для подготовки к следующему году, Бэль ждали выпускные экзамены, Уоррену до них оставалось еще два года. Несмотря на все потрясения в жизни Блейков, Бэль не отставала от своих сверстников с первых лет учебы в Ньюаркской академической школе им. Монтгомери. Ей открылось, причем с самого юного возраста, что тело и дух должны обогащать друг друга, обмениваться энергией, работать синхронно. На уроках она интересовалась всем, не обходила вниманием ни один предмет, и ни один учитель в мире, даже ее родители не могли бы вообразить ее основную мотивацию: расти и хорошеть. Со своей стороны, маленький Уоррен, которому тогда было восемь, выучил французский язык, как запоминают мелодию, не задумываясь, почти помимо воли. Однако психологические осложнения, возникшие из-за отъезда на чужбину, привели к тому, что он просидел два года в одном классе и вынужден был посещать детских психологов, от которых скрыли истинные причины высылки из Штатов. Сегодня он чувствовал себя вполне сносно, но при малейшей возможности с удовольствием напоминал родителям, что он этой ссылки ничем не заслужил. Как все дети, к которым жизнь предъявляет слишком большие требования, Уоррен рос быстрее других и уже установил для себя несколько жизненных принципов, от которых, похоже, отступать не собирался. В этих убеждениях, которые он хранил как бесценное наследие своей касты, проступали ритуалы другой эпохи, сочетавшей понятие чести и деловой расчет.

Девочки из класса Бэль, с любопытством разглядывая новичков, подошли поближе — познакомиться. Пришел господин Манжен, учитель истории и географии, и несколько церемонно поприветствовал мадемуазель Бэль Блейк. Она оставила брата, пожелав ему удачи жестом, непонятным для того, кто не родился к югу от Манхэттена. Вернулась госпожа Арно и сообщила Уоррену, что до девяти часов у него уроков нет, и попросила до этого времени подождать в общем зале. Он предпочел рыскать по школе, чтобы сориентироваться и определить границы своей тюрьмы. Он вошел в главное здание лицея — круглый корпус в форме початка, прозванный учениками «кукурузой», в центре которого располагался холл, по идее проектировщиков — место сбора учеников старших классов, которым разрешалось курить, шляться вне общего зала, заигрывать с девочками (или парнями), развешивать плакаты и организовывать общие собрания: тренировка для взрослой жизни. Уоррен оказался там один, наедине с автоматом горячих напитков и большим панно, которое призывало общими усилиями отметить 21 июня традиционный праздник школы. Он походил по коридорам, наугад открыл несколько дверей, обошел старшие классы, вышел в спортивный зал, где тренировалась команда по баскетболу, и некоторое время смотрел, как они играют, как всегда, недоумевая, как французы могут быть такими некоординированными. А ведь одним из его прекраснейших последних воспоминаний об Америке был матч «Чикаго Булс» и нью-йоркских «никсов», когда он собственными глазами видел, как живой Майкл Джордан, человек-легенда, летает от корзины к корзине. Вот уж точно повод тосковать по родной земле всю оставшуюся жизнь.

Он очнулся оттого, что ему на плечо легла чья-то рука. Это был не дежурный воспитатель и не учитель, которому поручили вернуть его на положенное место, — рука принадлежала ученику на голову выше Уоррена, его сопровождали двое подручных, одетых не по размеру, так что одежда висела на них, как на вешалках. Уоррен унаследовал телосложение отца, типичного маленького брюнета, он обладал и соответствующими скупыми жестами, природной экономией движений. Торжественная серьезность угадывалась в его пристальном, почти неподвижном взгляде, возможно взгляде созерцателя, для которого реакция — не первый ответ на действие. Собственная сестра уверяла его, что в зрелом возрасте он будет красив, седоват, не похож на других, но прежде такую внешность надо еще заработать.

— Ты, что ли, американец?

Как будто отгоняя муху, Уоррен скинул руку того, в ком он сразу угадал заводилу. Двое остальных стояли, как секунданты, и с опаской ждали продолжения. Несмотря на свой юный возраст, Уоррен прекрасно знал эту интонацию, не вполне уверенный приказ, чтобы, если удастся, захватить власть или по крайней мере прощупать границы. Худший из всех видов нападения, самый подлый — нападение трусов. Когда прошел момент неожиданности, Американец задумался над ответом. Впрочем, вопрос сам по себе ничего не значил, и не важно, что хотела от него эта троица: они появились не случайно. Почему я? — спросил он себя. Почему именно его сцапали, едва он появился? Почему меньше, чем за полчаса, именно он навлек на себя зачатки кретинской угрозы, которая, поощряемая его молчанием, вскоре приобретет более конкретный вид? Он знал ответ, и этот ответ был способен заставить его распроститься с детством.

— Что вам от меня надо?

— Ты американец. Богатенький.

— Кончайте нести бред и выкладывайте, в чем ваш бизнес.

— Твои родители кем работают?

— Какое твое собачье дело? Ну, что вы там накумекали? Рэкет? Мелкими порциями или разовый куш? Вас сколько — три, шесть, двадцать? Во что вкладываете?

— ?

— Организации — ноль. Так я и знал.

Ни один из троих не понял ни малейшего слова, а также откуда у него взялась такая уверенность. Заводила почувствовал себя оскорбленным, оглянулся по сторонам, затащил Уоррена в закуток пустого коридора, который вел вниз, в столовую, и толкнул его так сильно, что тот растянулся на низком пристенке.

— Будешь знать, как издеваться, новенький.

И все трое совместными усилиями стали учить его молчать, молотя коленками по ребрам, а кулаками куда попало, но целясь в лицо. Один в конце концов сел ему верхом на грудь, обшарил карманы и обнаружил там десятку. Уоррен, багровый, с трудом дышащий Уоррен услышал, что от него требуют и завтра принести ту же сумму, как право посещения лицея имени Жюля Валлеса. Сдерживая слезы, он пообещал, что не забудет.

Уоррен не забывал никогда.

* * *

Жемчужина в оправе из лесов, Шолон-на-Авре представляет собой бывшее средневековое укрепление. Город достиг расцвета к концу Столетней войны, в начале XVI века, и в настоящее время насчитывает семь тысяч жителей. Его фахверковые дома, особняки XVIII века, пересечение улочек и каналов превращают Шолон-на-Авре в замечательно сохранившийся архитектурный ансамбль.

Магги открыла карманный словарик на слове «фахверк» и составила себе точное представление о том, что оно обозначает, пройдя по улице Постава Роже: большинство домов, с арматурой видимых снаружи балок, не напоминали ничего, что она видела бы раньше. В поисках дороги к центру городка — Шолон в плане представлял собой пятиугольник, ограниченный четырьмя бульварами и шоссе — Магги миновала несколько улиц, проложенных полностью по одному плану: она сумела оценить открывшуюся перспективу. Заглядывая одним глазом в путеводитель, она без особого труда оказалась на площади Либерасьон, в самом сердце Шолона, на паперти, не соразмерной скромным улочкам. Два ресторана, несколько кафе, одна булочная, синдикат местных инициатив, дом печати и несколько типичных зданий ограничивали по краям огромную прямоугольную площадь, которая в нерыночные дни использовалась как парковка. Закупив местную прессу, Магги устроилась на террасе кафе «Гран Френель» и заказала себе большой двойной эспрессо. Она на мгновенье прикрыла глаза и вздохнула, готовясь насладиться таким редким моментом одиночества. Если по шкале ценностей первое место она отводила времени, проведенному с семьей, то сразу за ним шло время, проведенное без семьи. Держа в одной руке чашку, она пролистала «Шолонскую депешу» и «Нормандский зов», издаваемый в департаменте Эр, — еще один способ познакомиться с новым местом проживания. На первой странице «Депеши» красовалась фотография шестидесятилетнего жителя Шолона, бывшего чемпиона региона по бегу на среднюю дистанцию, который только что стал участником чемпионата мира для сениоров в Австралии. Заинтересовавшись героем снимка, Магги прочитала статью целиком и поняла главное: человек, которого увлечение заставляло бегать всю жизнь, дождался воплощения своей мечты — в самом конце дистанции. В юности Кристиан Мунье едва дотягивал до уровня среднего бегуна. В пенсионном возрасте он стал чемпионом международного уровня и участвовал в соревнованиях на другом конце планеты. Магги спросила себя, что подарила ему жизнь: возможность улучшить свой результат или просто шанс под занавес отличиться. Она улыбнулась этой мысли и перевернула страницу. Дальше шли мелкие происшествия, перечень местных дрязг, в том числе нападение на авторемонтную мастерскую, несколько краж в соседнем жилищном комплексе, пара семейных сцен, не стоящих выеденного яйца, и несколько бредовых выходок. Магги не всегда понимала детали и недоумевала, отчего редакторы всегда дают лучшее место в газете всей этой грустной и банальной ежедневной суете. Она колебалась между несколькими вариантами ответа: происходящие по соседству сцены насилия чрезвычайно интересуют читателя, который обожает возмущаться или пугать себя. Или по-другому: читателю приятно думать, что его городок вовсе не цитадель скуки, что в нем происходит столько же всего, сколько в других местах. Или вот еще: сельский житель с каждым днем все более осознает, что испытывает все неудобства столичного города, не имея возможности воспользоваться его преимуществами. Была у нее и последняя гипотеза, самая грустная, — вечный припев: нет ничего увлекательней чужого несчастья.

В Ньюарке она никогда не читала прессы, ни местной, ни национальной. У нее не хватало духу даже просто открыть газету: она слишком боялась того, что могло броситься ей в глаза, натолкнуться на знакомое лицо, прочесть знакомые фамилии. Охваченная воспоминаниями о прежней жизни, она судорожно перелистала газеты, задержалась на прогнозе погоды и на анонсе ближайших мероприятий в округе — ярмарки, распродажи, небольшая выставка живописи в парадном зале мэрии — и одним махом допила свою воду. Постепенно ее охватывало чувство подавленности, усиленное колоссальной тенью, которая по мере продвижения солнца ложилась на площадь. Это была тень собора Св. Цецилии, описанного как жемчужина нормандской готики. Магги сначала нарочно не замечала его, а потом обернулась и встретилась с ним лицом к лицу.

* * *

Машинка «Бразер 900» стоит на середине стола для пинг-понга, стол — в центре веранды, вся эта торжественная геометрия инсценирована Фредериком. Усевшись перед машинкой, собравшись, оставив солнце позади, он заправил в каретку лист бумаги — самую белую из всех виденных им поверхностей. Он тронул одну за другой все перламутровые клавиши, отмытые, оттертые до блеска с помощью жидкости для мытья посуды, великолепные. Ему даже удалось немного увлажнить ленту, сухую, как сено, подержав ее над паром кипящей кастрюли. Один на один с механизмом, он готовился войти в контакт, он, вряд ли открывший за свою жизнь хоть одну книгу, говоривший прямо и без прикрас и за всю жизнь не написавший ничего, кроме пары адресов на спичечных коробках. Можно ли с помощью этой штуки сказать все? — спросил он себя, не сводя глаз с клавиш.

Фред никогда не встречал собеседника по себе. Ложь уже́ в ухе того, кто слушает — думал он. Желание высказать свою правду не покидало его с момента окончания процесса, заставившего его скрываться в Европе. Ни психиатры, ни адвокаты, ни утраченные друзья, ни один из этих типов с благими намерениями, — никто не попытался понять его показания: его сочли монстром и все бросились его осуждать. А машина ничего отбирать не будет, она примет все скопом, хорошее и плохое, постыдное и потаенное, нечестное и подлое, потому что все это и вправду происходило, вот что самое невероятное: эти никому не нужные куски правды были подлинными. За одним словом тянется другое, и он должен иметь право брать любое из них, и чтоб никто ему не подсказывал. И чтоб никто не запрещал.

Вначале было слово, сказали ему когда-то, очень давно. Сорок лет спустя случай предоставил ему возможность проверить это. Вначале точно должно быть какое-то слово, одно-единственное, все остальные придут потом.

Он поднял указательный палец правой руки и выбил д, бледно-голубое, едва различимое, потом ж, поискал глазами клавишу о, клавишу в, потом, для храбрости, сумел дотянуться до а безымянным пальцем левой руки, потом подряд выбил два н, двумя разными пальцами, и закончил указательным — и. Он перечитал написанное, радуясь, что не сделал ни одной ошибки.

Джованни

* * *

Юным Блейкам разрешили обедать вместе. Бэль поискала брата во дворе и в конце концов обнаружила его под крытой галереей среди новых одноклассников. Со стороны можно было подумать, что Уоррен с ними знакомится, на самом деле он их допрашивал.

— Я хочу есть, — сказала она.

Он пошел следом за сестрой к столу, где их ждали две тарелки с нарезанными овощами. Столовая во всем походила на столовую в Кань и не вызвала у них ни слова комментария.

— Мы не так далеко от дома, — сказал он, — можно возвращаться обедать к себе.

— Смотреть, как мама ныряет головой в холодильник и ломает голову, что нам дать пожрать, а папа в пижаме сидит у телевизора? Вот уж спасибо, не хочу.

Уоррен начал есть с того, что любил больше всего, — с огурцов, а Бэль — с того, что любила меньше всего, со свеклы. Она заметила синяк на его надбровной дуге.

— Что это у тебя над глазом?

— Да так, ничего, хотел показать класс на баскетбольной площадке. Как тебе одноклассники?

— Девчонки вроде ничего, насчет парней не знаю. Мне надо было представиться, и я…

Продолжения Уоррен уже не слышал, опять погрузившись в прикидки, которыми он занимался безостановочно с того момента, как на него напали. Он опрашивал и сопоставлял данные — не о своих хилых обидчиках, а о других, обо всех, кого можно использовать, чтобы обратить охотника в дичь, палача — в жертву, как на его глазах и до него делали многие — дяди, двоюродные братья, — у его родни это было в крови. Все оставшееся утро он задавал невинные вопросы про тех и про этих. А кто вон тот? А как зовут того? А кто кому брат? Потом он сумел с некоторыми познакомиться, исподволь добывая у них ответы. Он даже кое-что себе пометил, чтобы запомнить все элементы уравнения. Мало-помалу причудливые детали стали складываться в определенную схему, понятную ему — и только ему.

У хромого отец — механик, работает в гараже у отца того парня из третьего С, которого вот-вот выпрут из школы. Капитан команды по баскетболу готов на все, лишь бы стать первым по математике, он водится с тем дылдой из второго A3, который влюблен в классную старосту. Классная староста — лучшая подружка сестры того ублюдка, что стащил у меня десятку, а его подпевала жутко боится учителя по труду, который женат на дочке начальника конторы, где работает его отец. Четверо из десятого В всегда шляются вместе, в конце года они ставят спектакль, и им нужно звуковое оборудование, оно есть у того, который хромает, а самый маленький силен в математике и при этом ненавидит того высокого мудака, который меня бил.

У задачки нашлось решение, по крайней мере в его логической системе, еще до подачи десерта. Бэль все это время говорила с ним по душам.

* * *

По-прежнему сидя на террасе и изучая путеводитель, Магги заказала себе второй кофе.

Барабан украшен сценами жития Св. Девы и мученичества Св. Цецилии, которая была обезглавлена в Риме в 232 г. Массивный портал, украшенный деревянной резьбой, представляет четыре времени года и связанные с ними сельские работы. Портик увенчан башней с двойной коронкой, которая заканчивается острыми навершиями.

Она могла просто встать и войти в храм, полное описание которого уже прочла, — войти в неф, встать перед распятым Христом, поговорить с ним, сосредоточиться, помолиться, сделать то же, что она делала до встречи с Фредериком, в те времена, когда его еще звали Джованни. Прилепившись к нему, она и подумать уже не могла о том, чтобы поднять глаза на распятие или приблизиться к святому месту. Поцеловав Джованни, она плюнула в Христа. Сказав «да» мужчине своей жизни, она оскорбила своего Бога, а Он славился тем, что ничего не забывал и за все требовал расплаты.

«Знаешь, Джованни, когда летом очень жарко, я люблю спать под тоненьким одеялом, — часто говорила она ему. — Кажется, совсем не нужно одеяла, а без него не обойтись, оно укрывает нас ночью. Так вот, вера в Бога для меня — это как тоненькое одеяло. И ты у меня его отобрал».

Прошло двадцать лет, и тяга беседовать или просить и обсуждать что-то с Богом посещала ее все реже. Она даже не понимала, сама ли она изменилась или Всевышний. Со временем тоненькое одеяло стало ей не нужно.

* * *

В бетонной пристройке возле стадиона мадам Барбе, учитель физкультуры класса Бэль, искала в своих запасах, во что бы одеть новенькую.

— Меня не предупредили, что надо взять спортивную форму.

— Конечно, ты не знала. Вот, примерь-ка.

Синие шорты для мальчика, которые Бэль приспособила, туго завязав шнурок на талии. Обувь она оставила свою, беговые кроссовки той же марки, что она носила еще в Ньюарке, и натянула ярко-желтую майку с цифрой 4.

— Она мне по колено…

— Меньше ничего нет.

Несмотря на все усилия Бэль, красный сатиновый лифчик все равно вылезал из-под лямок майки. Она замялась, прежде чем присоединиться к остальным.

— Тут одни девочки, — сказала мадам Барбе, не придав этому особого значения.

Бэль пошла за ней на площадку для баскетбола, где ученицы уже тренировались, с нетерпением ожидая увидеть американку в деле. Ей бросили мяч, она стукнула им пару раз об землю, как у нее на глазах делали другие, и передала ближайшей однокоманднице. Бэль никогда не интересовалась спортом и едва знала правила баскетбола. Откуда же взялась у нее эта грация чемпионки, свобода поведения в незнакомых ситуациях, природное знание доселе неизвестных жестов? Легкость, с которой она присваивала одежду, которая ей не шла, и обращала ее себе на пользу? Раскрепощенность, которая у другой девочки потребовала бы стольких усилий? Одетая кое-как, почти как клоун, — и неотразимая, Бэль оказалась в центре игры.

Стоявшие поодаль четыре теннисиста на ее счет не ошиблись. Они прервали матч, вцепились в решетку и стали следить, как прыгает лифчик, невинно колыхающийся при каждом движении Бэль.

* * *

Теперь, когда время шло к четырем, и речи не могло быть о том, чтобы Фредерик расстался с халатом. Из символа смирения халат превратился в его новую рабочую одежду. Отныне Фредерик имеет право безнаказанно шляться неодетым, небритым, целый день шаркать шлепанцами и позволять себе кучу других прегрешений, которые еще надо придумать. Походкой Короля-солнце он прошелся по саду, ориентируясь на щелканье секатора из-за зеленой изгороди, заметил соседа, подрезавшего розовые кусты. Они пожали друг другу руку поверх решетки и минуту оценивающе взирали друг на друга.

— Розами приходится заниматься круглый год, — сказал мужчина, чтобы как-то заполнить возникшую паузу.

Фредерик не знал, что ответить, и потому сказал:

— Мы американцы и въехали вчера.

— Американцы?

— Это хорошая новость или плохая?

— Вы решили поселиться во Франции?

— Наша семья много путешествует из-за моей профессии.

Вот к чему Фредерик вел с самого начала: он выполз в сад с целью произнести одно-единственное слово. С обнаружения «Бразер 900» ему не терпелось представить миру новую ипостась Фредерика Блейка.

— Что же у вас за профессия?

— Я писатель.

— Писатель? — Последовавшая секунда была чистым наслаждением. — Потрясающе… писатель… больше романы пишете?

Фред заранее предвидел вопрос:

— Ну нет, может быть, когда-нибудь потом, а пока я пишу об истории. Мне заказали книжку про высадку союзников, поэтому я здесь и оказался.

При этих словах он стоял к соседу в три четверти, облокотившись на столбик изгороди, скромно, потупившись и самозабвенно играя роль, которая с каждой секундой придавала ему больший вес. Фредерик Блейк полагал: представляя себя в качестве писателя, он решает все проблемы. Конечно, он — писатель, абсолютно все совпадает, как он раньше не додумался? Например, в Кань или даже раньше, в Париже. Сам Квинтильяни подтвердит, что идея — блестящая.

Сосед поискал глазами жену, чтобы представить ей нового соседа — писателя.

— Ах, эта высадка… Надоест нам когда-нибудь читать об этих днях? Правда, наш Шолон немного в стороне от театра военных действий.

— Эта книжка будет данью памяти нашим морякам, — сказал Фред, чтобы как-то завершить беседу. — И еще мы с женой, наверно, организуем барбекю, чтобы со всеми познакомиться, так что вы скажите соседям.

— Почему морякам? Мне казалось, в высадке участвовали только морские пехотинцы?

— Мне хочется рассказать про все виды войск, начиная с флота. Так вы не забудете про барбекю, ладно?

— Вы наверняка посвятите целый раздел операции «Оверлорд»?

— ?

— Ведь там насчитывалось что-то около семисот военных судов?

— Лучше всего в пятницу — на этой неделе или на следующей, — я на вас рассчитываю.

Ретируясь на веранду, Фред пожалел, что не пишет романы.

* * *

К пяти часам, выйдя с занятий, Уоррен так и не смирился с утратой карманных денег. Эти десять евро пригодились бы ему… на что, в конце концов? Чтоб пожевать резинку, полистать «Геймфайт», журнал воинов интернета, сходить на американский фильм с диалогами, полными фак-фак-факов, на что еще? Обращенные в мелкие удовольствия, эти десять евро представляли собой немного, он готов был с этим согласиться. Зато та же сумма стоила целое состояние в пересчете на испытанное унижение, утраченное достоинство, боль. Выйдя за ограду лицея, Уоррен походил от одной группы учеников к другой, кого-то узнал, через них познакомился с другими, кое-кому пожал руку, кое о чем условился со «стариками» из последнего класса, в том числе с членами футбольной команды, одержавшей победу в финале региона и составлявшей теперь гордость коммуны.

Дай им то, чего им больше всего не хватает.

В свои четырнадцать лет Уоррен отлично усвоил урок старших. Знаменитой фразе Архимеда «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю» он предпочитал вариант, усовершенствованный его предками: «Дайте мне бабки и кольт, и я буду править миром». Все дело во времени и в организации. Играть на дополнение, изобретать сочетания, просто уметь слушать, замечать границы каждого, определять недостатки и оценивать, сколько будет стоить их восполнение. Чем крепче конструкция, тем быстрее он придет к власти. Пирамида выстроится сама собой и вознесет его до небес.

А пока надо махать перед ними морковкой, палка появится потом. Большинство учеников вышло за ограду, одна группа вразвалочку направилась в кафе, совсем немногие остались дожидаться 18 часов, окончания последнего урока. И среди — них семь мальчиков, стоящих вокруг Уоррена.

Родителям самого высокого мальчика репетиторы были не по карману, и тому во что бы то ни стало нужна была отличная оценка по математике, иначе он оставался на второй год. Самому сильному из них, игроку правого фланга в команде регби, больше всего на свете хотелось подружиться с братом Летиции, который сейчас стоял справа от Уоррена. А этот самый брат отдал бы что угодно за автограф своего кумира, Паоло Росси, автографом владел Симон из десятого Б, но охотно уступил бы его ради осуществления личной вендетты тому, чьей последней жертвой стал Уоррен. Следующий мальчик, лицейская достопримечательность, чаще спокойный, но иногда впадавший в жуткую ярость, променял бы все, что имел, на право войти в любую группу, все равно какую, лишь бы почувствовать, что его включили в шайку, лишь бы перебороть судьбу вечного изгоя, — и Уоррен давал ему такую возможность. Двое остальных примкнули к команде по причинам, которые они не хотели раскрывать в присутствии Уоррена, а тому на них было абсолютно наплевать.

Регбист знал, где обычно встречались после окончания занятий трое вымогателей, — сквер, который они считали своей территорией и хождение по которому они строго регламентировали. Не прошло и десяти минут, как все трое валялись на земле, один блевал, другой корчился от боли, а заводила стоял на коленях и по-детски всхлипывал. Уоррен потребовал у них сто евро к следующему утру, к 8.00. За каждые полдня просрочки сумма удваивалась. Ужасаясь одной мысли снова вызвать его гнев, они благодарили его, не поднимая глаз от земли. Уоррен уже знал, что, будь на то его воля, эти трое станут его самыми верными подручными. Для сложивших оружие врагов надо оставлять такой выход.

Не сумей он в тот день составить первый круг своей организации, Уоррен справился бы с этой троицей самостоятельно, вооружившись бейсбольной битой. А если бы кто встал у него на пути, он ответил бы, что жизнь не оставляет ему другого выбора.

* * *

Магги вошла в маленький универсам на привокзальной улице, взяла красную корзинку, прошла турникет и стала искать глазами отдел «Свежие продукты». Отвергая легкий путь — взять и подать родным то, к чему они привыкли, она соблазнилась эскалопами со сметаной и шампиньонами. В отличие от Фредерика Магги принадлежала к тем, кто в Риме живет, как римляне. После архитектуры и местной прессы она готова была обследовать местную кухню, рискуя навлечь недовольство родных при подходе к столу. Машинально она обследовала отдел «макаронные изделия»: спагетти номер 5 и 7, зеленые тальятелли, пенне и целое скопище ракушек и вермишели, пользу которых она не улавливала. Испытывая легкие угрызения совести, она взяла пакет спагетти и коробку очищенных томатов, на случай гнева обоих мужчин. Прежде чем направиться к кассе, она спросила у одной из продавщиц, где стоит арахисовое масло.

— Какое-какое?

— Арахисовое. Извините за произношение.

Девушка вызвала управляющего, который вышел и встал перед Магги в своем голубом халате.

— Арахисовое масло, — повторила она. — Peanut butter.

— Я понял.

Он встал в шесть утра, как вставал всегда, принял товар и складировал его в подсобном помещении. Затем он отметил время прихода сотрудников, дал инструкции, встретил первых покупателей. Днем принял двух оптовиков и посетил банк. С четырех до шести собственноручно реорганизовал отделы шоколада и печенья, обеспечил пересортировку, которую полагалось делать. День шел без сучка без задоринки, пока неизвестная покупательница не потребовала у него того, чего у него в магазине не было.

— Встаньте на мое место, я не могу держать про запас все странные продукты, которые могут спросить. Текилу, лапшу из крабовых палочек, шалфей в вакуумной упаковке, моццареллу из молока буйволиц, чатни, масло какао, бог знает что еще? Чтобы все это гнило на складе, пока не выйдет срок годности?

— Я просто спросила. Извините.

Магги отошла в глубь магазина, смущенная тем, что дала повод для раздражения из-за предмета, который того не стоил. Арахисовое масло никакой срочности не представляло, у сына еще будет куча времени мазать себе бутерброды чем ему вздумается, для нее масло было просто способом доставить ему удовольствие в первый школьный день. Она отлично понимала точку зрения коммерсанта, и ничто не выводило ее из себя больше, чем продуктовые капризы туристов и всех тех, кто превращает еду либо в предмет ностальгии, либо в рефлекторное шовинистическое чванство. Ее удручало зрелище соотечественников, которые при посещении Парижа скопом набивались в фастфуды, их жалобы на то, что ничто не напоминает жратву, которой они привыкли давиться целый год. Она видела в этом чудовищное неуважение к посещаемой стране, и уж тем более если речь шла, как в ее случае, о земле, предоставившей убежище.

Она обошла магазин, не думая больше про масло, и на секунду остановилась в разделе напитков.

— Арахисовое масло…

— А потом они удивляются, что каждый пятый американец страдает избыточным весом.

— Да и эта их кока-кола…

Голоса раздавались совсем близко, из-за носа гондолы, откуда Магги достала упаковку пива. Она поневоле подслушала разговор вполголоса между управляющим и двумя посетительницами.

— Я, собственно, ничего против них не имею, но они всюду чувствуют себя как дома.

— Конечно, они высадились в сорок четвертом, но с тех пор они захватили всю страну!

— В наше время хоть речь шла о нейлоновых чулках и о жвачке, а что теперь?

— Мой сын одевается, как они, развлекается, как они, и слушает только их музыку.

— А хуже всего их еда. Сколько я ни готовлю своим то, что они любят, у них одно на уме: вскочат из-за стола и прямиком в «Макдоналдс».

Магги почувствовала себя уязвленной. Делая из нее типичную американку, они подвергали сомнению ее добрую волю и усилия прижиться на новом месте. И это при том, что она была лишена гражданских прав и затем выслана из родной страны.

— Им неведомо понятие вкуса, все это знают.

— Абсолютно безграмотные люди. Я знаю, я туда ездил.

— А попробуйте вы сами там поселиться, — подытожил управляющий, — посмотрите, как вас примут!

Магги слишком настрадалась от косых взглядов на улице, от перешептываний за спиной, от общей иронии, сопровождавшей любое ее появление в общественном месте, вплоть до самых нелепых слухов, опровергнуть которые было невозможно. Сами того не желая, эти трое несчастных всколыхнули давнюю обиду. Самым парадоксальным было то, что, если бы Магги пригласили участвовать в беседе, она поддержала бы их по большинству пунктов.

— И они собираются править миром?

Ничем себя не обнаружив, она направилась в отдел хозяйственных товаров, добавила в корзинку с покупками три бутылки бытового спирта и коробок спичек, прошла кассу и вышла.

Снаружи угасал последний луч солнца, и день медленно клонился к вечеру. Сотрудники магазина чувствовали первые признаки усталости, покупатели начинали спешить, так и полагается работать в марте месяце, в шесть часов вечера, в душной и сонной атмосфере незыблемого ритуала.

Только вот откуда взялся запах жженой резины и ударил в ноздри кассиршам?

Одна из покупательниц дико закричала. Управляющий оторвался от журнала заказов и увидел, как за витриной колеблется странный огненный занавес. Языки пламени полностью перекрывали стекло и уже проникали внутрь магазина.

Подсобный рабочий отреагировал первым и вызвал пожарных. Покупатели устремились к аварийному выходу. Кассирши испарились, и только управляющий, давно путавший свою жизнь с жизнью магазина, не двигался с места, загипнотизированный пляской красно-желтых бликов.

Добровольцы из пожарной бригады Шолона-на-Авре не смогли спасти от огня ни железный занавес, ни полки, ни товары, — ничего, кроме ящика слегка помятых яблок сорта грэнни.

* * *

Бэль и ее одноклассники покинули лицей с последним звонком. Несколько трудных подростков, не торопясь домой, привалились к ограде с сигаретой в зубах или телефоном в руке, остальные как можно скорее уходили от лицея. Сначала ей было по пути с Эстель и Линой, дальше она пошла одна по бульвару Маршала Фоша, не задумываясь над маршрутом. Бэль принадлежала к тем, кто идет, легкой походкой, держа нос по ветру, с любопытством встречая все сюрпризы пути, убежденная в том, что горизонт всегда краше тротуара. Вся ее личность проявлялась в таких деталях, в этой манере идти вперед, веря в себя и в других. В противоположность брату, который не мог избавиться от детства с его травмами, она сумела обогнать прошлое на целый корпус и никогда не давала ему нагнать себя, даже в самые трудные моменты. Никто, кроме нее, не знал, откуда сходила к ней эта сила, которой часто недостает тем, кто пережил удары жизненных стихий. И даже если иногда ощущались толчки былого землетрясения, статус жертвы никоим образом ее не привлекал. Не тратя зря силы на сожаления, она направляла их на становление и развитие, на преодоление гандикапа.

Старый «рено-5» цвета серый металлик догнал ее и остановился, из машины ей махали двое парней. Это были те самые ученики из последнего класса, которые утром раскрыв рот смотрели на красный лифчик новенькой. Они тут же вбили себе в голову, что надо непременно познакомиться, проявить гостеприимство, показать город.

— Нет, спасибо, ребята…

Она снова направилась к дому, хотя мысль о том, что за ней стали ухаживать в первый же день занятий, показалась ей забавной. У нее не было ни малейшей нужды сомневаться в собственном очаровании, оно ощущалось всегда, с самого ее рождения. Родители назвали ее Бэль, не подозревая, насколько красивой она станет. Как много смысла в таком коротком слове. Кто мог представить, что во Франции это имя вызовет столько проблем? В то время ни Магги, ни Фред и не знали толком, где находится Франция.

— Oh please, please, Miss America!

Они так уламывали ее, что Бэль засомневалась, по какой улице идти к дому.

— А где ее дом?

— На улице Фавориток.

— Это в той стороне.

— Залезай, мы тебя подвезем.

Она дала уговорить себя и уселась на заднее сиденье. Внезапно ребята замолчали, удивляясь, что она все же согласилась, они заранее были уверены в отказе и оказались не подготовлены к перемене ситуации. А вдруг эта девица совсем не так неприступна, как все, вдруг она готова на гораздо большее? Американцы настолько всех опередили, а уж в области морали точно. Они тайком переглянулись и разрешили себе включить воображение.

— Эй, ребята, кажется, мы не туда свернули…

Вместо ответа они забросали ее вопросами про то, как она жила до Шолона. Напрягаясь гораздо больше, чем Бэль, они старались заполнить паузы, говорить, что угодно, строить из себя взрослых мужчин, — ее позабавило такое ребячество. Машина затормозила возле Виньолетского парка, на съезде с шоссе, которое прямиком уходило к самой Бретани.

— Здесь что, остановка? — спросила она.

Внезапно наступила темнота. Болтовню сменили все более подозрительные паузы. Бэль в последний раз попросила отвезти ее домой. Парни вышли из машины и вполголоса обменялись несколькими фразами. А вдруг повезет, риск-то невелик, все как в кино, сначала новенькая их поцелует, потом, может быть, еще как-нибудь приласкает, почему бы и нет, кто знает, как оно случается. А если экспедиция обернется неудачей, они всегда успеют разыграть полнейшую невинность. Бэль подумала о том, что ей придется делать сразу по возвращении домой: исписать кучу бумаги, чтобы заполнить личное дело, свести воедино расписание своих школьных занятий, сравнить с расписанием брата, наклеить этикетки на учебники, составить список недостающего, — вечер будет тянуться бесконечно. Она стояла, прислонившись спиной к дверце машины, ожидая, пока один из двух кретинов поймет, что прогулка закончена. Прежде чем признать себя побежденными, они предприняли последнюю попытку сближения, и один из них осмелился положить руку на плечо Бэль. Она сокрушенно вздохнула, нагнулась, схватила лежавшую на заднем сиденье теннисную ракетку и четким движением разбила ее ребром нос самого предприимчивого из парней. Второй, оцепеневший при виде такой спонтанной и такой жестокой реакции, отступил на несколько шагов, но не избежал паса ракетки вверх, чуть не оторвавшего ему ухо. Когда ухажеры валялись на земле с залитыми кровью лицами, Бэль опустилась возле них на колени и уверенными движениями медсестры ощупала поражения. К ней вернулась невинная улыбка и вся ее доброжелательность к человечеству. Садясь в машину, она напоследок обернулась и сказала:

— Ребята, если вы так будете браться за дело, ничего у вас с девчонками не получится.

Она тронулась с места и вернулась на шоссе, насвистывая мелодию Кола Портера, потом бросила машину в ста метрах от улицы Фавориток и вернулась домой пешком. Перед решеткой сада она встретилась с матерью, которая в то же время возвращалась домой, и взяла у нее из рук пакеты с покупками. Выскочивший неизвестно откуда Уоррен закрыл калитку, и все трое вошли в дом.

Фредерик стоял одним коленом на полу и накладывал собаке еду, он совершенно не удивился тому, что родственники явились разом и в полном составе.

— Ну, какие происшествия?

Как будто сговорившись, все трое хором ответили:

— Никаких.

2

Сколько стоит человек?

Какова цена человеческой жизни? Знать, сколько за тебя дают, — все равно что знать день своей смерти. За меня дают двадцать миллионов долларов. Это огромная сумма. И гораздо меньше, чем я думал. Я, наверно, один из самых дорогих людей в мире. Стоить так дорого и жить так дерьмово — вот уж несчастье. Если б у меня были эти 20 миллионов, я знаю, что бы сделал, — отдал бы их целиком за свою прежнюю жизнь, когда я еще не стоил таких денег. Что сделает с этой суммой человек, который всадит мне пулю в голову? Вложит все в недвижимость и будет себе жить остаток жизни припеваючи, на Барбадах. Все они так делают.

Самое смешное, что в прежней жизни мне случалось заниматься парнями, за чью голову давали большие деньги, как сегодня за мою («заняться» у нас означает сделать так, чтоб этот самый парень уже не мог никому навредить). Я не был специалистом по устранению свидетелей, но ассистировал хитману (наемному убийце, как говорят лохи), которому мои тогдашние шефы поручили укоротить стукача Харви Туцци, — контракт на двести тысяч долларов, неслыханное дело. Несколько недель мы ломали голову, как помешать ему выйти со свидетельскими показаниями на большое жюри, — а я вам говорю про то время, когда ФБР еще не прошерстило все сценарии событий по части охраны раскаявшихся, перевербованных, — ну и задали мы жару кретинам-федеральщикам! Только про это долго рассказывать. Контракт на меня лично представляет в сто раз больше денег, чем премия за этого сучару Туцци. Представьте себе на минуту, что вас выставили под дуло лучших парней из организованной преступности, самых решительных убийц, высочайших профессионалов, которые притаились на каждом перекрестке. Я должен дико трусить. Честно говоря, в глубине души мне это льстит.

— Магги, сделай мне чай!

Фред заорал со своей веранды так громко, что разбудил Малавиту, она зарычала и тут же уснула снова. Услышала его и Магги, но не бросилась исполнять приказ, а осталась в спальне, у телевизора. Оскорбленный тем, что она не отвечает, Фред оставил пишущую машинку, рискуя упустить вдохновение.

— Ты что, не слышала?

Магги, лежавшая на кровати, приостановила кассету: вторжение мужа пришлось на решающий момент мелодрамы.

— Только не надо изображать со мной итальянского мужа, ладно?

— Но… я же работаю, детка…

При слове «работа» Магги едва сдержала раздражение, постепенно нараставшее в ней со дня, когда они поселились в Шолоне, месяц назад.

— Можно узнать, что ты там вытворяешь с этой пишущей машинкой?

— Я пишу.

— Не морочь мне голову, Джованни.

Она называла его настоящим именем в редчайшие случаи большой близости или большого раздражения. Пусть расскажет, что он там вытворяет на веранде с девяти утра, склонясь над пластмассовой рухлядью, пусть отчитается перед близкими, что это за срочная работа порождает в нем такую необычайную прыть и блаженную рассеянность.

— Перед соседями можешь прикидываться, кем хочешь, а меня с детьми избавь, пожалуйста.

— Да говорю тебе, я ПИШУ, черт тебя побери!

— Да ты едва умеешь читать! Ты не в состоянии написать ни фразы из того, что произносишь! Сосед из пятого дома объявил мне, что ты, видите ли, рожаешь опус про высадку союзников! Мне пришлось подтвердить, как дуре… Высадка союзников… Да ты не знаешь, кто такой был Эйзенхауэр!

— Да плевать мне на эту хреновую высадку, Магги! Я другое пишу!

— И что же, позвольте спросить?

— Мои воспоминания.

При этой фразе Магги поняла, что зло победило. Она знала своего мужа всю жизнь, и что-то подсказывало ей, что муж ее не тот, кого она еще месяц назад понимала по малейшей интонации, по самому укромному жесту.

Однако Фред не лгал. Не заботясь о хронологии, повинуясь душевному порыву, он возвращался к самому счастливому периоду своей жизни — тридцати годам, проведенным внутри нью-йоркской мафии, и к самому болезненному — своему раскаянию. После четырех лет слежки капитану ФБР Томасу Квинтильяни удалось загнать в угол главаря клана Джованни Манцони и заставить его дать показания на процессе, который привел к падению трех самых крупных мафиозо, или саро, которые контролировали восточное побережье. В их числе фигурировал Дон Мимино, саро di tutti capi, верховный главарь «пяти семей» Нью-Йорка.

Затем шел так называемый период программы Witness security, или, сокращенно, Уитсек, проклятой системы защиты свидетелей, призванной, так сказать, уберечь раскаявшихся от возмездия со стороны структур организованной преступности. Вновь пережить самые жалкие часы своего существования, наверное, и есть расплата тому, кто задумал писать свои воспоминания. Фред намерен был выбить каждую букву каждого запретного слова: сдать, настучать, продать друзей, самых старых обречь на сроки, в десять раз превышавшие их возраст и в тысячу раз — число оставшихся им лет жизни (Дон Мимино получил срок в 351 год — загадочная цифра для всех, включая Квинтильяни). Фред не собирался сглаживать углы, он выскажет все начистоту, тут на него можно было положиться, он никогда и ничего не делал наполовину. Раньше, когда ему поручали убрать неудобного человека, он делал так, что не оставалось ни единого идентифицируемого куска тела, а когда брал под контроль территорию, не оставлял без дани ни единого торговца, будь он хоть старик, торговавший зонтиками из-под полы. В его рассказе самое тяжелое было мысленно пережить те два года, пока шел процесс, полнейшее безумие, когда он под прикрытием полиции менял отели каждые четыре дня, а свидания с детьми разрешались раз в месяц. Пока в одно памятное утро он не встал перед всей Америкой, не поднял правую руку и не произнес клятву.

Прежде чем подойти к этому эпизоду, ему надо было воскресить хрупкие воспоминания, нащупать лучшее в своей жизни — прекрасные годы юности, свои первые стволы, боевую учебу, официальное вхождение в братство Коза Ностра. Благословенная пора, когда все было впереди и когда он голыми руками убил бы всякого, кто сказал бы, что однажды он предаст.

— Квинтильяни считает, что писатель — неплохая идея.

Том Квинтильяни, извечный враг и тем не менее уже десять лет подряд лично отвечающий за безопасность семейства Блейков, дал добро. Любой человек, проживающий под надзором, рано или поздно привлекает любопытство соседей, это было известно по опыту. Фреду надо было как-то объяснить свой сидячий образ жизни жителям побережья Ла-Манша.

— Мне тоже идея казалась неплохой, пока ты не стал строить из себя чертова писателя!

И действительно, теперь вся округа знала, что у них поселился американский писатель, который работает над масштабным полотном о высадке союзников. Слава жены писателя не приносила Магги ни малейшей выгоды, наоборот, она чувствовала, что выдумку Фреда вскоре придется расхлебывать ей самой. Не говоря про Бэль и Уоррена, которые в школьных досье поставили прочерк в графе «профессия родителей». Они бы с гораздо большей охотой объявили товарищам и всему преподавательскому коллективу, что их отец — макетчик или европейский корреспондент американского журнала для рыболовов, что угодно, лишь бы оно не вызывало настоящего любопытства. Внезапно проклюнувшееся литературное призвание отца несомненно грозило стать источником осложнений.

— Не мог найти профессию поскромнее, — снова заговорила Магги.

— Дизайнер? Как в Кань? Это была твоя блестящая идея. Все так и лезли ко мне с расспросами, как устроить бассейн или выбрать печь для пиццы.

Тысячи раз они заводили эту беседу, и тысячи раз едва не вцеплялись друг другу в глотки. Она возлагала на Фреда, и не без основания, ответственность за их бесконечные переезды, за неспособность прижиться хоть где-нибудь. Мало того, что он загнал их в ссылку, в Европу, Фред и в Париже сумел отличиться сразу же после приезда. Привыкший жить с полными карманами денег на мелкие расходы, он вбил себе в голову, что план Уитсек не позволяет ему вести приличное существование. Ему, свидетелю высшего разряда, который завалил самых крупных воротил, навязывают стиль жизни третьесортного головореза? Не на такого напали. Поскольку Квинтильяни не согласился улучшить его содержание, Фред купил в кредит гигантский морозильник и запихал в него кучу роскошных продуктов, оплаченных липовыми чеками и перепроданных затем соседям (в доме, где он жил, он сумел выдать себя за представителя оптовой фирмы по торговле замороженными продуктами, способного продавать омаров поштучно, но по ценам вне всякой конкуренции). Спекуляция была настолько необычна и непредсказуема и вместе с тем настолько замаскирована, что агенты ФБР узнали о ней только после рекламации со стороны банка. Том Квинтильяни, главный специалист по прикрытию свидетелей, сумел не поддаться на угрозы, устранить все возможные контакты с мафиозными кругами, сохранить в секрете новое место дислокации Блейков даже от некоторых руководителей своей службы. Он предусмотрел все. Кроме перемещения партий ракообразных во втором округе Парижа, в номере 97 по улице Сен-Фиакр, в жилом комплексе Сен-Фиакр.

Тома оскорбило такое мелочное извращение режима охраны свидетелей. Идти на такой риск, когда ты окружен такими исключительными мерами предосторожности, вплоть до того, что стал первым переселенным свидетелем, свидетельствовало одновременно и о несознательности, и о неблагодарности Фреда. Пришлось покинуть Париж и переехать в маленький городок на Лазурном берегу. Фред понял, что ядро пронеслось совсем близко, и в конце концов присмирел.

За три года Блейки сумели слиться с фоном. В Кань дети наверстали упущенное в школе, Магги училась на заочном, а Фред проводил дни на пляже — летом купался, зимой гулял в одиночестве, если не считать следившего за ним издали агента Квинтильяни. В эти долгие часы одиночества он вновь и вновь перебирал в уме все этапы, приведшие его туда, все эти странные разветвления судьбы, о которых стоило бы, думал он, когда-нибудь рассказать. Вечером ему случалось присоединиться к компании в бистро, чтобы сыграть в карты, попивая пастис.

Пока не случилась эта недоброй памяти партия белота.

В тот день партнерам вздумалось рассказывать про свою жизнь — мелкие несчастья и маленькие профессиональные победы, вроде прибавки жалованья, круиза, организованного конторой, повышения в должности. Немного захмелев, они стали подтрунивать над молчавшим Фредом, американским дизайнером, беззлобно высмеивая его очевидное безделье: единственные сооружения, в которых он был замечен, были замки на песке. Фред молча терпел, и его молчание поощряло их к саркастическим замечаниям. Поздно вечером, доведенный до ручки, он сорвался. Он, Фред, никогда не дожидался от шефов ни положительных отметок, ни ударов линейкой! Он выстроил свою империю собственными руками и правил там безраздельно! Он бросал войска в бой! Он заставлял дрожать сильных мира сего! И он любил свою жизнь — жизнь, которую толком вообще никому не понять, а уж тем более всяким засранцам из говенного бистро!

После его стремительного отъезда в Нормандию в этом маленьком квартале Кань-сюр-Мер прошел слух, что американец вернулся на родину лечить нервы.

— Тут они все от меня отцепятся, Магги. К писателям не цепляются.

После этой фразы она вышла из комнаты и громко хлопнула дверью, твердо намереваясь не цепляться к нему до самой смерти.

* * *

Мадам Лакарьер, учительница музыки, восприняла запоздалое появление мадемуазель Блейк на своих уроках как божье благословение. В отличие от остальных, использовавших этот урок, чтобы дописать задание по математике или исправить домашнее сочинение, Бэль относилась к музыке очень серьезно и работала за всех. Она единственная отличала ля от ре, хронологически располагала Баха до Бетховена и попросту пела не фальшивя. Великой трагедией госпожи Лакарьер было то, что за двенадцать лет работы ей так и не встретился настоящий ученик. Тот, кому она открыла бы музыку, кто пошел бы учиться дальше, стал бы играть сам или сочинять музыку, кто, по крайней мере, оправдал бы, а не подвергал сомнению ее преподавательские усилия.

— Скажите, мадемуазель Блейк…

Все учителя, обескураженные именем Бэль, в конце концов сделали выбор в пользу «мадемуазель Блейк».

— В конце года наш лицей организует спектакль, куда будут приглашены родители и местное руководство. Я репетирую с хором, который споет Stabat Mater Гайдна. Мне очень хотелось бы, чтобы вы присоединились к нам.

— Это невозможно.

— Простите?

— Без меня.

Она выдала тот же ответ учителю французского языка, который делал инсценировку придуманного учениками шуточного спектакля. С тем же упорством она отказала и мадам Барбе, которая ставила хореографические миниатюры.

— Но… подумайте… Наверняка придут ваши родители… Будет мэр Шолона, местная пресса…

— И думать нечего.

Бэль встала, без разрешения покинула класс под изумленными взглядами учеников и вышла успокоить нервы во двор. Местная пресса… Представив себе категорический отказ Квинтильяни, Бэль тут же заворчала, что было ей несвойственно. Программа Уитсек запрещала членам охраняемой семьи участие в любых съемках и публичных выступлениях. Бэль в конце концов стала сердиться на всех, кто предлагал ей участвовать в этом чертовом выпускном спектакле.

— Вы застенчивы, Бэль. Выступление на публике пойдет вам на пользу! Многие люди излечились от робости, занимаясь театром.

Это она-то застенчива? Самоуверенность кинозвезды! Отвага салунной певички! Ото всех, кто уговаривал ее выступить на сцене, она скрывала настоящую причину: Я не жалкий цыпленок, который заставляет себя упрашивать. Я не могу выступать нигде, мне это запрещено Соединенными Штатами Америки. Выступить — это подвергнуть риску свою жизнь и жизнь моих близких, и так будет покуда я буду жива.

Всего десять минут до большой перемены. Бэль не терпелось увидеть Уоррена. Единственного, кому она могла пожаловаться. Он-то давно перестал жаловаться на то, что они изгои и прокляты. Она вернулась в главный корпус и села прямо на пол, напротив кабинета, где ее брат досиживал урок истории. С самого детства у Уоррена обнаружилась досадная привычка принимать школьное образование по собственному рецепту. Единственные два предмета, которые заслужили внимания с его стороны, были история и география. Первая — из уважения к истокам, вторая — ради зашиты своей территории. Он с незапамятных времен ощущал необходимость понять устройство мира, то, какую он принял конфигурацию до его рождения. Уже в Ньюарке он с любопытством относился к предкам, к предшественникам, к личной части большой Истории. Откуда пошел его род и отчего он покинул Европу? Как Америка превратилась в Соединенные Штаты? Почему у австралийской родни такой странный акцент? Как удалось китайцам насажать китайские кварталы по всему миру? Отчего у русских теперь собственная мафия? Чем больше он накопит ответов, тем лучше подготовится управлять империей, которую завоюет в будущем. А как же другие предметы? Какие другие предметы? Грамматика — дело адвокатов, цифры — дело бухгалтеров, а физкультура — телохранителей.

Программа школьного года включала, среди прочего, краткий обзор международных отношений перед Второй мировой войной и затем основные события самой войны по всей Европе. В то утро преподаватель рассказывал им о подъеме фашизма в Италии и о том, как Муссолини пришел к власти.

— Поход на Рим состоялся в тысяча девятьсот двадцать втором году, Муссолини входит в правительство. В тысяча девятьсот двадцать четвертом, после убийства социалиста Маттеотти, он устанавливает диктатуру. Он создает в Италии тоталитарное государство, мечтает о колониальной империи, по модели античного Рима, и отправляет войска на завоевание Эфиопии. После того как Франция и Великобритания осуждают его африканские аннексии, Муссолини сближается с фюрером. Оказывает поддержку войскам Франко во время гражданской войны в Испании. Вплоть до конца войны он не встретит никакого сопротивления. Тем временем во Франции…

История шла своим чередом под отсутствующими взглядами двух десятков учеников, с нетерпением ждущих встречи с рыбой в панировочных сухарях, которую всегда подавали по пятницам. День казался еще теплее, чем накануне, в такие дни уже явно чувствуется приближение лета. Желая восстановить историческую истину, Уоррен поднял руку.

— А как же операция «Стриптиз»?

Слово «стриптиз» в самый неожиданный момент разбудило класс. Все восприняли его как самую настоящую провокацию — меньшего и не ожидали от новичка, который сумел построить парней в три раза больше себя.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы сказали про Муссолини «Вплоть до конца войны он не встретит никакого сопротивления», но это если не считать операцию «Стриптиз».

Прозвенел полуденный звонок, но чудесным образом все остались на местах. Г-н Морван не имел ничего против, если ученик сообщал ему что-то новое по его предмету, и предложил Уоррену рассказать, что он знает.

— Я не думаю, что ошибусь, сказав, что американцы с сорок третьего года пытались высадиться на Сицилии. Тогдашнее ЦРУ знало, что мафия — единственная антифашистская сила страны. Во главе ее стоял Дон Калогеро Видзини, который поклялся, что прикончит дуче. Именно ему американцы хотели поручить организацию высадки, но, чтобы добраться до него, надо было втереться в доверие к Лаки Лучано,[1] который только что сел на пятьдесят лет в одну из самых суровых тюрем Соединенных Штатов.

Уоррен хорошо знал, что было дальше, но сделал вид, что роется в памяти. Господин Морван подбодрил его, одновременно любопытствуя и забавляясь. Уоррен спросил себя, не слишком ли далеко он зашел.

— Его выпустили из тюрьмы, одели в форму лейтенанта американской армии и доставили на Сицилию на подводной лодке в сопровождении типов из секретных служб. Там они имели беседу с Доном Кало, который согласился через три месяца подготовить им место для высадки.

Едва он договорил, как одни бросились к выходу, а другие стали задавать вопросы, изумленные тем, что гангстер смог участвовать в войне на стороне союзников. Уоррен заявил, что больше ничего не знает, темные закоулки истории, конечно, вызывали у него особый интерес, но некоторые детали он предпочитал обходить молчанием. Когда ребята спрашивали у него, что же стало с Лаки Лучано, Уоррен услышал другой вопрос: может ли бандит оказаться в учебнике по истории?

— Если вас это интересует, есть куча интернет-сайтов, которые обо всем этом рассказывают, — сказал он и направился к выходу.

Господин Морван на минуту задержал его и дождался, когда класс опустел.

— Это твой отец?

— Что мой отец? — почти выкрикнул Уоррен. Зачем ему понадобилось рассказывать про подвиги самого Лучано, его второго кумира после Капоне? Сколько раз предостерегал их Квинтильяни, что, каковы бы ни были обстоятельства, необходимо избегать рискованных тем: на все упоминания о мафии и ее американской ветви Коза Ностра, отделившейся от сицилийской, налагался формальный запрет. Вздумав пускать пыль в глаза одноклассникам, Уоррен, возможно, обрек свою семью на новые скитания, и это спустя месяц после того, как они распаковали чемоданы.

— Говорят, у тебя отец — писатель и поселился в Шолоне, чтобы работать над книгой о Второй мировой войне. Это он тебе рассказал?

Мальчик ухватился за протянутую соломинку: отец спасал его от провала. Отец, не способный запомнить даты ни Второй мировой войны, ни рождения собственных детей, отец, неспособный нарисовать контуры Сицилии или даже сказать, почему Лучано получил прозвище Лаки — Счастливчик. Титул самозваного писателя спас его сына от промашки.

— Он объясняет мне разные штуки, но я не все запоминаю.

— А что стало с Лучано потом?

Уоррен понял, что ему не отвертеться.

— Он основал гигантскую героиновую трубу, которая до сих пор орошает все Соединенные Штаты.

* * *

В конце дня Магги нашла в себе мужество заняться приготовлением барбекю, на которое Фред созвал всю округу. Разве есть способ лучше познакомиться с людьми, Магги? Войти в их круг, стать своими. Ей пришлось признать, что первый шаг навстречу соседям избавит их от большой доли недоверия и создаст благоприятный климат. И все же она подозревала, что мужу хочется опробовать на публике свою новую идею-фикс: поизображать писателя.

— Магги, — завопил он снова из глубины веранды, — дождусь я, в конце концов, чая или нет?

Расставив локти по обе стороны от «Бразер 900», уткнувшись подбородком в сплетенные пальцы, Фред размышлял над загадкой точки с запятой. Точку он знал, запятую знал, но точка с запятой? Как может фраза одновременно кончаться и продолжаться? Что-то у него в голове стопорилось, отказывалось представить конец продолжения, или продолжение конца, или вообще что-то среднее, поди знай. Что бы такое в жизни могло соответствовать этой схеме? Смесь вечного страха смерти с неодолимым соблазном? Что еще? Хорошая чашка чаю дала бы ему время все обдумать. Неожиданно Магги решила удовлетворить его каприз с единственной целью украдкой взглянуть на страницы, которые он целый день покрывает буквами. Обычно увлечения Фреда долго не длились и исчезали бесследно — ничего похожего на теперешнюю комедию, которую он ломал сам перед собой. Фред решил стукнуть на пробу по этой точке с запятой.

Видеть, как подыхает враг, гораздо приятней, чем завести нового друга; кому нужны новые друзья?

По зрелом размышлении, эта точка с запятой показалась ему настолько темной, настолько двуличной, что он принялся замазывать запятую белилами, не трогая точку.

И тут раздался жуткий крик Магги.

Он вскочил, опрокинув стул, кинулся в кухню и увидел жену, застывшую с чайником в руке: струя, которая лилась из крана, была коричневато-желтой, липкой и источала гнилостный запах.

* * *

Часам к пяти Магги поставила галочки против списка салатов и закусок, предполагавшихся для барбекю. Не хватало только колслоу и зити, без которых в окрестностях Ньюарка был немыслим приличный прием с барбекю. Она на миг остановилась, охваченная угрызениями совести, посмотрела на часы, потом глянула на домик под номером девять, расположенный как раз напротив их дома. За окнами второго этажа виднелась неподвижная человеческая фигура, похожая на манекен из папье-маше. Она схватила алюминиевую миску и наполнила ее маринованными перцами, в другую миску запихнула две головки моццареллы, сложила все в корзинку, не забыв про красное вино и ломоть деревенского хлеба, бумажные салфетки и приборы. Она вышла из дома, перешла улицу, незаметно махнула рукой в направлении фигуры, вошла в калитку и направилась к черному входу. На первом, нежилом этаже еще пахло затхлостью, там не успели по-настоящему проветрить со дня въезда трех новых жильцов одновременно с Блейками. На втором этаже располагались личные комнаты членов группы, ванная с душевой кабиной, необходимый хозяйственный блок со стиральной машиной и сушилкой и очень большая гостиная — главная арена действий.

— Мальчики, вы, должно быть, проголодались, — сказала она.

Лейтенанты Ричард ди Чикко и Винсент Капуто с благодарностью улыбнулись ей в ответ. Одетые в безупречные серые костюмы и голубые рубашки, за последние два часа они не произнесли ни слова. Гостиная, оборудованная всем необходимым для наблюдения за домом Блейков, включала пульт прослушивания, две пары биноклей 80×20 на треногах, телефонную подстанцию с прямой линией связи с Соединенными Штатами, несколько параболических микрофонов, раскладушку и постоянно запертый на замок ящик, в котором лежали автомат, оптическая винтовка и два пистолета. Ричард, проснувшийся от прихода Магги, до этого весь день тянул холодный чай и ни о чем не думал, разве что изредка о невесте, которая с учетом разницы во времени именно в эту минуту входила в свой отдел досмотра авиагрузов в аэропорту Сиэттла. Винсент же стучал по игровой приставке так, что онемели кончики пальцев. И раз уж на то пошло, посетительница была права: да, они проголодались.

— Что там вкусненького у вас в корзине, Магги?

Она развернула миску с перцами, положив ее на колени. Парни внезапно замерли, охваченные нелепым волнением. Эти перцы с запахом масла, к которому примешивался чеснок, возвращали их к родной земле. Жесты Магги напоминали жесты матери. Ди Чикко и Капуто цеплялись за эти ощущения, чтобы не чувствовать себя вконец осиротевшими с тех пор, как стали выполнять это задание за границей. Вот уже скоро пять лет им предоставлялось по три недели отгулов за каждые два месяца работы, и чем тяжелее было дожидаться смены, тем чаще в их взглядах угадывалась тоска изгнанников. Ди Чикко и Капуто ни в чем не провинились, им не надо было искупать ничего, что оправдало бы ссылку без надежды на возвращение. Магги считала их жертвами, а не шпионами, которым поручено следить за ее повседневной жизнью. Она чувствовала потребность иногда доставлять им радость, как это умеют только женщины.

— Маринованный перец, как вы любите, с кучей чеснока.

Магги заботилась о них, как о близких людях, потому что они и были близкими в настоящем смысле слова, они никогда не удалялись от входа в дом больше чем на тридцать шагов и ночью сменяли друг друга, чтобы сторожить их. Они знали семейство Блейков лучше, чем сами Блейки. Один Блейк мог иметь секреты от другого Блейка, но не от Ди Чикко и Капуто, ни тем более от Квинтильяни, их шефа.

Они разделили порцию и молча принялись за еду.

— Квинтильяни предупредил вас насчет барбекю сегодня вечером?

— Ему идея очень понравилась, он, может быть, зайдет ближе к концу.

В отличие от своих агентов, Квинтильяни оставался мобильным при любых обстоятельствах. Частые поездки в Париж и обратно, регулярные отлучки в Квантико, место расположения ФБР, и иногда молниеносные наезды в Сицилию для координации операций против мафии. Блейки никогда ничего не знали о его перемещениях, он появлялся и исчезал, когда они меньше всего ожидали.

— Надо было устроить барбекю в Кань, собрать разом всех любопытных и избавиться от них раз и навсегда, — сказал Ди Чикко.

— Попытайтесь тоже прийти, — сказала Магги. — Я сделала зити, а Фред займется стейками и салсиссой.

— Вся округа в курсе, народу будет много.

— Не беспокойтесь, на вас еды всегда хватит.

— Масло то же, что вы всегда берете? Оно здесь продается? — спросил Винсент, вытирая хлебом дно миски с перцами.

— У меня остался бидон из нашего итальянского магазинчика в Антибе.

При упоминании о магазине «Ла Ротонда», в старом городе, возникла пауза.

— В жизни не думал, что придется жить в стране, где главная еда — сметана, — сказал Ричард.

— Не сказать, что невкусно — я ничего не имею против, но у нас желудок не привык, — подхватил его коллега.

— Вчера в ресторане даже в суп сметану положили, а потом еще на эскалоп и под конец на яблочный пирог.

— Не говоря о сливочном масле.

— Сливочное масло! Mannaggia la miseria! — воскликнул Винсент.

— Сливочное масло — это ненатуральная пища, Магги.

— Что вы имеете в виду?

— Человеческому организму не вынести столкновения с жирным веществом такого калибра. Только представлю себе, как оно стекает по стенкам желудка, и в пот бросает.

— Попробуйте моццареллу, чем говорить всякие глупости.

Винсент не заставил себя упрашивать, но с мысли не сбился.

— Сливочное масло пропитывает ткани, все забивает, застывает коркой, накапливается, аорта у человека становится как хоккейная клюшка. Оливковое масло коснется ваших внутренностей и стекает, оставляя за собой только свой аромат.

— Растительное масло даже в Библии есть.

— Не беспокойтесь, — сказала Магги, — я буду продолжать баловать вас нашей кухней, мы объявим сопротивление сливочному маслу и сметане.

В соответствии с ритуалом, установившимся два или три года назад, Магги приступила к вопросам о соседях. Из соображений безопасности ФБР имело подробное досье почти на всех жителей улицы Фавориток и окрестностей. Магги не могла удержаться от расспросов про тех и других, интересуясь жизнью тех, с кем она встречалась каждый день и о ком хотела узнать, не прибегая к близкому знакомству. Любопытство досужей кумушки? В действительности ни одна сплетница мира не имела в своем распоряжении таких технических средств.

— А что за люди живут в номере двенадцать? — спросила она, направив подзорную трубу в сторону их дома.

— Жена — клептоманка, — сказал Ди Чикко, — в Эвре ее не пускают в торговый центр. Мужу сделали третье шунтирование. Про детей сказать особенно нечего, разве что младший останется на второй год.

— Нелегкая у них жизнь, — сказала она с грустью.

Из подвала Фред смотрел на улицу в низкое окно и угадывал сцену, которая разыгрывалась напротив. Видеть, как его жена любезничает с этими двумя специалистами по копанию в чужом дерьме, а тем более их кормит, приводило его в бешенство. Пускай они годами живут бок о бок, они никогда не будут в том же лагере, что и он, и пока он жив, он сумеет им это показать и держать их на расстоянии.

— Пошли ты их на фиг, Магги…

Лежащая на подушках Малавита, которая только что проснулась, с недоумением следила за суетящимся в подвале хозяином. Фред стоял, зажав в руке разводной ключ, и переживал одну из тех ситуаций, когда мужчина чувствует, что его мужское достоинство поставлено на карту. На его лице выражалось то самое замешательство, которое испытывает человек, глядя под капот своей машины или пытаясь разобраться в электрощите. Он возился с водопроводной разводкой и счетчиком расхода воды, чтобы хоть как-то объяснить жене, почему из раковины на кухне течет тухлая вода. Он надеялся, как и многие другие, устранить проблему самостоятельно, совершить маленькое хозяйственное чудо, вызвав тем самым уважение близких. Он стукнул гаечным ключом по трубам, как пнул бы колесо, поскреб ржавчину, попытался найти смысл в путанице труб, уходивших в замшелый камень. Стряпать на кухне ему казалось гораздо менее унизительным делом, чем что-то мастерить; даже если ему случалось посещать хозяйственные магазины, то приобретенные товары использовались не по прямому назначению, ибо дрель, электропила и молоток гораздо эффективнее применять для разрушения, чем для созидания. Он снова поднялся в кухню, где Магги уже вернулась к работе и произнесла фразу, которой он опасался («У нас есть телефон водопроводчика?»), положил на тарелку перцев и унес к себе на веранду.

Магги привлекла детей к работе, как только те вернулись из лицея, младшего — резать овощи, старшую — готовить все в саду, накрывать и украшать. Ожидалось больше тридцати человек, иначе говоря, треть обычного числа приглашенных на барбекю, которые они в свое время устраивали в Ньюарке. Раз в месяц, с апреля по сентябрь, и никому не приходило в голову уклониться. Наоборот, каждый раз обнаруживались новые лица, использовавшие их приемы как шанс неприметно проникнуть в дом.

— Что здесь в Нормандии кладут на гриль? — спросил Уоррен.

— Мне кажется, бараньи котлетки, а в качестве гарнира этот их салат из редиски, картофеля и творога.

— Мой любимый, — сказала Бэль, проходя по кухне.

— Если б мы им это сготовили, была бы просто катастрофа, — сказал Уоррен. — Мы подадим им то, чего они ждут.

— В смысле?

— Американскую жратву. Большую жирную жратву янки. Мы не должны их разочаровать.

— Очень аппетитно, сынок. Так и хочется превзойти себя.

— Они хотят не еду, а порнографию.

Магги немедленно прекратила тереть пармезан и, не найдя достойного ответа, запретила ему произносить это слово.

— Мама, — сказала Бэль, — может быть, твой сын использует слово «порнография» не в том смысле, в котором ты себе представляешь.

— Французам надоела утонченность и низкокалорийность, — не унимался Уоррен, — им только об этом и твердят весь день. Готовь на пару, овощи отваривай, рыбу запекай, воду пей с газом. Мы снимем с них чувство вины, мама, мы дадим им жирного, сладкого, вот чего они от нас ждут. Они пойдут жрать к нам, как ходят в бордель.

— Поосторожней со словами, паренек! При отце ты бы не посмел так говорить.

— Папа со мной согласен. В Кань я застал его как-то за изображением типичного американца, людям только того и надо было, они чувствовали себя рядом с ним просто гениями.

Продолжая слушать разглагольствования сына, Магги добавляла последние штрихи к картофельному салату по-мексикански, перемешивала салат «Цезарь», сливала воду из зити и заливала их томатным соусом. Уоррен попробовал еще дымящуюся макаронину прямо из огромного салатника из прозрачной пластмассы.

— Паста отличная, но она выдаст нас, мам.

— ?

— Они догадаются, что, прежде чем стать американцами, мы были итальяшками.

С крайне озабоченным видом на кухню влетел Фред, Уоррен и Магги смолкли. Точно так же, как сын, он схватил макаронину, вдумчиво разжевал ее, кивнул жене и спросил, где мясо, которое ему потом надо будет жарить. В этот раз он мясо не покупал и поэтому рассеянно оценил товар взглядом, прикинул несколько стейков на руке, принюхался к фаршу. На самом же деле он покинул кабинет, чтобы дать себе время обдумать один упорно не дававшийся ему пассаж.

Слово, которое я ненавижу больше всего на свете, — это «раскаявшийся». Меня называют раскаявшимся — я стреляю в упор. В тот день, когда я произнес клятву и стал стучать, всем этим судьям хотелось, чтобы я склонил голову и запросил о пощаде. Хуже попов эти судьишки. Чтоб я раскаялся в своей жизни? Если б можно было прожить ее заново, я бы повторил все, по-настоящему все, разве что кроме двух или трех ловушек в самом конце. Говорят, у французов слово «покаяние» — «repentir» — происходит от слова краска, перекрасить — это когда художник решает переписать свою картину поверх прошлой. Ну, скажем, я так и сделал, замазал шедевр дрянью, на этом мое раскаяние и кончается. Раскаявшийся человек хуже эмигранта, который не будет чувствовать себя дома ни на той земле, которую покинул, ни на той, что его приняла. Не дружить мне больше с братьями-разбойниками, а честные люди со мной сами водиться не станут. Поверьте, раскаяться — хуже всего.

Фред пробуксовывал на определении слова «раскаявшийся» и понимал, что излагает тяжеловесно, неловко, но был по большому счету не в силах что-то изменить. Однако он чувствовал тут параллель со своей жизнью — очень точную, очень четкую.

— Я встану за гриль часов в шесть, — сказал он, — надо закончить главу.

Он с самым серьезным видом вернулся к себе на веранду, куда сегодня вечером доступ для публики будет закрыт.

— Главу? Он что конкретно имеет в виду?

— Не знаю, — ответила Магги, — но для выживания рода лучше никого в курс не вводить.

* * *

Три часа спустя сад едва мог вместить соседей, которые не пропустили бы происходящее ни за что на свете. Все готовились гулять допоздна и в полную силу насладиться необыкновенно теплым для этого времени года вечером, идеальной погодой для садовой вечеринки. По такому случаю были предприняты даже некоторые усилия по части гардероба — женщины обновили летние платья, белые и яркие наряды, мужчины облачились в лен и рубашки с короткими рукавами. Буфет, заставленный салатниками и разными соусами, был устроен в глубине сада, по обоим его краям стояло по бочонку белого и красного вина. Любопытные поглядывали на стоявший в нескольких метрах поодаль и пока еще холодный гриль, всем не терпелось увидеть, как он превратится в горнило. Магги встречала гостей радушно, направляла их к стопке тарелок, давала заготовленные ответы на ожидаемые вопросы и выражала полное счастье жить в Нормандии, столь много значившей для поколения их родителей. Она показывала дом, представляла каждого из прибывших детям, которым было дано указание по-честному делить их между собой и забавлять, как могут. Она приняла все приглашения в гости, в том числе приглашение посетить квартальную ассоциацию по борьбе с уплотнительной застройкой и записала ряд адресов. Как могли гости предположить, что скоро в их жизни не останется секретов от Магги?

Бэль нравилась людям больше, чем ее брат. Бэль нравилась всегда, мужчинам и женщинам, молодым и не очень, даже тем, кто боялся ее красоты, как будто мучился от нее. Она умела меняться ролями и играть роль гостьи, позволять за собой ухаживать, отвечать на вопросы. Бэль достаточно было оставаться самой собой и представлять, что она выступает перед своей публикой. Зато Уоррена, зажатого в угол группой взрослых, уже терзали беседой. С тех пор, как он приехал во Францию, ему задавали тысячи вопросов про американскую культуру и образ жизни, так, что он смог отметить самые распространенные из них: что такое home run? А quaterback? Можно ли действительно жарить пастилу на огне? Есть ли в кухонных раковинах измельчитель отходов? Что означает trick or treat? и т. д. Некоторые вопросы его удивляли, некоторые — нет, и под настроение ему случалось опровергать некоторые штампы или подтверждать их. Сегодня, против всякого ожидания, никто не навязывал ему этой роли, а наоборот, ему самому пришлось выслушивать нескончаемые рассказы тех, кто туда съездил. Начиная с соседа, который вернулся с нью-йоркского марафона.

— После забега пошел я пообедать в «Олд Хомстед Стейк Хауз», на углу Пятьдесят шестой и Девятой улицы, знаешь?

Между нулем и шестью годами Уоррен ездил в Нью-Йорк не больше десяти раз: на каток, в игрушечный магазин, в госпиталь — на консультацию к пульмонологу, но уж точно не в ресторан, тем более мясной, даже названия которого он никогда не слышал. Поэтому он промолчал, но мужчина и не ждал его ответа.

— В меню было всего два блюда: стейк до фунта и стейк больше фунта. Мне предлагали выбрать между куском мяса меньше полкило и больше полкило. Как ни пуст был мой живот после сорока двух километров, которые я пробежал на своих двоих, я взял меньше фунта и половину не доел.

Другой оттолкнулся от этого анекдота, чтобы выложить свою историю — воспоминание об обеде в Орландо.

— А я прилетаю в аэропорт, я был один, захожу в пиццерию и вижу в меню три вида пиццы: большая, маленькая и средняя. Я так хотел есть, что заказал большую. Официант спросил меня, сколько нас человек, я отвечаю: один. Тут он как захохочет. «Возьмите маленькую, только вам ее не съесть», — говорит. И он оказался прав: не пицца, а колесо от грузовика!

Уоррен покорно улыбался и впадал в отчаяние оттого, что ему нечего было возразить. Размер порций — вот все, что запоминалось от его страны. В качестве подтверждения третий заставил их вернуться в Нью-Йорк, на вокзал Гранд Сентрал.

— Мне сказали, что там поразительные морепродукты. Я отправился в «Джон Фансис», который мне рекомендовали как лучший рыбный ресторан города. Ужасное разочарование: там не нашлось ничего, кроме совершенно банальных вещей, морепродукты гораздо лучшего качества можно найти в «Таверне» у нас в Евре. Я иду на вокзал, чтобы сесть в экспресс на Бостон, где у меня была встреча с коммерческим директором фирмы. Времени час дня, до поезда куча времени. Я гуляю по подвальному этажу этого гигантского вокзала и натыкаюсь на устричный бар. Устрицы размером с бифштекс! Створки раковины — ну что твои пепельницы! В жизни такого не видал! Под стать вокзалу! Уоррен, ты бывал в «Устричном баре»?

Уоррен чуть не выложил то, что у него лежало на сердце: мне было восемь лет, когда мою семью выдворили из пятидесяти штатов Америки. Ему все труднее было смиряться с тем, что в нем видят будущего толстяка с интеллектом ниже, чем у моллюска в «Устричном баре», готового на все ради своего бога доллара, этакое безграмотное существо, считающее, что оно имеет право царствовать над миром. Он хотел сказать, как ему не хватает дома детства и окружающего мира, товарищей, живущих по соседству, и звездного флага, который его отец столько лет втаптывал в грязь. Уоррен жил внутри странного парадокса: он мог плакать, слушая американский гимн, и одновременно готовился создать внутри Штатов свой мафиозный штат, урегулировать отдельные проблемы, которые не давались политикам, и может быть, когда-нибудь заполучить свое место за столом в Большом доме.

Ускользнуть от этой беседы Уоррен мог, только дождавшись единственного события, способного вызвать всеобщее внимание: выхода отца. Но главное лицо сидело затворником на веранде, при плотно зашторенных окнах, и заставляло себя ждать. Магги чувствовала, как в ней закипает гнев. Фред свалил на нее всю работу, а жаровня так и не зажжена. Одни гости принимали его отсутствие как должное, веря, что писателю, хоть американскому, хоть какому, положено обставлять свое появление на публике по-особому.

Все ошибались.

Фред Блейк, сидя в позе Мыслителя, с волнением перечитывал параграф, который не давался ему несколько часов. Воспоминания подступили так близко, и срочная потребность записать их заставила его забыть про сорок пять человек, которые с нетерпением ждали с ним встречи.

Мой дед в 1931 году сидел за рулем одного из двухсот кадиллаков, арендованных легендарным Вито Генуэзцем для погребальной процессии, ехавшей за гробом его жены. В 1957 году мой отец, Чезаре Манцони, был в числе ста семи саро, приглашенных на Апалачинский конгресс, который закончился охотой на человека. Давайте говорить откровенно: разве судьба готовила меня к тому, чтоб играть на гитаре с хиппарями? Разве можете вы меня представить у проходной картонной фабрики? Разве стал бы я хранить сбережения на старость в обувной коробке? Разве стал бы я бунтовать и отвергать семейную традицию только для того, чтоб позлить отца? Нет, я вошел в дело, и более того, сделал это по собственному, свободному выбору, никто меня не заставлял, я гордился! «У человека всего одна жизнь», — сказал дядя Паули и подарил мне первый револьвер. Сегодня я знаю, что он ошибся: бывает и вторая. Надеюсь, оттуда, где он теперь находится, ему не видно ту жалкую тряпку, которой я стал.

Именно в этот момент он не изображал писателя на забаву публике, он чувствовал, что проходит самый первый этап работы, которая, может быть, придаст смысл всему, что он вынес, пережил и заставил пережить других.

— Сходи посмотри, что там делает твой чертов папаша!

Бэль скользнула на веранду, и обнаружила там Фреда — молча и неподвижно склоненного над машинкой.

На секунду ей показалось, что он мертв.

— Тебя ждут, папа. Так ты будешь разжигать огонь?

Он очнулся, привлек к себе дочь и крепко сжал ее в объятиях. Написание последней страницы совершенно вымотало его, исповедь делала его ранимым, и впервые за долгое время он почувствовал огромное облегчение, обнимая такое невинное существо. Они вышли к людям, он широко улыбался, из-под его руки выглядывала Бэль, гордясь своим отцом, и все лица повернулись к ним. Он поприветствовал гостей, извинился за опоздание, произнес несколько удачных шуток, чтобы расположить к себе соседей. Он подошел к грилю, где ему поднесли бокал бордо, прочувствованно выпил его маленькими глотками, не переставая готовить гриль в окружении горстки мужчин, пришедших ему на подмогу. Через сорок минут все куски мяса будут прожарены и начнется пир.

Беспрестанно и без приглашения являлись все новые и новые гости, от соседей слух распространился к соседям соседей, происходящее все более напоминало балаган. Удивленные таким оборотом дела и внезапной популярностью Блейков, лейтенанты Ди Чикко и Капуто связались с Томом Квинтильяни по мобильному телефону, прежде чем предпринимать что-то по своему почину. Шеф мчался по автостраде из Парижа и обещал быть на месте в течение получаса, а пока советовал им явиться на место и смешаться с гостями. Тогда они покинули пункт наблюдения и присоединились к празднику так, что никто не обратил на них внимания. Ричард для начала наложил себе полную тарелку еды и стал без зазрения совести уплетать ее.

— А что, нельзя, что ли?

— Если будешь стоять, как дурак, руки по швам, тебя быстро вычислят.

Аргумент возымел действие, и Винсент заработал локтями, прокладывая себе путь к зити.

Малавита с любопытством прислушалась к шуму, доносившемуся в подвальное окно, ее тоже потянуло выйти в свет. Мгновенье она как будто раздумывала — стоя, широко раскрыв глаза, вывалив язык. По зрелом размышлении она предпочла снова уснуть: ничего хорошего из такого тарарама все равно не выйдет.

Вечер и дальше мог бы идти в атмосфере спокойной и ничем не замутненной радости, если бы Фред вдруг резко не стал жалеть. Жалеть обо всем.

Пять человек — одни мужчины стояли полукругом возле жаровни и неотрывно смотрели на угли, которые отказывались разгораться, несмотря на сухую погоду, мудреное оборудование и усилия хозяина дома, съевшего собаку на приготовлении барбекю.

— По-другому надо было… Больше мелких щепок кладите, господин Блейк, рано вы уголь положили.

Говоривший имел на голове панамку и в руке банку пива, жил через два дома, его жена принесла пирог с оливками, а дети с криками бегали вокруг стола с едой. Фред одарил его улыбкой, которую едва ли можно было счесть любезной. Стоявший рядом холостяк, державший в центре городка агентство по недвижимости, подхватил с лету:

— Все вообще надо делать не так. Я вот не кладу древесный уголь, а разжигаю точно как камин, по времени выходит дольше, но уголь получается гораздо лучше по качеству.

— Надо делать не так, — принял эстафету чиновник, член муниципального совета. — Вы пользуетесь спичками, а спички токсичны, это вам не шутка. К тому же от них никакого толку, разве не видно.

Сам того не зная, Фред испытывал на себе теорему универсального применения, которую он сформулировал следующим образом: если где-нибудь один мудак решает развести костер, всегда найдется четверо других, чтобы объяснить ему, как это делать.

— Не скоро мы попробуем эту печеночную колбасу, — засмеялся последний и, не удержавшись, добавил: — Ничего у вас не выйдет с вашим поддувалом, я пользуюсь старым ручным феном.

Фред перевел дух, помассировал веки: его душила дикая вспышка ярости. В самый неожиданный момент Джованни Манцони, худший из людей, которыми он когда-либо был, взял верх над Фредом Блейком, свободным художником и местной достопримечательностью. Когда один из пяти мужиков, скучившихся вокруг огня, позволил себе заметить, что единственный выход теперь плеснуть керосину, Фред представил, что тот стоит на коленях и просит пощады. Он просил даже не пощады, а избавления от мук, просил, чтобы его прикончили. Джованни встречался с такой ситуацией несколько раз в жизни и не мог бы забыть того совершенно особого стона, с которым человек просит смерти, что-то вроде долгого воя, сходного с воем сицилийских плакальщиц, песнь, которую он узнал бы среди тысячи других по единой ноте. Ему бы хватило пяти минут, чтобы так же запел мужик, стоявший в двадцати сантиметрах от него, небрежно скрестив руки на груди. Что касается муниципального советника, то он медленно агонизировал, скорчившись в холодильнике в одном белье, как когда-то ирландец Кассиди, глава нью-йоркского профсоюза портовиков. Советнику муниципалитета досталось даже хуже, чем Кассиди, которого завалили куриными грудками, и он больше двух часов колотил в стенку морозильника, прежде чем отдать Богу душу и отпустить с поста Коррадо Мотта и Джованни, сидевших на крышке морозильника и развлекавшихся игрой в карты в ожидании, пока он преставится.

Не подозревая о невиданных пытках, которым подвергал его Джованни, человек в панамке сказал:

— Оно вообще не разгорится, там, наверно, остатки золы.

Фред мысленно перенесся в очень далекие времена: ему двадцать два года, босс дает ему приказ примерно наказать Лу Педоне, одного из посредников «пяти семейств», позволившего, в обмен на толстую пачку наркодолларов, зацепиться на Канал-стрит китайской триаде. В качестве вендетты и для урока остальным Джованни проявил недюжинную изобретательность: голову Лу обнаружили плавающей в аквариуме ресторана «Серебряная пагода», на углу Мотт и Канал-стрит. Самое удивительное — посетители ресторана только через несколько часов заметили, что аквариум смотрит на них остекленевшими глазами. Фред, теперь суетящийся и пихающий тысячи спичек под скомканную бумагу, увидел, как голова человека лежит в аквариуме, а нелепая панамка плавает на поверхности воды. Но испытание на этом не кончилось: другой тип, до того момента хранивший молчание, схватил поддувало и явочным порядком решил исправить положение, не спрашивая на то разрешения Фреда, гордость которого уже и так понесла в тот день немалый урон. Теперь ему понадобились чудовищные усилия, чтобы не схватить несчастного за волосы, не ткнуть лицом в гриль и не воткнуть ему шампур так, чтоб он в одно ухо вошел, а из другого вышел.

— Да уж, господин Блейк! Фразы, небось, писать легче, чем огонь разводить. Нельзя быть талантливым во всем.

В нескольких шагах от него Уоррен, по-прежнему маявшийся в плену разговора об американской кухне, вдруг услышал обращенный к нему вопрос, над которым он никогда не задумывался:

— А что такое настоящий гамбургер?

— Настоящий гамбургер? В смысле?

— Наверняка должен быть оригинальный рецепт. Надо ли класть кетчуп? Огурцы? Салат? Лук? Всегда ли мясо должно быть обжарено на гриле? Надо ли гамбургер кусать или его едят вилкой и ножом, раскрыв пополам? Что вы об этом думаете?

Уоррен ничего особенного об этом не думал, но ответил то, что пришло в голову:

— Настоящий американский гамбургер — жирный, если хотят жирного, огромный, если хотят наесться вдоволь, с кучей кетчупа, если вам плевать на диабет, с луком, если плевать на запах из рта, и горчицей, которую смешивают с кетчупом, если кто любит такой цвет, с листиком салата — для смеха, а если вздумается, можно добавить сыра, жареного бекона, щупальцы омара и пастилу, и тогда получится настоящий американский гамбургер, потому что мы, американцы, такие.

Магги, со своей стороны, отлично вела свою роль, эта барбекю-вечеринка была ничто по сравнению с некоторыми приемами на высшем уровне, которые она организовывала по приказу Фреда. Все тогда проходило при посредничестве супруг, которые передавали приглашения мужьям и распределяли их среди тех, кому полагалось. Барбекю у Манцони был не чем иным, как совещанием представителей мафии, сдобренным несколькими котлетками. Там принимались решения, о которых Магги предпочитала не знать. Ей даже выпало дважды принимать у себя самого Дона Мимино, саро di tutti capi,[2] который лично передвигался только в случае войны между семьями. В такие вечера ничто не должно было вызывать проблем, а идти тихо и размеренно, в обстановке откровенной и дружеской. Приходилось проявлять даже не дипломатию, а шестое чувство, приглядывать за всем и следить, чтобы мужчины могли без помех решить свои дела, а иногда и судьбу одного из себе подобных, закатав его в цементный блок. Магги отлично справлялась с таким упражнением. Чего было опасаться с ее многолетним опытом и среди французских гостей, которых погрешности ее вкуса только забавляли?

Между тем угли в конце концов вспыхнули, положив конец саркастическим замечаниям. Куски мяса жарились рядом с сосисками и благоухали, возбуждая аппетит гостей, которые все в большем числе подходили к огню. Фред понемногу расслаблялся, успокоенный тем, что в конце концов справился и разжег жаровню, несмотря на общее недоверие. Человека в панамке спас случай: сам того не зная, он был на волосок от чудовищной смерти, которая навеки прославила бы мирный город Шолон. Он даже попробовал мясо одним из первых и не смог удержаться от замечания:

— Хорошее мясо, месье Блейк, но все-таки надо было вам сначала подождать, пока угли хорошенько разгорятся, а уж потом выкладывать стейки.

У Фреда не оставалось выбора — мужчина в смешной панамке должен был умереть безотлагательно и на глазах у всех.

В штате Нью-Джерси человек в нелепой панамке двух недель бы не прожил, его бы с детства научили держать язык за зубами или подрезали бы его ножиком, заточенным как бритва, — вся операция заняла бы минуту, не больше. В Нью-Джерси, столкнувшись с настоящими плохими парнями, вроде Джованни Манцони, человек в нелепой панамке живо бы излечился от злопыхательства, враз отучившись подглядывать из-за чужого плеча с единственной целью давать комментарии. В Нью-Джерси господа всезнайки обычно доказывали свою правоту, не сходя с места, и желающих поучать оставалось немного. Джованни Манцони схватил кочергу, лежавшую на жаровне, крепко сжал ее в кулаке и стал ждать, когда человек в нелепой панамке обернется к нему и он нанесет ему удар в лицо, чтобы тот увидел, как смерть бьет его наотмашь.

И плевать, что Фред все разнесет вдребезги, что, убив этого человека, он подвергнет опасности жизнь близких, плевать, что теперь он уж точно вернется в тюрьму. Плевать, что меньше чем за двое суток пребывания в тюрьме его инкогнито будет раскрыто и Дон Мимино даст приказ уничтожить его. Плевать, что вся история Манцони снова вылезет на первые полосы газет и что Магги, Бэль и Уоррен не переживут такого позора и ненависти. Смерть и разорение семьи были ничто по сравнению с непреодолимым желанием заставить навсегда заткнуться человека в нелепой панамке.

В этот самый момент чья-то ладонь мягко легла на плечо Фреда, и тот обернулся, готовый ударить любого, кто помешает ему нанести удар.

Квинтильяни только что пришел. Крупный, сильный, спокойный, со взглядом, как у священника. Он почувствовал, как закипает ярость во Фреде, которого не мог контролировать никто, кроме него. Он знал, как реагировать на эту ярость, он знал ее наизусть, некоторые коллеги по ФБР даже считали, что у него особый дар. На самом деле особого дара не требовалось: Томазо Квинтильяни просто заговаривал старых демонов. В то время когда он с бандой приятелей шлялся по Малбери-стрит, цена человека равнялась сумме, обнаруженной у него в карманах. Если б осмысление жизни не привело его в ФБР, он с той же решительностью примкнул бы к рядам Коза Ностры.

— Налейте мне стаканчик, Фред.

Фред облегченно вздохнул. Призрак Джованни Манцони растаял, как дурной сон и вновь возник Фред Блейк, американский писатель, поселившийся в Нормандии.

— Пойдемте, Том, попробуете сангрию, — сказал он и выпустил кочергу из рук.

* * *

Прием затянулся допоздна, и попав наконец в постель, Магги зевнула, готовая заснуть, едва сомкнутся веки. Фред надел пижаму, висевшую на спинке стула, вытянулся на постели рядом с женой, поцеловал ее в лоб и погасил на тумбочке лампу. После минутного молчания он сказал, глядя в потолок:

— Спасибо тебе, Ливия.

Он звал ее настоящим именем только тогда, когда чувствовал себя ей обязанным. В его благодарности была долгая фраза, которая начиналась со слов: Спасибо, что не бросила меня, несмотря на все, что ты вынесла, ты ведь знаешь, без тебя я бы долго не продержался, и еще спасибо за… кучу других вещей, которые он предпочитал не излагать, — вообще благодарить было выше его сил. Он почувствовал, как она постепенно засыпает, подождал немного, встал с кровати, надел халат и крадучись спустился на веранду. Вся дневная усталость исчезла. Он уселся перед машинкой, зажег лампу и перечитал самые последние строки из написанной главы.

Как я тоскую по городу, в котором родился и в котором уже не умру. Мне не хватает всего: улиц, ночей, моей ежеминутной свободы, друзей, которые в один день могут целовать тебя, как целуют хлеб, а назавтра выстрелят тебе в глаз. Ну да, непонятно почему, даже их мне не хватает. Стоило протянуть руку, и все было мое. Мы были владыками, и Ньюарк был нашим царством.

3

Водопроводчик дважды переносил свой визит, и Магги пришлось умолять его, пока он не согласился зайти утром. Но на то же утро ей назначили встречу в Эвре, которой она давно дожидалась. Фред, вне себя от перспективы самостоятельно разбираться с водопроводчиком, укрылся на веранде.

— Оставь хоть дверь открытой, глупо будет, если он уйдет, — сказала Магги, покидая дом.

Прислушиваясь одним ухом к тому, что происходило в передней, Фред просматривал пометки, которые должны были вылиться в полный план второй, третьей и четвертой главы его мемуаров. Получалось примерно так:

1. Годы «sciuscia»[3]

— Четыре года работы в паре с Джимми

— Китайская карусель

— Транспортная компания Шульц

— Овощной рынок на Перл-Стрит

— Вложение прибыли в горнодобывающий завод

Портреты тех, с кем я сталкивался в то время: Куртис Браун, Рон Мэйфилд, братья Пастроне.

2. Годы «а foticare»[4]

— Под крышей «Горнодобычи и партнеров», филиалы

— Девицы из квартала Бонито-сквер

— Поездка в Майами (пакт о невмешательстве + последствия)

+ Малыш Паули, Мишка, Амедео Сампьеро

3. Годы с семьей

— Встреча с Ливией

— Дон Мимино

— Контракт на Эстебана

— Потеря Ист Энда

И: Романа Марини, Этторе-младший, Чип-мл.

В запале он был готов продолжать до следующих глав, но раздался звонок и сбил его в самом разгаре вдохновения — лишняя причина возненавидеть несчастного мастера, дожидавшегося под дверью. Фред пожалел о том времени, когда многие строительные синдикаты Нью-Джерси считали его героем. Улаживая дела своего клана, Джованни Манцони угрозами заставил отступить крупнейших местных предпринимателей и неожиданно для себя поспособствовал продвижению некоторых корпораций, в том числе — водопроводчиков. Дом Манцони в Ньюарке имел сантехнику и обслуживание не хуже, чем в Белом доме.

Он впустил мужчину — плотного, высокого, одетого в вытертые джинсы и линялую джинсовую рубашку, который совершил ознакомительный тур по гостиной, оставляя за собой следы цементной пыли. При помощи сложной системы параметров Дидье Фуркад вычислял степень зависимости от техники каждого из новых клиентов.

— Ваша супруга вроде сказала, у вас проблема с тухлой водой?

Фреду пришлось открыть несколько кранов, прежде чем ему начали верить.

— Не у вас одних.

— А что это?

— Давно у вас так?

— Пять-шесть недель.

— У меня некоторые уже четыре-пять месяцев так живут.

— А что это?

Мужчина покрутил распределительный кран на кухне и пустил обильную струю коричневатой воды.

— В подвал можно глянуть?

Фред опасался услышать то, что он услышал, едва мужчина взглянул на состояние труб: недоуменное у-уууу! которое красноречиво свидетельствовало о сложности проблемы, о грядущих работах, о безответственности прежних владельцев, о грозящей опасности, если оставить все как есть, об астрономической сумме, в которую все это выльется, и вообще о грядущем конце света. Этим воплем мастер владел в совершенстве; зловещему, леденящему душу уханью, которое при необходимость можно было повторить, его обучили во время профессиональной подготовки. Клиент, колеблющийся между ужасом и чувством вины, шел на любые крайности, лишь бы больше его не слышать. А для водопроводчика Дидье Фуркада этот вой означал прибавку к жалованью, покупку новой машины, образование для дочки.

Но дело в том, что Фред плохо переносил запугивание. Он хоть и не имел никаких талантов, но умел дать отпор любой форме шантажа. Пугать его было все равно что кусать бешеную собаку, царапать обезумевшую кошку или дразнить разъяренного медведя. Если пахло жареным, он не боялся ни унижения, ни боли, ни даже смерти.

— Так что это за тухлая вода? — спросил он, собрав последние запасы терпения.

— Что да что… А я откуда знаю? Да что угодно может быть. Вы видели, в каком состоянии трубы? Все ржавое. Запустили вы все, запустили.

— Да мы два месяца как въехали!

— Значит, прежние владельцы виноваты… В каком состоянии оставили трубы, только посмотрите…

— Что теперь делать?

— Дорогой мой, все надо менять. Разводке лет сто.

— Это объясняет цвет воды?

— Возможно. А может, она такая снаружи течет, но тогда это уже не по моей части.

Фреду хватило бы малого — ободрения, искренней улыбки, обещания, пусть даже невыполненного потом. Лишь бы не эта самоуверенность человека, пользующегося своей властью над слабым. Фред слишком хорошо знал эту музыку.

— Что вы намерены делать? — спросил он в качестве последнего призыва к доброй воле.

— Пока ничего. Я зашел, потому что ваша супруга уж очень плакалась, но у вас тут, в общем, ничего не горит. А у меня два срочных заказа на руках, и все в разных концах. Плюс в Вилье прорвало трубу, люди ждут, я тоже не могу разорваться. Если не могу, то не могу, и точка.

— …

— Запишитесь по новой. Супруге моей позвоните, она у меня этим заведует. А пока заодно переговорите со своей мадам насчет того, затевать вам серьезный ремонт или как.

Главная работа сделана: сначала посеяно беспокойство, потом клиент брошен на произвол судьбы. Дав больному время на размышление, Дидье Фуркад готовился услышать нежную мелодию просьб и уговоров. Он направился было к лестнице, но Фред Блейк или, вернее, Джованни Манцони не дал ему уйти, резко захлопнув дверь подвала, и схватил лежавший на стойке молоток.

* * *

На десятичасовой переменке дети, возбужденные солнцем и близостью каникул, стайками играли как все дети, выплескивая слишком долго сдерживаемую энергию, выкрикивая слишком долго сдерживаемые крики. Младшие учились играть в войну, храбрые учились играть в любовь, а старшие с помощью мобильника устраивали свою социальную жизнь. Двор рекреации жил интенсивно, шумно, бурно, и никто, даже дежурные воспитатели, не подозревали о странном сборище, проходившем в закутке крытой части двора.

Десяток парнишек разного возраста сидели на белой черте, проведенной вдоль стенки для игры в «мяч-отскок», напротив скамейки, и терпеливо ждали. Уоррен сидел на скамейке один, раскинув руки вдоль спинки, во взгляде его сквозила усталость и вместе с тем собранность. Стоял только мальчик-проситель, скрестив руки на груди и упорно глядя в землю. Пока не настал их черед, остальные слушали жалобы своего товарища, а тот искал слова, колеблясь между стыдом и смирением. В свои тринадцать лет он еще не научился жаловаться, по крайней мере так.

— Я старался, чтоб было как лучше, особенно вначале. Я в принципе не против математики и даже в начале года учился не хуже всех, но потом учителя сменили. А когда появился новенький…

Уоррен, которому подспудно мешало бурление двора, тихонько вздохнул, не ослабляя внимания. Кивком головы он подбодрил своего собеседника и дал ему знак продолжать.

— Он меня с ходу возненавидел. Можно спросить хотя бы у парней из моего класса, они подтвердят. Этот кретин все время ко мне придирается! А еще улыбнется так по-садистки и кивает мне, чтоб я шел к доске… И замечания на полях обидные пишет, нарочно… Один раз он мне поставил два балла и приписал: «может работать лучше», но не как всем пишут, а с вопросительным знаком. И все в том же духе, просто чтоб больше меня унизить. У меня доказательства есть, могу показать! — Уоррен отмел предложение жестом руки. — И чего он на меня так взъелся? Может, я ему кого напоминаю… Я даже как-то его об этом спросил, я хотел, чтоб у нас как-то наладилось. А он мне двадцать упражнений задал на выходные, двадцать! Совсем офигел! Моя мать даже пошла к нему объясняться, ну он сделал вид, что ничего такого, вот гад! Кому из нас она скорее поверит — мне или ему? Ну, я стал работать, даже больше других, и помалкивал, когда он хамил… А потом на последнем собрании он меня просто разнес. Видели бы, какое лицо было у матери, когда она получила четвертные оценки… «Предлагаю оставить на второй год». Что ж мне, из-за этой сволочи опять сидеть в третьем классе?

Слова давались ему с трудом, и его прерывающийся голос был голосом самой невинности, снедаемой произволом.

— Сразу видно, что ты говоришь правду, — произнес Уоррен. — Только не знаю, что для тебя можно сделать. Чего ты на самом деле просишь?

— Если меня оставят на второй год, я убью себя. Мне такого не пережить. Это слишком несправедливо, да. Я хочу, чтоб он передумал, чтобы дал согласие на перевод в следующий класс, — вот все, что мне надо. Чтоб он передумал, и все.

Уоррен развел руками в знак бессилия.

— Ты представляешь, о чем ты меня просишь? Это ж все-таки учитель!

— Я знаю. И я готов пойти на жертвы. Я требую справедливости, ты понимаешь?

— Понимаю.

— Помоги мне, Уоррен.

И он опустил голову в знак повиновения.

После минутного раздумья Уоррен произнес:

— С начала четверти прошло много времени, но я посмотрю, что могу сделать. В ближайшие дни выходи из дому только в школу, свободное время проводи с семьей. Остальное я беру на себя.

Паренек едва сдерживал ликование, он выбросил вверх сжатые кулаки и расплылся в широчайшей улыбке.

— Следующий! — крикнул Уоррен.

Встал низенький очкарик и занял точно то же место, которое только что покинул предыдущий мальчик.

— Тебя как зовут?

— Кевин, пятый В.

— Ты просил о встрече со мной?

— Украли деньги, которые моя мать откладывает и хранит в шкафу. Я знаю кто. Это вообще мой лучший приятель. Родители подумали на меня. Он не признается. Отец не хочет связываться с его семьей, он говорит, что я струсил и все выдумал. А я знаю точно. Этого так оставить нельзя.

* * *

Жена писателя. Магги такое положение могло даже понравиться, не будь она так долго женой гангстера, женой главаря клана, женой мафиозо, женой Джованни Манцони, женой стукача Джованни Манцони. Побывав всеми этими женщинами, нечего и думать, чтобы стать кем-то другим. Больше всего ее выводил из себя тот омерзительный способ, каким Фред зарабатывал прощение, списывая свои грехи на белую бумагу. Есть ли более извращенный способ купить себе чистую совесть? И вообще, она не понимала, что за наслаждение он испытывает, сиднем сидя на своей поганой веранде, он, который в отличие от остальных хулиганов из его тогдашней шайки, ничем не интересовался, кроме своего места в иерархии Коза Ностры. Один ездил на рыбалку, другой занимался спортом, третий разводил собак или потел в турецкой бане. Он — нет. Ничто его не увлекало, кроме поиска новых сфер деятельности, новых комбинаций, позволявших ему ощипать новых голубей, которые слишком поздно обнаруживали, что они уже голые. Зачем, через столько лет, у него нашлись силы по восемь часов подряд корпеть над раздолбанной пишущей машинкой? Чтобы свести саму идею покаяния к ее самой циничной отметке? Чтобы пережить свои ратные подвиги и увековечить заслуги? Это было как тоска по греху. Он обмакивал перо в самый мрак своей души, и эти чернила никогда не высыхали. Пусть соседи с готовностью покупают подобную ложь, не думая о ее цене, Магги не проведешь.

Она припарковала машину на улице Жюля Геда, в Эвре, на десять минут раньше срока, зажгла сигарету, чтобы переждать их, и попробовала представить, как издевался бы ее муж, если б она не соврала ему о цели своей поездки.

— Чего ты добиваешься, бедная моя Магги? Заботишься о душе? Искупаешь грехи? Только запомни хорошенько: я ни о чем не жалею, и если бы карта легла по-другому, мы бы сидели сейчас у себя дома, там, с родными и всей моей командой, и вели бы жизнь, полагающуюся нам по рангу, а не гнили бы здесь заживо, так что извини меня, мне просто смешно смотреть, как ты тут строишь из себя святую.

Французская организация народной взаимопомощи, отделение в департаменте Эр ищет добровольцев для выполнения административных поручений. Маленькая заметка в газете «Шолонский рожок». Все, что требуется, — немного времени, немного здравого смысла и большое желание работать. Магги почувствовала, что это как раз для нее. Перст Божий тут был ни при чем, она от Него отвернулась и не верила больше ни в Его милосердие, ни в Его кару. Пути Господни были по-прежнему неисповедимы, и то лукавое удовольствие, с которым Он запутывал следы, уже не завораживало ее, оно ее в конце концов утомило. В том, как старательно Он скрывал предначертанное от глаз рода человеческого, наверняка скрывались дурные намерения. Такая торжественность, величие, размах, вечность — и все это в глубочайшей тишине и без малейшей инструкции к применению, — у Магги опустились руки. На самом деле, хотя она едва могла себе в этом признаться, Бог перестал ее волновать. Ни терновый венец, ни Сикстинская капелла, ни Белая дама, ни трубный глас, ничто уже не переворачивало ей душу, как прежде. Отныне единственное настоящее чудо, которое все еще трогало ее сердце, сводилось к одному слову, покрывавшему столько других слов, — солидарность. Проявлялось это при самых легкомысленных обстоятельствах: когда ей случалось проходить мимо телевизора, выходить из кино, включать радио, чтобы создать хоть какой-то звуковой фон. В первый раз ее зацепила реклама страховой кассы, не побоявшейся провозгласить свои принципы и призвание помогать людям под громкие звуки скрипок. Магги почувствовала, как на глазах выступают слезы, настоящие слезы, что за глупость плакать, сидя перед экраном, она досадовала, что так дала себя провести, но каждый раз, когда прокручивали рекламный ролик, она попадалась снова. Еще был один голливудский фильм, где юноша находил свою возлюбленную при поддержке и помощи толпы незнакомых людей, там тоже все было притянуто за уши, нечем гордиться, но она почувствовала, как сердце забилось сильнее. Каждый раз, когда за гранью мелкого происшествия она узнавала, что горстка людей объединилась ради одного человека, она чувствовала призыв к себе. Мало-помалу она стала подстерегать это ощущение, стараясь определить все его составляющие, пока они не стали сливаться в одно: единство, социальная ответственность, сплоченность перед лицом несправедливости, готовность прийти на помощь ближнему, — список можно было продолжать, но какая разница? Главное — служить высокой идее солидарности и действовать по мере возможностей. И тем самым показать Богу, что люди могут управиться и сами.

Ей сказали подождать в небольшой комнате, возле низкого столика с множеством журналов. Перед тем как она попросила об этой встрече, Квинтильяни сделал попытку предостеречь ее.

— Благотворительная ассоциация? Достойное дело, Магги, но не слишком разумное. Как знать, может быть, появятся статьи, снимки, не знаю…

— Я буду осторожной.

— А что Фред об этом думает?

— Я ему пока не говорила.

— Посмотрим, но обещать ничего не могу. Вы знаете, что ни ваше имя, ни фотографии не должны нигде появиться.

Несмотря ни на что, Квинт видел в инициативе Магги положительную сторону: она входила в общество и не сидела без дела, а это как раз и предписывалось планом защиты свидетелей. Спустя несколько дней он дал принципиальное согласие на испытательный срок, а потом он решит.

Другой мотив, который побуждал Ливию помогать обездоленным, носил гораздо более личностный характер. Спустя много лет судьба предоставила ей возможность отдать дань своему скромному происхождению, вернуться к корням после того, как она отреклась от них ради манцониевской роскоши. В отличие от Джованни, родного сына Коза Ностры, и значит, воспитанного в традиции прибыли, денег и способа зарабатывать их все больше и больше, Ливия родилась в семье рабочих, которые так рабочими всю жизнь и оставались. Теперь, когда ей было почти пятьдесят, ранняя молодость вставала в памяти, как будто она только что покинула родной квартал Ист-Энда, где прежде, чем передраться в пух и прах, все нации объединялись в одну, в нацию эмигрантов. Она спрашивала себя, почему из подсознания всплывали на поверхность именно эти картины: вечер пятницы, когда отец протягивает матери получку — белый конверт, который позволял им дожить до следующей пятницы. Вспоминала, как завидовала старшим сестрам, когда они уходили на курсы стенографисток, — по наступлении совершеннолетия Ливия тоже должна была пойти по их стопам. Вспоминала почти час за часом ту долгую ночь, когда ее старший брат, работавший в бригаде трубочистов, украл из квартиры, полной мраморных каминов, коробку с драгоценностями. На рассвете отец забрал его из полицейского управления, и юный Альдо навсегда завязал с воровством. Вспоминала она и тот печальный день, когда в богатом квартале ее укусила собака, и оказалось, что нет никакой возможности получить компенсацию или подать жалобу. Чаще всего вспоминалась мать, каждый день ждавшая новых бед для своих детей, и отец, при каждой стычке в квартале только ниже опускавший голову. Ливия думала расстаться со всем этим навсегда, выйдя замуж за Джованни.

Ее пригласили в кабинет. Беседа заняла не больше десяти минут.

— Когда вы могли бы приступить?

— Прямо сейчас.

* * *

Аль Капоне[5] любил говорить: «Вежливостью и оружием можно добиться большего, чем одной вежливостью». Эта простая фраза, по-моему, вполне объясняет упорное существование из века в век такого явления, как мафия.

Фред перестал печатать, чтобы дать себе время на размышление, но последняя фраза не звала за собой другие. Что он мог добавить, если вещь изложена так ясно и затрачено так мало слов? Наверно, это и есть литература. Зачем объяснять возможным читателям, какую такую особую мудрость он тут увидел? Его ньюаркские приятели поняли бы все без лишней говорильни. Цитируя Капоне, Фред осознал, насколько бывает полезно подкрепить свою речь мыслью авторитета. В запале он послал каретку влево и перешел к новому абзацу.

В нескольких метрах от него Бэль, держа в руке портновский метр, стояла совершенно голая перед зеркалом в ванной и обмеряла свое изумительное тело, не щадя ни малейшего изгиба. Хотя она знала свои основные параметры: окружность груди, талии, бедер, индекс массы тела — 20 и соотношение роста и окружности бедер — 7, ей было любопытно узнать остальное: окружность запястья, шеи, длину голени, ширину ступни, высоту лба, размах рук, расстояние между глазами, угол, который составляет лопатка с подмышкой, расстояние между сосками, и т. д. Каждый раз она получала идеальный размер.

На кухне Магги суетилась у плиты. Pasta agli е olio. Спагетти с чесноком и оливковым маслом были ее коронным блюдом, но ни муж, ни дети не представляли себе тарелку макарон без томатов. Фред воротил нос от сложных соусов с зеленью или на мясном отваре, и даже с редкими продуктами, вроде трюфелей, раков и всего, что он считал разносолами. Паста — значит, красный-красный соус, и ничего другого.

— Ты же знаешь, я этого не люблю, — сказал он, зайдя мимоходом на кухню.

Магги подошла к ключевому моменту, когда надо было быстро обжарить на сковородке макароны с чесноком, а потом добавить чистое масло.

— А с чего ты взял, что я для тебя готовлю? Если тебе хочется соуса, взял бы сам и сготовил днем, в перерыве между двумя главами.

— Для кого же ты ее готовишь, эту пасту?

— Для двух бедолаг, которые, как мы, живут вдали от родины, но ничем этого не заслужили.

Он пожал плечами и спросил, за что она его наказывает. Не соблаговолив ответить, Магги прикрыла блюдо фольгой и пошла из дома в сторону Ричарда ди Чикко и Винсента Капуто, которые, сидя в наушниках, играли в карты.

— Кто-нибудь звонил домой?

— Да, какой-то Сирил, — сказал Винсент. — Не хочется закладывать, но он уже неделю звонит Бэль каждый день.

— Я не в курсе. Если почувствуете, что она влюбилась, вы мне скажете, мальчики.

Вместо того чтобы страдать от ФБР, Магги научилась им пользоваться. Квинтильяни и его люди вызывали у нее настоящее уважение, и она чувствовала себя не под надзором, а под защитой, — такая защита окружала только семью президента. К чему ей рыться в шкафах у детей или в карманах у мужа? Этим занималось ФБР, и Магги не приходилось опасаться тысячи бед, которых боятся супруги и матери. Не гордясь, но и не стыдясь, она умела пользоваться сложными методами Бюро для решения домашних проблем. Мелкие загулы Фреда, мелкие выходки Уоррена, маленькие секреты Бэль: Ричард и Винсент не скрывали от нее ничего.

— Я приготовила вам пасту, Винченто.

— Моя жена не умеет готовить спагетти так, как вы, поди пойми почему, может, чеснок рано кладет.

— Как она?

— Говорит, что скучает.

В этом признании выражалась вся абсурдность их совместного существования. Неужели им троим нет лучшего дела, чем торчать в пустом доме, затерянном в нормандском поселке, в тысяче миль от родной страны? Охваченные немой тоской по родине, они съели пасту без аппетита. Присутствие Магги подбадривало их гораздо больше, чем ее стряпня, ведь о них заботилась женщина, выступая то в роли супруги, то в роли сестры. Они знали, что она не кривит душой, и это доверие со временем превратилось в ценную связь. Стоило ей прийти, и капля участия заставляла их забыть о дне, наполненном скукой, сожалениями и молчанием. Магги помогала им выстоять и превзойти себя в профессиональном плане.

Чтобы понять самоотверженность Капуто и Ди Чикко, надо было перенестись на шесть лет назад, к окончанию «процесса пяти семей», как окрестили его средства массовой информации. Семья Манцони, полностью взятая под охрану программой Уитсек, стала Блейками, маленькой неприметной семьей, покинувшей Большое Яблоко и поселившейся в городке Седар Сити, штат Юта, где было восемнадцать тысяч душ и горный пейзаж посреди пустыни. Город удовлетворял основным характеристикам, он был достаточно интимным, что избавляло его от любой формы преступности, и достаточно большим для сохранения некой формы анонимности. Блейков поселили в отдельном доме, в квартале богатых пенсионеров, и они, как могли, стали обживать свое внезапное безделье. Странная, почти тюремная жизнь, и полная раскрепощенность после долгих месяцев страшного напряжения. Заказывая товары на дом, учась заочно, Блейки вели затворнический образ жизни при полном равнодушии соседей. Квинтильяни не бросил Фреда после окончания процесса. Его выбрали за исключительное упорство и итальянские корни, а он в силу тех же причин назначил Ди Чикко и Капуто своими помощниками. Все трое лучше кого-либо знали семью Манцони, потому что следили за ними и прослушивали неотступно четыре года подряд, пока им не удалось посадить Джованни. Программа Уитсек наметила два этапа их социальной адаптации: отправку детей в школу Седара и работу для Магги, если инкогнито не будет раскрыто.

Только она не учла упорства пяти семей, контролировавших штат Нью-Йорк.

Каждая из них по окончании процесса недосчиталась двух или трех мужчин, не говоря о Доне Мимино, — полк нанятых им адвокатов умолк перед многочисленными доказательствами его роли верховного главаря Коза Ностры, приведенными Джованни Манцони: то был удар Брута, нанесенный Цезарю. Пять семей сложили свои средства, не считаясь с расходами: любой индивид, способный дать хоть малейшее достоверное сведение о Манцони, мог рассчитывать на сумму в двадцать миллионов долларов. Параллельно были созданы звенья из четырех-пяти следопытов-убийц для обнаружения семьи Манцони. Энцо Фоссатаро, временно возглавляющий пять семей, в ожидании, пока Дон Мимино назначит преемника, заключил соглашения с семьями Майами, Сиэттла, Канады, Калифорнии о создании сети разведки и наблюдения. Он даже сумел совершенно безнаказанно разместить едва закамуфлированные объявления во вполне уважаемых журналах, которые, не продаваясь полностью мафии, таким образом, получали многосерийный детектив, сильнейшим образом поднимавший им тиражи. Очень быстро возникло явление, доселе не встречавшееся на территории Соединенных Штатов: бригады смерти или crime teams, как их окрестила «Вашингтон пост», методично прочесывали страну вплоть до самых маленьких поселков, расспрашивали в самых захудалых барах, швыряли чаевые направо и налево, раздавали номера мобильных телефонов. Само ФБР не знало такой методичности в розыскной работе и не использовало подобные средства для расследования. Их действия носили характер четкого алгоритма: двое мужчин входили в бар и выкладывали на стойку сложенную в восемь раз газету с фотографией всех четырех Манцони, которые, широко улыбаясь, позировали во время большого парада в Ньюарке. Им не надо было ни чего-либо добавлять, ни расспрашивать — простой лист мятой бумаги тут же как бы превращался в чек на двадцать миллионов долларов.

Если пять семей готовы были потратить свой последний грош, значит, речь шла о вопросе жизни, а не мести. Процесс Манцони нанес мафии удар такой силы, что поколебались сами ее устои и в будущем возникла угроза полного краха. Если один раскаявшийся мог нанести такой урон, а потом с благословения суда выпутаться живым и до конца своих дней жить под охраной и на государственные деньги, то поставленной под вопрос оказывалась сама идея Семьи, а значит, и вся Система. Раньше в мафию входили по крови, и выйти из нее могли только кровью, теперь Манцони растоптал свою клятву на верность и сидел себе спокойно, смотрел телевизор, а может, и полоскал задницу в бассейне. Такая картина влекла за собой гибель нескольких веков традиции и тайны. Однако Коза Ностра не могла позволить развенчать свой образ в настоящем и уготовить себе разгром в будущем. Чтобы доказать, что она существует и рассчитывает просуществовать еще долгие годы, она должна была нанести мощный удар: путь к выживанию семей лежал через смерть семьи Манцони. Как раковая опухоль, охватывающая метастазами весь организм, crime team атаковали все, какие только были в стране, городские центры и заброшенные поселки, они бороздили зоны, никогда не посещаемые даже служащими бюро по переписи населения. Ни местные, ни государственные власти не могли остановить их продвижение: гулять по городу, имея под мышкой сложенную вчетверо газету, при всем желании нельзя квалифицировать как правонарушение. Примерно через шесть месяцев после того, как Блейки поселились в Седар-сити, незнакомцы вошли и уселись в кофейне Олдбуша, расположенной в сорока пяти милях от их дома, — с той самой газетой в руках, готовые к знакомству с любым аборигеном, страдающим нехваткой общения.

— Неужели их никак нельзя остановить, дьявол? Квинтильяни, черт побери, вы же из ФБР!

— Успокойтесь, Фредерик.

— Я лучше вас их знаю! Я даже больше скажу: будь я на их месте и был бы передо мной сукин сын, который сделал то, что сделал я, с каким удовольствием я бы остудил ему кровь. Я, может, уже стоял бы за этой дверью, готовый продырявить вас и меня. Я же сам обучал некоторых из них! А вы говорите, программа защиты свидетелей!.. Шести месяцев им хватило!

— …

— Вытащите меня отсюда. Это ваш долг, вы дали мне слово.

— Есть только один выход.

— Пластическая хирургия?

— Не поможет.

— Тогда что? Распустить слух, что я умер? Это никогда не сработает.

Фред был прав, и Квинт это знал лучше, чем кто-либо другой. С тех пор, как голливудский кинематограф взял эту схему на вооружение, устраивать инсценировку смерти раскаявшегося преступника не имело смысла. ЛКН[6] поверит в смерть Фреда, только увидев его труп, изрешеченный пулями.

— Придется покинуть Соединенные Штаты, — сказал Квинт.

— Скажите, что я не так вас понял.

— Мы живем в циничное время, Джованни. Вся страна смотрит многосерийный фильм под названием: «Как долго продержатся Манцони?» Это реалити-шоу, за которым увлеченно следят триста миллионов зрителей.

— Конец сериала будет концом моей семьи?

— Европа, Джованни. Вам это слово что-нибудь говорит?

— Европа?

— Исключительная процедура. Люди Дона Мимино могут прочесать всю территорию страны, но не всю землю. Они совершенно не знают Европы. Там вы будете в безопасности.

— Вы готовы пересечь океан, чтоб спасти мою шкуру?

— Будь моя воля, я б позвонил куда надо и выдал бы вас любому типу из crime team, я бы сделал это бесплатно, просто для того, чтобы такой гад, как вы, получил заслуженную пулю в голову. Только вот дать вас убить — все равно, что на двадцать лет отпустить грехи организованной преступности, Омерте, закону безмолвия, и всей этой петрушке. Зато если вы уцелеете, список раскаявшихся преступников будет таким длинным, что мне хватит работы на всю жизнь и еще на пенсию останется. Вашингтон хочет, чтоб я работал в этом направлении. Ваше выживание для нас ценно, и мне лично вы гораздо полезней живой, чем мертвый.

— Если иначе нельзя, я могу уехать в Италию.

— Исключено.

— Тогда наше изгнание приобретет настоящий смысл, иначе у него вообще нет смысла. Дайте мне узнать страну, откуда я родом, я ведь никогда там не был. Я пообещал это Ливии в первый день после свадьбы. Ее дедушка и бабушка были из Казерты, мои — из Джиностры. Говорят, красивей этого места нет во всем мире.

— На Сицилию? Хорошая мысль! С таким же успехом можно гулять по итальянскому кварталу, прицепив на грудь табличку: «Дон Мимино — козел, и место ему — в тюрьме».

— Дайте мне побывать в Италии, прежде чем я подохну.

— Если вы высадитесь на Сицилии, вас за десять минут превратят в spezzatini.[7] Пожалейте родных.

— …

— Поговорите с Магги, у нас еще есть немного времени.

— Я и так знаю, что она предложит — Париж, Париж, Париж, — не знаю ни одной женщины, которая бы о нем не мечтала.

— Не скрою, я говорил с начальством: Париж — в числе возможных городов. У нас также есть: Осло, Брюссель, Кадис. Брюссель несколько предпочтительней, почему — не спрашивайте.

Неделю спустя Блейки уже поселились в тихом жилом доме в десятом округе Парижа. После первых месяцев адаптации — новая жизнь, новая страна, новый язык, — они постепенно наладили повседневную жизнь, которая, хотя и не удовлетворяла их полностью, позволяла оправиться от травмы, нанесенной бегством. До тех пор, пока Фред не принялся в одиночку испытывать программу охраны свидетелей на прочность.

* * *

Обе загипсованные руки Дидье Фуркада, самого загруженного водопроводчика Шолона, были подвешены к спинке кровати растяжками, он смотрел на спящую жену и не решался ее разбудить. Под воздействием мощных анальгетиков боль притупилась.

Он вспомнил, как еще утром, терпя адские муки, толкал плечом створку двери клиники Морсой. Подняв руки вверх, как птица, которая не может взлететь, он явился в приемный покой, раздираемый мукой, стыдом и страхом.

— Я сломал руки…

— Обе?

— Мне больно, черт вас побери!

Час спустя, залитый гипсом по локти, он отвечал на расспросы врача-интерна, который ходил вокруг да около, не сводя глаз с рентгеновских снимков его предплечий.

— Упали с лестницы?..

— Я пролетел два этажа на стройке.

— Странно, здесь видны точки ударов, как будто вас кто-то бил… как будто бил молотком по ладоням и предплечьям. Вот, посмотрите.

Дидье Фуркад отвернулся, боясь нового приступа тошноты. У него в ушах до сих пор стояли собственные вопли, пока этот псих молотил ему по кистям. Его отправили домой на санитарной машине, зафиксировали растяжки и уложили в кровать под взглядами сбитой с толку жены Мартины.

Двадцать лет назад они поженились, удивляясь тому, что стали мужем и женой после трех месяцев знакомства, и чувствуя, что не в силах поступить иначе. Но словно компенсируя эйфорию первых лет, повседневная жизнь разъела их отношения гораздо быстрее, чем у других супружеских пар. Оба стали привирать, впускать в уравнение неизвестных, придумывать себе тайную жизнь, в конце концов, жить ею. Пока агрессивность и упреки не отравляли их отношений, они оставались вместе, с тоской вспоминали утраченное счастье и верили, что для его возвращения не хватает сущего пустяка. Пережив страсть, которую изведали их тела, они научились стыдливости, вплоть до выработки определенных рефлексов: запирать на задвижку ванную, отворачиваться, когда жена меняет бюстгальтер, убирать руку, если она по неосторожности коснулась кожи другого. И уже многие годы они ежедневно задавали себе один и тот же вопрос: есть ли у супружеской пары хоть малейший шанс выжить в этой телесной глухоте.

Сейчас он смотрел на нее спящую, как смотрел в их самые первые ночи, когда это зрелище давало ему время возблагодарить небо за то, что оно послало ему Мартину. Она наконец отдыхала, эмоционально вымотанная его травмой, из-за которой пришлось разучивать какое-то количество новых жестов: кормить Дидье с ложечки, вытирать ему губы, подносить стакан ко рту. Она, никогда не курившая, зажигала сигарету, чтобы приложить ее к губам мужа, и убирала каждый раз, когда пепел грозил обрушиться. Как он мог так ужасно упасть? А если б он упал на голову? Она, часто мечтавшая вновь обрести свободу, впервые представила себе остаток жизни без него — и эта перспектива ее ужаснула.

Дидье мужественно переносил все испытания вплоть до 2.17 утра, когда у него в промежности возник жуткий зуд. Эту кожную болезнь он подцепил неизвестно где, лет за десять до того, и сколько врачи ни говорили, что анализы ничего не дают, что это совершенный пустяк, что его особенно и лечить-то не надо, само пройдет, непреодолимое желание почесать между ног, с учетом отопления и пота, охватывало его по крайней мере раз в день. Днем чесаться в этом конкретном месте было неловко, и нередко он уединялся в туалете или возвращался в машину ни с того ни с сего и тут же возвращался назад. Единственный способ обеспечить себе относительное спокойствие заключался в тщательном мытье с дерматологическим мылом и затем высушивании с добавкой, в самые жаркие дни, щепотки талька на чувствительную зону, для поглощения пота и смягчения трения. Он, водопроводчик, настоял на установке у себя в ванной биде, к великому удивлению жены, не видевшей в том пользы, — и на самом деле, биде пользовался он один (не биде, а сказка, сделанная по последнему слову техники, он вложил в него все свое мастерство). Утром, после пробуждения, струя воды освежала те места, которые он иногда за ночь расчесывал до крови. В разгар лета ему случалось вечером устраивать сидячие ванны, задним числом награждая себя за потный день, когда он стоически сопротивлялся тяге прилюдно засунуть себе руку между ног.

В 2.23 зуд стал нестерпимым. Он чувствовал, как он нарастает с начала вечера, но держался, как солдатик, который кусает ремень, чтобы не кричать от боли. Его борьба с собой выражалась в холодном поте, в странном дрожании плеч, и все тело требовало избавления с такой силой, что сметало всякое колебание. Он разбудил жену, позвав ее по имени, потом стал умолять ее почесать ему «в промежности», — слово, которому он научился у дерматолога одновременно со словом экзема. Такая изысканность словаря вызвала у нее секундное замешательство: Дидье обычно называл кошку кошкой, а жопу жопой, даже в присутствии едва знакомых людей. Что-то с этой «промежностью» было не так, к чему окольная формула для того, чтобы сказать «почеши мне яйца», зато в неотложности помощи она не усомнилась. Следуя указаниям мужа, она просунула руку в прорезь трусов, потом под мошонку, — жест, который она не делала уже давно. Когда она достигла болезненной зоны, он завопил:

— Сильнее!

Чувство счастья, которое он испытал в эту самую минуту, было так остро, что эрекция наступила немедленно.

* * *

Пытаясь развлечься в борьбе с общей бессонницей, Фред и Магги поздно ночью включили видеокассету. Она чувствовала вину за вранье насчет народной взаимопомощи, за то, что имела секреты от своего монстра-мужа, которого по-прежнему любила. Он, со своей стороны, чувствовал, что неспособен честно ответить на вопрос, заданный ею сразу по возвращении домой:

— Ну, как все прошло с водопроводчиком?

То, как он отделал Дидье Фуркада, могло поставить под угрозу хрупкое равновесие, которое она и Квинтильяни пытались установить. Фред не смел даже предположить, что бы случилось, если бы федералы пронюхали про это дело. Но тут ему особенно бояться было нечего, ужас во взгляде Фуркада гарантировал ему полную тайну насчет того, что произошло в подвале. Фред умел вызывать этот ужас и доводить его до совершенства — так настраивают приемник на точную частоту радиостанции.

В 3.06 Магги наконец задремала на плече у мужа. По окончании титров он осторожно, не разбудив жену, переложил ее голову на подушку и спустился на веранду. Впервые в своей жизни он создавал, а не разрушал, и даже если результат казался в глазах мира смехотворным, он наконец чувствовал, что существует.

В следующей главе я выставлю себя худшей сволочью из всех, кого когда-либо носила земля. Я нисколько не пощажу себя, скажу как можно больше, не кривя душой и не стараясь себя обелить. У вас будет четкое представление о том подонке, который я есть. Но в этой главе мне хочется рассказать как раз о другом. Если присмотреться повнимательней, я — парень неплохой.

Я не люблю измываться над людьми без дела, потому что все мои садистские наклонности удовлетворяются, когда я измываюсь над людьми за дело.

Я никогда не презирал тех, кто меня боится.

Я никогда не желал никому смерти (я решал проблему заранее).

Я никогда не прячу голову в песок.

Я предпочитаю быть тем, кто наносит удары, чем тем, кто радуется, видя, как я наношу удары.

Тот, кто не стоит у меня на пути, не должен ждать от меня ничего плохого.

Я всегда требую своей доли, но восполняю урон, нанесенный напрасно.

На территории, которую я контролировал, на улице не было ни мелких воришек, ни драк, люди жили и спали спокойно.

Я жил, как они говорят, «презирая законы», но не осудят меня только те, кого законы презирают.

Когда я был боссом, я никогда и никому не врал. Это привилегия сильных мира сего.

Я уважаю врагов, которые играют по тем же правилам, что и я.

Я никогда не искал козла отпущения: я отвечаю за ВСЕ.

Фред вытащил лист из машинки, не стал перечитывать, отложив этот момент на потом, и вернулся к Магги, — чтобы заснуть с чувством выполненного долга.

4

Писатель Фредерик Блейк теперь ложился в тот час, когда невротиков будит бессонница, когда детям снятся кошмары, а уставшие любовники отрываются друг от друга. После долгих часов работы только перспектива проснуться и перечитать себя толкала его к кровати. Раньше его ночные занятия варьировались в зависимости от периода жизни и времени года: то пора собирать дань, то развязывать языки или решать судьбу того, по ком звонит колокол. Тяжелый труд требовал немедленного вознаграждения, и тут предлагался выбор между яростными картежными боями, сговорчивыми женщинами и чаще всего чудовищными пьянками, которые, однако, полагалось покидать на своих двоих и прямым, как столб, возвращаться домой. После своего покаяния Фред стал спать, как загнанный зверь, сном, заселенным ужасными видениями, после которого он целый день ходил как зомби. Встреча с «Бразер 900» вернула ему любовь к ночному мраку. Вдохновение при виде белой страницы позволяло ему воскресить былой азарт, ощутить потерянную остроту жизни. В такие моменты ему было абсолютно наплевать, прочтет ли кто-нибудь слова, которые он выстукивает, и переживут ли фразы его самого.

* * *

По дороге в школу Бэль и Уоррен пытались представить себе происходящее.

— Он уже три месяца как запирается на своей поганой веранде, — сказал Уоррен, — наверно, за день по несколько раз прогоняет весь свой словарный запас.

— Скажи еще, что у тебя отец безграмотный…

— Мой отец — типичный американец, — ты забыла, что это такое. Тип, который говорит, чтоб его поняли, а не чтобы придумывать фразы. Которому слово «вы» не нужно, раз можно сказать «ты». Который «живет», «имеет», «говорит» и «делает» и не нуждается в других глаголах. Который не «завтракает», «обедает» и «ужинает», а ест. Для него прошлое — то, что было до настоящего, а будущее — то, что будет потом, к чему еще сложности? Ты прикинь список вещей, которые твой отец может выразить одним только словом «фак»!

— Только, пожалуйста, без ругательств.

— Оно гораздо больше, чем ругательства. «Фак» у него может обозначать: «Господи, ну я и влип!», или «Он у меня еще ответит», и даже «Обожаю этот фильм». Зачем такому типу писать?

— По-моему, хорошо, что папа нашел себе занятие — и ему лучше, и к нам меньше цепляется.

— А меня с души воротит. Только представь себе, как он сидит ночью на веранде и тычет своими здоровенными пальцами в говенную довоенную пишущую машинку. А когда я говорю «здоровенные пальцы», это на самом деле один его указательный палец правой руки, которым он тюкает — тюк, тюк, тюк, — и до каждого следующего тюка добрых десять минут.

Уоррен ошибался. Фред печатал двумя указательными пальцами, честно разделив клавиатуру: левому — до клавиш е, п, и, а правому начиная от н, р, т, с редким вкраплением неудобных слов вроде «раскаяние», которые он печатал целиком левым. На подушечках уже появились небольшие мозоли. Квалификация росла.

Пока его дети добирались до школы, Фред спал глубоким сном и видел себя в саду ньюаркской виллы за рулем мотокультиватора. Странное дело, он подрезал газон во время празднования первого причастия своей дочери, которая ждала, пока отец наконец разрежет торт, гигантский белый куб с красными розами, рисунком в виде чаши и двух золоченых свечек и надписью жженым сахаром «Боже, храни Бэль». Перед их палаццо из розового кирпича беспорядочно парковались кадиллаки и выплескивали десятки нарядно одетых людей, в большинстве своем — полноватых женщин с вуалетками на лицах и мужчин с гвоздиками в петличках; и все они не могли дождаться, пока Джованни соблаговолит спуститься со своей чертовой мотокосилки и разрежет торт для собственной дочери: нашел тоже время приводить в порядок газон! Бэль и Ливия, все более теряясь, приносили извинения, один Джованни ничего не замечал и все разъезжал на своей машинке, время от времени для смеха выбрасывая струю свежескошенной травы на светлые платья дам. Он смеялся, не замечая, как по рядам идет ропот, всех удивляло такое неуважение. Он даже не удосужился одеться по такому случаю и был в тапочках, в коричневых спортивных штанах и в белой нейлоновой ветровке с названием хозяйственного магазина. Гости шептались, искали выход и нерешительно приближались к газонокосилке. Где-то неподалеку звонил телефон. Но где?

Фредерик что-то пробормотал, выныривая из своего кошмара, спросонья замахал руками, но телефон не умолкал. Он нащупал аппарат на столике у кровати.

— Фредерик?

— ?

— Уолберг. Надеюсь, я вас не разбудил, у вас там, должно быть, около одиннадцати.

— Ничего, ничего… — пробурчал Фред, не понимая, сон ли это продолжается или явь.

— Я в Вашингтоне, звонок безопасный. Квинтильяни нас не прослушивает.

— Элайя? Это вы?

— Да, Фредерик.

— Поздравляю с избранием. Я следил за выборами, издалека. Давняя ваша мечта — Сенат. Вы поговаривали о нем, еще когда были в профсоюзе мясников.

— Все это так давно, — сказал Элайя, смущенный упоминанием об этом периоде.

— Я слышал, вы теперь специальный советник президента.

— Ну… меня иногда приглашают в Белый дом, но только на коктейли. Расскажите про себя, Фредерик. Франция!

— Есть и хорошие стороны, но я не чувствую себя как дома. «There is no place like home»[8] — как говорится в фильме «Волшебник из страны Оз».

— Что поделываете?

— Ничего особенного.

— Говорят, вы… пишете.

— ?

— …

— Да просто от нечего делать.

— Говорят, это мемуары.

— Слишком громко сказано.

— Я считаю, это хорошее начинание, Фредерик. Вы — человек, способный на многое. И как продвигается дело?

— Да несколько листов… Так, отрывки, наброски.

— И вы рассказываете… все?

— Как я могу все рассказать? Если я хочу, чтобы мне поверили, в моих интересах держаться в стороне от правды, иначе меня примут за фантазера.

— Значит, вы хотите, чтоб вас прочли.

— Я не думал о том, чтоб печататься, это было бы слишком претенциозно. По крайней мере, пока об этом речь не идет.

— Фредерик… наш разговор внушает мне некоторые опасения…

— Успокойтесь, Элайя, единственные подлинные имена, которые я даю, — это имена мертвецов. А эпизод с фрахтовкой компании Пан Америкэн и грузовых рефрижераторов я слегка изменил, так что спите спокойно.

— …

— К чему мне терять последних оставшихся друзей, Элайя. Пока ФБР носит меня на руках, пока обеспечивает безопасность, пусть и не тратя на это больших денег, — к чему мне искать неприятности?

— Конечно… конечно…

— А если ветераны решат в такой-то раз отметить годовщину высадки на Омаха-бич, поезжайте с ними и зайдите пожать мне пятерню.

— Хорошая мысль.

— До скорого, Элайя.

Фред повесил трубку, совершенно ободренный. Его писательская репутация начинает утверждаться в Сенате, в министерствах и в самом Белом доме. Дядя Сэм получил уведомление.

* * *

Лежа на скамейке, которую никто у него не оспаривал, Уоррен записывал в блокнот то, что приходило ему в голову. Стояло 3 июня, воздух свободы гулял по лицею, младшие возились во дворе, старшие — кто сидел дома и зубрил, кто валялся на газонах и изображал влюбленных, а кто захватывал спортивные площадки и устраивал там внеплановые турниры по футболу или теннису. Но по традиции самые активные занимались подготовкой выпускного спектакля.

С давних пор город Шолон-на-Авре традиционно праздновал Иоаннов день и предлагал кроме парада местных костюмов настоящую ярмарку на площади Освобождения, которая длилась весь ближайший к 21 июня уикенд. По этому случаю администрация лицея приглашала родителей учеников в парадный зал на спектакль, подготовленный силами их отпрысков, и все увлеченно готовились к этому событию. Праздник начинался выступлением хора, затем шла небольшая пьеса в исполнении учеников из театрального кружка, и заканчивалось все уже два или три года показом цифрового фильма, снятого учениками выпускного класса. Любая интересная мысль приветствовалась, всякая энергия использовалась, и те, кто предпочитал высказываться, не поднимаясь на сцену, участвовали в издании уже приобретшей известность «Газеты Жюля Валлеса», печатного издания лицея. Там публиковались лучшие сочинения года, статьи, написанные добровольцами, игры, ребусы, шарады, сочиненные детьми, и целый разворот комиксов, выполненных под руководством учителя по рисованию. Там выражали себя те, кто думал, что не умеет это делать, и каждый год в куче участников обнаруживалось несколько талантов. Сюда-то и заманили Уоррена.

— Напиши нам что-нибудь по-английски. Что-нибудь короткое, смешное, понятное всем, или просто каламбур, как хочешь.

Каламбур… Как будто ребятня из Шолона, да даже и преподаватели английского, сколько б дипломов у них ни было, могли хоть что-нибудь понять в юморе Нью-Джерси! Это смесь цинизма и насмешки, которая выковывается ударами кулака в морду, на перекрестке рас, на фоне унылого городского пейзажа. Полная противоположность Шолону! Этот юмор иногда был последним прибежищем отверженных, их единственным достоянием. В Ньюарке бойкий ответ мог избавить от удара ножом под ребро или утешить, если вы его получили. Эти юмористы не читали классиков, но классики умели вдохновляться их творчеством. Хорошая доза иронии, несколько эвфемизмов, капля абсурда, щепотка литот — и дело в шляпе, но чтобы носить эту шляпу, надо было испытать голод и страх, поваляться в канавах и побывать во многих переделках. И как пуля, не попавшая в цель, неудачная реплика чаще всего оказывалась фатальной.

В ожидании вдохновения Уоррен лежал на скамейке и рылся в воспоминаниях. Он вспомнил, как был в Ньюарке, у дяди или тети, в доме, полном людей, но не очень гостеприимном, несмотря на всеобщее доброе настроение.

Видимо, там была свадьба, какое-то радостное событие. Двоюродные братья и сестры в нарядных костюмчиках и платьицах. Уоррен с ними не играет, он в стороне, его, как всегда, тянет к взрослым, особенно к друзьям его героя-отца. И близко не представляя себе род их занятий, он уже восхищается их статью, гордой посадкой головы, мощным телосложением. Они всегда вместе, смеются, подтрунивают друг над другом, как большие дети, — они и есть дети. Уоррен уже чувствует себя одним из них. Чтобы услышать их разговоры и, может быть, подслушать какой-то секрет, он приближается к ним, не обнаруживая себя. Его не замечают, он проскальзывает за креслами. Он встает не близко к центру комнаты, где восседает странный человечек, гораздо старше и худее остальных, седоволосый, на голове — небольшая шляпа. Если б не шляпа, его можно почти испугаться. Слыша, как отец обращается к нему, понизив голос, Уоррен понимает, что речь идет о важной персоне. Значит, вот он какой, Дон Мимино, про которого даже самые главные шефы говорят с уважением. В душе Уоррена борются страх и восхищение, он прислушивается: мужчины говорят об опере. Его отец иногда слушает оперу, как и другие, и бывают вечера, когда у него почти что слезы на глаза наворачиваются. Наверно, все дело в итальянском языке. Дон Мимино спрашивает, что играют в нью-йоркской Метрополитен-опере. Ему отвечают:

— Вам не понравится, Дон Мимино. Сегодня дают «Бориса Годунова», это один русский сочинил.

И Дон Мимино, не задумываясь, парирует:

— Boris Godounov? If it's good enough for you, it's good enough for me.

«Если вам годится, то и мне подойдет».

И все мужчины хохочут.

В башке у пятилетнего пацана проносится шквал. Годунов превратился в Good enough. Слова, перевернувшись, приобрели другой смысл, и этот новый смысл пронесся со скоростью света. Уоррен почти физически ощутил совершенство, идеальное сцепление мысли, прекрасное и резкое осознание собственного разума. Поймав на лету остроту, он словно лишился невинности; слово и ирония слились, мысль обратилась в баллистику, и все это доставило ему невероятное наслаждение. Больше ему не надо прятаться за креслом. Теперь место в братстве положено ему по праву. Его взгляд на маленького худого человечка разом изменился: Дон Мимино только что единой фразой заткнул всем рот, доказал неизменную живость ума и подтвердил свою роль главы клана. Сомнений не было, человек, владеющий таким оружием, непобедим. Для Уоррена отныне ничто не будет таким, как раньше, и речи нет о том, чтобы упустить заключенную в словах силу и хитрость. Он быстро выучился искусству резюмировать мир в одной-двух коротких фразах, схватить смысл, задать перспективу.

Годы спустя этот чуть отстраненный взгляд частично помог ему пережить болезненные события изгнания, укрыться за стеной иронии: то была его личная манера оставаться нью-йоркцем.

Сегодня, когда он с блокнотом в руке валялся на скамейке, это Good enough казалось ему почти натужным, годным лишь на то, чтобы избавить от навязанного задания для их дебильной газеты. Учителя поздравят его с такой находкой. Он даже укажет в виде автора себя. Да и кто это сможет оспорить?

* * *

Фред шел вдоль берега Авра, вверх по течению и при каждом шаге выдирал сапоги из грязи, в которую их засасывало по щиколотку. На другом берегу реки стоял рыбак, прямой, как столб, в зеленом прорезиненном плаще, и удил на муху; он махнул ему рукой. Фред не ответил и пошел дальше, колючие ветки хлестали по щекам, дыхание, после стольких месяцев сидячего образа жизни, сбивалось. Под предлогом того, что ему пора сменить обстановку и выйти с веранды. Фред добился от Ди Чикко разрешения погулять по лесу. Фэбээровец саркастически смотрел, как он отправляется в путь, надев ветровку и резиновые сапоги, готовый впервые встретиться лицом к лицу с нормандской природой. Фред отлично прожил бы и без нее, сама идея экскурсии в лес абсолютно не казалась ему привлекательной. В Ньюарке его редкие буколические эксперименты обычно заканчивались возле ямы в два метра длиной и три глубиной, чаще всего для захоронения в ней типа, плавающего в собственной крови и не способного уже копать яму самостоятельно. Джованни с кем-нибудь из подручных, вооружившись лопатой и киркой, терпеливо делали дело, болтали, чтобы не думать об усталости, мечтали выпить бурбон в клубе, где есть девки.

Непролазная канава заставила его отойти от речного рукава, и, беспрестанно бурча, он решил срезать кусок, пройти напрямик, через поле пшеницы. Его с детства научили срывать запретные плоды городских джунглей, но никто не обучил его терпеливому обращению с землей. Фред всегда умел собирать жатву, не нуждаясь в посеве, и доил, не задавая корма. Боясь заблудиться, он добрый километр шел по проселочной дороге, пока не наткнулся на табличку, которую искал: Сортекс Франс, Шолонский производственный комплекс, вход только для работников завода.

Завод был новый, не такой уж большой, но уже грязный, несмотря на цвет, специально подобранный, чтобы сливаться с грязью. Пришлось проложить две асфальтовые дорожки для въезда в зону парковки: одну для грузовых машин, другую для служащих — и обнести все здание решеткой пятиметровой высоты, чтобы перекрыть доступ посторонним, — Фред мысленно спросил себя, кому придет в голову нелепая мысль сюда забраться. На верху главного здания виднелся логотип фирмы по производству удобрений «Сортекс» — белый овал, повторявший форму буквы С.

Пытаясь объяснить нарушения в работе водопровода, Фред проявил терпение, любознательность и даже настоящую добрую волю, сам поражаясь тому, что все эти качества у него обнаружились. Печальной памяти визит водопроводчика Дидье Фуркада он воспринял как вызов: проникнуть в тайны гнилой воды. В свое время, когда Джованни Манцони задавал вопросы, он получал ответы, даже не прибегая к насилию, чаще всего излишнему. Теперь требовались другие средства, возможно, их стоило изобрести, имел значение только результат. Как смириться с тем, что сегодня от него что-то скрывают? Только не после того, как он был гангстером и хранил самые страшные секреты. Только не после того, как он узнал тайные пружины ФБР, не после того, как сам стал государственной тайной. Не после того, как в одиночку был причиной для беспокойства того небольшого мирка, что суетится вокруг Белого дома. Кто сегодня осмелился играть с ним в тайны, как эта темная жижа, которая периодически течет у него из крана? После расспроса соседей, единодушно считавших, что появление проблем совпало со строительством завода «Сортекс», Фред прежде всего решил определить, где тут домыслы и где истина. Магги обратилась в мэрию, которая направила ее к другим водопроводчикам, которые тоже были знакомы с проблемой и не могли ее решить. Она попросила у Квинтильяни навести справки насчет очистных сооружений и тут не получила результата: станция была новая и самая современная. Фред, вне себя от всеобщей инертности, окружавшей проблему воды, требовал если не виновного, то хотя бы рациональное объяснение. Ничто не казалось ему нестерпимей уклончивости и крючкотворства, с которыми он сталкивался каждый раз, когда требовал разъяснений, у него возникало чувство, что перед ним — призрачные структуры, пустые кабинеты, службы, которые гоняют его по кругу, и эта негласная административная манера посылать его куда подальше сводила его с ума.

Собратья по несчастью, жители того же прибрежного квартала частных домов, пересказали ему историю собственных демаршей. Гораздо серьезней, чем эта вода, иногда приобретавшая цвет и запах навозной жижи, было то, что люди стали замечать в семье различные недомогания (желудочные расстройства, головные боли) и быстро объединились в оборонительный комитет. Написав несколько петиций, одна из которых была направлена министру окружающей среды, с трудом и после долгих месяцев требований они добились разрешения направить воду на анализ в лабораторию департамента, которая обнаружила «высокий титр кишечной палочки». А также «сильное бактериальное загрязнение» и «несоответствие воды бактериологическим нормам». После обнародования таких результатов пришлось вмешаться мэру, но вместо того, чтобы дойти до истоков зла, он приказал соответствующим службам муниципалитета вылить в место забора воды хлорку. После чего следующий анализ показал, что вода «соответствует», и, по мнению мэра, дело на этом можно было закрыть. Единственная правдоподобная гипотеза далась жителям прибрежных домов ценой упорства. Они узнали, что завод «Сортекс», смешивая химические и природные удобрения, промывал чаны водой, забранной из Авра, а использованную воду сливал в танки, расположенные под землей. Эти самые танки, недостаточно герметичные из-за отсутствия слоя необходимой изоляции, пропускали загрязненную жидкость в водоносный слой, который снабжал Шолон питьевой водой.

Несмотря на жалобы и угрозы подать в суд, жители квартала Фавориток не смогли ничего добиться. Разбирательство тянулось уже почти два года, что никого не смущало, ни мэра, странным образом остававшегося в стороне, ни промышленные круги, ни даже санитарную службу, объявившую, что она бессильна. «Шолонский рожок», устав от битв, перешел к другим актуальным темам. Жители берегового района словно сами вязли в трясине, они отчаивались и тратили безумные деньги на покупку питьевой воды.

Фред, со своей нерастраченной еще энергией, нуждался вовсе не в козле отпущения, а в конкретной реальности, за которую можно было бы уцепиться, — а что там дальше, он сообразит. Он был даже готов прикинуться сознательным гражданином и сообщить о недочете, о недосмотре, о техническом сбое, мимо которого прошли специалисты. По большому счету, он плевать хотел и на «Сортекс», и на его деятельность, и на загрязнение, которое она причиняла, — какое, к черту, было Фреду дело до проблем экологии, до вымирающей планеты, до того, что сделала с ней погоня за прибылью. Цель оправдывает средства, и цель может быть только одна — деньги, прежде всего, превыше всего, раз и навсегда, слишком долго он жил по такой логике, чтобы теперь поставить ее под сомнение. Он не хотел совать свой нос ни в чьи дела, это время прошло, он просто хотел разобраться: связана как-нибудь компания «Сортекс» с той мерзостью, которая течет из кранов? По слухам, ответ был «да», но ему нужны были доказательства.

Для начала он решил обойти вокруг завода, который посреди рабочей недели казался пустым. Он шел вдоль решетки, ограждавшей паркинг доставки, где возвышалась стена из плит, высотой в несколько метров. Он вышел к штабелям металлических бочонков и канистр синего, красного и зеленого цвета с логотипами различных марок масел и бензина. На северном фасаде завода он увидел тележки с огромными кубами, замотанными в белый пластик, которые он счел товаром, готовым к погрузке. Немного дальше, на задворках главного здания, виднелись три огромные армированные емкости, по форме напоминавшие элеваторы для зерна, их содержимое высыпалось прямо внутрь завода. Фред завершил обход у закрытой решетки входа для персонала и совершенно пустого паркинга.

Видимо, на том и полагалось закончиться его крестовому походу.

Ни слова сказать, ни рукой махнуть, ни сразиться, ни обсудить, ни договориться, ни убедить, ни дать убедить себя. Не понять, на что нужны эти тонны оборудования, ни кому от них какая польза. Не встретить ни души, хоть какого-нибудь служащего, который отослал бы его к начальству, а то — к начальству повыше, к директору. Фред готов был дойти до самого верха.

Под грузом внезапно навалившегося отчаяния он сел прямо на гравий, привалившись спиной к стойке металлического забора. Он довольно долго ждал, скрестив руки на груди, задумавшись, не находя оппонента, не видя ориентиров в привычной логике агрессии. Жизнь гангстера научила его одному: за любой структурой, какой бы крупной она ни была, всегда обнаруживаются люди. Люди, которых встречаешь на улице, люди с известными именами, с открытыми лицами, люди неуязвимые и все-таки погрешимые, потому что они люди.

Завод «Сортекс» был одним из многочисленных филиалов огромной группы, базировавшейся в Париже, которая сама была одним из подразделений конгломерата, действовавшего во множестве различных секторов экономики и представлявшего собой каскад холдингов и хитросплетение долевых паев, — разветвленную империю с щупальцами, действовавшими при попустительстве правительств разных стран, а также административный совет, даже не подозревавший о существовании какого-то там завода «Сортекс», который мог быть перепродан в любой момент по воле арбитражного перераспределения активов, чистки портфеля деловых бумаг, программы отзыва инвестиций или же решения, исходящего из страны, где никто и слыхом не слыхивал про нормандские рощи и ручейки.

Фред удостоверился в том, что мир, к которому его теперь приговорили, мир закона и морали, на самом деле полон ловушек, расставленных безликими врагами, и всякая борьба против них смешна.

И пока эта гигантская бородавка из ребристого алюминия и токсических веществ, торчащая посреди леса, остается безлюдной, пока нет возможности дойти до самого большого босса, Фред будет сталкиваться с тем, чего он опасался больше всего на свете: с произволом.

Сидя на земле, он чувствовал себя до обидного простым человеком. Казалось бы, ничего страшного. Он ненавидел, когда ему об этом напоминали.

* * *

В Шолоне-на-Авре никогда не было настоящего кинотеатра. В каждом поколении находился энтузиаст и вел старый добрый киноклуб, собиравшийся в актовом зале мэрии. Несмотря на пророчества кучки депутатов («Это проигранная битва!»), пять десятков активистов набиралось всегда, независимо от программы, два раза в месяц, что позволяло свести концы с концами и посрамить ворчунов. Ален Лемерсье, бывший учитель и завзятый киноман, выбирал фильмы, печатал афишки и организовывал обсуждение после просмотра. Любовь к кино он унаследовал от тех ненормальных, что бороздили провинцию, показывая фильмы Марселя Карне и Саша Гитри в сараях и приемных залах мэрий; от тех психов, что собирали зрителей по полям и кухням ферм и принимали их, не заботясь о выручке, потому что никто на самом деле не платил, цель была не в том. Энтузиасты волшебного фонаря получали свое вознаграждение в виде смеха при появлении Мишеля Симона в «Будю, спасенный из вод»[9] или слез в финальной сцене «Гроздьев гнева».[10] Помня об этом, Ален Лемерсье принял эстафету в Шолоне и стал выбирать для просмотров авторское кино и забытые классические ленты, дававшие повод для дебатов, которые и удерживали в зале большинство зрителей. Обычно ему удавалось пригласить гостя, способного как-то по-особому осветить тему, — все вспоминали вечер, когда была заполнена добрая половина зала по случаю показа «Огненных колесниц»,[11] истории двух молодых бегунов на средние дистанции, которые постоянно соревновались друг с другом. Ален пригласил тогда местную знаменитость, господина Мунье, чья карьера бегуна под старость вышла на новый виток по случаю Олимпийских игр для сениоров. На другой памятный вечер ему удалось привезти из Парижа специалиста по вундеркиндам для увлекательнейшего спора вокруг фильма про умственно отсталого ребенка, в котором внезапно открылись чрезвычайные дарования. Если не удавалось найти докладчика, Ален подбадривал задававших вопросы и старался, чтобы те, кто имел свое мнение, отвечали на них: он вел вечер.

Нью-йоркский писатель, поселившийся в Шолоне, оказался идеальным поводом пересмотреть американскую классику. Недолго думая, Ален схватил телефонную трубку и пригласил Фреда, расписав тому лучшие моменты своего небольшого кинозаведения.

— Для нас будет огромной честью, если вы согласитесь стать нашим следующим гостем.

Дебаты в киноклубе? И Фред? Человек, не мыслящий фильма без банки пива в руке, без кнопки «пауза», чтобы пойти пошарить в холодильнике? Человек, скучающий, если нет взрывов и перестрелки? Человек, засыпающий на романтических сценах? Человек, не научившийся читать субтитры и видеть картинку одновременно? Какие дебаты, какой киноклуб?

— А что за фильм?

— Я думал взять фильм «И подбежали они»,[12] Винсенте Минелли.

— А оригинальное название?

— «Some came running».

— Что-то припоминаю… Там кто играет — Синатра или Дин Мартин?

— Оба.

Ален Лемерсье, сам того не подозревая, попал в десятку. Для итальянца из Нью-Джерси, тем более связанного с Onorevole Societa, Фрэнки и Дино пребывали в статусе героев.

— Напомните мне, о чем там.

— Писатель, ветеран войны, возвращается в родные места с недописанным романом. Все считают его неудачником, кроме одной женщины, которая пытается его ободрить.

— Писателя играет Фрэнк?

— Да.

Расчувствовавшись, Фред обещал подумать, потом повесил трубку и остался у телефона, который, несомненно, должен был тут же зазвонить снова.

— Алло? Фред?

— Вы кто, Плуто или Динго?

— Ди Чикко. Это что еще за «я подумаю»? Вы что, спятили?

— Я с шестерками не общаюсь, дайте послушать пленку Квинтильяни, пусть перезвонит.

Он резко и оскорбительно бросил трубку. Учитывая высокие технологии, которыми располагали Капуто и Ди Чикко, их шеф Квинтильяни испытает, в свою очередь, изумление не позднее чем через минуту, в какой бы точке планеты он ни находился. Когда-то для слежки за ним и для получения показаний ФБР использовало параболические антенны, лазеры, спутники, а также микрофоны, умещавшиеся в родинке, камеры — в дужках очков, и кучу других игрушек, которых не выдумать и сценаристам Джеймса Бонда.

— Скажите, Фред, вы сошли с ума? — произнес Квинт.

— К чему обижать славного мужика и рисковать стать непопулярным.

— Непопулярным? Если бы эти люди знали Джованни Манцони, жулика и убийцу, я бы дорого не дал за вашу популярность. Вы не писатель, Фред, вы всего-навсего дерьмо, которому удалось спасти свою шкуру, не забывайте об этом.

Фред и Том уже давно перебрали все варианты в чисто формальных словесных стычках. Теперешняя их игра требовала высокой точности и постоянной тренировки.

— Одного я никак не могу понять, — продолжал Том, — что вы намерены делать во время дебатов, какими бы они ни были? Совершенно на вас не похоже.

Он был прав. Дебаты? Обмен мнениями? Действительно, это было совершенно не в его стиле — ни обмен, ни мнения. Джованни Манцони проповедовал искусство красноречия ударами лома, и радости диалектики обычно выражались в поисках аргументов от паяльника до дрели. Фред с удовольствием отправил бы Алена Лемерсье подальше, если бы тот не заговорил про «писателя, которого все принимают за неудачника». Он свою долю получил с лихвой. Кто лучше Фреда знает эту тему — на много километров вокруг? Словно мало просто писать, чтобы чувствовать себя писателем, — пришлось еще заполучить и писательские проблемы. И он познакомился со всеми тревогами человека, рассказывающего про себя, одинокого в своей каморке, непонятого, взыскующего правды, не всегда пригодной для изложения.

— Я сначала пересмотрю фильм на видео, Том, приготовлю кучу интересных вещей для рассказа. И вы пойдете на этот просмотр со мной, я скажу, что вы мой друг. За это я обещаю абсолютно честно написать ваш портрет в своих мемуарах.

Квинтильяни, не ожидавший такого двусмысленного довода, рассмеялся.

* * *

Магги не станет присутствовать ни на просмотре, ни на дискуссии. После долгого дня, посвященного административной работе в Народной взаимопомощи (взыскание долгов, бухгалтерия, планирование работы на будущее), она вызвалась помогать в организации ужина на восемьдесят человек в столовой технического лицея Эвре. Стоя на раздаче, за рядом сдвинутых пластиковых столов, она наполняла тарелки голодных людей и спрашивала себя, сколько нужно разложить горохового пюре, чтобы стереть ее долг перед человечеством. В ее душе горело призвание сестры милосердия на поле боя, и она помогала одновременно и на кухне, и на раздаче, на разгрузке и погрузке машин, на сборе и на мытье посуды: она работала, как настоящий спортсмен, стремящийся побить рекорд. Она полагала, что в самоотверженности надо упражняться, как в виде спорта, — разминка, работа, ускорение, и если тренироваться регулярно, можно стать чемпионкой. Когда столовая опустела, ей пришлось признать очевидное: подвиг доставлял определенное удовольствие. Вооружившись губкой, она самозабвенно набросилась на пустую кухню. Давно пора было закатать рукава, испортить руки, поцарапать, задубить. История знавала блестящие прецеденты.

* * *

В сумерках гигантского актового зала зрители ждали, когда Ален Лемерсье начнет свое вступительное слово. Эти пятьдесят неизменных зрителей присутствовали, несмотря ни на что, и на самом деле образовывали настоящий клуб. Ни в коем случае они не пропустили бы этот ритуал, коллективную концентрацию, немыслимую ни в каком другом месте, волнение, которое вызывал только большой экран. А еще приятно было вернуться к реальности и сопоставить свои мнения сразу после окончания фильма. Само то, что они покидали уютные гостиные и телевизоры, чтобы посмотреть фильм в зале, уподоблялось для них акту неповиновения.

Томас Квинтильяни и Фредерик Блейк, сидя в зале бок о бок, с трудом скрывали один — нервозность, другой — радостное возбуждение. Сыщик опасался вопросов, которые могут обрушиться на его подопечного, даже самых безобидных. Одновременно он чувствовал, что включение Фреда в сообщество воспринимается начальством как гарантия благополучного завершения дела. Как-то так криво выходило, что эта ворованная репутация писателя-самозванца по-своему доказывает, что ему, Тому Квинту, удалось сделать из бывшего жулика уважаемого человека, а тем более в такой стране, как Франция, — просто чудо. Фред, со своей стороны, несколько раз пересмотрел фильм на видео, для того чтобы заранее представить себе дебаты, и чувствовал готовность привести некоторое количество аргументов домашней заготовки, а также выдать готовые ответы на вопросы, которые не преминут ему задать. Он даже придумал, что начнет свое выступление цитатой, которую Уоррен откопал в интернете: «Женам писателей не понять, что когда их мужья смотрят в окно, они работают». Для него фраза резюмировала всё непонимание его работы домашними, их скрытую манеру не признавать его в качестве автора. Сегодня вечером, выступая перед первой своей «официальной» публикой, он сможет наконец расквитаться с теми, кто сомневается в его праве на творчество. Том Квинтильяни, его самый главный враг в мире, будет единственным тому свидетелем.

Лемерсье скрылся в проекционной и что-то тянул с началом фильма, в рядах зрителей роптали.

— У нас бы давно убили механика, — прошептал Фред.

Том, несмотря на долгую привычку ждать, мысленно с ним согласился. Лемерсье появился, развел руками в знак полной беспомощности и поднялся на сцену сделать объявление.

— Друзья мои! В кинофонде произошла ошибка. Бобины, которые мне доставили, не соответствуют запланированному фильму. Такое с нами не в первый раз…

Два раза в год это случалось непременно. В ноябре прошлого года в коробках от «Фантастического путешествия» Ричарда Флейшера прибыл «Охотник на оленей» Майкла Чимино, а за несколько месяцев до того вместо просмотра американского документального фильма «Парк наказаний» клубу пришлось довольствоваться «Розовой пантерой»!

Но для того, чтобы выбить Алена из седла, нужны были средства посильнее: он умудрялся, жонглируя на грани фола, оправдывать изменения в программе, импровизировать новую презентацию, даже проводить параллели между двумя фильмами. Этот спортивный прыжок в сторону с приземлением на обе ноги стал настоящей специальностью ведущего киноклуба.

— Нам здесь больше делать нечего. Пошли домой.

Ален рассыпался в извинениях перед гостем, предложил договориться насчет следующего сеанса, и Фред, расстроенный, что не может подняться на сцену, без слова направился к выходу. Том предложил ему зайти куда-нибудь в центре пропустить по стаканчику.

— Останьтесь хотя бы на фильм, — сказал Ален, — у нас будет тоже американский фильм, с субтитрами, так все-таки получится, что вы не зря пришли.

Фред шагал следом за Квинтильяни. Сходят, успокоят нервы парой стаканов бурбона, он станет доставать Тома вечной песней про старые добрые времена, а потом они вернутся на улицу Фавориток как добрые соседи, какими они и являются.

— Оставайтесь, — повторил Лемерсье, — я уверен, фильм вам понравится, это «Хорошие парни» Мартина Скорсезе, про нью-йоркскую мафию. Увидите, фильм очень забавный и поучительный.

Фред внезапно застыл как вкопанный, сунув руку в карман куртки, замерев на середине жеста. Взгляд не соответствовал выражению лица.

Как всякий офицер ФБР, Квинтильяни умел не показывать удивления и встречать неожиданности хладнокровно и методично — он был из тех, кто умеет дышать животом, если вдруг дуло 45-го калибра уткнется ему в затылок. Но именно в эту секунду и несмотря на всю свою невозмутимость в непредвиденных обстоятельствах, он ощутил одновременно и жар во всем теле, и ледяной ветерок на пояснице: на лбу выступил пот.

Фред не смог скрыть недоброй усмешки:

— Мы не так уж торопимся, Том…

— По-моему, лучше пойти домой. Вы же этот фильм видели? Зачем смотреть еще раз?

Как все мафиози, Фред обожал фильмы про мафию, и первым в списке шел цикл о «Крестном отце». Это был их эпос, цикл подтверждал их существование на земле и делал привлекательными в глазах мира. В кругу своих собратьев они ничто не любили так, как примерять на себя диалоги из фильмов, разыгрывать сцены и, иногда в одиночку просиживая ночью перед экраном, оплакивать смерть Вито Карлеоне в исполнении Марлона Брандо. Все остальные фильмы казались им набитыми несуразностями, в большинстве — просто смехотворными, с их опереточными киллерами и крикливыми костюмами. Американский кинематограф штамповал эти глупости десятками в год — анахроничные, гротескные, оскорбительные для людей Семьи — настоящих, которые не любили, чтобы их образ высмеивал Голливуд. И тем не менее эти карикатурные поделки прославляли их так же, как и престижное кино, сделавшее их полубогами.

В том числе и «Хорошие парни» Мартина Скорсезе.

Фред знал фильм почти наизусть и ненавидел его по сотне причин. В нем гангстеры сводились к их подлинной сущности: подонки, чьей единственной мечтой в жизни было припарковаться там, где запрещено, подарить самую дорогую шубу жене и главное — не вкалывать, как миллионы кретинов, которые каждое утро встают, чтобы заработать свою жалкую получку, а не валяться по полдня в постели на золоченой кровати. Вот это и есть мафия, и фильм «Хорошие парни» наконец-то сказал это. В отсутствие ореола легенды миру являлись их глупость и жестокость. Джованни Манцони, Лукка Куоццо, Энтони де Биэйз, Энтони Пэриш и вся банда отныне знала, что их нимб плохих парней никогда не будет сверкать, как прежде.

Так почему здесь оказался именно этот фильм?

Случайность? Обычная замена? Забавный случай, который следует отнести на счет человеческой ошибки? Почему не другой фильм, любой из тысяч возможных? Не «Правила игры»? Не «Лоуренс Аравийский»? Не «Большая прогулка»? Не «Горячие девчонки»? Не «Плоть для Франкенштейна»? Почему именно «Хорошие парни», этот фильм-зеркало, возвращавший Фреду столь ненавистный и столь справедливый образ?

— С удовольствием посмотрю фильм еще раз, — сказал он Лемерсье и вернулся на место. — Я мало что знаю про эти гангстерские истории, но попробую ответить на вопросы во время обсуждения.

Ведущий, радуясь, что спас положение, вернулся в проекционную. На редкость униженный, Том вынужден был подавить вспышку ярости, способную отправить Фреда на пол в глубоком нокауте. А тот смаковал эту ненависть как драгоценный ликер: любой шанс увидеть Квинта в таком состоянии был временным выигрышем в их поединке. Тем самым Фред получал возможность по-своему расквитаться за фильм, лишивший его имиджа заслуженного бандита, чтобы выставить заурядным кретином.

— Чем злиться, скажите лучше, Том, вы-то фильм видели?

Квинтильяни не был человеком досуга, он не любил ни рыбалку, ни туризм, а спортом занимался исключительно для поддержания формы. Он проводил редкое свободное время за чтением эссе, неизменно так или иначе затрагивавших его профессиональную деятельность. Кино? Воспоминания о драйв-инах, где фильм был не так важен, как девица на заднем сиденье, или просмотр фильмов в комнатах отдыха во время учебы и особенно множество фильмов, по его мнению, совершенно неинтересных, которые показывали во время большинства его поездок на самолете. Однако «Хороших парней» он смотрел, как и множество других фильмов про мафию, — для информации. Ему необходимо было знать, что за кумиры у тех типов, которых он выслеживает, понимать их язык, улавливать словечки, до которых кинематограф был великий охотник.

— Вы действительно хотите в это играть? — прошептал он на ухо Фреду.

Тот знал лексикон Тома назубок и перевел вопрос так: «Поганый засранец Манцони, только попробуй что-нибудь выкинуть, и я тебе так подгажу жизнь, что ты пожалеешь, что не подох в тюрьме».

— Для вас это будет поводом задать мне ряд вопросов, которые вас подзуживают уже давно, и может быть, сегодня вы получите ответы, Том. Разве не стоило из-за этого выйти из дома?

Намек, который Том воспринял в настоящей форме: «Пошел ты в задницу, ищейка поганая».

Свет погас, наступила тишина, и белый луч высветил экран.

* * *

Магги поставила машину перед домом и махнула рукой Винсенту, который стоял у окна и курил сигарету. Она вошла в гостиную, тут же рухнула на диван и закрыла глаза, по-прежнему ощущая, что она только что побывала в Зазеркалье. На обратном пути она невольно вспомнила зал в Ньюарке, который арендовало местное отделение Армии спасения, и где ежедневно собирались бродяги, нищие-бомжи. Деревянные столы, скамейки, и все эти люди, сидящие там часами, спасаясь от уличного холода, скуки, страха перед людьми и особенно голода. Через грязное стекло она заглядывала в этот аквариум нищеты и почти зажимала себе нос, воображая, какая вонь стоит внутри. Пару раз она хотела войти в эту дверь, испытать головокружение при виде самого худшего, и мешала ей сделать этот шаг не боязнь столкнуться с человеческим падением, а странное ощущение, что она в отречении от самое себя зашла дальше их. Эти мужчины и женщины с всклокоченными волосами сохраняли своеобразное достоинство. Она — нет. Принять жизнь и ценности Джованни Манцони значило утратить всякое уважение к себе. Если бы местные оборванцы догадались, какой жизненный крах пережила эта красивая дама в меховом манто, они бы сами подали ей милостыню.

* * *

На выходных титрах Лемерсье вернулся на сцену и взял микрофон, чтобы сообщить несколько общих сведений о фильме и о режиссере. Прежде чем передать микрофон тому, кто захочет подхватить тему, он обернулся к Фреду и пригласил его к себе на сцену. Ему похлопали для бодрости, и, как обычно, первый вопрос задал сам Лемерсье.

— Когда человек живет в Нью-Йорке, ощущает ли он присутствие мафии так, как любит нам показывать американский кинематограф?

Рефлекторным жестом, выражавшим тревогу. Том поднес руку к кобуре.

— Присутствие мафии? — повторил Фред.

Он едва понимал вопрос, слишком абстрактный для него, — это было все равно, что спросить у него, ощущает ли он небо над головой или землю под ногами. Онемевший, с микрофоном в руке, он почувствовал, что выглядит смешно, и принял задумчивый вид.

Присутствие мафии…

Ален понял это как некую робость, связанную с языковым барьером, и пришел ему на помощь.

— Типов, вроде трех гангстеров из фильма, можно встретить на улице?

Можно ли их встретить на улице?

За этим вопросом Фред увидел пропасть, которая навечно отделила его от остального человечества, от тех, кто ходит по правильной стороне тротуара. Фигура гангстера завораживала честных людей, но исключительно в качестве ярмарочного монстра.

Квинтильяни чуть не поднял руку, прося слова. Не чтобы положить конец этому балагану, а чтобы прийти бедняге на помощь. Это тебе не то что в одиночку сидеть на веранде и корчить из себя умника, рассказывать свою правду по ночам, старой железяке, тоже герой нашелся… А ты ответь за свою гангстерскую жизнь, стоя на сцене перед пятьюдесятью зрителями, с микрофоном в руке, — это как снова встать перед большим судом присяжных. Фред был как мальчишка, который дома считает, что прочесть вслух стихотворение — плевое дело, а оказавшись у доски, забывает, как его зовут.

Публика перешептывалась, возникла неловкая пауза. Ален искал доброе слово ободрения. Можно ли их встретить на улице? Как ответить на такой, на первый взгляд, невинный вопрос, а на самом деле такой прямой? Под огнем взглядов Фред подумал было солгать, заявить, что бандиты невидимы, сливаются с обстановкой, как хамелеоны, так что люди не знают, действительно ли они существуют или вообще они выдумка сценаристов, как ходячие мертвецы и вампиры. На этих словах он распрощался бы со сценой и уполз к себе на веранду, дав слово никогда оттуда не вылезать.

— В начале фильма, в первой сцене в баре, есть тип, который появляется в кадре со стаканом в руке, его не называют по фамилии, он в желтой рубашке с закатанными рукавами и серой жилетке. Этот тип действительно существовал, его звали Винни Капрезе, его можно было встретить в районе Хестера, в кофейне под названием «Кафе Тромбетта». Каждое утро он выпивал чашку крепчайшего эспрессо, и так с восьми лет. Мать варила ему такой кофе перед школой, ей в голову не приходило сделать ему бутерброд, и пацан уходил вот так, проглотив свой эспрессо, и иногда, когда было совсем холодно, она вливала туда каплю марсалы, чтобы сердце в животе не замерзло. Я всегда думал, что так человек и становится убийцей. Из-за таких вот пустяков.

* * *

Несмотря на усталость, Магги не удалось заснуть. Она сняла трубку и предложила сыщикам ночной визит, который они встретили как неожиданное развлечение. Ди Чикко достал три бокала и разлил принесенную Магги бутылку граппы. Она подошла к укрепленной на штативе подзорной трубе и направила ее на еще освещенные квартиры. Без издевательского подглядывания, без малейшей недоброжелательности, Магги, под заинтригованными взглядами федералов, по несколько раз в неделю вела слежку за жителями побережья. Образчик человечества из квартала Фавориток стал ее лабораторией, а шпионство — новым способом добрососедских отношений. Если Фред считал посторонних серой и чуждой массой, то Магги отказывалась верить в кажущуюся заурядность своих соседей.

— Что вас так забавляет, Магги?

— Меня ничто не забавляет, но все интересует. В молодости я все время пыталась свести людей к какой-нибудь категории, функции, чтоб их можно было описать одним словом. Сегодня идея, что общего у нас только исключительность каждого, помогает мне понимать, как устроен мир.

Она направила подзорную трубу на маленький четырехэтажный дом под номером 15, в котором жили четыре семьи и двое холостяков.

— Прадели смотрят телевизор, — сказала она.

— У нее бессонница. Иногда телевизор работает до четырех-пяти часов утра, — сказал Капуто, отхлебывая из бокала.

— Я вот думаю, а нет ли у него любовницы? — добавила она.

— Как вы догадались, Магги?

— Почувствовала.

— Ее зовут Кристин Лафорг, медсестра, тридцать один год.

— Жена знает?

— Ни о чем не догадывается. Кристин Лафорг с мужем даже приходили к ним вчера вечером в гости.

— Подлец!

Крик души, который так часто срывался с ее губ еще дома, в те времена, когда Джованни и его приспешники сумели, так сказать, «узаконить» своих любовниц. Они осмеливались разгуливать с ними по городу, так, что официальным женам часто приходилось самим искать встречи с ними, чаще всего с целью выцарапать им глаза. С тех пор супружеская измена занимала довольно высокую ступеньку в разработанной ею шкале грехов.

Взгляд Магги перебрался на квартиру выше, где ни в одном окне не было света.

— Патрик Ру ушел в гости?

— Нет, он начал вчера свой тур по Франции, — ответил Ди Чикко.

Магги, как энтомолог, наблюдала за своими подопытными, за их взаимодействием. Изредка ей случалось самой вмешиваться в их жизнь, чтобы ускорить события.

Патрик Ру, мужчина пятидесяти одного года, разведенный, работающий завхозом в частной школе, только что взял неоплачиваемый годичный отпуск, чтобы осуществить мечту всей своей жизни: объехать всю страну на великолепном мотоцикле с объемом двигателя в 900 кв. см. Зная, что мотоциклисты ценятся очень высоко, Магги предложила ему добавить к документам членскую карточку Французской организации по пересадке органов. Предпринимая такую инициативу, Ру словно бы заговаривал судьбу. А если худшему суждено случиться, мысль о том, что его сердце будет стучать в чужой груди, была ему не противна.

— Я узнал одну штуку, которая вас заинтересует, Магги, — произнес Капуто, — насчет старушки из дома одиннадцать, той, которой и без исповеди вроде прямой путь в Царствие небесное, — она живет с дочерью и зятем. Представляете, в тысяча девятьсот семьдесят первом году она отравила пса своего старика-соседа, который не пережил горя и вскоре умер сам. В принципе — идеальное преступление.

— И никто никогда ничего не узнал?

— Она вчера рассказала об этом по телефону одной своей подружке из Аржантана. Видимо, хотела признаться, прежде чем предстанет перед Богом.

Бог… Да где он, этот Бог? Когда Магги наблюдала за соседями с такого близкого расстояния, ей казалось, что она делает ту работу, которую полагалось выполнять со своими творениями Ему: следить, заботиться и изредка наставлять на путь истинный.

— В спальне у месье Вильемена все еще горит свет, — сказала она удивленно. — А ведь ему вставать через три часа, не больше…

Речь шла о булочнике с Вокзальной улицы, который растерял обычных покупателей после появления в городе молодого конкурента. Как и все, Магги сходила к новому булочнику за французским батоном и нашла в себе мужество лично объявить господину Вильемену приговор: «У него хлеб вкуснее». Как такое может быть? Его хлеб за двадцать с лишним лет работы не вызвал ни единого нарекания. Он не более и не менее порист, чем раньше, мякоть не белее, чем у других, срок хранения в пределах нормы, что же тогда? Чтобы все было по-честному, он сам его попробовал. Глядя в квашню, охваченный внезапной тоской, он спрашивал себя, что же он растерял на жизненном пути. Потом он решил снова взяться за работу и показать этому молокососу, где раки зимуют.

Магги не хотела упустить ничего из человеческой комедии, ежедневно разыгрываемой у порога ее дома.

* * *

— Билл Кланен, чтобы стать гангстером, выучил итальянский. Представьте, как этот парень, ирландец по отцу и матери, штудирует учебники макаронного арго, жрет каждый день спагетти, учится материться, — при том, что он католик и ему наверняка было поперек горла по-итальянски богохульствовать, обзывать мадонну шлюхой, это тяжелее всего… Но что вы хотите, он мечтал войти в отряд Жирного Вилли, а не в ирландскую банду. Если приедете в Бруклин и пройдетесь часиков в семь вечера по бульвару Меллоу, сможете его встретить: у него длинные, зачесанные назад волосы и на носу рэйбан с диоптрией, он обычно играет в скопу с приятелями, которые всегда называют его Пэдди.

Униженный, Том искал способ заставить его замолчать. Проще всего было влепить ему пулю промеж глаз и покончить наконец с мучением, которому его подвергал Манцони с тех пор, как встретился ему на пути.

— Кто был этот Жирный Вилли, которого вы только что упомянули? — спросил женский голос.

— Жирный Вилли? Что сказать про Жирного Вилли?

— Нет! Только не про Жирного Вилли! — мысленно закричал Том. Но Фред не воспринимал ничего, кроме собственного возбуждения.

— Жирный Вилли был саро, вожак, вроде персонажа Паули в фильме, который вы только что посмотрели. Не важно, какое место он занимал в иерархии, Жирный Вилли был тип, которого возмущала несправедливость. Он мог смахнуть слезу, когда вы ему рассказывали о своих несчастьях, но считал, что имеет законное право придавить вас, если вы скрыли хоть цент с того, что с вас причиталось. С ним можно было говорить о чем угодно, кроме его веса, которого точно не знал никто, просто говорилось, что Жирный Вилли — pezzo di novanta, то есть тип весом за девяносто килограммов — это было общее название крупных шишек, зубров. Мужик этот настолько поражал своим видом, что, когда он двигался по улице, можно было поклясться, что это он защищает своих телохранителей, а не наоборот. Никому и в голову не приходило намекнуть на его полноту, ни его сыновьям, ни его подручным, никому. Стоило человеку хлопнуть его по пузу и сказать: «Ну и здоров ты, Вилли!» — и он был больше не жилец.

Вне себя, Том чуть не вскочил, чтобы вмешаться. Фред опустил тот факт, что Жирный Вилли был одним из первых раскаявшихся преступников, взятых под опеку программы охраны свидетелей. Чтобы сделать его неузнаваемым, ФБР посадило его на драконовскую диету, в результате которой он сбросил десятки килограммов. В первый же свой выход в город Жирный Вилли, которого в действительности звали Джульельмо Кватрини, рванул прямиком в пышечную и сожрал там точный эквивалент того, что сбросил.

— У него были редкие широко расставленные зубы, — продолжал Фред, — и Вилли улыбался жизни. Всегда любезный, всегда добродушный, всегда скажет что-нибудь милое дамам, поцелует в щечку малышей, всегда всем доволен. Только один раз видели, как он перестал улыбаться, — это было в день, когда у него похитили одного из его сыновей. Запросили огромный выкуп, но Вилли не уступил, он держался до конца, даже когда получил в коробочке для зубной нитки кусок пальца мальчика. Он не только вернул сына живым, но и смог наложить руку на обоих его похитителей. Он заперся с ними в подвале, без оружия. Хотите — верьте, хотите — нет. С голыми руками! Ну, что было дальше, не знает никто, но его ближайший сосед съехал из дому на все выходные, чтобы не слышать криков, которые доносились из подвала Вилли.

Пятьдесят недвижных тел. Пятьдесят зрителей, не сводивших глаз с человека на сцене. Дрожь изумления пронеслась по рядам, и никто не осмеливался ни двинуться, ни что-то прокомментировать. Забыто и обсуждение, и обмен мнениями. Голос звучал, и надо было слушать.

Один из зрителей тихонько встал и вышел позвонить жене, которая находилась в ста метрах от мэрии, на ежемесячном собрании в поддержку кандидатов от зеленых на следующих муниципальных выборах. Он дословно сказал ей, что в киноклубе происходит «такое!» и что это нельзя пропустить ни в коем случае. Она взглянула на часы и предложила присутствующим прогуляться до актового зала мэрии.

* * *

Магги, устав смотреть в подзорную трубу, теперь, надев наушники, стояла перед пультом прослушивания и увлеченно слушала беседы соседей. Она только что узнала, что господин Дюмон, механик по мотоциклам, уже десять лет берет уроки китайского языка, без всякой на то причины, и что его жена — на самом деле ему не жена, а двоюродная сестра; что мать-одиночка из дома восемнадцать раз в месяц ездит в Руан возлагать цветы на могилу Флобера, что преподаватель французского языка ведет жизнь совсем не по средствам, выигрывая огромные суммы в таро, в задней комнате единственного в регионе ночного клуба, что Мадам Волкович в официальных бумагах сбавляет себе десять лет, а Мириам из дома четырнадцать посвящает все свободное время поискам настоящего отца, чтобы, как она говорит, «заставить его признаться».

С каждым сеансом она узнавала чуть больше о человеческой натуре, о мотивациях, движущих силах, о страхах, — ни одна книга, ни один репортаж не дали бы ей такого материала.

— Это молодой программист, который дает объявление в «Шолонском рожке», — произнесла она, сняв наушники.

«Отдам компьютер PC ХТ с экраном 14 дюймов и струйным принтером в хор. сост.». Устаревшее оборудование, от которого нечего было получить у продавца подержанной техники, но оно могло осчастливить отдельного малоимущего человека. Вот что больше всего изумляло Магги: бескорыстные поступки, маленькие акты внимания к ближнему. Она ощущала приверженность к крупным гуманистическим идеям, но сколько ей еще предстояло узнать об этих незаметных и точных жестах, которые относились скорее к здравому смыслу, чем к солидарности. Они принимали самые неожиданные формы. Так, ее сосед Морис, владелец «Ла Потерн», второго большого кафе в Шолоне, отдыхая в Неаполе, услышал о старинном обычае, который еще чтили некоторые тамошние владельцы бистро. Учитывая цену эспрессо у стойки (гроши или чуть меньше), клиенты нередко выгребали мелочь из карманов и покупали два кофе, выпивая при этом только один, а бармен записывал себе на доску один бесплатный кофе для случайно зашедшего бедняка. Морис, человек не особенно щедрый или внимательный к тем беднякам, которых встречал, нашел идею интересной и вздумал применить ее на практике. Он сам удивился, когда обнаружилось, что многим клиентам забавно играть в эту игру. За желание установить обычай, идущий совершенно вразрез со временем и в глазах скептиков обреченный на провал, Магги в душе провозгласила Мориса героем реальной жизни.

* * *

Квинт обдумывал месть. Человек, который у него на глазах изъяснялся с уверенностью опытного лектора, дорого заплатит за свой фортель. Том иногда забывал про удивительную глупость гангстеров и любовь к фанфаронству, которая часто их губила.

— Можно ли их встретить на улице? Это вы у меня спрашиваете? Вы слыхали когда-нибудь про Браунсвиль? Это как бы Вест-Пойнт для мафиози: кто прошел там свои университеты, может претендовать на самый высокий пост. В великую эпоху в этом маленьком квартале, занимающем примерно десять квадратных километров к востоку от Нью-Йорка, вы могли встретить на улице какого-нибудь Капоне, Костелло, Багси Зигеля — типа, который основал Лас-Вегас, — Луиса Лепке Бухгалтера, или Вито Дженовезе, который послужил образцом для персонажа Вито Корлеоне в фильме «Крестный отец». Это я просто называю вам легендарные личности, но мог бы сказать и о рядовых членах, которым Коза Ностра тоже обязана славными часами. В Бруклине вы могли встретить кучу таких парней, у которых не было никакого легального статуса! Никакой официальный документ не позволял установить их личность, кроме разве что уголовного досье, которое на них заводили лет в пятнадцать. Вы могли с ними встретиться не только на улице. Был, например, такой парень — Доминик Рокко по прозвищу Рок, он мог ликвидировать клиента в кинозале, как вот этот сегодня, ударом ледоруба в голову, и никто бы ничего не заметил.

В третьем ряду супруги Ферье, постоянные посетители киноклуба, переглянулись, не веря себе.

— Тебе не кажется, что он перебарщивает?

— Милый, это писатель. Чем невероятней история, тем больше ему хочется в нее верить.

Фред говорил уже почти час, и количество зрителей утроилось. Информация распространялась стремительно, и любопытные прибывали из окрестных ресторанов и кафе. Несколько раз у него был соблазн пойти и записать какой-нибудь забавный случай, который займет место в его мемуарах, но он предпочел продолжать и увлекать все дальше совершенно покоренную аудиторию. Том уже подумывал о том, чтобы позвонить на базу в Квантико и доложить начальству, но как объявить, что Фред, мало того что обращает свое мафиозное прошлое в литературу, теперь пустился в моноспектакли, способные заполнить Цезарь-Палас?

* * *

Ди Чикко ушел прилечь в соседнюю комнату, а Капуто, сидя перед телевизором с выключенным звуком, забыл о присутствии Магги. Пока она слушала и наблюдала за окрестными семьями, у нее в голове проносились самые безумные мысли. Окрыленная утопией, простительной только в свете нескольких бокалов граппы, она воображала свой квартал свободной зоной, на которой не действовали всеобщие законы равнодушия. С горящими щеками и горячим сердцем, она мечтала о совсем крошечном уголке земли, где царила бы высокая идея единства и гуманных отношений. Всего две-три затерянные улицы, каждый житель которых усомнился бы в своей единственно верной логике и задумался бы над логикой соседа. В этом маленьком раю все способы годились, чтобы пойти навстречу другому. Можно было бы признаться в слабости или признать ошибку, не впадая в тупое упрямство. Верить, что все поправимо. Познакомиться и перестать бояться. Поддержать падшую душу, а не бежать прочь. Осмелиться сказать, что не так. Вознаградить того, кому никогда не воздают по заслугам. Вмешаться в конфликт и стать посредником. Вернуть долг тому, кто перестал его требовать. Поощрять артистические таланты близкого человека. Распространять добрые вести. Избавиться от привычки, неприятной для окружающих. Передавать знания и умения, пока они не утрачены. Утешить старика. Принести такую маленькую жертву, что не заметить самому. Спасти жизнь далекого человека, лишив себя сто первой ненужной безделицы… и сколько еще всего можно придумать!

В порыве лирики Магги уже видела, как славно заживет этот маленький мирок, достаточно сделать собственную щедрость заразительной, сконцентрировать усилия на одном отдельно взятом квартале, в надежде увидеть, как эпидемия охватывает окружающие кварталы, потом целый город, потом остальной мир. Со слезой на глазу Магги предложила Ди Чикко выпить по третьей — ей так не хотелось возвращаться на землю.

* * *

— Тони был знаменит силовыми допросами, которые он применял к тем, кого подозревали в стукачестве, — отсюда его кличка Дантист. Под конец он стал подручным Кармине Калабрийца. Для мафиози это как поступить на госслужбу. Его карьере не грозили головокружительные взлеты, но от многих забот он был избавлен. Другие умные ребята такой выбор одобряли. И все же по натуре он был настоящий саро, и один бог знает, что бы он мог изобрести для укрепления Империи.

Том обязан был вмешаться, чтобы прекратился этот невыносимый словесный понос, этот неиссякающий фонтан бахвальства и низости, готовый смести все и вся. Вмешаться? Но как, черт побери? Каким образом заткнуть пасть этому подонку?

Один зритель сумел осуществить этот маневр путем поднятия руки.

— Есть один феномен, который постоянно показывает нам кино, говоря о гангстерах и мафиози, — это тема раскаяния. Будто бы в последние тридцать примерно лет они любыми способами хотят перековаться и искупить свою вину.

— Раскаяние? Я не вполне уверен, что большинство из этих парней понимают, что значит это слово. Честно, неужели вы верите всем этим бредням? Зачем человеку, который из-за ставки на скачках разнесет голову лучшему другу, принимать себя за Христа? Чувство вины — это все выдумки интеллектуалов. Замолвите об этом словечко Джиджи Марелли, четырнадцатилетнему убийце, бэби-киллеру, как их называют. У него была кличка Лумпо, молния. В среднем шесть-семь заказов в год, при пареньке состояло два мордоворота, которые постоянно его охраняли. Как-то он получил особый заказ: на собственного отца, — ему поручали его ликвидировать. Старик наделал глупостей, и тогдашний саро хотел во что бы то ни стало, чтобы работу сделал его собственный сын. Сделав дело, Джиджи пошел и сам объявил новость матери. В день похорон они стояли у гроба рядом и держались за руки. Чувство вины? Да там каждый день настоящие греческие трагедии разыгрываются — в Бруклине и в Нью-Джерси, сколько пьес можно понаписать, сколько слепить новых теорий для психиатров.

Квинт схватил телефон, набрал КП и попал на Ди Чикко.

— Разбудите Магги.

— Она тут.

— Немедленно передай ей трубку.

В публике поднялось два десятка нетерпеливых рук. Сенсация разнеслась по городу, и актовый зал заполнялся на глазах. Сцена окрыляла Фреда. Его спектакль одновременно отдавал театральщиной и сказительством, смесью едва прикрытой исповеди и инсценировки. Свет прожекторов смывал с него злобу и уныние последних лет.

— Так вот, отвечая на ваш первый вопрос, — да, мафиози можно встретить на улице. Вы хотите имена? Джеймс Аллегри по прозвищу Джимми Монах, Винсент Ало по прозвищу Джимми Голубые Глазки, Джозеф Амато по прозвищу Черный Джек, Дональд Анджелини по прозвищу Волшебник Страны Оз, Альфонс Аттарди по прозвищу Миротворец…

Том боялся логического продолжения спектакля, того неизбежного момента, когда увлекшись исповедью и ликуя, Фред выдаст себя.

— Джон Барбато по прозвищу Джонни Колбаска, Джозеф Барбоза, он же Джо Зверюга, Гаэтано Каччиаполли, он же Томми Заика, Джеральд Каллахан, он же Сырник, Вильям Каммиссаро, он же Вилли Крыса…

Самой последней дверь актового зала толкнула Магги. Она медленно пошла по проходу, не сводя взгляда со стоящего на сцене человека, который напоминал ей другого, того Джованни, в которого она влюбилась много лет назад. Почему в него, в головореза Манцони, который шлялся с хулиганами вроде себя? Никто не знал ответа, кроме нее самой. Сначала она слышала о нем, а увидела в первый раз на балу в честь праздника Св. Януария, на Ист-Хьюстон-стрит. Она смотрела, как он пьет с приятелями и бегает за юбками, а потом, поздно ночью, когда горстка девиц только и ждала, кого из них красавчик Джованни проводит до дому, он пригласил на танец Марию Чочару, молодую женщину с некрасивым лицом, которая весь вечер подпирала стенку. Видя, как он кружит в танце эту девушку, которая не могла поверить своему счастью, Ливия почувствовала, как у нее забилось сердце.

— Франк Карузо, он же Франки Жук, Юджен Кьязулло, он же Скотина, Джозеф Кортезе, он же Малыш Бозо, Франк Куччария, он же Фрэнки Черпак, Джеймс Де Мора, он же Автомат, и сотни других. У большинства из них не было полосатых костюмов и ярких рубашек, которые помогли бы их опознать, надо было самому быть мафиози, чтобы отличить другого, иначе вы бы приняли их за честных отцов семейств, которые приходят вечером с работы, — да, кстати, они такими и были. И среди всех я хотел бы особо рассказать о главе ньюаркского клана, необычном парне. Он был женат на самой доброй из женщин, которая родила ему двух прекрасных детей — девочку и мальчика. Я хочу рассказать вам про этого человека, про то, как он принимал близко к сердцу все, что происходило на его территории…

Вдруг Фред натолкнулся на взгляд Магги, которая стояла внизу у сцены. В этом взгляде он не прочел никакого упрека, но напротив, полное отпущение грехов. Он замолчал, улыбнулся ей и медленно очнулся.

— Пойдем домой, Фред.

Этим «пойдем домой» она как будто взяла его за руку.

Как старый артист перед уходом со сцены, он поклонился публике, которая ответила ему дружными аплодисментами. Ален Лемарсье понял: только что киноклуб пережил один из величайших своих часов. Его борьба была не напрасной.

* * *

Том, Магги и Фред вернулись домой пешком, в темноте и молчании. Расставаясь с ними у порога, Квинт предупредил Фреда:

— Если сегодняшняя выходка приведет к неприятностям, я вас бросаю, и вас, и вашу семью, пусть даже пострадает репутация ФБР. Я буду жить, помня, что ускорил вашу смерть, вместо того чтобы по максимуму отдалить ее, как я вовсю старался делать в последние шесть лет.

Этой радости Квинтильяни не получит. Ненужный риск, на который пошел Фред, никогда не приведет ни к каким последствиям. И только жители Шолона еще долго будут вспоминать необычное представление, которое они сочли фантазиями писателя с не на шутку разгулявшимся воображением.

Фред и Магги не обменялись ни словом до самой спальни.

— Ну что, покрасовался на публике?

— А ты? Поиграла в благотворительность посреди голодранцев?

Она погасила лампу, в это время он в ванной взялся за зубную щетку. Струя коричневой жижи брызнула на белый фаянс. Он почувствовал отвращение, вернулся к столику и снял трубку.

— Квинтильяни, я хотел извиниться. Я вел себя как последний кретин.

— Приятно слышать, только я не верю ни единому слову.

— Иногда я забываю, какого труда вам все это стоит.

— Обычно вы несете эту чушь, когда хотите чего-то от меня добиться. Вы думаете, сейчас самое время?

— Мне нужно рассказать вам одну историю, Том…

— Спектакля не хватило?

— Эта история касается вас.

— Валяйте.

— Вы помните Харви Туцци, который так и не смог дать показания из-за того, что снайпер прострелил ему горло? Вы были тогда в команде, которая занималась его прикрытием, Том. Жаль, что приходится напоминать вам этот тяжелый момент. Вы тогда были совсем зеленым новобранцем в Бюро.

— Вы сами были тогда мелкой шавкой, Фред. В тот вечер вы прикрывали снайпера, вы мне рассказывали.

— Но я не сказал, что снайперу, после нескольких часов ожидания, так и не удалось поймать Туцци в перекрестье прицела. Оставалась возможность снять одного из ваших, чтобы напугать Туцци и чтоб он раздумал выходить к свидетельскому столу.

— …

— И он перевел мушку на вас, Том.

— Продолжайте.

— Он спросил меня, что делать, и я сказал: «Без побочных жертв». Мы прождали десять нескончаемых минут, и этот кретин Туцци в конце концов подошел к окну докурить хабарик.

— …

— От чего зависит жизнь, а?

— Зачем вы мне это теперь рассказываете?

— Этот вечер меня совершенно выпотрошил. Мне надо обменяться хоть парой слов с единственной родней, которая у меня там осталась.

— Ваш племянник Бен?

— Сделайте доброе дело, мне надо знать, как он поживает.

— При малейшем подозрительном слове я прерываю разговор.

— Не будет такого. Спасибо, Том.

— Кстати, вы мне так и не сказали, кто был стрелок. Арт Лефти? Франк Розелло? Оджи Кампанья? Который из них?

— Вам не кажется, что я и так сдал много народу?

Меньше чем через десять минут зазвонил телефон и разбудил Магги, которая только что закрыла глаза.

— Алло?

— Бен? Это Фред.

— Фред? Какой Фред?

— Фред, твой дядя из Ньюарка, который теперь живет далеко от Ньюарка.

На другом конце провода Бен понял, что речь идет о его дяде Джованни, который звонил из неизвестно какого места на планете: разговор прослушивался.

— Как дела, Бен?

— Хорошо, Фред.

— Я вспоминал про наш уикенд в Орландо, с детьми.

— Я помню.

— Вот уж весело было. Кажется, мы даже сходили на «Холидей-он-айс».

— Правда.

— Надеюсь, как-нибудь повторим.

— Я тоже.

— Чего мне больше всего не хватает, так это хорошего багеля из ресторана «Дели» на Парк-лейн, моего любимого, с пастрами, жареным луком и их странным сладким перцем. И все это под перцовку.

— Она бывает двух разных видов, красная и белая.

— Красная.

— Она лучше всего.

— Ну а вообще как дела, Бен? Никаких особых новостей?

— Нет. Ох да, я забрал твои кассеты. Все фильмы с Богартом.

— Даже «Медвежий угол»?

— Да.

— Оставь их себе. Ты по-прежнему ходишь играть на скачках?

— Конечно.

— В следующий раз в память о твоем старом дяде поставь за меня на восемнадцать, двадцать один и три.

— Не забуду.

— Целую тебя, мой мальчик.

— И я тоже.

Фред повесил трубку и обернулся к Магги:

— Мой племянник Бен приедет через пару дней и проведет с нами выходные.

— А адрес?

— Я только что дал ему адрес.

— Ты только что дал ему адрес?

— Да, я только что дал ему адрес.

— Квинтильяни тебя убьет.

— Когда окажется перед свершившимся фактом — сказать будет нечего.

— Скажи, Джованни. А история про «побочные жертвы» — правда?

— Правда.

Они одновременно погасили свет. День кончился так, как он начался — телефонным звонком с одного конца света на другой.

— Бен приготовит поленту с раками, — сказала она. — Вот дети обрадуются.

В этот вечер Фред не будет спускаться на веранду. Магги свернулась в объятиях мужа, и оба мгновенно заснули.

5

Стоя в халате, скрестив руки на груди, Сандрин Массар молча смотрела на то, как муж собирается в поездку к антиподам. Для Филиппа ничто не было сладостней этой серии привычных жестов, отточенных месяцами: сложить портативный компьютер в черный матерчатый чехол, отобрать рубашки в соответствии со строгими критериями, узнать по интернету погоду в Юго-Восточной Азии, упаковать платки от «Эрмес» — на подарки клиентам, — не забыть про книгу, которую он не будет читать, но неизменно связанную с направлением его поездки. Просто заменить батарейки в плеере или пришпилить справку о прививках к паспорту уже доставляло удовольствие, которое еще усиливалось ощущением скорого отъезда. Сандрин смирилась с его частыми отлучками и все равно сердилась, видя, с какой плохо скрытой радостью он покидает дом. В такие моменты Филипп уже чувствовал себя в пути, вдали от домика в Шолоне, почти на месте. «На месте» — было везде, кроме дома.

Они поженились четырнадцать лет назад в Париже, где он сумел устроиться на приличную должность в компании по производству швейных машин, а она заканчивала курс правоведения. Через два года Филиппу предложили место коммерческого директора на только что построенном заводе в департаменте Эр, тогда же у Сандрин появилась возможность войти в адвокатское бюро, специализирующееся на трудовом законодательстве: надо было делать выбор. В их жизнь должен был ворваться маленький Александр; без особых сожалений Сандрин сняла адвокатскую мантию и оставила юриспруденцию, чтобы переехать с семьей в Шолон, где ее руководящий муж мог полностью посвятить себя новым профессиональным обязанностям.

— Только на три-четыре года, дорогая. Ты ведь сможешь найти адвокатское бюро и в провинции, правда?

Нет, она ничего не нашла в провинции, а после рождения Тимоти об этом и речи не заходило. Но она и секунды не жалела о своем решении: отказаться от карьеры ради самой благородной цели на свете — на самом деле не жертва. Иное понятие о счастье вскоре воплотилось для Сандрин в этом большом доме, способном укрывать их вчетвером целую вечность.

Вплоть до того дня, пока один французский инженер из компании мужа не изобрел какое-то хитроумное приспособление, позволившее сэкономить от двадцати до тридцати секунд на вшивании одной молнии, что за день и помноженное на количество работников могло принести колоссальные суммы прибыли промышленности по пошиву одежды.

Большинство азиатских стран выразили желание приобрести патент на это изобретение, и блестящему специалисту Филиппу Массару поручили завоевание новых рынков на другом конце света. По неспособности перепоручить дело другому, у Филиппа вошло в привычку самому доводить каждый контракт до конца. Теперь он уезжал три-четыре раза в месяц на полных три дня, иногда — дольше, когда получалось объединить два направления, разделенных менее чем тремя перелетами. Труднее даже, чем отсутствие мужа, Сандрин переносила эффект часового сдвига, который длился ровно столько, сколько занимали интервалы между поездками.

Сегодня утром он уезжает в Бангкок заключать договор, который позволит его фирме инвестировать в самую основу производства, выйти на новые рубежи; короче говоря, осуществляется давно намеченная цель, которая позволит ему идти вверх по иерархической лестнице без малейшего риска когда-нибудь с нее слететь, — это делало подготовку к отъезду еще приятней. Сандрин смотрела на все это и ощущала какую-то немую покорность, свидетельство грустного завершения их романа.

— Дорогая, ты не видела мой путеводитель? Я имею в виду — новый.

Вчера вечером он полистал его в кровати. Сон не шел. Радость переполняла и будоражила. Прошло время гидов «По Юго-Восточной Азии без гроша в кармане», настало время гидов Мишлен с их шикарными отелями, райскими пляжами. В свое последнее путешествие он нашел время опробовать один такой пляж и дал себе слово как можно быстрее туда вернуться.

— До вторника, дорогая. Если что-то изменится, позвоню.

Ему оставалось только прогладить серый пиджак тонкой шерсти, сунуть во внутренний карман билет и поцеловать жену.

— Что изменится?

— Персель намекнул, что неплохо бы слетать из Банкока в Чангмай и обратно, уладить дело с одним поставщиком. В любом случае, я позвоню.

Прежним, еще ласковым жестом Сандрин поправила мужу воротник и впервые за утро улыбнулась ему. В дверном проеме он поцеловал ее в щеку и направился к поджидавшему такси.

— Дорогой! Чуть не забыла! — солгала она, выхватив из кармана халата сложенную газету. — В этом году Алекс участвовал в школьном конкурсе, он написал поэму, и ее выбрали из многих других! Ему будет приятно, если ты прочтешь. Вдруг заскучаешь во время полета…

Застигнутый врасплох, он взял «Газету Жюля Валлеса», не зная, что с ней делать, и сунул к себе в чемодан.

* * *

Самолет взлетел вовремя, погода была ясная, салон — почти пустой и стюардесса хорошенькая, как конфетка. Скучать во время полета? Знала бы Сандрин… Если б только она могла вообразить… Нет, лучше ей ничего не воображать. Позднее прозрение — ужасный удар, и Филипп Массар только в свои сорок четыре года понял, что он создан для всего этого: для перелетов, пересадок, бизнеса, переводчиков, «английского — свободно», для отелей «Хилтон» — зашел и вышел, для разных стран — прилетел — улетел, для ужинов в ресторанах — попробовал и ушел; единственно имели значение скорость, искажение времени и расстояний. Филипп Массар не знал ничего прекрасней в мире, чем раскрытый лэптоп на кровати в номере люкс сиднейского отеля «Шератон». Впрочем, все в его новой жизни казалось ему эстетичным, начиная с собственных жестов, которые он как бы видел со стороны: как много их, и жесты отправления — только прелюдия, им на смену придут другие, и время между двумя часовыми поясами пролетит быстро. За обедом, держа в руке бокал шампанского, он прочитал меню, не в силах сделать выбор между филе трески и седлом барашка, и как можно дольше задержался в этой сладкой нерешительности, прислонившись лбом к иллюминатору. В ожидании еды пролистал журнал авиакомпании «Эр Франс» и секунду с волнением разглядывал индийскую красавицу в традиционном костюме, которая иллюстрировала статью о текстильной промышленности Мадраса, — и вспомнилась Сандрин во фланелевом халате. Он любит ее, вопрос не в том. За четырнадцать лет брака они столько прожили и столько всего преодолели. Да, я люблю ее. Он минуту цеплялся за это убеждение, пытаясь ощутить его как очевидность. Он ее любит. Ясное дело. Он не может сомневаться в любви к ней. Да и как можно усомниться в любви? По каким признакам? Даже найди он эти признаки, все равно не поверил бы. Есть ли пары, не подверженные разрушающему действию времени? Как порывы душевной теплоты через четырнадцать лет могут остаться неизменными? Мурашки внизу живота, когда она только покупает лифчик, шквал поцелуйчиков без всякого повода, почти неприличные объятия на публике. Все это в прошлом, но все это было, и это главное. Да, он-то еще любил ее, но по-другому. Он по-прежнему восхищался ее фигурой, несмотря на годы, ему казалось, что она даже стала трогательней. Он любит Сандрин, чего уж тут думать. Я люблю свою жену. Глупо даже задаваться таким вопросом. Он любит ее, какие тут сомнения. Он любит ее, даже если желание куда-то делось. Даже если ему случается мечтать о других женщинах. Вот именно что мечтать. Он никогда не изменял Сандрин. Или делал это так далеко за пределами Франции, что не в счет. Он любит ее, а это что-нибудь да значит, даже в наши дни, правда? Он любит ее, проблема в другом. Как бы то ни казалось парадоксальным, он меньше ощущал ее присутствие. Он по долгу фирмы бороздил земной шар, а ощущение было такое, что это Сандрин отдалялась от него. С тех пор как его карьера прибавила газу, она следила за тем, что с ним происходит, издалека и все меньше играла роль партнера, соратника, который хранит основы. Они перестали быть командой-победительницей. Он чувствовал, что теперь Сандрин больше озабочена тем, что станет с Алексом или Тимоти, а не с ним. Складывалось впечатление, что он доездился до того, что про него стали забывать. Это вообще черт знает что, но проще всего объяснить все именно так.

А ведь сколько он работает — и единственно ради блага семьи. Доедая грушевую шарлотку, он вдруг со всей ясностью осознал: уходящие на фронт обречены на одиночество.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, господин Массар?

Стюардесса уже встречала Филиппа во время одного из предыдущих полетов и помнила, как подавала ему две рюмки грушевого ликера на подлете к аэропорту Сингапура. Страх перед посадкой тут был ни при чем, но глоток спиртного задавал тон всей поездке и позволял ему найти правильный ритм. В Бангкоке главное был тайминг. По выходе из самолета такси отвезет его в его отель «Грейс» на Сукхумвит. Затем последует долгий теплый душ и переодевание в свежую одежду, потом сухой мартини на террасе бара, в роскошном патио, окруженном вентиляторами, — в ожидании прихода Перселя и генерального директора ФНУ «Таиланд лимитед», фамилию которого Филипп все никак не мог запомнить. Они поужинают в бамбуковом домике в Круа Тай Лао курицей по-лаосски с необъяснимым вкусом, чтобы быстро решить все текущие дела, назвать последние цифры, намекнуть на прирост капитала при посредстве конторы. Потом в виде компенсации пойдут выпить в традиционный бар Пат-Понга, без особых излишеств, чтобы не нарушить завтрашний день. Филипп, с рюмкой грушевого ликера в руке и взором, затерянным в туманных сумерках королевства Сиам, прокручивал продолжение поездки — гораздо более интересный фильм, чем тот, что демонстрировали в салоне. Дальше — пробуждение, легкий кофе, и сразу потом прямиком в Читлом, на повозке, на массаж к Абсаре, если она свободна, или к другой девушке на выбор, но ни одна не могла сравниться с Абсарой. В прошлый раз она сказала, что у него красивые глаза. Она как-то по-особому умела с ним обходиться, расслабить его прямо от порога, так обращаться с его телом, чтобы он оставил всякое сопротивление, вызывая с ходу эякуяцию после непреодолимого желания взять ее. Потом она тщательно массировала его, не щадя ни единого сустава, ни единого позвонка, и так до следующей эрекции и ее счастливого исхода, как говорилось в этом заведении. Покидая объятия Абсары, Филипп оставлял всю нервную и физическую усталость, связанную со сменой часовых поясов, и получал возможность наконец прожить пребывание в Таиланде по местному времени. В предвкушении этого маленького счастья он откинулся в кресле и закрыл глаза, смакуя последние капли ликера. Потом, готовясь к посадке, закрыл ежедневник и убрал его в портфель. Он заметил торчащий из бокового отделения загнутый угол газеты, которую Сандрин практически всучила ему насильно и о существовании которой он совершенно забыл. Из любопытства он вытащил газету и развернул ее, попутно пристегивая ремень.

Газета Жюля Валлеса… Что это еще за… ах да, школьная газета… Стихотворение Алекса… Его маленький Алекс, ставший таким большим после рождения младшего брата Тимоти… Алекс написал стихотворение… Как он переживет удар, которым станет теперь уже неизбежный развод? Он поймет. В любом случае, придется. Стихотворение? Ну, что ж… Немного старомодно, но трогательно. От нечего делать Филипп пролистал издание, не пытаясь сконцентрироваться, — идеальное чтение на время посадки. Пропустив редакторскую статью, совершенно не вызвавшую желания читать, он пробежал страницу комиксов — произведение учеников выпускного класса С2, потом с удивлением обнаружил, что ищет конкретно стихотворение Алекса, чтобы не надо было еще раз вспоминать о нем во время поездки. Для восстановления их слегка пошатнувшегося за последние месяцы единства он даже придумал небольшой комплимент, который скажет сыну. В содержании он обнаружил следующее:

«Сто вариантов смерти моего отца», автор Александр Массар.

Улыбка удивления на губах Филиппа. Странная гордость от собственного упоминания в качестве отца. Странное беспокойство от заглавия вообще, где слово «смерть» резануло глаза. Он кинулся на страницу 24, где длинное стихотворение сына было напечатано вертикально и занимало целый разворот.

СТО ВАРИАНТОВ СМЕРТИ МОЕГО ОТЦА

Отец умер, не оставив адреса. Ему умереть было некуда.

Отец умер геройски на поле битвы, под пулями врага, которого знал он один.

Отец умер на прошлой неделе, совершенно по-дурацки.

Отец умер оттого, что не успел никого предупредить о своей смерти.

Отец умер от усталости, вернувшись домой, — как лосось.

Отец умер оттого, что смотрел несколько телевизионных каналов одновременно.

Отец так и не смог пережить того, что оставил меня сиротой. Это его убило.

Отец умер, как предписывалось в его техническом паспорте.

Отец умирал столько раз, что в последний никто не поверил.

Отца нашли мертвым в шкафу, а ведь он так боялся стать посмешищем.

Смерть в саване и с косой постучалась в дверь, и отец пошел за ней, не поднимая шума.

Отец умер, чтобы прояснить ряд вещей, которые казались ему туманными.

Отец умер, потому что хотел достать с неба луну.

Отец умер ни за что.

Отец умер, думая, что один Бог поймет его поступок.

Отец умер на другом конце света, как птица, обезумевшая от ветра.

Отец умер вполне бессмысленно — как жил.

Что новенького? Ничего. Ой, забыл: отец умер.

Насколько приятней сказать, что отец — эмир, а не умер.

Отец умер, как собака, на могиле своего хозяина.

Филипп сжал руками подлокотники, борясь со странным чувством тяжести в груди и пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Через секунду страх буравчиком ввинтился ему в живот. Он поднес ладонь ко лбу, помассировал виски, — видимо, он не то прочел, его сын не мог написать такое, шутка слишком дурного вкуса, и Алекс слишком… слишком молод, слишком… Слишком — не слишком! Что за бред, Алекс не такой парень, чтоб… С французским у него вечно нелады, нет, это ошибка, Алекс не…

Отец умер в двух шагах от дома, где судьба ждала его возвращения с Галапагосских островов.

Отец воспринимал жизнь как каторгу и на ней умер.

Мой отец умер, так и не задумавшись о жизни.

Отец умер слишком молодым: там, где он сейчас, он наверняка с этим согласится.

Алекс?.. Неужели это ты, малыш? Скажи, что нет… Что я наделал, Алекс?..

Отец умер бесславно. Отец умер, и его фамилию вписали в черный журнал — с ошибкой.

Отец умер, чтоб его потом оплакивали.

Отец умер без моего согласия.

Отец умер — тут даже не пошутишь толком.

С тех пор как отец умер, все его сразу полюбили.

— Господин Массар?.. Мы приземлились, господин Массар…

И Филипп, сам не понимая, что делает, пошел за всеми к автобусу, который отвез пассажиров в главное здание Бангкокского международного аэропорта.

Отец умер, не увидев того коридора из белого света, который вроде бы должен вести на тот свет.

Отец умер, ни разу ничего не нарушив.

Отец умер, как мечтал — во сне.

Увлекаемый толпой в зону транзита, он почувствовал, как подгибаются ноги, и остановился, чтобы пропустить поток пассажиров дальше, к окошкам таможни.

Отец умер слишком молодым, не боясь, что я когда-нибудь его похороню.

Отец умирал раз сто, плюс-минус два.

Отец умер: кто любил его — ступайте за ним.

Без сил он сел на скамейку, комкая в руках газету, потом медленно разжал пальцы, спрятал лицо в ладонях и разрыдался. Детский плач сотрясал его тело целиком.

Вдруг он встал, схватил портфель, наступил на выпавшие из рук газетные страницы и стал бегать взад и вперед по зоне беспошлинной торговли в поисках телефона. Ему показали странную, экзотического вида кабинку, увенчанную зеленой крышей в форме пагоды; этот аппарат должен был связать его с другим аппаратом, представление о котором совершенно четко возникло у него перед глазами: маленькая трубка радиотелефона густо-синего цвета, лежащая на скатерти возле кувшинчика с водой и летней фотографией, где Сандрин, тогда ждавшая Тимоти, подставляет вечернему бризу свое прекрасное лицо.

Там, дома, в Шолоне, было только 10 утра.

— Алло? Дорогая… Это я, дорогая…

— Алло? Кто говорит?

— Это я, дорогая! Филипп!

— Филипп! Ты где?

— Я люблю тебя! Знаешь, я так тебя люблю!

— ?

— Ты меня слышишь? Я тебя люблю! Я люблю вас троих! Так люблю…

— Не пугай меня. У тебя что-то случилось в полете?

— Главное в моей жизни — это вы, вы все, без вас моя жизнь не имеет смысла.

— …

— Я возвращаюсь первым же рейсом и никуда больше не уеду из дома без вас троих.

— А Персель?

— Да пропади он пропадом, и вся фирма вместе с ним. Ты меня еще любишь?

— А как ты думаешь?

Новая волна слез, на этот раз счастливых, смыла с его сердца всю тревогу.

* * *

Молодой бельгиец по имени Дэвид Моэнс прилетел из Макао и собирался вылететь в Лос-Анджелес, он смертельно скучал во время транзитной пересадки в Бангкоке. Он уже не понимал, с чего ему понадобилось внезапно отправиться к антиподам, вот так, с бухты-барахты. Наверняка надо было что-то доказать себе и всему свету, но что именно — он совершенно забыл. Уехать… уехать… Азия… Горизонт… далеко… Уехать… Стать другим… Там, вдали… Все путешественники — поэты… В конце концов, он тоже имеет право на свою долю экзотики. По крайней мере, надо было убедиться своими глазами. А для этого — один способ. Уехать далеко, одному и без гроша в кармане. Остальное возьмут на себя жизнь, случай, судьба.

Итог операции: меньше чем за неделю он без всякого удовольствия спустил то немногое, что оставалось, пережил несколько анекдотических и уже забытых встреч, не испытал ни единого потрясения и теперь с нетерпением ждал отлета из Азии в Америку, казавшуюся не такой темной. Свой последний шанс он теперь попробует в Калифорнии, где его вроде бы должна приютить одна пара, встреченная в Брюсселе в августе прошлого года, — после нескольких бутылок они клялись в вечной дружбе, в эйфории обменялись адресами, — обычная фигня. Внутренний голос предсказывал ему, что никто его в Лос-Анджелесе не ждет.

К тому же Дэвиду не удавалось вычленить в своем стремительном отъезде дозу любовного разочарования. Он покинул Брюссель не из-за какой-то женщины, а из-за женщин вообще. Последние три года, проведенные без всякого чувственного или сексуального общения, породили в нем некое предубеждение, заставлявшее видеть в женщинах представительниц враждебного лагеря. В каждой женщине он видел их всех, и во всех — каждую, обладающую теми же заморочками и движимую теми же намерениями, такими противоположными его собственным. Едва не впадая в худшие женоненавистнические штампы, пусть и окутанные целой кучей литературщины, он примерял на себя сентенции, где женское племя разбиралось по косточкам и сводилось к нескольким определениям. И когда он покупал этот авиабилет, то подсознательно хотел проверить, подчиняются ли женщины на другом конце света той же логике. Он сумел убедить себя в этом прежде, чем познакомился хотя бы с одной из них.

Справившись у единственной представительницы своей авиакомпании на таиландской земле, он узнал, что его самолет взлетит с опозданием на три-четыре часа. С досады он вернулся в зону транзита и лег на пол в углу, подложив под голову рюкзак. Было бы хоть что почитать… Роман, журнал, проспектик, написанный по-французски, что угодно, лишь бы занять мозги. Собирая рюкзак великого путешественника, он счел неуместной даже идею взять книгу. Никакой речи о чтении, только писать — дневник странствий, по одной-две страницы в день, чтобы просто закрепить на бумаге воспоминания о только что пережитом. Увы, по мере того как поиск экзотики трещал по всем швам, игра надоедала. Четыре дня пропущено, последний, вторник 17 июня, описан за один абзац:

Проснулся с трудом. Огромный таракан бегает по полу, на котором я лежу, завернувшись в простыню. Мне посоветовали не убивать насекомых, говорят, как начнешь, не остановишься. Их полагается не замечать. Перестал включать вентилятор, боюсь простудиться, этого не хватало в такую жару. По коридору идет девица, которая меняет белье, как всегда, по вторникам. Где я буду в следующий вторник? Надо бы посмотреть город, а то дома не поверят, что я ездил в такую даль.

Вдруг, под рядом сидений, он увидел пачку мятых листков, откуда выглядывал кусок черно-белой мозаики, — он с первого взгляда узнал кроссворд. Какое-то странное издание, «Газета Жюля Валлеса», неизвестно кем брошенная на пол. Но для Дэвида Моэнса это не имело никакого значения: главное — газета была по-французски! Шанс вернуться к родному языку и снова запустить шестеренки мозга, прозябающего без дела. Тексты, ребусы, рисунки, куча мелочей, способных, впрочем, унести человека так далеко, и лакомым куском был этот кроссворд, на который он набросился тут же.

* * *

Летя над океаном, цвета которого он так и не увидит из-за темноты и недосягаемости иллюминатора, Дэвид, не беспокоясь насчет собственной судьбы, чувствовал, что корпус лайнера баюкает его и сам он — в мире с человечеством. Все казалось ему роскошным: улыбки стюардесс, прохладительные напитки, влажные ароматизированные салфетки, система вентиляции, леденцы. Наконец-то он в безопасности, и может полностью сконцентрироваться на кроссворде, который не вызывал у него ни малейшего затруднения.

Юные авторы сетки не стали ограничивать число черных клеток или давать длинные определения, однако же они замахнулись на формат десять по вертикали — десять по горизонтали, непривычно сложный для любителей. Дэвид легко разделался со всеми трех- и четырехсложными словами, которые сцеплялись друг с другом без сучка без задоринки: «боа» скрещивался с «полем», «поле» с «клоном», а «клон» с «курой». Изрядно поломать голову пришлось, пока он нашел слово из семи букв, в котором «у» из «куры» было на пятом месте. Большинство его соседей уже спали, самолет рассекал ночь в почти абсолютной тишине, Дэвид цедил сквозь трубочку теплую кока-колу из жестянки. «Получил уведомление», семь букв? Сопляки из французского лицея начинали серьезно ставить ему палки в колеса. Дэвид вынужден был признать, что относится к тем кроссвордистам от случая к случаю, которые ничто не ценят выше легкости решения и быстро чувствуют обиду при столкновении с затейливой формулировкой. Одержав легкие победы в начале сетки, он расслабился — и оказалось, рановато. После отгадки Ноя, второго слова четвертой строчки по вертикали (определение: «Пускал к себе парами»), безупречно монтировавшегося с «о» из поля, его осенило: «донжуан» — тот, кто «получил уведомление». Не снижая оборотов, Дэвид нарыл весьма неочевидное слово «адюльтер», подходившее к определению «Половина+третий лишний». Ей-богу, эти детки из Шолона-на-Авре, богом забытой дыры, оказались сообразительней, чем он было подумал. Дэвид механически вписал слово «адюльтер», не задумываясь о том, какое значение мог ему придавать двенадцатилетний ребенок. Что можно знать об адюльтере в столь юном возрасте, если он, Дэвид, в свои двадцать четыре с тоской констатирует полное отсутствие сексуальной жизни? Адюльтер? Мечта его юных лет! Пережить любовную связь с замужней женщиной было для него вершиной любовной эстетики. Он представлял себе страстные вечера в маленьком, не вполне пристойном отеле возле вокзала Брюссель-Южный, бутылку белого вина на столике у кровати, и красивую пятидесятилетнюю даму, спустившуюся из шикарного района возле бульвара Иксель, с горящими от стыда и возбуждения скулами, краснеющую оттого, что она — голая, в сомнительном отеле и перед ней хулиган, который заставит ее кричать от удовольствия и будет называть шлюхой: вот фильм, который тут же пронесся в зрачке у Дэвида при виде слова «адюльтер». Либо детишки из лицея Жюля Валлеса заимствуют классическое определение у Фавалелли или Сципиона, либо кто-то из преподавателей, просвещенный любитель кроссвордов, для забавы вписал туда свои легкомысленные находки, чтобы натянуть нос коллегам, директору и родителям учеников. Их автором ни в коем случае не мог быть школьник такого возраста. Хуже того, этот адюльтер казался ему таким экстравагантным, что в конце концов Дэвид задумался, а уместен ли он в этом кроссворде, не является ли на самом деле порождением его ума, измученного поиском подтекстов, в основном сексуальной ориентации. Чтобы прогнать из головы сомнения, он накинулся на следующую формулировку — «общественное движение», пять букв, второй буквой должна стоять «р», совпадая с последним «р» адюльтера.

— Оргия, — сказал тоненький голосок из-за его спины.

— ?

— Общественное движение: оргия, — повторил голос.

Девушка, его ровесница, стояла, уткнувшись подбородком в подголовник кресла Дэвида, и лукаво ему улыбалась.

— А что за газета? Похоже, классная штука.

От слова «классная», донесшегося из другой эпохи, у Дэвида перехватило горло. От удивления он не сумел оценить улыбку девушки — нежную, чуть обозначенную, но придававшую лицу сияние, подсвеченное синевой глаз, бледно-розовым тоном щек, алым цветом губ. На самом деле Дэвид не понимал, насколько она соответствует его типу женщины — хрупкая, с матовой кожей и прямыми пепельно-русыми волосами средней длины. Тип внешности, не подвластный времени и превратностям судьбы.

— Не знаю, я в аэропорту нашел, — ответил он настороженно.

— Оргия, — повторила она, — отсюда получаем «р» во второй клетке для слова «первый залп», восемь букв.

— И давно вы читаете у меня из-за плеча?

* * *

Два часа спустя они сидели на соседних креслах, называли друг друга на «ты» и постоянно подкалывали, но все равно не могли добить кроссворд.

— Может, мы ошиблись с этим «первым залпом», может, это не стрельба, — сказал он.

— А что ты предлагаешь?

— Канонада.

— Как ты сказал?

— Стрельба приходит в голову первой, и тянет за собой остальное, и здесь ловушка, которую нам готовят эти сопливые гопники. Не просто сопливые, а еще и сексуально озабоченные. В этом возрасте только о первых залпах и думают…

— Неужели ты думаешь, они осме…

— Восемь букв, «первый залп», ты же парень…

— Поллюция?

— Конечно. «Первый залп» — поллюция. У нас остается «о» от оргии, но теперь нет «б» от стрельбы, и тогда не проходит базальт в качестве «слияния твердых тел».

— А если поллюция у нас дает «п», то что можно придумать с этим «слиянием твердых тел»?

— Семь букв, выбирай — не хочу, минерал, порошок и даже известь.

— Да говорят тебе, четвертая — «п».

— Семь букв… «Слияние твердых тел», это же не может быть…

— Что?

— …

— Валяй, чего уж там.

— Групняк? — предложил он вполголоса.

— Неужели там и оргия, и групняк?

— Конечно, ничего, кроме групняка, и быть не может, и мне это больше нравится, потому что из-за твоей канонады у меня тут летело к черту слово ласка, стиль общения, пять букв.

— «Стиль общения», пять букв — это может быть что угодно, хоть обман, хоть мания… даже роман!

— …

— …

— Допустим, роман, тогда придется выкинуть эмоцию, «дела сердечные», шесть букв. И тогда летит все остальное…

— Не будем выкидывать эмоцию. Правда, в страсти тоже шесть букв.

— Невозможно, тогда исчезает «и», с которого начинается иллюзия — «требует ловкости рук»! Вместо него первой становится «о».

— «О» — первая буква, семь букв, «требует ловкости рук»… Знаешь, о чем я подумал?

— Боюсь догадаться…

— Как это ни прискорбно, онанизм решает все проблемы и дает ключ к «лучшему способу знакомства», которое теперь у нас не разговор, а поцелуй.

— Поцелуй? А почему бы и нет?

— Да, почему бы?

Вскоре их самолет приземлится в Лос-Анджелесе. Дэвид так и не позвонит той паре американцев, так или иначе забывших о его существовании, и предложит Дельфине пойти посмотреть город. Двадцать минут спустя служба уборки аэропорта пройдется по проходам салона эконом-класса и запихнет в мусорные мешки все, что оставили пассажиры, — в том числе «Газету Жюля Валлеса».

* * *

В северном крыле аэровокзала стояли гигантские контейнеры, где дорожные службы накапливали, перемешивали и сжигали ежедневно по несколько тонн отходов из девяти терминалов международного аэропорта Лос-Анджелеса. Некоторые контейнеры шли на переработку и ждали, когда на рассвете их на полуприцепах доставят на завод по переработке вторсырья в Сан-Диего. В четырех из этих контейнеров, объемом в шесть кубометров, были свалены тысячи журналов, газет и компьютерных распечаток, которые авиакомпании сдавали целыми стопками. Похожий на жука, попавшего в спичечную коробку, Донни копошился в наименее набитом из четырех.

Донни Рэй, сирота по матери, проводил большую часть суток вне дома, чтобы избавить от лишних забот отца, и так сидевшего в полной нищете. В пятнадцать лет он уже не нуждался ни в кормежке, ни в одежде, ни даже в советах по жизни с ее многочисленными ловушками, в которые его отец уже попадал. Он мало ходил в кино, телевизор не смотрел никогда, и никто в его квартале не мог служить ему достаточно пристойным примером, чтобы вести его к взрослой мужской жизни. Разве что отец по-своему служил абсолютной моделью провала, идеальным примером для неподражания, бесспорным прототипом по части жизненного краха. Донни выпутывался самостоятельно, и скорее неплохо, выуживая там и сям правила жизни в ритме своего вполне эмпирического бытия, и эта юность была ничуть не хуже других, более оберегаемых и наверняка гораздо более бедных событиями. Он ощущал в себе легкую душу поэта, который умеет видеть мир в перспективе, жить в нем без груза и радоваться его неожиданным красотам. Но прежде чем ринуться открывать мир, Донни пришлось с тринадцати лет самостоятельно зарабатывать на жизнь, чтобы перестать зависеть от отца, а то и помогать ему дотянуть до конца месяца. Перебрав ряд халтур, большинство из которых было на грани законности, он стал специализироваться на утилизации старых журналов, как некоторые другие — на сборе банок из-под кока-колы. Трижды в неделю он инспектировал контейнеры аэропорта, а потом сдавал свой улов перекупщикам, которые сами работали на коллекционеров комиксов, журналов, газет, — охотники находились почти на всё. Донни теперь в совершенстве овладел ремеслом: рыть — распределять по своим каналам — искать новые сети сбыта; и пока он действовал в одиночку и не высовывался, дорожные службы закрывали глаза на его бизнес. Он не имел себе равных в умении нырнуть в контейнер с головой, спуститься со стопки на стопку, обшарить малейший закуток, прорыть лаз, пролистать, отсортировать, утрамбовать, потом подняться на поверхность с сумкой, полной иногда баснословного улова. Аэропорт Лос-Анджелеса стал его исключительной территорией, к его виду привыкли, на него никто не обращал внимания.

Однако в то утро Донни пожалел, что вышел на работу ради такой малости: слишком новая подборка журнала «Вог», журналы по фитнесу, абсолютно неинтересные, за все — долларов десять наберется, может на пять больше с этим «Плейбоем» 1972 года, который точно возьмет букинист из Каталины. Находятся любители и на такое старье, и не только старые извращенцы, но люди приличные во всех отношениях и даже ученые, те, что пишут исследования и диссертации по всей этой доисторической прессе. Самые невероятные журналы иногда становились предметом коллекционирования, начиная с «Плейбоя» — американского мифа, утехи пенсионера, — вот уж людям не на что деньги тратить. Журнальчик с голыми девками за 1972 год, на кой черт он нужен?

В 1972 году его отец и мать еще не познакомились, и ничто не предвещало появления Донни Рэя. Он родится только пятнадцать лет спустя, когда чувство стыдливости сдастся на милость всемогущему товару, когда жажда наживы сметет последние табу. Для него, еще ни разу не дотронувшегося до женского тела своими руками, оно было чем-то вроде неиссякаемого природного сырья, видимого невооруженным взглядом и открытого взору во всех своих малейших закутках. Их нагота была достоянием нации с незапамятных времен, как водопровод или метро, Правом Мужчины. Ни разу не тронув ног девушки, Донни считал, что знает все об их интимном устройстве. Во время раскопок он кидал почти пресыщенный взгляд на красоток из Хастлера и прочих Пентхаузов, где одно человеческое тело стоило другого, и это не вызывало у него ни малейшего любопытства. Донни Рэй не мог вообразить, что уже в 1972-м очень красивые женщины позировали в журналах голыми, чтобы стать королевой на день, и что мальчик его возраста мог пойти на убийство, лишь бы заполучить этот номер «Плейбоя». Он же ограничился тем, что пролистал его, проверяя сохранность, развернул центральную вклейку и на трех журнальных страницах обнаружил «девушку месяца». «Мисс Май 1972» звалась Линда Мэй Бейкер и позировала в ванне с пеной, анфас и целиком, вид сверху.

Сидя на корточках в контейнере, Донни долго и задумчиво держал журнал в руке. На центральной фотографии мало что было видно — по крайней мере не все. Впервые за его короткую жизнь от него что-то скрывали. И девица ничем не походила на тех, что позируют в сегодняшних журналах. Неужели в то время тела женщин были настолько другими? Заинтригованный снимками мадемуазель Бейкер — старомодными, не подвластными времени, с приятным налетом старины, на грани китча — Донни вышел из аэровокзала, не сводя с журнала глаз. Перед тем как вылезти из контейнера, он почти не глядя подцепил какую-то мятую агитку — «Газета Жюля Валлеса», откуда тут эта фигня? Формат как раз чтобы спрятать в нее «Плейбой», не вызывая любопытства прохожих. Этот жест выдавал его возраст, пятнадцать лет.

Он сел в наземное метро на станции «Авиация» и устроился на сиденье в конце пустого вагона. Он стал изучать тело Линды Мэй Бейкер с ног до головы, удивляясь всему, начиная с темно-каштановых волос, у корней совсем черных, которые спадали на плечи, подвязанные скромной ленточкой, как у школьницы. Обыкновенная брюнетка, каких полно встретишь на улице, не сложнее других, расхожая модель — да он их тысячу перевидал в своей жизни, — вроде девушки — зубного протезиста, никогда не поднимающей нос от работы в своей маленькой лавочке на Плейсид Сквер; или даже вон — социальная агентша, которая все уламывает его сходить на прием к психологу. У сегодняшних девушек месяца Донни видал лишь блондинистые гривы, которыми они могли укрыться целиком. Линда Мэй Бейкер выглядела бы среди них как овечка среди львиц. Донни бесконечно терпеливо рассматривал каждую черточку ее наивного лица, едва заметные веснушки, щедрую улыбку, очаровательную мордашку. Он чувствовал нежность оттого, что она так невинна, что говорит так мало, показывая так много, что не скрывает робости, позируя голышом, и во взгляде сквозила беззащитность, которую еще надо было угадать, она была невидима для тех, кто не умел смотреть. Он встречал это выражение у обыкновенных женщин, лишенных наглости, любопытных ко всему, готовых удивляться пустяку. Нагло, как они умели, глядя в объектив, современные красотки вытравили из сетчатки даже атом наивности и за взглядом фотографа ловили взгляды миллионов мужчин, которые будут придирчиво оценивать потенциал соблазна, заключенный в таком количестве голой плоти. На лице Линды Мэй читался вызов, который она бросила сама себе и выдержала — сфотографировалась голой на всю Америку, и эта победа огоньком горела в глубине ее глаз.

И что самое невероятное — остальное тело, начиная с плеч, выражало скромность, которая как раз и вызывала у Донни такое необычное волнение. Ах, эта грудь Линды Мэй Бейкер! Высокая, но такая ненаглая, почти хрупкая, несмотря на всю свою прелесть, он искал слово, чтобы ее охарактеризовать, и за неимением лучшего выбрал — «несовершенная». Да, грудь была несовершенная, ее форма не напоминала ничего знакомого — фрукт, что-то среднее между яблоком и грушей, и уж совсем не дыня. До того как он обнаружил грудь Линды Мэй, Донни всегда воображал, что груди у женщин вроде сферических тел идеальной геометрической формы, набитых чем-то достаточно крепким, чтобы так и прыгать в глаза читателю. Несовершенные груди Линды Мэй хотелось целыми часами оглаживать ладонями и в конце концов дать им вернуться к природной форме — самой волнующей. Грудь Линды Мэй датировалась эпохой до скальпеля и силикона, эпохой, когда тяга к совершенству еще уступала очарованию… Верх невинности, белизна груди Линды Мэй контрастировала с остальным загорелым телом и явно обрисовывала контуры раздельного купальника. Донни не мог опомниться. Белая грудь? Невероятно! Почти неприлично. Что ж это, в 1972 году не было соляриев? Не было автозагара, всяких гелей? На пляже не загорали топлесс? Что, Линда Мэй Бейкер никому не показывала свою наготу? Он вышел на станции Лонг-Бич, по-прежнему сжимая в руках «Газету Жюля Валлеса», прикрывшую тело Линды Мэй Бейкер. Чем дольше он пожирал ее глазами, тем больше избегал взглядов прохожих. Он забрался в автобус, ехавший в Линвуд, где жил Стью, его приятель с детства, теперь работавший выколачивателем долгов. Стью не раз пытался посвятить его в искусство ломать пальцы неисправным плательщикам, но Донни, питавший отвращение к большинству форм насилия, предпочел макулатуру — он видел в ней современную вариацию охоты за сокровищами. Хотите доказательств? На дне контейнера он нашел Линду Мэй. Девушку, которая отдалась журналу «Плейбой», как отдаются первому любовнику. С бесконечными предосторожностями он раскрыл внутренний разворот журнала, чтобы увидеть: что там делается ниже бедер. Кусок пены почти полностью закрывал лобок, виднелась только полоска вьющихся волос, и угадывалось, что они такого же цвета, что и на голове, как звериная нога на теле нимфы. Донни шел от одного сюрприза к другому. Лобков он перевидал тысячи, всех мастей — пики, червы, трефы, бубны, то бишь и ромбы, и сердечки, крашеные в голубой или розовый цвет или — самое банальное — полностью выбритые, а про форму срамных губ он знал больше, чем его собственный отец. Линда Мэй Бейкер, слегка согнув левую ногу внутрь, скрыла самое сокровенное и навсегда утаила промежность: мужчинам, а главное Донни, и этого хватило. Он воспринял ее позу как приговор, одновременно несправедливый и совершенно легитимный. Как под гипнозом, Донни вышел из автобуса и пробежал сотню метров по Джозефин-стрит. Он вошел в здание из темных кирпичей, кивнул старому пуэрториканцу, сидящему в холле кем-то вроде добровольного консьержа, он всю жизнь помнил его на этом месте, и позвонил в квартиру Стью, на первом этаже. Пока тот шел к двери, он бросил последний взгляд на удивительную девушку, которой в 1972 году был двадцать один год, и сотни миллионов американцев видели в ней вершину эротизма. Донни с беспокойством почувствовал, как все его существо полно какого-то раздражения. Неужели это и есть возбуждение?

— Вовремя пришел, Донни, мне как раз нужна помощь…

В квартире царил странный контраст между сумраком и галогеновым светом. По абсолютно личным причинам Стью решил перекрыть непроницаемыми ставнями ту каплю света, которая доходила до первого этажа, одновременно устранив риск ограбления. Донни много раз тут ночевал перед телевизором, утонув в диванных подушках. Машинально он направился к холодильнику, минуту осматривал его, ничего не взял. Стью вернулся к своим занятиям, деликатному делу, которое издали напоминало об эпохе, которую эти ребята никогда не знали, — времени сухого закона.

— Можно спросить, чего ты тут химичишь?

— Посылку дяде Эрвану.

Десяток больших чашек черного кофе, пакет сахарного песка и шесть бутылок спирта занимали стол, на котором орудовал Стью.

— Кофейная водка, это ему как наркотик, говорит, помогает пищу переваривать, вот старый хрен. И за что я только его люблю? Просто, чтоб достать меня, нет чтоб пить ирландский ликер, как все нормальные ирландцы, готовый, из магазина, нет, подавай самодельный, а все оттого, что связался с этими макаронниками. Такое дело муторное, ты себе представить не можешь. Нужно взять спирт девяностоградусный, смешать его с сахаром и кофе, — но! — не с таким кофе, как я варю, а нужно эспрессо, настоящий, эдакая грязная жижа, которую мне варят у Мартино, напротив. Пока я все перемешиваю и разливаю по бутылкам, ты будешь бегать туда и обратно, мне еще штук десять нужно таких полных чашек — Мартино, он знает. Усек?

— Я влюбился, Стью.

— Да мое какое дело? Влюбился? В кого?

— В Линду Мэй Бейкер.

— Не знаю.

— Это «девушка месяца».

— Ну да? Покажи.

Донни протянул журнал и тут же пожалел об этом.

Ревность. Взгляд другого мужчины.

— Эта, что ли? Издеваешься? Прямо как моя мать, когда в школе училась. Возьмешь поднос с шестью чашками, только быстрее, чтоб не остыли, лучше смешивать, пока не остыло.

— Я хочу знать, как у нее сложилась жизнь.

— ?

— …

— Да она уже умерла, наверно, это какой год?

— Семьдесят второй.

— Семьдесят второй? Ты что, рехнулся? Она ж старуха, ну ты даешь, старик!

— Какая у нее была жизнь? Что с ней стало потом? Вышла замуж, завела детей? Говорят ли ей до сих пор люди: «А я вас голой видел в „Плейбое“, давненько это было». Изменили ли эти снимки ее жизнь? Как? К лучшему? К худшему? Жалеет ли она о них? Думает ли, что это был ее шанс? На что она сегодня похожа? Женщина, которая в течение целого месяца сводила с ума половину мужиков планеты — неужели она старится, как и все остальные?

Стью перестал возиться с бутылками и с беспокойством взглянул на приятеля.

— У тебя, наверно, период такой, может, ничего страшного, надо с кем-нибудь посоветоваться. У меня в твоем возрасте тоже были свои закидоны, но тут, извини, ты перегнул.

— Я напишу Хью Хефнеру, он должен знать, что с ней стало.

— Это кто?

— Человек, который основал «Плейбой» и придумал кролика Банни.

— Я бы на твоем месте поосторожней обращался со всеми этими сумасшедшими писаками. Не успеешь оглянуться, накличешь полицию.

— Поищу в интернете, на сайтах типа «Что с ними стало?»

— А ты не можешь вместо этого влюбиться в кого-нибудь твоего возраста? Да хоть в ту певичку из «Сенз», которую мы видели на вечеринке Студио А.

— А вдруг я нужен сейчас Линде Мэй?

— Пока что ты нужен мне, так что иди тащи мне эти долбаные эспрессо, чтобы я отправил эту сраную посылку, а твоими историями займемся потом, понял?

Так они и сделали, и вскоре Стью завинтил крышку последней бутылки, потом вытащил деревянный ящик, в котором его кофейному ликеру полагалось пересечь полтора десятка штатов с запада на восток.

— Твой дядя Эрван — это который автослесарь?

— Ты что, с дерева съехал? Дядя Дилан, если чего у меня попросит, может сразу начинать считать до миллиарда. Эрван, он в Райкерсе сидит, в тюрьме для долгосрочников, старый хрен, шансов выйти никаких! И семьи у него нет, у мудака, только я один, и я такой мудак, что варю ему его дерьмовый ликер.

Стью явно предпочитал худшего из двух своих дядей, старшего из братьев Догерти, который покинул Лос-Анджелес в конце шестидесятых вслед за одной пассионарней революционного движения, которое с тех пор развеялось как дым. Единственный вооруженный член партии, Эрван схлопотал пожизненный срок в «Райкерс Айленде», тюрьме штата Нью-Йорк, ни больше ни меньше, как за покушение на жизнь президента. Никогда не видев его за тюремной решеткой, Стью чтил дядю, менее за его политические убеждения, чем за исключительную меру наказания, которая позволяла ему изображать у себя в квартале маленького пахана.

— Я думал, в тюряге алкоголь запрещен.

— Там, где он сидит, единственное, что запрещено, так это расплачиваться в кредит. И потом, он так там прижился, что его чуть ли не выпускают за сигаретами. Он играет в карты с надзирателями, посредник в крупных стычках, он по-прежнему любит выступать. Он мне говорит, что, мол, он — не пример для подражания.

Не переставая говорить, Стью укладывал бутылки в ящик, оборачивая каждую цилиндром гофрированной бумаги, чтобы они не стукались друг о друга. За неимением лучшего, картон можно было заменить свернутым журналом. Машинально Стью схватил «Плейбой» 1972 года, чтобы укутать переднюю бутылку из полудюжины, и замер, парализованный воплем Донни:

— Линда Мэй!

Прижимая возлюбленную к груди, он принял страшное решение:

— Будешь ты мне помогать или нет, а я ее найду, Стью. И скажу ей, как много она для меня значит.

— Технически она могла бы быть твоей бабушкой.

Стью схватил другую газету, оказавшуюся на столе, и попытался разобрать название:

— «Ла Газет»… чего? Это на каком же языке написана эта фигня?

— Я откуда знаю, в этих контейнерах чего только нет.

Стью не нуждался в дальнейших разъяснениях и обернул вокруг густо-черной бутылки «Газету Жюля Валлеса», которая прочно закрепила бутыль среди пяти остальных. Он приклеил скотчем адрес на ящике: Джеймс Томас Сентер, 14 Хазен-стрит, Райкерс Айленд, Нью-Йорк, 11370, и скрутил две ручки из веревки, чтобы легче было нести. Привычное дело.

— Ну, найдешь ты ее и что скажешь своей «мисс Май девятьсот семьдесят два»?

Донни долго молчал, прежде чем ответить:

— Что я по-прежнему верю в нее.

* * *

Райкерс Айленд, тюрьма на траверзе Манхэттена, насчитывала 17 тысяч узников, мужчин и женщин, распределенных по десяти совершенно раздельным заведениям. Остров напоминал небольшое государство в государстве, расположенное менее чем в десяти километрах от Эмпайр Стейт Билдинг и считающееся самой крупной структурой в системе исправительных заведений мира. В корпусе, названном «Джеймс Томас сентер» в честь первого афро-американского надзирателя, сектор старожилов четко отграничен от других. На этом олимпе жулья пребывало несколько живых легенд крупного бандитизма, основополагающих фигур преступного мира и последних мифических парий, которыми так и не пресытились толпы. Каждый из них по совокупности располагал сроками, иногда доходящими до четырехсот лет заключения, так что мог умереть за решеткой, возродиться и снова умереть, и так далее в течение нескольких поколений. Для того чтобы войти в ультразакрытый клуб долгосрочников, надо было накопить как минимум двести пятьдесят лет без права сокращения срока.

Поэтому в квартале старожилов восприятие времени было не совсем таким, как во всех других местах.

Эти два десятка заключенных пользовались исключительными условиями заключения: их известность в большинстве случаев — личное богатство, юридическая поддержка, достойная крупнейших компаний, хорошие отношения с начальством исправительных учреждений трансформировали статус заключенных в статус проживающих на пансионе, а их камеры — в апартаменты, которые ни в чем не уступали лучшим особнякам в центре Манхэттена. Всем было уготовано там умереть, но торопить этот день никто не собирался.

В этот день двое из пансионеров, дружащие уже скоро четыре года (по личной шкале — срок, чтобы едва начать подавать руку), болтали, сидя в креслах, куря ритуальную сигару после обеда. Младший из них и, однако же, самый давний обитатель этих стен, террорист Эрван Догерти, пригласил соседа из камеры напротив, на двадцать лет старше себя, Дона Мимино, крестного отца всех крестных отцов итальянской мафии, сидящего уже около шести лет. Эрван, весьма подозрительно относящийся ко всем формам компанейства — он сумел сохранить полное молчание в течение почти восьми лет, — ценил в Доне Мимино старомодные манеры, философию другой эпохи и умение вести беседу, равное умению молчать. А для почтенного итальянца тот простой факт, что ирландец был единственным католиком в округе, составлял его первое достоинство.

— Я решил выучить свой родной язык, — сказал Дон Мимино.

— Как это?

— Я говорю на каком-то сицилийском диалекте, который непонятен уже для жителей соседней деревни. На нем теперь говорят только в некоторых уголках Нью-Джерси! Я хочу выучить материнский язык, тот, на котором говорят в Сиенне. Я хочу прочитать всего Данте в оригинале. Говорят, нешуточное дело. Я подсчитал, что если стану специалистом по средневековому итальянскому, то смогу одолеть «Божественную комедию» лет через пять-шесть.

Издавна в квартале долгожителей считалось во всех смыслах желательным начинать долгую учебу: большинство видело в этом возможность занять себя чем-то более интересным, чем качать мускулы или смотреть телевизор. Но не только.

— Потом я займусь английским, — продолжал он. — Прожить здесь шестьдесят лет и в конце концов говорить на каком-то ублюдочном языке, среднем между наречием эмигрантов и уголовным жаргоном, — чем уж тут гордиться. Поставлю себе цель: читать «Моби Дика» и не лезть в словарь на каждой странице.

Главное было не убить время, а придать смысл, и даже не один, сроку заключения, не подлежащему разумному толкованию. Как вообразить грядущие триста лет без всякой цели в жизни?

— Поздновато я взялся за Мелвилла, — сказал Эрван. — Прибыв сюда, я сначала прочел всего Конрада и всего Диккенса, потом всего Джойса, он был из Дублина, как мои родители. А потом я решил изучать право и взял восьмилетний курс.

Право выбирали чаще всего, на втором месте шла психология, потом, с большим отставанием, литература… Кто-то хотел узнать все тонкости Кодекса, расшифровать скрытые смыслы, ловушки, понять в деталях ту процедуру, которая отправила их доживать жизнь на этом острове. Эрван, например, получил диплом адвоката, чтобы пересмотреть свое дело и защищать себя самому. Психология и ее производные тоже ценились высоко, как все, что касалось механизмов человеческой души, начиная с собственной: некоторые проходили психоанализ по полной форме, чтобы верней сбросить балласт прошлого и спокойно смотреть в будущее. К тому же занятия по психологии служили трамплином ко многим другим наукам и позволяли лучше понять законы функционирования групп и отношения иерархии. В квартале старожилов можно было браться за какую-то область и верить, что исследуешь ее до конца, исчерпаешь вплоть до невидимых тонкостей, постоянно обновляя накопленные знания. Кто на воле мог позволить себе такую исчерпывающую позицию?

Другие заключенные учились с единственной целью доказать примерное поведение и тем самым снизить срок иногда лет на десять — пятнадцать: самые упорные таким образом уменьшили себе срок заключения со ста шестидесяти до ста пятидесяти лет.

В отличие от остального человечества старожилы Райкерса не видели в смерти конца срока. Концом срока оставался первый день, когда они могли выйти на свободу. Им нужно было цепляться за мысль, что однажды, в ближайшие двести-триста лет, они окажутся на свежем воздухе и отправятся открывать новый мир. Вот тогда можно будет и умереть.

— А потом? — спросил Эрван, зажигая свою «Ромео и Джульету».

— Потом, меня привлекает пара азиатских языков. Я столько лет боролся с китайской и японской мафией, что подумал, пора бы мне выяснить, как эти ребята устроены, а говорить на их языке — это дает кое-какие ключи.

— После того как я получил диплом по китайской медицине, я изучал тао и все методики долголетия, потом логически перешел к тай-ши. Некоторые легенды говорят про древних учителей, которые прожили от девятисот до тысячи лет.

— Я с самого юного возраста проклял любую форму физических упражнений.

— Вы придете к этому, Дон Мимино. Не сразу, но придете.

— Посмотрим. Я сначала изучу классическую медицину, потом ревматологию. Почки меня просто убивают…

В дверь постучали. В отличие от других камер камеры старожилов были отделены от коридора дверью и перегородкой, решетки были только на окнах. «Шеф» Моралес, глава команды надзирателей западного крыла, в которое входил и квартал старожилов, вошел, держа в руке пакет.

— Это посылка от моего кретина-племянника, — сказал Эрван, разрезая упаковку ножом. — Выпейте с нами по капельке ликера, Шеф.

— Времени нет, в блоке Б опять жарко.

Для формы сторож заглянул внутрь пакета, прикинул на вес несколько бутылок и вышел из камеры. Шеф Моралес, несмотря на молодость, пользовался у заключенных уважением за свою понятливость и готовность решать проблемы.

— Нам будет его не хватать, когда он уйдет на пенсию, — сказал Дон Мимино.

Эрван отвинтил крышку бутылки и вдохнул густой запах кофе.

— Мне дал его попробовать один тип, уроженец Милана, когда был здесь в семидесятых годах. Он не такой липкий, как ирландский ликер, менее приторный, и потом, я должен вам признаться, я никогда не любил ирландский виски.

Дон Мимино поднес ко рту рюмочку черноватой жидкости, которую налил ему хозяин.

— Buono.

Эрван распаковал пять других бутылок, поставил их в шкаф и собрал оберточную бумагу в кучку, чтобы бросить в помойку. Его взгляд остановился на «Газете Жюля Валлеса».

— Это же ведь французский язык, Дон?

Старый итальянец надел очки и стал внимательно изучать обложку журнала.

— Думаю, да.

— У меня нет способностей к языкам, но французский мне б наверняка понравился. Я подумаю.

— Говорят, много неправильных глаголов.

— А что, если нам заняться этим вместе, Дон Мимино? Вот так мысль! За четыре года мы будем бегло на нем говорить, и я предлагаю объявить французский официальным языком послеобеденной рюмки ликера!

— Все вы, ирландцы, сумасшедшие…

Они чокнулись и выпили до дна. Из любопытства Дон Мимино унес с собой «Газету Жюля Валлеса», чтобы на досуге глянуть на нее у себя в камере. Идея выучить французский привлекала его по одной причине: смотреть фильмы, которые показывали по каналу киноклассики, не прибегая к чтению субтитров, и среди них — детективы пятидесятых годов, которые он считал гораздо ближе к действительности, чем аналоги, предлагавшиеся в то же время американским кино. Странное дело, Жан Габен ему казался ближе, чем Джордж Рафт.

Он провел остаток дня за выучиванием сослагательного наклонения вспомогательных глаголов «быть» и «иметь». Потом он поужинал в одиночестве в своей камере и задремал под передачу итальянской эстрады по второму каналу итальянского телевидения, который принимал по спутнику. Поздно ночью он открыл глаза и так испугался бессонницы, что она явилась незамедлительно, — тогда он машинально схватил «Газету Жюля Валлеса». Да уж, слишком сложный язык… запоминать китайские идеограммы ему казалось больше по силам. Но лет через пятьдесят, шестьдесят, кто знает? Прежде чем закрыть газету и попытаться уснуть, Дон Мимино невольно остановил усталые глаза на строчке текста одной колонки внизу страницы. Слова, опять слова, но на этот раз на гораздо более знакомом языке.

Boris Godounov? If it's good enough for you, it's good enough for те!

Он выпрямился на кровати так, что хрустнули старые позвонки. Статья была подписана каким-то непонятным Уорреном Блейком.

If it's good enough for you…

Этот каламбур был его, Маурицио Галлоне, которого в более чем сорока штатах называли Дон Мимино.

… it's good enough for те!

В те редкие случаи, когда он встречал сына этого подонка Манцони, мальчишка поминал ему этого Годунова, это у них стало вроде ритуала. Да кроме этого, им и нечего было сказать друг другу.

Тремястами сорока пятью годами, которые ему оставалось провести на острове, он был обязан его отцу, Джованни Манцони.

Дону не было нужды учить французский, чтобы понять, откуда был журнал: Составлено и напечатано учениками лицея имени Жюля Валлеса, Шолон-на-Авре, Нормандия.

Срочно позвонить, во что бы то ни стало.

Он завопил на весь коридор, чтобы разбудить Шефа Моралеса.

6

Ни один из четверых не старался понравиться. Блейков мало заботило, привлекают они к себе симпатии или нет. Однако каждый на свой манер наращивал котировку во все расширяющихся кругах, которые иногда накладывались друг на друга. Кто бы ни встретил на своем пути одного из них, незамедлительно слышал о другом Блейке, иногда даже о третьем, причем самыми неисповедимыми поворотами. Только и было разговоров, что про них, — в лицее, на рынке, даже в мэрии, так что слух охватил весь город: это исключительная семья.

Добровольная работа Магги в различных благотворительных организациях в конце концов стала доступна массам. Люди отдавали дань не только ее мужеству, но и скромности, восхищались энергией и преданностью. Она активно участвовала в подготовке праздника 21 июня и выпускного вечера в лицее, вела разъяснительную кампанию о пользе сортировки пищевых отходов, заседала в ассоциациях кварталов, два раза в неделю по полдня тратила на инвентаризацию муниципальной библиотеки, а когда ее расписание оставляло час или два, закладывала основу собственной благотворительной организации, которую вскоре собиралась вынести на суд муниципалитета. Чем больше от нее требовали, тем больше Магги давала, а когда сила иссякала, когда само понятие благотворительности становилось расплывчатым, ее подстегивало горькое воспоминание о прошедших годах, и угрызения совести гнали вперед, как пика, которой тыкают в спину осужденного на казнь. Впрочем, ей самой происхождение собственного альтруизма было безразлично, имел значение только результат, — так же, впрочем, она не пыталась узнать и глубинные причины, толкавшие других добровольцев отдавать силы неизвестным людям. В самом начале деятельности ей были любопытны мотивы каждого, и она вычленила несколько архетипов. Встречались невротики, которые посвящали себя другим, избавляясь от себя. Были люди несчастные, которые давали сами, оттого что никто ничего не дал им, и наоборот, счастливчики, не переварившие собственного богатства, и бездельники, утомленные своей инертностью. Были святоши, которые шли навстречу несчастным в ореоле самоотверженности, любуясь собственным отражением в зерцале благодати, — у них и вид был соответствующий: улыбка приветливая, но скорбная, объятия широкие, как юдоль печали, а глаза грустные от зрелища многая скорби. Встречались и прогрессисты, слушавшие ближнего для очистки совести: регулярно протягивая руку обездоленным, они достигали замечательного интеллектуального самочувствия. Другие думали таким образом искупить разом все свои грехи. Еще кое-кто, противореча сам себе, считал, что мир летит в пропасть, но нельзя же оставаться равнодушным. А кто-то просто незаметно для себя взрослел.

Теперь Магги было абсолютно наплевать, кто из них по-настоящему сочувствовал несчастьям другого, кто действительно ощущал, как поднимается чувство негодования перед лицом несправедливости, кто чувствовал, как в сердце бьется жилка солидарности, как в душе кровоточат раны мира. Жест перевешивал намерения, и любая щепка годилась в братский костер. В Шолоне апостольство входило в моду, и новые люди откликались на зов. Скоро нуждающиеся будут нарасхват.

Уоррен переживал свою собственную славу как справедливое признание. Услуги, оказанные им молодежи, принесли ему уважение, в его глазах ценившееся превыше всего. Там, где отец предал, сын должен был взять его роль на себя и воплотить тайное лицо «другого» правосудия, того, что осуществляет возмездие, когда бессилен закон. Он забывал обо всей криминальной начинке статуса мафиозо, оставляя только этот аспект, и тщился в одиночку представлять законное право обездоленного, последний шанс добиться возмездия. Его суд и его защита дорого стоили тем, кто их требовал, но разве что-то дается даром на грешной земле? Прийти и поплакаться у него на плече означало стать должником на долгое время, но что дороже, чем увидеть, как ваш обидчик молит о пощаде? Никакая цена не высока за право насладиться этим зрелищем. Уоррен обладал умением добиваться своих целей, удовлетворять всякое требование, которое казалось обоснованным, и мальчики его возраста видели в этом настоящее призвание: Уоррен тебе поможет, Уоррен придумает что сделать, поговори с Уорреном, Уоррен — справедливый, Уоррен — добрый, Уоррен — это ж Уоррен. Его реальная сила заключалась в том, чтобы никогда ничего не добиваться, но давать людям приходить к себе, никогда не играть в заводил, но принимать власть, которую ему доверяли, ничего не просить, но ждать, пока поднесут сами. Даже его кумир, Альфонсо Капоне, мог бы им гордиться. Уоррен платил дань за такую власть, живя в тайне, как все его собратья. Настоящий вожак подчиняется закону молчания и ждет, когда к нему придут те, кому позарез надо излить душу. Дай им то, что им нужнее всего. А нужнее всего им ухо. Прежде чем любить или ненавидеть, прежде чем сказать, кто прав, кто виноват, прежде чем предложить свой суд или отказать в нем, он пытался составить самое объективное представление о проблеме просителя. На этом и строилась его власть, это и готовило его к будущей роли лидера. Эта работа день за днем выстраивала его как личность.

Хотя Уоррен отнюдь не стремился вербовать себе последователей, юное поколение жителей Шолона взяло его за образец и вдохновлялось его способностью выслушивать, которая казалась ключом к решению многих проблем.

Уоррен никогда не осмеливался спросить у отца, почему тот решил стать свидетелем против своего клана. Придет день, и этот разговор станет неизбежным, но пока он не чувствовал в себе мужества спросить отчет у того, кто, несмотря на жалкую жизнь ссыльного рантье, не растерял ни капли своего авторитета.

Ярость процесса и его последствий не смогла поколебать удивительной внутренней силы Фреда, делавшей его, в зависимости от обстоятельств, то защитой, то угрозой. Поговаривали, что он вдоволь пошатался по планете и знавал сильных мира, — такой жизни на сто полок книг хватит. В американце и писателе угадывали лидера. Женщины провожали его взглядами, мужчины приветствовали издали, дети брали с него пример. По каким бы причинам им ни восхищались, все молча признавали в нем эту самую природную силу характера. Фредерик Блейк был из тех редких особей, которых люди предпочитают иметь в друзьях даже до знакомства. Его появление в группе одновременно внушало беспокойство и обнадеживало, в корне меняя расклад и даже соотношение сил: одним недобрым взглядом или простым рукопожатием он был способен сделать слабого сильным, а сильного — слабым. Он выступал бесспорным вожаком стаи, и никто не осмеливался оспаривать у него роль старшего самца — роль, без которой чаще всего он с удовольствием бы обошелся, но делать нечего, так было всегда: надо принять решение, дать ответ, — все обращаются к Фреду, не спрашивая себя почему. Его плотное телосложение низкорослого брюнета не бралось в расчет, мужчины в два раза выше его горбились, чтобы казаться вровень с ним, и понижали голос на октаву, когда с ним заговаривали. Мужчины, которых он никогда до того не видел. Кто и когда узнает, на чем держится авторитет? Он сам не имел об этом ни малейшего понятия, какая-то смесь притягательности и сдерживаемой агрессии во взгляде, при этом тело удивительно неподвижно, и потенциал ярости проявляется так, что ему нет никакой нужды его демонстрировать. По городу Фред перемещался так, как будто его по-прежнему окружала гвардия телохранителей в полной боевой экипировке — невидимая армия, готовая пожертвовать собой. Люди завидовали его манере формулировать все, что его не устраивало, — не повышая голоса, но и не лебезя. Парнишка задел старушку мопедом? Фред брал его за шиворот и просил извиниться. Дали полпинты пива с легким недоливом? Хозяин бистро с радостью менял его бокал. Какой-то нахал лез без очереди? Просто ткнув в него пальцем, Фред ставил его на место. Он не боялся незнакомых людей и не колеблясь шел к ним, когда того требовала ситуация. Он никогда не испытывал страха перед другими и априорно не подозревал их в воинственных намерениях, не искал угрозы до того, как ее демонстрировали. Не осознавая того, каждый раз, когда он вмешивался, чтобы урегулировать ситуацию, он показывал пример. Он не понимал, как так вышло, что на улицах страх перед чужим человеком превратился в бытовую трусость, как параноидальная боязнь агрессии привела людей к молчаливой ненависти. Сейчас он чувствовал этот страх на улицах, страх бессмысленный, никому не приносивший ни цента. Сколько сил люди тратят, и все псу под хвост.

В абсолютно противоположном мире жила праведница Бэль. Одно ее существование подтверждало, что правы те, кто считает, что самые прекрасные цветы родятся на кактусах, на болоте либо на куче навоза. Такая чернота породила такое очарование и невинность, и этой грацией и невинностью могло насладиться огромное число людей. Стоило встретить Бэль на улице, и человек уже становился лучше. Далекая от высокомерной, кусачей красоты, она изобрела красоту щедрую, обращенную ко всем, без различий и отбора. Каждый имел право на участие, любезное слово, ангельский взгляд, а те, кому такого подарка было недостаточно, могли сколько угодно кусать себе локти: Бэль была неуязвима, а несчастные, вздумавшие воспользоваться преимуществом, давно раскаялись, и эта уверенность в себе еще прибавляла ей красоты, потому что разрешала улыбаться незнакомцам и отвечать на знаки внимания, не опуская головы. Самому закоренелому пессимисту достаточно было провести в ее обществе короткое время, чтобы уверовать снова. По-своему она доказывала, что человечество способно на лучшее; ее роль была ролью исключительных существ: отвечать на цинизм и страх доброжелательностью и надеждой. Получалось, что феи существуют на самом деле и заражают каждого желанием стать лучше.

В то утро она шла по площади Либерасьон под восторженное цоканье языком и свист циркачей, которые устанавливали свои аттракционы, и среди них — большое колесо обозрения, точно такое же, как то, что находится на Тронной площади в Париже. Бэль на минуту остановилась, глядя на мужчин, которые, вися в воздухе, крепили люльки к ободам колеса, и дала себе слово, как только начнется праздник, прийти и посмотреть, на что похож город с такой высоты.

Шолон начал обратный отсчет: оставалось четыре дня до ежегодного торжества, одного из самых пышных в регионе, до целых суток безостановочного веселья, до наступления долгожданного лета. Кроме карусели с лошадками и автодрома, которые бывали и в других местах, три окрестных департамента съезжались посмотреть шолонское колесо обозрения, которое крутилось с полной нагрузкой. В разгар дня город походил на луна-парк, а ночью как две капли воды напоминал Лас-Вегас.

Фред объявил, что танцульки наводят на него тоску. Значит, он проведет все выходные на веранде. В любом случае у него есть занятие поинтересней: пятая глава его творения затрагивает основополагающие темы и отвечает на вопросы, которые простые смертные задают себе о мелком и крупном преступном промысле.

У любого человека есть своя цена. Продажных шкур хватает — денег мало. Если вам не удержать их деньгами, держите их пороками, если не удержите пороками, держите амбициями. На что только не способен предприниматель, чтобы получить подряд, актер — роль, политикан — победу на выборах. Один раз мне удалось получить подпись архиепископа на фальшивой бумаге в обмен на строительство сиротского дома, который потом назовут его именем. Иногда ошибешься насчет человечка, думаешь, перед тобой сквалыга, а он — развратник. Хвастун может оказаться на самом деле сквалыгой, развратник — хвастуном и т. д., просто надо разобраться, что не сработало при первой попытке подкупа, и скорректировать стрельбу. Сколько парней на моих глазах засовывали свои прекрасные принципы куда подальше, как только им показывали краешек той вещи, которой им недоставало больше всего на свете. Перед этим никто не устоит. Желание… Чаще всего оно действует сильнее, чем угроза. Однажды я имел дело с мужиком, точнее, с супружеской парой, которая готова была вообще на все, чтобы завести ребенка, и

Телефонный звонок не дал ему закончить фразу. Ругнувшись, он встал и снял трубку. На другом конце провода Ди Чикко едва находил слова:

— Как вы могли, Манцони! Как вы посмели?

— Что я опять такого сделал?

Стоя с трубкой в руках, сыщик пинками по раскладушке будил своего коллегу. В окно он неотрывно смотрел на человеческую фигуру в бежевых бермудах и футболке, человек разглядывал номера домов на улице Фавориток.

— Это не ваш племянник там, на улице?

— Бен уже приехал? Иду!

И с наслаждением оборвав Ди Чикко на полуслове, Фред бросил трубку и ринулся из дома.

— Предупреди шефа! — завопил Ди Чикко сыщику Капуто, который из сна попал прямо в кошмар, видя, как Фред, прямо посреди улицы, бросается в объятия племянника.

Бенедетто Д. Манцони, для близких — Бен, по работе — Ди, в первый раз приехал в Европу, нетерпеливо ожидая увидеть дядю после стольких лет. Ему хватило одного звонка, чтобы ответить на его вызов.

— Хорошо доехал?

— Немного долго, я не привык.

— А ты никак немного поправился, щеки нагулял?

— Да. Девушки говорят, мне идет.

Среднего роста, с черными волосами, темно-карими и круглыми как бильярдные шары глазами, вечно небритый, не вынимающий руки из карманов, Бен на пороге тридцатилетия сумел сохранить облик неуклюжего подростка. Во все времена он воплощал самую законченную форму расслабленности, и никакой эстетический довод никогда не одержал верх над абсолютным приоритетом комфорта. В своих знаменитых бежевых бермудах с множеством карманов он размещал необходимые ему по жизни вещи (документы, сувениры, набор для выживания), а в камуфляжных куртках хранил все, чего хватило бы, чтобы с удобством и душевной радостью пережить осаду (одна-две книжки, несколько косяков, телефон и видеоигра). Фред, не найдя ничего оригинальней, обнял его снова, взволнованный тем, что видит своего любимого племянника, одного из Манцони, который и выглядит как Манцони, и ведет себя как Манцони. Фред всегда задумывался над тем, что связывает племянников и дядей, что это за странная привязанность, лишенная силы тяжести, легкая и вместе с тем прочная, без обязанностей, без долгов. Со своим племянником он мог демонстрировать шутливую власть, допускавшую, что ее можно послать к черту, — Бен никогда этим не злоупотреблял.

Боковым зрением дядя заметил два силуэта в окне дома номер девять.

— Сначала зайдем к федералам, одной заботой меньше.

Видя, что они направляются к их домику, Ди Чикко и Капуто плюхнулись в кресла, изумляясь и недоумевая, как Блейку удалось их провести.

— А если б я попросил у вас разрешения повидаться с племянником, вы бы мне его дали?

— Никогда.

— Шесть лет мы не виделись! Он мне почти что сын! У него больше нет контактов с Коза Нострой, вы же знаете.

После процесса, который обезглавил пять семейств, все, кто носил фамилию Манцони, были вынуждены исчезнуть как можно дальше, не претендуя на малейший доллар хоть в какой-нибудь сфере деятельности. Раскаяние дяди дорого стоило Бенедетто, он потерял из-за него своих единственных друзей, честь, имя. Зло за добро, сказали ему в то время, — теперь ему придется применять свои таланты к честным делам. Проблема Бенедетто, увы, была в том, что он не обладал никаким талантом, который можно было бы применить к отрасли честного труда.

— Манцони, все это плохо кончится, — сказал Капуто. — С тех пор как мы торчим в этой дыре, мы только и делаем, что исправляем то, что вы заварили. И так рук не хватает на вас четверых, так вы еще пятого привезли.

— Он завтра уедет, я просто хотел его обнять. Вы должны это понять, Капуто, вы же итальянец.

Ди Чикко оторвал страницу только что выползшего факса: описание Бена, которое он стал читать вслух:

— Бенедетто Д. Манцони, тридцать лет, сын Кьяры Кьявоне и Оттавио Манцони, старшего брата Джованни Манцони, умершего в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Д. — это сокращенно Дарио? Делано? Данте? Даниэль? Что это?

Тысячу раз ему задавали этот вопрос, и тысячу раз он отвечал по-разному, но правду — никогда.

— Дисграциато? — предположил Капуто.

Слушая саркастические замечания сыщика, Бен предпочел воздержаться от оскорбительного ответа.

— В конце концов, нам плевать, — не унимался Капуто. — В настоящее время проживает в Грин Бэй, штат Мичиган, работает в небольшом салоне видеоигр.

— Салон видеоигр? — изумился Фред. — Ты теперь парень, который выдает монетки для флиппера?

Бен упорно молчал, и это служило признанием. Если бы шесть лет назад Джованни Манцони не сел за стол свидетелей, его племянник сегодня был бы одним из королей нью-йоркской ночи.

— А еще говорят, преступность — дело невыгодное.

— С какой конкретно целью вы приехали? — снова заговорил Ди Чикко. — Только избавьте меня от всякой фигни вроде уз крови, мы не такие ослы, как вы думаете, Манцони.

— Называйте-ка меня Блейком, это вы заставили меня носить это имя. Где Квинт?

— В Париже. Мы предупредили, чтоб он срочно ехал сюда.

— Я буду отвечать только на его вопросы.

Он кивнул племяннику, приглашая следовать за собой по лестнице, и они вышли из домика. Бен на минуту вернулся к арендованной машине, достал из багажника рюкзак и присоединился к дяде. По-прежнему испытывая унижение, ни Ди Чикко, ни Капуто не поинтересовались тем, что было в этом рюкзаке.

* * *

Мешать поленту требовало незаурядной физической силы. В гигантской медной кастрюле Бен давил маисовую крупу с помощью ступки, пока тесто не загустело настолько, что лопатка стояла сама. Не переставая трудиться, он поглядывал одним глазом на кастрюльку, где побулькивал красный-красный, но еще недостаточно густой бульон. Магги, со стаканом вина в руке, облокотившись на столешницу, смотрела, как он готовит, и спрашивала, что происходит на родине.

— С тех пор как я живу в Грин Бэй, случай съездить назад в Ньюарк выпадает редко. Может, раз в полгода, но я там долго не задерживаюсь.

На самом деле он хотел сказать, что если его увидят в Нью-Джерси, то бывшие собратья по оружию воспримут это как провокацию, которую надо смыть кровью. Магги хотя и знала об этом, не могла не спросить про своих старых подруг, тоже ставших жертвой раскаяния Джованни, — процесс был такой бомбой, что разнес все во вселенной Манцони.

— А что стало с Барбарой, моей лучшей подругой, она держала трикотажный магазин?

— Барбара? Маленькая брюнетка, которая так совала всем в глаза свои титьки, что просто неприлично?

— Это — Эми. Барбара — высокая и худенькая, она еще все время смеялась.

— Она после процесса сумела добиться развода. На том месте, где был магазин, теперь донатсы. По последним сведениям, она живет с торговцем пивом, который обращается с ней, как с собакой.

Этот трикотажный магазинчик был подарен Барбаре одним из головорезов Джованни, которого познакомила с ней Магги. Неразлучные подруги, они прожили эти годы как свой золотой век, сладкий декаданс, которому суждено было длиться вечно. До эпохи сожалений Магги прожила головокружительную жизнь. Супруга Джованни Манцони? Иначе говоря, первая леди целого региона, та, что никогда и нигде не заказывает столика, что возводит шоппинг в ранг высокого искусства, которую всюду и во все времена почтительно сопровождают, чьи прихоти сродни приказам. Парадокс: между собой женщины критиковали своих мужчин, не нарушая при этом иерархию и определенные коды поведения. Если один из членов клана оказывался в опале, его жена или спутница сама отдалялась от подруг в ожидании конца карантина. Но как вынести жизнь вне клана? Вечеринки с друзьями, выходные в Атлантик-сити, каникулы в Майами, неразлучные, parenti stretti, близкие родственники. И вдруг, с бухты-барахты, любовь, дружба, уважение обратились в изумление, потом в чистую ненависть к Джованни и Ливии.

Магги никак не откомментировала грустную судьбу подруги детства и только молча глотнула кьянти. Вернувшиеся из лицея дети в подходящий момент отвлекли внимание на себя.

— Ди! — завопил Уоррен и бросился в объятия двоюродного брата.

— Ты меня помнишь? Ты же был меньше этой табуретки!

— У него такая память, что я иногда даже беспокоюсь, — сказала Магги. — Он даже помнит день, когда прыгал на банкетке и упал на поднос с бокалами и как потом его кузен Бен вытаскивал осколки стекла у него из живота, один за другим, пока не приехала скорая.

— Как такое можно забыть?

— Тебе едва было три года, — добавил Бен. — Это было на свадьбе Паули и Линнет.

Свадьба эта была одним из самых замечательных их воспоминаний, прежде чем стала худшим из них, — после свидетельства Джанни, который отправил Паули в тюрьму на семнадцать лет без всякой отсрочки. Линнет с тех пор стала пить.

— А я думаю, что это как будто пахнет полентой, — сказала Бэль входя на кухню. — Я узнала бы этот залах из тысячи.

— Бэль? Это ты, Бэль? — произнес Бен, окаменевший при появлении кузины.

Он взял ее ладони в свои, потом развел ей руки, рассматривая ее с ног до головы, и прижал ее к себе с бесконечной осторожностью, как будто боялся помять.

— Французы, видимо, не соображают, как им повезло, что ты у них живешь. Помню, как отец приводил тебя в ресторан в Бесегато. Ты входила в большой зал, и все умолкали, и так каждый раз. А мы, десяток здоровенных лбов, сидели за столом и старались вести себя прилично перед восьмилетней девчонкой.

Внизу, в котельной, Фред поставил полную миску свежей воды перед собакой, смотревшей на него еще затуманенными от сна глазами.

— Что снится собакам? — спросил он ее, гладя по бокам.

Малавита вылезла из одеяла, чтобы напиться, потом легла на спину, подставляя брюхо ласкающей руке хозяина. Столько спать можно только от тоски по родине, решил Фред, глядя на развалившуюся собаку. Наверно, она во сне видит себя на родине в австралийском буше, где существование ее породы имеет смысл, где почва безводная, а ночи ледяные, где мать матери ее матери еще бегала за скотиной и охраняла стадо. Малавита сохранила облик, вылепленный для той жизни, — она была вся из мускулов и сухожилий, со стальной грудной клеткой, короткой шерстью пепельно-черного цвета, маленькими острыми ушками, готовыми уловить малейший звук в природе. Как не спасаться сном, когда нельзя следовать инстинкту, когда чувствуешь себя чужим всему, что тебя окружает? Фред прекрасно знал эту боль и не желал ее никому, даже собаке. Он единственный представлял себе, насколько Малавита чувствует себя ненужной и подавленной, неуместной в нормандских рощицах, которые она отказывалась даже посещать. Фред во всем признавал ее правоту, как можно за такое осуждать? Он встал на колени, поцеловал ее в морду, — она, не шелохнувшись, дала себя поцеловать. Он погасил свет и вернулся к остальным.

— Все, что я помню, — это твою поленту с раками, — сказала Бэль, обмакивая кусочек хлеба в соус. — А кстати, почему поленту всегда сочетают со сложными соусами? Крабы, сосиски из свиной печенки, воробьи…

— Воробьи? Это что еще за история? — спросил Уоррен.

— Твоя сестра права, — произнес Бен. — Сама по себе полента особого вкуса не имеет, поэтому приходится усиливать ее вкус острым соусом, и тут можно изобретать что угодно. Мне случалось свинцовыми пулями, из карабина, убивать воробьев в саду и пускать их потом в стряпню. Бэль в конце концов узнала про это и разрыдалась.

— Ты довел мою дочь до слез, подлец? — спросил Фред, вторгаясь в разговор. — А когда сядем за стол?

Бен окружал свою поленту церемониалом, которого строго придерживались в прошлом. Поленту предлагали гостям как блюдо примирения, гарант семейного единства. Это был торжественный ритуал, потому что ее ели в скифе, длинном и прямоугольном общем блюде из дерева, откуда каждый брал еду прямо своей ложкой. Бен в совершенстве владел последовательностью быстрых движений: разлить поленту по скифе, пока она не загустела, прочертить в тесте бороздки, чтобы влить соус, выложить мясо посредине, а остальное превращалось в игру. Каждый из гостей, вооружившись ложкой, съедал свою долю, выедая сектор, чтобы пробиться к мясу, и самый прожорливый, таким образом, получал свою долю первым. Бэль и Уоррен, мало интересующиеся кукурузной мукой и даже раками, обожали обряд поедания поленты, не подозревая о том, что для гангстеров графства Нью-Йорк он обладал символическим значением. Когда на горизонте возникала война банд, когда вот-вот должна была заговорить кровь, иногда находили время обсудить ситуацию вокруг скифы, где каждый из участников прорывал свою часть, стараясь не заползти на долю соседа. Элегантный способ пометить свою территорию, соблюдая пакт о невмешательстве. Все старались прийти к мясу не слишком рано и не слишком поздно и разделить его между собой по уму, словно речь шла о выручке. Нет нужды обмениваться ни единым словом, еще меньше что бы то ни было решать, основное сказано и заменяет собой клятвы.

С головой, полной всех этих картин прошлого, Фред, как все, окунул ложку в тесто, но сделал это без малейшего аппетита.

* * *

Возбужденные присутствием американского кузена, Бэль и Уоррен никак не хотели улечься, так что пришлось вмешаться Магги, затем, в качестве последней инстанции, — Фреду. Они втроем выпили лимонсело домашнего приготовления, который поддерживал их беседу до довольно позднего часа. Избегая одной чувствительной темы — последствий процесса, как всегда, — они рассказывали свою ежедневную жизнь в малейших деталях, подкрепляя рассказ анекдотами, не впадая в сетования, которые могли бросить тень на их встречу. А потом, вдруг, взглянув на часы, Фред предложил Бену сходить послушать, как «жабы устраивают групняк».

— Что?

— Твой дядя нашел в десяти километрах отсюда большое озеро грязи, где по вечерам слышен невероятный концерт жаб и лягушек. Непонятно, что это, — стоны, хрипы, невероятный тарарам.

— Говорю, это групняк, что еще можно устраивать в такой час?

— Ты можешь разгуливать, где хочешь? — спросил Бен, кивнув через плечо на домик федералов.

— Ты что! Они круглые сутки начеку. Ночью я вижу, как у них горит ночник: пока один спит, другой смотрит телик или звонит жене, ругая меня последними словами, как будто это я заставил их сюда ехать.

— Сегодня они тебя не выпустят, они в ярости от того, что приехал Бен.

Фред, видимо, ждал этой фразы, чтобы подойти к своей жене, обнять ее, начать чмокать ее в шею, уверять, что она женщина его жизни.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я соглашусь на то, о чем ты собираешься меня попросить…

— Пожалуйста, Магги…

— Пошел ты к черту.

— Мне нужно побыть вдвоем с племянником, — попросил он ее по-французски. — Устрой им свой номер с хорошей итальянской кухней на оливковом масле, как у мамы, пусть хоть раз мне от этого будет польза.

Бен отошел, чтобы оставить их одних.

— С тех пор как мы во Франции, я не мог поговорить о своих прошлых делах ни с кем. Бен расскажет мне, что произошло после нашего отъезда, все, что скрывает от меня ФБР. Перед тобой он ничего не скажет, ты же знаешь, Ливия.

— Идите болтайте на веранду или в котельную.

— Здесь я все равно чувствую, что рядом те двое кретинов напротив, которые следят за нами, это как наваждение, иногда мне кажется, они установили микрофоны и подслушивают нас.

Она дала отвести себя к холодильнику, который Фред открыл, — словесный поток при этом не прекращался.

— Ты знаешь, как говорить с ними, они едят у тебя с руки. Чем хуже они считают меня, тем лучше в их глазах ты, ты — единственная женщина, которая о них заботится на континенте.

Несмотря на коварство мужа, Магги чувствовала, как ее решимость мало-помалу ослабевает при мысли о двух сыщиках, одиноких, отрезанных от мира по вине семьи Манцони.

— Заодно избавимся от объедков. Баклажаны в бальзамическом уксусе стоят третий день, пармезан засох, сфольятелли крошатся, и главное, унеси ты остатки поленты, ее два раза в неделю не едят, — таково правило.

— Когда мне было двадцать лет и я была в тебя влюблена, я все равно не поддавалась на такие штучки. С чего бы мне дать провести себя сейчас?

— Мы всего на час выйдем.

Если бы ее спросили, Магги ответила бы, что давно не любит своего мужа. Она бы непременно добавила, что иногда представляет себе, как начинает новую жизнь без него. И все равно она не могла объяснить себе, как ему еще удается так ее забавлять, так же как она не могла понять, почему ей как будто чего-то не хватает, когда он далеко от дома.

С корзинкой в руке она перешла улицу, махнув рукой Капуто, в то время как Фред и Бен перелезали стену, встав на баллон с бутаном и спрыгивая на заросшую сорняками тропинку, которая отделяла их от соседнего домика. Они дошли до машины Бена, которую Фред откатил до перекрестка улицы Фавориток с Жан де Сомюр. Через десять минут они уже ехали вдоль леса, освещенного полной луной.

Фред так и прыгал на месте при мысли, что скоро окажется наедине с Беном и устроит ему допрос по полной форме. Что с ними со всеми стало, с друзьями и родственниками, коллегами, соседями, собратьями, знакомыми и всеми прочими? Он снова заявил, что не доверяет тенденциозным отчетам ФБР, и спросил про тех, кого ему не хватало больше всего, в том числе про любовниц. Ответы почти не оставляли места для сомнений: время не принесло исцеления. Напротив, мафия залечивала раны медленно и та слабость, которую она ощущала, приводила ее в бешенство раненого зверя. Поставив перед судом такую величину, как Джованни Манцони, правительству удалось пробить брешь в верховной власти Коза Ностры и подтолкнуть к действиям всех, кто хотел, в свою очередь, сдать мафию и заработать себе вторую жизнь. И пока Джованни Манцони жив, соблазн будет слишком велик. Еще один-два процесса такого размаха, и гангрена, пришедшая с Сицилии, сама умрет от гангрены.

— Останови здесь, остаток дороги пройдем пешком.

Бен припарковал машину около канавы, достал из багажника рюкзак и пошел за дядей, который по короткой дороге через поле напрямик шагал к заводу «Сортекс», чьи очертания угадывались в синеющей ночи. С бесконечной осторожностью Бен вытащил содержимое рюкзака и сложил его около въезда на площадку разгрузки — три десятка динамитных шашек легли на землю как палочки в игре микадо.

— С запасом взял, — произнес Фред.

— Как ты сказал. По твоему описанию вообще можно было подумать, что это «Дженерал Моторс».

Бен перепробовал все: тринитротолуол, пластиковую взрывчатку, селпекс, все производные нитроглицерина, но ничто не могло сравниться с тем, что он считал самой правильной формой взрывчатки, — динамит.

— Премию надо дать тому мужику, который это изобрел.

Как он ни хвалил удобство в обращении и надежность динамита, подкрепляя свои заявления химическими выкладками, — за его серьезностью и убежденностью угадывалась тоска ребенка, не наигравшегося в петарды. Утром того же дня, едва прилетев на незнакомый континент, Бен арендовал машину в аэропорту Руасси и поехал в Париж, где отправился по магазинам самоделок и автодеталей. Целый день, прежде чем взяться за поленту, он на глазах у дяди «занимался стряпней», как он это называл, готовил нитроглицериновую массу в котельной дома Блейков. В трех емкостях, поставленных на лед, он смешивал серную и азотную кислоту, потом добавлял соду, поглядывая на термометр, воткнутый в смесь.

— Жарковато у тебя, дядя.

— А что?

— Если перейдем за двадцать пять градусов, ничего тут не останется, ни нас, ни дома, ни федералов, ни квартала.

Не переставая по-бандитски ухмыляться, Фред почувствовал, как в нем закипает такая ярость, что может снести улицу Фавориток с карты Шолона. По капле Бен стал добавлять глицерин, подождал, пока смесь всплывет на поверхность, чтобы перелить ее в другую емкость. Потом он проверил лакмусовой бумажкой, которая осталась красивого синего цвета. Затем он загустил массу, добавив в нее, в числе прочего, деревянные опилки, закатал в картонные листы и вставил в каждую шашку фитиль. Ближе к пяти дня, прямо перед появлением остальных трех Блейков, Бен сложил в старую коробку из-под торта запас динамита, достаточный, чтобы прорыть еще один туннель под Ла-Маншем. После чего он смог выплеснуть остаток энергии на изготовление поленты, варить, заляпать все стены и крутить ее до посинения, пока не отнимутся руки.

Встав под северной сваей завода, он вскарабкался на гигантскую сливную трубу которая уходила прямо в реку Авр, и подпрыгнул пару раз на месте, чтобы проверить ее прочность. Затем он вернулся к дяде, который как раз взломал дверь между помещением, где принимали сырье, и главным корпусом. Обойдя здание с фонариком, чтобы убедиться, что никто из работников не задержался, они, подчиняясь старому рефлексу, обошли с инспекторской проверкой все службы и обнаружили только бидоны неизвестно с чем, баки разной формы, чугунные трубы: ни тебе украсть, ни продать, — тоска. Они вышли и снова взялись за дело. Бен перешел к не менее интересной стадии работы: определению стратегических точек закладки своей стряпни. В его интуиции, обеспечивавшей быструю и результативную работу, то в виде оседания, то взрыва, проявлялось настоящее шестое чувство.

— А скажи, тебе чего больше хочется, дядя? Чтобы как карточный домик или чтоб грохнуло как следует?

Фред задумался, есть ли толк быть скромным и незаметным сейчас, ночью, посреди голого поля.

— Сделай красиво, букетом, как последний залп фейерверка на Кони Айленде.

Племянник не удержался и хмыкнул, но воспринял наказ Фреда совершенно серьезно. Если бы он не выбрал стезю гангстера, Бен наверняка стал бы одним из тех артистов-разрушителей, что превращают небоскребы в тучу пыли. Последнее здание, которое он разнес на мелкие кусочки по приказу и в присутствии своего дяди, был почти достроенный четырехэтажный наземный паркинг на восемьсот машин. Ночь была долгая и трудная, но те, кто там был, со временем сохранили о ней хорошее воспоминание. Сегодня на точном месте катастрофы стояло маленькое стеклянное здание — офис фирмы «Паркер, Сампьеро и Розати, импорт-экспорт».

Готовый следовать указаниям племянника, Фред следил за его действиями с восхищением, которое испытывал перед специалистами любого рода. В свое время, чтобы сколотить команду, еще более результативную, чем у конкурентов, он сумел окружить себя несравненными виртуозами, каждый в своей области. Надо заставить типа расколоться, так, чтобы он заложил отца и мать? За дело брался Ковальски. Он мог так раздробить человеку пальцы на ногах, молотком, один за другим, не задевая соседнего, — артист, да и только. Нужен высококлассный стрелок? Хитман? Снайпер, получивший награду на войне, о которой он никогда не упоминал, Фрэнк был всегда готов к работе. Апогеем его славы был тот знаменитый выстрел, который разнес голову раскаявшегося мафиозо, ехавшего в фургоне по дороге во Дворец правосудия. И даже если Розелло не стрелял два раза одинаково, Фред в день своего процесса проехал весь маршрут до зала суда, лежа плашмя на полу фургона.

Чтобы войти в звездную команду Манцони, надо было достичь совершенства в какой-нибудь узкой области: в обнаружении подслушивающих устройств, вождении машины в условиях погони, умении вести шквальный огонь на поражение и т. д. Сегодня Фред вызвал своего любимого племянника из-за умения обращаться с динамитом, обеспечившего ему место в команде и то самое Ди, которое стало неотрывно от его имени.

— Теперь, когда мы одни, скажи мне, Бен…

— Что сказать?

— Что наши пусть и не простили меня, но поняли, почему я заговорил.

Бен боялся этой беседы и больше всего опасался обязанности сказать жестокую правду. Он не мог объяснить себе такой наивный, как бы полный надежды вопрос. Джанни Манцони, его герой, произнес слово «простить». Простить! Боже, как он далек от правильного ответа. Придется объяснить ему раз и навсегда, что, как бы ни вышло, возвращение Манцони на родину не обсуждается.

— Не хочу тебя расстраивать, дядя Джованни, но здесь тебе спокойней. Дети растут, дом красивый, и ты даже стал писателем.

Бен, сам живущий в изгнании, мог представить себе ужасную тоску, которая сжимала сердце его дяди.

— Ты никогда не вернешься на родину, с этим надо смириться. Нужно выждать три-четыре поколения, чтобы забыли имя Манцони. А до тех пор, пока останется хоть единый прихлебала, которому ты помог заработать, дал кров, приласкал детей, этот тип без малейшего колебания разрядит обойму тебе в висок. Ты стал их наваждением, дядя, и дело даже не в объявленной награде — молодых распирает желание пристрелить тебя из-за почетного титула. Представляешь, какой трофей? Человек, который получил шкуру Джованни Манцони, врага номер один всех мафиози Америки. До конца своих дней он станет легендой, и грядущие поколения будут целовать ему руки.

Продолжая говорить, он прикрутил скотчем пять шашек к наружной опоре и снова пошел в здание, чтобы заняться вереницей алюминиевых опор.

— Прикончить тебя — это как поймать Лох-Несское чудовище, убить белого кита, поразить дракона. Это означает добыть себе место на Олимпе, испить из Грааля и отмыть в твоей крови честь чести.

Слова эти царапали Бену язык, но он считал необходимым сказать их, чтобы дядя оставил всякую надежду на возвращение. Укрепив последний заряд, он взял Фреда за плечо и направил дядю к выходу. Они долго стояли в самом сердце ночи, глядя на еще целый завод, пока им не показалось, что он красив, как Фред находил красивыми быков, которых выводили на арену, и гибнущие корабли, и солдат, уходящих на смерть. В первый раз ему пришло в голову, что за всем этим уродством чувствуется рука человека.

— Тебе почетная роль, дядя.

Бен размотал длинный шнур, потом щелкнул зажигалкой и протянул ее дяде. Фред, с огоньком пламени в руках, мгновение колебался, мысленно спросив себя в самый последний раз, является ли тот ответ, который он сейчас предложит, единственным ответом в решении его проблемы с водой.

Он проявил добрую волю, гражданские качества, он соблюдал иерархию. Он хотел подчиняться правилам и использовать только легальные средства, имевшиеся в распоряжении. Он честно хотел научиться порядочности и прошел свой крестный путь от зверюги до образцового гражданина. Вступив в союз с другими жертвами, он подчинился стадному чувству, противоречившему его природе. Все эти явления в совокупности вызвали настоящее осознание, вплоть до того, что он задумался, не изменила ли его по-настоящему жизнь раскаявшегося преступника, не пробудила ли она в нем уважение к коллективу. Он хотел в это верить.

Теперь он смотрел, как пламя зажигалки пляшет у него в ладонях, и сдерживал себя, сознавая всю неуместность своего жеста. Он чувствовал, что разочаровался в этом обществе, которое в противоположность тому, что декларировало, управлялось не здравым смыслом, а абсолютным приоритетом выгоды, как все другие общества, параллельные и тайные, начиная с того, которое так долго было его обществом. Выглядело так, как будто он хотел дать легальности шанс удивить себя. Но она только подтвердила по умолчанию то, что он исповедовал всегда.

Зажечь шнур — все равно, что признать свое бессилие перед лицом чего-то огромного, превышающего его силы. Как сражаться с врагом, когда он повсюду и нигде? Когда у каждого есть полное право ничего не слышать о ваших несчастьях? Когда те, кто получает от них выгоду, не имеют ни лица, ни адреса? Когда частные лица зависят от выбранных чиновников, а те зависят от лобби, чьи цели недоступны несчастному горемыке, который вверяет свою судьбу административной процедуре, долгой, как день без хлеба? Этому абсурду, устраивавшему многих, Фред собирался противопоставить другой абсурд, собственного разлива, абсурд ответа асимметричного, с горкой, ответ радикальный. Его жизнь наверняка была бы проще, умей он отступать, когда враг слишком силен или слишком далеко, но он никогда не умел образумиться. И он даст свой ответ — прекрасной весенней ночью, под бесконечным сводом, в тишине, царившей только до сотворения мира. И поступок, о котором обыватель мог только мечтать, Фред собирался сделать от имени всех.

Он схватил фитиль левой рукой и поднес пламя, придержав его в последний момент.

Еще накануне он мог отказаться так поступить и вернуться домой, чтобы не выслушивать причитаний жены и угроз Тома Квинтильяни. Но сегодняшний вечер не такой, как все, он именно первый — из тех, которые ему остается жить. Фред только что осознал, что никогда больше он не вернется на родную землю, подохнет здесь или там, в месте, лишенном смысла, под незнакомым небом, и его могила навсегда останется пленницей земли без корней. Если сегодня вечером он даст этому страху по-настоящему раскрыться в себе, с каждым днем он будет грызть его все сильнее и в конце концов сожрет с потрохами. Ему надо реагировать безотлагательно и запалить большой костер из своего прошлого, чтоб оно исчезло красиво, раз и навсегда, в преддверии ада, который ему предрекали с ранней молодости.

Он поджег фитиль, отошел метров на сто и стал ждать с открытыми глазами.

Постройка взорвалась вся целиком снопом языков пламени, который поднялся высоко в небо. Тяжелая ударная волна от взрыва заставила его очнуться, и дыхание пламени хлестнуло по щекам достаточно сильно, чтобы прогнать всякий душевный разброд. Взметнувшийся вверх гейзер света озарил горизонт. Ураган шифера градом осыпался на добрый километр вокруг, Фред увидел, как остатки прошлого разлетаются по миру, прежде чем исчезнуть навсегда. К великому удивлению, он почувствовал, что груз, годами лежавший на сердце, тает. Апокалипсис обратился в кучу углей и раскатился по окрестным паркингам. Он облегченно вздохнул.

Фред проводил Бена до машины и показал ему, как выехать на национальную автостраду, которая доведет его до Довиля, — там он сядет на паром в Лондон, потом обратным рейсом вернется в Соединенные Штаты.

— Пока они начнут реагировать, ты уже увидишь английский берег. Квинт даст твой словесный портрет во все аэропорты, но на самом деле ему же выгодней, чтоб тебя не нашли. Когда я тебя сюда пригласил, я сделал их, как котят, зачем ему надо, чтоб это дошло наверх. Но больше они ошибок не допустят.

Бену не нужен был переводчик: они виделись в последний раз, вот здесь, на маленькой лесной дороге, в незнакомой стране, ночью, полной огней. Любой форме торжественности Бен предпочел иронию.

— Хозяин моего зала игровых автоматов — старый хрен, который регулярно компостирует мне мозги рассказами о том, как высадился тут в сорок четвертом. Наконец-то я смогу сказать, что тоже высаживался в Нормандии.

Дядя сжал племянника в объятиях, и эти объятия вернули их на много лет назад. Потом он отошел с дороги, чтобы дать машине развернуться, махнул рукой и дал племяннику исчезнуть навсегда. На обратном пути Фред услышал сирену пожарных и спрятался в кустах.

* * *

Дети по-прежнему спали. Фред обнаружил жену сидящей на диване в гостиной, около включенного радиоприемника.

— Сволочь, макаронник поганый.

Он налил себе стакан виски на кухонном прилавке и отхлебнул глоток. Магги не сможет сдерживать ярость долго, он ждал второго взрыва за вечер. Вместо которого расслышал сдерживаемую ярость в ее ровном, почти мягком голосе.

— Мне плевать, взрывай хоть целую землю. У меня больше нет сил тебе помешать. Чего тебе не надо было делать, так это врать мне и манипулировать, чтобы я участвовала в твоем плане. Это мне напомнило кое-то, что я предпочла бы забыть, — то время, когда ты сделал из меня сообщницу; я была слишком молодая, слишком глупая, только и делала, что обманывала полицейских, друзей, семью, родителей, а позже и детей. Я думала, что с этим покончила.

Каждое слово ее доводов его не удивляло. Тем не менее он ждал окончательного приговора с некоторым любопытством.

— А теперь слушай меня внимательно. Я не будут читать тебе нотации, которые сейчас готовит Квинтильяни, это не моя роль. Я просто хочу тебе напомнить, что наш сын скоро встанет на ноги и Бэль скоро будет лучше в другом месте, чем рядом с нами. Скоро мы останемся с тобой вдвоем. С тех пор как я живу во Франции, я нашла свой путь, могу так жить до конца своих дней, и я не уверена, что обязана прожить их с тобой. Через несколько лет я смогу даже вернуться домой, одна, разведясь с тобой, и увидеть родных. А ты подохнешь здесь. Я — нет. Я не прошу тебя изменить свое поведение, просто приготовься к этой мысли, Джованни.

Не дав ему времени отреагировать, она покинула гостиную и поднялась в спальню. Под впечатлением от того, что она сказала, он налил себе второй стакан и выпил его залпом. Фред ожидал чего угодно, только не этой чудовищной угрозы, худшей из всех: вернуться домой без него. Магги впервые задумалась над этой возможностью, в общем-то вполне реальной. Местная радиостанция передала сообщение о пожаре на заводе «Сортекс», возможной причиной был назван поджог. Он выключил звук и выглянул наружу: улица бурлит, соседи гуляют в халатах, слышен дальний вой сирен. Устав от слишком долгого дня, Фред вернулся на веранду, чтобы из-под пальцев появилось еще несколько удивительных фраз. Отныне только «Мемуары» будут связывать Фреда Блейка с Джованни Манцони.

Появление человеческой фигуры, идущей из сада, вывело его из задумчивости. Квинтильяни обошел дом сзади, чтобы не звонить. После выступлений Бена и Магги Фред приготовился выслушать третью отповедь за день.

— Манцони, можно было предположить, что процесс, позор, ссылка заставят вас задуматься. О, я даже не говорю об осознании, ни о настоящем раскаянии, так много мы от вас не требовали. Знаете, почему вы еще способны совершать такие поступки, как сегодня? Просто потому, что вы не заплатили. Двадцать или тридцать лет в камере в шесть квадратных метров дали бы вам время подумать над одним-единственным вопросом: а стоит ли оно того?

— Вы еще в это верите? Что можно заплатить свой долг обществу?

— Кроме трех-четырех благонамеренных политиков, кучки социологов и нескольких чувствительных социальных работников, всем плевать, делает ли тюрьма лучше или хуже таких, как вы, Манцони. Человечество в целом нуждается в том, чтоб вы сидели за решеткой, потому что если подонки вроде вас гуляют на свободе, какого черта терпеть и подчиняться неприятным законам, которые отхватывают у вас куски свободы и желаний?

— Я? В тюряге? Да у меня там найдется куча фанатов, куча ребятишек, которые считают меня легендой, я им устрою мастер-класс. Я принесу гораздо больше опасности и вреда внутри, чем на свободе.

— С сегодняшнего дня вы под домашним арестом. Ни один из вас четверых не имеет права выходить до нового приказа.

— А дети?

— Выпутывайтесь сами. Боюсь, что после вашего ночного подвига наш уговор перестал действовать. Я вас предупредил.

— Но… Квинт!

Агент ФБР вышел с облегчением, но самое трудное оставалось впереди: увести в сторону все следы расследования саботажа завода «Сортекс». Для этого ему надо было иметь свободные руки.

Фред решил пойти наверх спать и нашел дверь спальни запертой. Он покорно спустился в закуток к Малавите, которая не будет донимать его нравоучениями. Собака проснулась, удивленная его поздним визитом и суетой на улице, доносившейся сквозь подвальное окно.

Чтобы наполнить ее миску чистой водой, Фред открыл кран и увидел, что оттуда течет вода, чистая, как хрусталь, и не смог удержаться, попробовал ее.

Он не догадывался, что в тот же самый миг десятки людей в Шолоне делают то же движение, восхищаясь прозрачностью текущей из крана воды. Кто-то стал верить в чудеса.

7

В тот самый момент, когда самолет Бенедетто Д. Манцони вылетел из аэропорта Хитроу в направлении Соединенных Штатов, другой самолет уже летел по небу во встречном направлении и готовился зайти на посадку в Руасси. Среди пассажиров, в большинстве своем американцев, было десять мужчин, жителей штата Нью-Йорк, не задекларировавших никакого багажа. Все они знали друг друга, однако не общались между собой и не обменялись даже кивком головы. Шестеро из них были уроженцами Италии, двое — Ирландии, двое пуэрториканцев родились в Майами, и ни один никогда и ногой не ступал в Европу. На первый взгляд они казались группой адвокатов, едущих вести дело международного уровня и защищать какой-нибудь трест, готовый завоевать остаток мира. На самом деле то были десять бойцов, на этот раз отдавших предпочтение роскоши бизнес-класса, а не вертолетам для спецопераций, и костюмам от Армани, а не боевому камуфляжу. Карательный отряд, состоящий из наемников, — вот что они были на самом деле.

Домашний арест Блейки восприняли кто как благословение, а кто — как самое несправедливое наказание. Фред решил не выходить весь уикенд 21 июня, чтобы избежать праздника и продолжить свой великий труд. Он считал делом чести никогда не показывать, как его огорчают санкции, на самом деле угроза возмездия редко производит планируемый эффект на гангстеров, и, мало того что не пугает их, дает им повод меряться с властями силой, обращать их в насмешку. Оскорбить судью в зале суда, плюнуть в лицо федералам во время допроса, обозвать последними словами тюремного сторожа, — они не упускают ни единого повода для провокации и ничто не может заставить их опустить глаза. Квинт посадил Фреда под домашний арест? Манна небесная. Он сможет полностью посвятить себя шестой главе, которая начиналась так:

В фильмах любят показывать, что сила служит справедливости, а все потому, что любят силу, а не справедливость. Отчего людям больше нравятся истории про месть, а не истории про прощение? Оттого что все обожают возмездие. Видеть, как бьют за дело, и бьют сильно, — это зрелище, которое не надоест никогда и за которое не чувствуешь вину. Вот единственный вид насилия, которого я уж точно никогда не боялся.

Этажом выше Бэль сидела взаперти у себя в комнате, укрывшись даже от собственной семьи. Ей запретили играть роль в выпускном спектакле, сегодня ей запретили гулять по городу и веселиться со сверстниками, ей остается только чахнуть с горя и думать о несправедливости этой жертвы. Ей запретили являться на публике — раз так, она исчезнет, и по-настоящему. Она приняла роковое решение.

Уоррен, со своей стороны, был оскорблен тем, что опять и снова расплачивается за то, что делает отец. Приближение увеселительных мероприятий разбудило в нем ребенка, и санкции заставили его еще раз пожалеть о том, что он не взрослый. Его наказали вместе со взрослыми — значит, он имеет право считаться взрослым, что может быть справедливее? Он заперся у себя и на долгие часы засел за монитор и с помощью интернета собрал множество сведений о том будущем, которое он себе готовил. Его план? Вернуть прошлое, переиграть историю заново, осуществить полную революцию, все начать с нуля.

Из них четверых запрет выходить из дому больнее всего задел Магги. Она обещала куче народу, что будет ставить стенды, работать, присматривать за всем и помогать как можно лучше провести праздник, — привнести свою лепту во всеобщее веселье стало бы ей наградой за все. В отчаянии она лежала на диване в гостиной, у телевизора, который не смотрела, уйдя в молчание, полное сомнений. Как она ни отдает всю себя людям, Фред тянет ее назад, он возвращал ее к роли жены мафиозо, хуже того, мафиозо развенчанного, проклятого всеми. Она делает шаг вперед, а Фред заставляет ее отступить на десять шагов назад, и, пока она будет жить с этим дьяволом — какие бы чувства она к нему еще ни питала, — ей никогда не выйти из штопора. Ей надо было безотлагательно поговорить об этом с тем, кто в общем-то хранил ее гораздо лучше, чем собственный муж.

* * *

В этот, столь долгожданный, день Шолон-на-Авре сверкал всеми красками. К десяти часам утра в актовый зал пришли родители учеников на школьный праздник, спектакль прошел без единой накладки, доставив удовольствие и маленьким, и взрослым, — полный успех. В 14 часов карусели и аттракционы, готовые развлекать молодежь, приняли первых посетителей на площади Либерасьон. Самая короткая ночь в году, как и полагается, пролетит на всех парах, молодые вообще не лягут спать, а те, кто постарше, заснут прямо на танцах: лето стартует под духовой оркестр.

В шестидесяти километрах от города, на развилке под названием «Мадлен де Нонанкур», остановился микроавтобус марки «фольксваген», чтобы уточнить маршрут. Водитель ругался, оттого что на выезде из Дрё они свернули не туда, и призывал штурмана собраться. Сзади сидели десять мужчин и смертельно скучали, глядя, как за окнами от самого Парижа тянется гораздо менее экзотический пейзаж, чем они ожидали. Трава была зеленая, как и везде, деревья — менее тенистыми, чем нью-йоркские платаны, и небо казалось скучным и грязным в сравнении с небом Майами. Про Нормандию все слыхали — из-за фильмов о войне, не испытывая при этом ни малейшего любопытства ни к самому месту, ни к истории. На самом деле, с тех пор как они приземлились в Руасси, ничто не вызывало их любопытства — ни климат, ни кухня, им было плевать даже на неудобства и пребывание на чужбине, их волновал только один вопрос: как потратить два миллиона долларов после выполнения задания.

Шестеро уже воображали, как отойдут от дел, в свои тридцать-сорок лет они проживали последний рабочий день и отныне могли подарить себе ферму, виллу с бассейном, снять номер в Вегасе на круглый год, — теперь осуществятся все мечты. Оставшиеся четверо тоже не были равнодушны к награде, мотив у них был другой. В результате показаний Манцони они потеряли брата или отца, и прикончить его стало для них наваждением. Самого яростного звали Мэтт Галлоне, он был внук и прямой наследник Дона Мимино. После процесса прошло шесть лет, но Мэтт посвящал себя исключительно мести за деда. Манцони лишил его царства, будущего титула крестного отца и тем самым — статуса полубога. В каждой минуте жизни Мэтта, в каждом его жесте была смерть Манцони. В смехе друзей, в каждом поцелуе собственных детей была смерть Манцони. Для Мэтта в ней воплотился крестный путь, жажда избавления и надежда возродиться.

— На Руан, — сказал штурман, уткнувшись носом в карту.

Вся операция разрабатывалась в Нью-Йорке Мэттом и главами пяти семейств, которые, по такому случаю, слились в одну. За неимением прямых контактов с Францией, для подготовки прибытия карательного отряда пришлось действовать через Сицилию. Приказы отдавались из Катаньи, где местный руководитель ЛКН обратился к одному из их обществ, расположенных в Париже, в обязанности которого входило переправлять капиталы через Францию, Швейцарию, Италию и Соединенные Штаты. Подготовка приема включала встречу десятки в Руасси, их трансфер и предоставление арсенала, а именно: пятнадцать автоматических пистолетов и десять револьверов, шесть ручных пулеметов, двадцать гранат и один гранатомет. Им предоставили также шофера и англо-французского переводчика с опытом работы в условиях боевых действий. Дальше дело было за Мэттом и его людьми. Чтобы сохранить сплоченность во время выполнения задания и избежать нездоровой конкуренции, пресловутая награда в двадцать тысяч долларов была разделена на равные части: тот, кто прикончит Джованни Манцони, дополнительно получает только почет. Через несколько часов он станет одновременно и миллионером, и живой легендой. Мир будет восхищаться его поступком, потому что мир презирает раскаявшихся грешников. Что может быть хуже, чем предать брата? Виновному в таком преступлении Данте уготовил последний круг ада. Сегодня, 21 июня, один из них станет избранником и заработает себе место в пантеоне плохих парней. И еще много лет спустя, после его смерти, о нем будут рассказывать в книгах.

* * *

Красавица, обреченная на одиночество, — большего несчастья Бэль не могла и вообразить. Как запретить звезде сиять? Как не обращать дар небесный на службу другим? Тайну красоты все труднее было скрывать по мере того, как Бэль становилась женщиной. В конце концов она начинала думать, что красота ее могла сравниться только со средствами, брошенными на то, чтоб запретить ей получать от нее удовольствие. Как будто сам Бог вылепил такое совершенство с единственной целью сокрыть его от своих детей. Такое бессердечие было совершенно в духе Бога: требовать принести в жертву самое дорогое из того, что имеешь. Создать искушение и тут же, не останавливаясь, — грех. Прощать худших, казнить лучших. Бэль чувствовала, что страдает от Его тайного промысла и не понимает, к чему Он ведет.

Сидя на полу своей комнаты, прижав платок к глазам, она вспоминала всех этих подлиз, которые неиссякаемым потоком шли через их дом в Ньюарке, просили отца оказать милость, помочь родственнику или запугать конкурента. Смешней всего, что Бэль Манцони, его собственная дочь, никогда не просила его мизинцем пошевельнуть. Дали бы ей спокойно идти своей дорогой, и она бы достигла любых вершин. А теперь, сколько ни плачь, всех слез не хватит, чтобы заклясть эту горькую долю весталки. Лучше уж сразу смириться с уделом девственницы, замурованной заживо. И впервые в жизни она стала клясть отца и мать за то, что они родили дочь преступника.

Ну, все, хватит! — взбунтовалась она, вытирая распухшее от слез лицо; к чему брать на себя обет, который она не станет соблюдать? Самый изящный и, в конечном итоге, самый разумный выход — покончить со всем, и как можно скорее. Она бросилась к окну, выходящему в сад, посмотрела вниз и поняла, что, если спрыгнет с крыши, останется в живых, но будет калекой. Покончить — да, но наверняка, с размахом, пригласить как можно больше зрителей на жертвоприношение собственной жизни, получить, наконец, публику, которая уже не забудет, как выглядела девочка, ступившая в воздушную бездну, чтобы покончить с собой.

По зрелом размышлении она выбрала идеальный день для смерти: первый день лета, — весь город будет у ее ног на площади Либерасьон, что за реванш! Показаться на вершине башенки церкви и броситься в пустоту. Полет ангела. Ее раздробленное тело найдут у портала, несколько капель крови стекут изо рта и застынут на белоснежном платье, — изумительная картина. А кстати, почему церковь? К чему мешать сюда Бога? Что Он сделал, чтобы заслужить такой жертвы? Умереть в Его доме — значит, оказать Ему слишком много чести. Впрочем, Бога нет, приходится признать очевидное. Или же, Сам став жертвой закона Петера, Он достиг своего порога неполноценности относительно судьбы Бэль. Она закрыла глаза, мысленно представив себе площадь Либерасьон и окружающие ее здания, но ничто не казалось ей достаточно высоким. Разве что… колесо обозрения?

Конечно, большое колесо! Вот он, ее grand finale. И какой символ! Колесо, которое отныне будет крутиться без нее, — это гораздо шикарней, чем церковь. С облегчением она открыла шкаф, чтобы надеть платье Дианы с асимметричным подолом, холщовую косынку и белые туфельки. Она останется в памяти как мадонна-язычница, слишком красивая для такого уродливого мира. Ее фотографии напечатают в журналах, и миллионы людей, воображая ее смерть и додумывая детали, соткут легенду о Бэль. Как все романтические героини, она будет вдохновлять поэтов, которые будут слагать про нее песни, и другие девушки будут петь их из поколения в поколение. А когда-нибудь, наверно, снимут и фильм о жизни Бэль Блейк, большой голливудский фильм, над которым будут рыдать пять континентов. Нанеся на лицо немного тона и каплю теней под глазами, она с удовольствием воображала, как после фильма появятся культовые предметы, постеры с ее изображением, куклы «Бэль», — она станет новым кумиром грядущих времен.

В самый последний раз она всмотрелась в свое отражение в зеркале. Единственное, что ее огорчало, это то, что, покончив с собой, она не увидит, как ее тело год за годом отвергает законы старения. В тридцать лет к ее красоте наверняка прибавится элегантность, в сорок красота станет благороднее, в пятьдесят — расцветет зрелостью, Бэль сумела бы отразить все атаки времени. Как жаль, что не удастся продемонстрировать это всему человечеству. Она черкнула записку и оставила ее на краю письменного стола, там говорилось: Продолжайте без меня.

В соседней комнате Уоррен тоже готовился в большое путешествие. Запрет на выход из дома, наложенный Квинтильяни, заставил его сильно сократить сроки осуществления планов. В исходном сценарии он бы встал августовским утром и позавтракал, ничего не меняя в своих привычках, потом выдумал бы какой-нибудь предлог уйти пораньше и вернуться попозже, сгодилась бы прогулка на велосипедах с приятелями. Вместо чего на вокзале Шолона он сел бы в скорый поезд в 10.10 до Парижа. На два месяца раньше срока он собирался совершить побег из тюрьмы, охраняемой ФБР, — немедленно, и бегство продлится несколько лет, прежде чем он вернется к семье или выпишет родных к себе, как и подобает Крестному отцу, которым он станет.

Он взял свою записную книжку, чтобы пометить отдельные этапы, которые приведут его к этому. Через несколько минут он будет на вокзале и сядет в дополнительный поезд 14.51, прибытие в Париж на Монпарнасский вокзал. Оттуда он поедет на Лионский вокзал и попадет в Неаполитанский экспресс, где в спальном вагоне без проблем пересечет итальянскую границу в Домодоссола. В Неаполе он прямиком отправится в квартал Сан Грегорио, где назовет имя Чиро Лукчезе, главы ветви Каморры, обосновавшейся в Нью-Йорке. Без всякой просьбы с его стороны ему организуют встречу с Дженнаро Эспозито, саро всего региона, того, кто невидим, но тенью своей накрывает весь Неаполь. И там он представится сыном Джованни Манцони, предателя.

Потрясенный Дженнаро спросит у него, почему же сын самого знаменитого раскаявшегося гангстера мира пришел и бросился в пасть волку… Уоррен напомнит ему об огромном долге Чиро Лукчезе его отцу, развалившему дело ФБР, которое должно было вывести Чиро из игры лет на сто. Теперь он, сын предателя, дает Лукчезе шанс рассчитаться с этим проклятым долгом, устроив, через Неаполь, его нелегальную переправку в Нью-Йорк. Лукчезе будет вынужден подчиниться и сделать все как надо, и Уоррен несколько дней спустя высадится в Нью-Йоркском порту, как когда-то, в том же возрасте, высадился его прадед. И тут все начнется заново. Ему придется завоевать свое место, заново отстроить империю и смыть позор с имени Манцони. Зачем нужны сыновья, как не для того, чтобы исправлять ошибки отцов?

Во время странствия к родной земле ему придется вести себя как можно незаметней, двигаться мелкими перебежками, говорить в некоторые моменты по-английски, в некоторые — по-французски, походить на юного туриста, который едет к родителям, знать наизусть названия городов, через которые он будет проезжать, и названия городов по соседству, уметь наврать про свой маршрут, если вдруг ему зададут вопросы. Он засунул к себе в куртку несколько карт и кучу туристической документации, найденной по интернету, так, чтобы инсценировать несколько историй, если столкнется с властями. Потом он сложил в пластиковую сумочку туалетные принадлежности: он не хочет походить на бродягу, чистота должна стать для него приоритетом. Надо мыться и спать как можно чаще, чтобы сохранить свежий и отдохнувший вид. Деньги? Их у него было сколько угодно: плата за услуги, оказанные товарищам по школе, которые обращались к нему по тому или иному вопросу, — потому что за все однажды приходится платить — иногда встречной любезностью, а чаще всего — расхожей монетой. Деньги понадобятся на взятки, на новую одежду, на ночевку в отеле, если придется; на то, чтобы прилично питаться, угощать выпивкой того, кто может оказаться полезным, давать на чай. Он выключил компьютер, похлопал по корпусу ладонью, словно прощаясь со старым другом, и вышел из комнаты. Первый этап предстоял довольно сложный: незаметно выйти в сад, обогнуть веранду, дойдя до сарая с инструментами, пролезть между двумя листами толя, выломать кусок ограды и пролезть в дыру, попасть к соседу, перелезть через его забор и выйти на дорогу к вокзалу. С этого момента его можно считать человеком вне закона. Вскоре выяснится, достанет ли у него на это силенок.

* * *

В коридоре он столкнулся нос к носу с сестрой, которая, как и он, пробиралась на первый этаж. План Бэль, не менее замысловатый, заключался в том, чтобы выбраться в сад через подвальное окно котельной, вскарабкаться на кучу дров у смежной с соседом стены и попасть прямо к соседу, а потом выйти от него как ни в чем не бывало. Слишком взволнованная, она не заметила заговорщицкого вида брата, да и он не разгадал странной торжественности на лице сестры.

— Ты куда? — спросил он первым.

— Никуда, а ты?

Уоррен больше не увидит Бэль долгие годы. Однажды он приедет за ней, и поднесет ей на блюдечке Голливуд, и положит мир к ее ногам. Он сжал челюсти, борясь со слезами. Бэль обняла его, навсегда оставляя в его памяти образ любящей сестры. И он, с бьющимся сердцем, обнял ее с такой нежностью, какой еще никогда ни к кому не испытывал.

— Я правда люблю тебя, Бэль.

— Знай, я всегда буду гордиться тобой, и, где бы ты ни был, помни об этом.

И они снова обнялись.

На первом этаже, запертый на веранде, Фред был бесконечно далек от того, чтобы вообразить это извержение братских чувств. У него случился провал в памяти, и он завис в середине главы описания обрядов посвящения в добровольное общество — Onorevole societa. Прежде, чем стать бандитом, признанным и почитаемым собратьями, соискатель приглашался на церемонию, процедура которой ни на йоту не менялась за многие века. Ему кололи указательный палец иголкой, так, чтоб появилась капля крови, давали ему в руки изображение Пресвятой Девы, поджигали и просили его повторить по-итальянски: «Клянусь, что если я нарушу эту клятву, то пусть я сгорю, как этот образ, и…» Фред не помнил продолжения, а ведь сколько раз он слыхал эту клятву, с тех пор как сам дал ее тридцать лет назад? Как же там дальше? «Пусть я сгорю, как этот образ, и…» — что, черт побери? Что-то же там было дальше… Ничто не могло объяснить эту забывчивость, столь досадную, в самом разгаре литературного вдохновения. Ничто, кроме этой картины: он сам горит, как эта икона.

Он несколько раз проорал имя жены и принялся искать ее по всему дому. Не увидев Магги на диване, который она уже несколько дней не покидала, он ощутил какое-то странное предчувствие и обшарил все комнаты одну за другой, в том числе комнаты второго этажа, где он наткнулся на детей, даже не заметив, что они стоят, обнявшись, со слезами на глазах.

— Матери никто не видел?

Они покачали головами и увидели, как он спустился в котельную, обошел спящую собаку и снова поднялся в гостиную.

— МА-АГГИ-И-И!!!

Неужели она нарушила приказ Квинтильяни? Немыслимо. Она скорее умрет, чем навлечет новые наказания. Тогда что же?

Какое-то объяснение должно было найтись, — возможно, самое худшее.

* * *

Меньше чем в двух километрах от Шолона микроавтобус въехал в Бофорский лес и остановился на берегу Авра. Люди вышли, потягиваясь и разминая ноги, молчаливые, словно они только что познакомились, собранные. Шофер шумно перевел дух и двинулся к берегу речки писать. Штурман и по совместительству переводчик вытащил большие пластиковые пакеты с новой одеждой, которые он поставил на землю, пусть члены отряда выбирают. Мэтт дал строгие указания насчет одежды: они должны походить на американцев, которые тысячами посещают этот район с 1945 года. Походить на американца — для кого-то дело нехитрое, а для тех, кто издавна копировал внешность кинематографических гангстеров, — задача повышенной сложности.

Самые молодые были способны по десять раз пересматривать один и тот же фильм, чтобы узнать марку пиджака или ботинок. И если большинство, пройдя обряд посвящения, расставались с этим боевым нарядом, то к другим он прирастал как вторая кожа. И не оспаривая приказа «походить на американцев», они не знали, как его трактовать. Что это в точности означает? Стараться выглядеть, как чурбан? Как можно больше походить на черт-те что? Привлекать к себе внимание? Не привлекать? Надо ли одеться как подросток, как техасский деревенщина или как нью-йоркский бомж? Сколько разных американцев!..

Пиджаки от знаменитых модельеров, брюки, сшитые на заказ, и шелковые рубашки постепенно снимались, и им на смену являлись майки, бермуды, рубашки без пуговиц и с короткими рукавами, с мягким воротничком, вещи бесформенные, свободные, ткани — синтетические, яркие рисунки, каскетки. Ничего, они еще свое наверстают, получат по два миллиона долларов и купят себе что вздумается в магазинах на Мэдисон и Пятой авеню. Подавая пример, Мэтт взял одежду первым и надел светлые брюки с защипами у талии, красную майку и бежевую жилетку. Грег Санфеличе остановил свой выбор на застиранных джинсах и майке с гербом университета Колорадо. Ги Барбер натянул черные джинсы, тесно сидящие на бедрах, с трудом засунул туда все свое мужское хозяйство и взял хлопчатую синюю рубашку с широким воротом. Остальная команда сгрудилась у мешков. Джулио Гузман не смог не откомментировать в краткой форме каждого из своих коллег:

— Джерри, обалдеть, как ты похож на американца!

— А ты знаешь на кого похож, пуэрториканец хренов? На хренова американца!

Мало-помалу лица прояснились, и все стали долдонить, кто во что горазд: «Хренов американец», «Заткнись, янки», «Ну вы, американцы, и зануды…»

Мэтт достал два чемодана, в которых хранился арсенал. Мужчины, снова посерьезнев и чувствуя себя немного скованно в новой одежде, поделили ручное оружие: им предлагался выбор между полуавтоматическим пистолетом «Магнум 44 рисеч» и револьвером «Смит Вессон Ультра лайт 38 спешиал». Первый давал очень малую погрешность при стрельбе издали по движущейся цели, второй превосходно зарекомендовал себя в случае близкой расправы, все зависело от индивидуальной манеры работать, от привычек, компетенции, потому что не всех бойцов нанимали именно за стрелковые качества. Если некоторые испытывали настоящее удовольствие от новизны оружия, от его гладкой на ощупь, без единой царапинки поверхности, от запаха, еще не испорченного окалиной, от вороненого цвета, то другие с сожалением вспоминали о своем привычном оружии, верном спутнике, до сих пор оберегавшем их жизнь, а теперь оставленном на родине.

Настало время проделать некоторые ритуальные жесты: наполнить барабаны, пристегнуть рожки, прицелиться, выхватить оружие из-за пояса и засунуть его назад, то же — из кобуры, то же — из-за спины, из подмышки, и т. д. Потом Мэтт направил их к берегу Авра, чтобы они прошли финальный тест: стрельба на разогрев, стрельба навскидку, одновременная стрельба. Николас Бонгусто отстрелялся первым по воображаемым мишеням на другом берегу, потом присмотрел в нескольких метрах вверх по течению рыбацкую хижину, от которой шли мостки на опорах, и направил стрельбу на нее. Вскоре десять человек, выстроившись в цепь, направили оружие на маленькую лачугу и разрядили по несколько обойм каждый. После добрых пяти минут плотной стрельбы толевая крыша съехала в воду, а деревянные стенки, прошитые пулями, рухнули. Теперь игра заключалась в том, чтобы добить и сваи, так, чтобы все сооружение рухнуло в реку, что вскоре и произошло. Оружие было в безупречном боевом состоянии, и каждый член отряда только что весьма удачно обновил свой экземпляр.

Мэтт раздал карманные деньги и мобильные телефоны, потом несколько минут поговорил с переводчиком, который выступал то в роли второго штурмана, то разведчика, и предложил пойти вверх по течению реки Авр и войти в город. Дав последние рекомендации войску, Мэтт открыл поход на Шолон.

По мере того как они приближались к городу, до них стали доноситься странные и довольно характерные звуки: знакомый шум, ярмарочная музыка, веселые крики, понятный без перевода праздничный гам. Отряд карателей стал выдвигать самые абсурдные предположения.

— Торжественная встреча? — спросил наугад Джулио для разрядки атмосферы.

— А я бы не удивился, — заявил Ник. — Я видел такие черно-белые репортажи. В Нормандии они, как только видят, что идут американцы, тут же выкатывают духовой оркестр, девиц и петарды, — это традиция такая.

Мэтт знаком приказал им на минуту остановиться перед мостом, который обозначал вход в Шолон.

— Это что за фигня? — спросил он у разведчика.

Тот подошел к маленькой афише, прикнопленной к дереву, и она тут же дала им ответ. Насколько возможно, он объяснил, что речь идет о празднике Святого Иоанна.

— Возможно, удача на нашей стороне, — сказал Мэтт.

* * *

— Просите меня о чем хотите, но избавьте от этого чудовища, Квинт. То, что случилось в четверг, произойдет снова. Он найдет другие «Сортексы», как вы за ним ни следите. Он разнесет город в пух и прах, станет рэкетировать торговцев, откроет подпольный игорный дом, будет терроризировать муниципальный совет, угрожая бейсбольной битой. Джованни родился, чтоб уничтожить все, и когда он умрет, его последняя мысль будет ужасна или он раскается — раскается, что мало уничтожил.

Фред сидел под окном кухни домика федералов и плакал. Интуиция не обманула: Магги перешла на сторону врага. Ему пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы подавить гейзер ярости, который готов был забить у него из глотки. Его жизнь брошена собакам, и кем брошена — спутницей всей его жизни. Он удержался и не стал биться головой о камень, чтобы стены не задрожали и не выдали его присутствия. Теперь Квинт стал опорой семьи Манцони, возможно, ее спасителем.

— Бэль и Уоррен обречены, пока рядом с ними живет этот сукин сын. Дону Мимино нужна его шкура, а не наша.

Фред укусил себя за руку и больше не разжал челюсти, пока клыки не впились в кожу, но боль оказалась недостаточно сильной, чтобы пересилить ту, что причиняла ему Магги. Квинтильяни устроит себе праздник — отделит его от семьи, из чистого садизма, чтоб Фред сбросил спесь, стал готов на любые низости, лишь бы услышать по телефону их голос. Королю сыщиков, который сам так давно живет вдали от детей, только этого и надо: Магги только что поднесла ему на блюдечке самую сладкую месть. Фред искал, как бы прекратить эту муку, и снова потянуло оглушить себя ударом головы о цоколь. Он, считавший, что может вынести многое, теперь звал избавление. Кто на земле способен вытерпеть подобную боль? Фред был, наверно, единственным человеком в мире, который не знал ответа — жертва.

* * *

Весь город стоит на голове: кто тут кого заметит. В общей суматохе никто не обратит на них внимания. Мэтт отрядил две пары патрулировать в городе, а пяти оставшимся предложил смешаться с толпой на ярмарке и искать сведений о Блейках. Оказавшись посреди праздника, которого никто не ожидал, сначала все пятеро были начеку. Потом большинство стало забавляться.

Поскольку сторож лицея имени Жюля Валлеса оставил свой пост и ушел с семьей на ярмарку, Джои Уайн и Ник Бонгусто без труда захватили здание. Они всего-навсего поставили ногу на коробку электрического замка и перешагнули парапет, потом остановились перед указателями и попытались расшифровать надписи. Джои пошел в направлении, куда указывали стрелки «Приемная», «Администрация» и «Конференц-зал», таким образом, его коллеге оставалось только направиться в сторону «Продленного дня», «Медкабинета» и «Гимнастического зала».

Первый выбил стекло и проник в коридор, который привел его к административным кабинетам. Готовый применить любые методы устрашения, чтобы получить адрес Блейков, Джои был разочарован, оказавшись в одиночестве, в тишине длинного здания с серыми оштукатуренными стенами. Нет, чтобы сломать парочку рук, придется самому открывать металлические шкафы, полные папок, и рыться наугад. Первый же ящик утомил его, и он вывернул остальные на пол, потом опрокинул шкафы. После чего зашел в кабинет директора и сел за его стол, чтобы осмотреть другие ящики; один из них, запертый на ключ, он взломал с помощью ножа для бумаги — там оказалось несколько банкнот, которые он машинально сунул в карман. Он продолжил свой путь до первой классной комнаты, не удержался и вошел в нее.

Ходил ли Джои когда-нибудь в школу? Если подумать, то может, он пропустил что-то приятное, что ждало его на скамье общественной школы в Черри-Хилл, штат Нью-Джерси, которую он огибал каждое утро, чтобы присоединиться к своей банде на Ронольдо Террас. Никогда не видал он так близко классной доски, запах мела ничего ему не говорил. Он скрипнул куском мела по черной поверхности, незнакомый звук отозвался мурашками на коже. Вот, значит, все отличие в этом белом тюбике? Белом тюбике, таящем в себе всю мировую премудрость? Способный доказать что угодно, доказать, что Бог существует — или нет, что параллельные сходятся в бесконечности, что поэты знают истину? Не зная, что оставить — слово, цифру, рисунок, — он секунду колебался и написал большими буквами ЗДЕСЬ БЫЛ ДЖОИ, как часто делал в туалетах баров.

Пройдя насквозь двор, Бонгусто вошел в спортивный зал и проорал несколько ругательств, которые отдались эхом. Скручивая сигарету, он обошел спортивные снаряды — подтянулся на шведской стенке, повисел на пятиметровой веревке с узлами, проинспектировал полки с майками, потом схватил баскетбольный мяч и стал рассматривать его со всех сторон: ни один предмет в мире так не напоминал глобус. Самое невероятное было то, что Ник никогда не держал его в руках. Матчей он перевидал неизвестно сколько, в любом возрасте. Он поджидал молодых игроков на выходе с площадок, предлагал им кучу разных изделий и в тюбиках, и в пакетиках, — но ни разу не присоединился к ним, чтобы попробовать дриблинг. Позже, на стадионах, он организовывал ставки и видел, как играли звезды, к некоторым он даже приближался, чтобы подкупить их или запугать до смерти, это зависело от полученных приказов. Правила, игроков он знал лучше, чем кто-либо, и на площадке выглядел бы вполне им под стать — метр восемьдесят, ладони широкие, как лопаты, голова обрита наголо, — и однако же он никогда не чувствовал пальцами шершавый каучук красного мяча. Он подержал его в руке, шагнул на баскетбольную площадку во дворе, встал под кольцом и сделал последнюю глубокую затяжку. Он оказался перед непростым выбором: первый раз в своей жизни забросить мяч в корзину или бросить его и остаться единственным американцем, который не забил ни одного очка. Стоя с мелом в руке, Джои посмотрел в окно, где его напарник принимал позы заправского игрока, и ободряюще свистнул.

А Пол Джицци и Джулио Гузман, без устали патрулируя пустые улицы и разгуливая мимо закрытых магазинов, потерялись в городе-призраке. Таких улиц они не видели никогда — узкие, слегка под уклон, по краям дороги пырей и плющ, иногда ветви яблонь свешиваются из-за ограды, улицы пахучие и тенистые, с невообразимыми именами. Они остановились перед единственной лавочкой, название которой поняли: сувениры.

В свои сорок лет Джицци по-прежнему выглядел как мальчишка-хулиган — светло-каштановые волосы, вихром торчащие надо лбом, светло-карие глаза, ямочка на подбородке. Он вытащил из внутреннего кармана своей ярко-зеленой куртки маленький фотоаппарат, с которым никогда не расставался, навел его на какую-то безделушку, что-то вроде колодца из белой керамики, и снял его в нескольких ракурсах.

— Ты чего это? — спросил Гузман.

— А что, не видно? Хочу в качестве сувенира привезти фото сувенира. Кое-кому это может доставить удовольствие.

Гузман, маленький крепыш со взглядом бульдога, непоседа от рождения, схватил рукоятку своего оружия, стукнул по витрине и меньше чем за десять ударов разнес ее в куски.

— Давай бери.

— Гузман, ты больной.

— Это я-то больной?

Пол делал снимки для Альмы, своей сестры, которая была старше его на пятнадцать лет и осталась в девках из-за того, что ее жених покинул город, узнав, что у семьи Джицци очень тесные отношения с семьей, которая правит островом Стейтен. Он неохотно достал сувенир из-под осколков стекла и сдул с него пыль. Он уже предвкушал улыбку Альмы.

На площади Либерасьон Франк Розелло, как обычно, молча прогуливался среди киосков, мало привычный к такому ажиотажу. Он на секунду задержался возле витрины с керамикой и скульптурами из соленого теста, изображавшими религиозные или буколические сцены. Потом, насмотревшись на детишек, постоянно жующих сладости, он захотел попробовать красное яблоко, облитое карамелью. Не говоря о вероятности появления его бывшего шефа Манцони лично, он удостоверился, что никто из его коллег не видит, как он подходит к фургончику кондитера. Друг детства Мэтта, усыновленный семьей Дона Мимино и воспитанный как Галлоне, Франко в команде Манцони применял свой талант снайпера. Специалист по устранению свидетелей, он помог избежать нескольких процессов, которые ставили под удар высших лиц в ЛКН, криминальное сообщество было обязано ему многим и нянчилось с ним, как с чемпионом. Франк ставил себе золотые мосты после каждого контракта, ни дня не провел в заключении, и его уголовное досье оставалось девственно-чистым, несмотря на двадцать лет непорочной службы. Он мог назвать в своем послужном списке много известных раскаявшихся преступников, в том числе Чезаре Тарталью и Пиппо Абрудцезе, и он был посрамлен только раз, в случае с Джованни Манцони. Если бы сложились обстоятельства так, что Мэтт решил стрелять с большого расстояния, Франк получил бы второй шанс. Набив полный рот яблоком в сахаре, он остановился перед тиром, который напомнил ему другой тир на ярмарке в Атлантик-Сити, где он родился.

— Три евро за пять настоящих пуль, — сказал хозяин тира. — Вы можете выиграть от десяти до сорока очков за выстрел. Пятьдесят, если попадете в красное, и сто — если в яблочко. Выиграете четыреста очков, получите мягкую игрушку. Американец?

Франк понял только последнее слово и положил на прилавок бумажку в пять евро, потом сгреб карабин и прижался к нему щекой. Не особо прицеливаясь, он нажал на курок пять раз подряд. Хозяин протянул ему листок и ткнул пальцем в четыре сильно разбросанные дырки, пятая пуля улетела неизвестно куда. В следующей серии выстрелов Франк сделал поправку на параллакс, который давала легкая кривизна дула, и набрал четыреста пятьдесят очков.

Прежде чем признать очевидное, хозяин тира некоторое время колебался. Четыреста пятьдесят очков? Со второй попытки? Никто и никогда не выдавал такого результата. Даже он сам, на своих винтовках, не смог выбить так много. Однако, глядя листок на просвет, он видел четыре дырки в яблочко и одну — в красное. Франк собирался покинуть стенд без выигрыша, но тут увидел у себя под ногами маленькую девочку, которая стояла и смотрела на него с невероятным вызовом. Удивленный этим взглядом, Франк прочитал в ее глазах явное возмущение. Он поднял девочку до уровня игрушек, гроздьями висевших над стендом. Она без колебания ткнула пальцем в самую большую — гориллу, которая была в пять раз больше ее самой.

— Эта — восемьсот очков, — сказал выведенный из себя хозяин тира.

Франк вытащил несколько монет и набрал пятьсот очков за пять выстрелов, дырки попали в яблочко и по форме напомнили лепестки цветка. Снова хозяин тира снял листок с мишени, изучил дырки, не веря своим глазам, и увидел только три отверстия — куда делись два остальных? Американцу везло как утопленнику, но одного везения мало, чтобы заполучить выставочный экземпляр, никто эту игрушку никогда не получал. Франк показал ему, как две пули наложились на предыдущие выстрелы, — немного внимания и доброй воли, и все видно, все на мишени, к чему так нервничать? Стали подтягиваться зеваки, и Франк не понял, почему все вдруг стали так громко кричать. Задание и требования конспирации призывали его к порядку, но было слишком поздно лишать малышку трофея. Он убедился, что она не сможет увидеть дальнейшие события, незаметно схватил руку хозяина тира, заломил ее за спину, одновременно приказав ему терпеть и помалкивать, и всунул дуло винтовки ему в рот. Человек поднял руки, остолбенев от страха, — международный жест капитуляции. Мгновение спустя малышка обхватила свою гориллу и только теперь соблаговолила улыбнуться. Прежде чем отпустить ее, Франк не удержался и провел ладонью по длинным волосам, таким легким и золотистым. Что-то подсказывало ему, что она его никогда не забудет.

Розелло был не единственным, кто испробовал свои таланты на аттракционах: Гектор Соза по прозвищу Чичи, старший из двух пуэрториканцев, остановился перед силомером, по которому с остервенением колотила команда юнцов. Гектор был способен оглушить ударом мужика в три раза плотнее себя, у него даже была своеобразная специальность — лезть очертя голову на самых крупных и самых сильных, — его смелость граничила с тупостью. Слава пришла к нему десятью годами раньше, во время чемпионата мира по боксу в полутяжелом весе в Санта-Фе. Нанятый телохранителем к тогдашнему чемпиону, Чичи повздорил с ним и вывел того из строя. В течение двух месяцев его заключения в тюрьме Сент Квентин самые опасные и самые жестокие преступники оказывали ему знаки неукоснительного уважения. Теперь, с одного удара сломав силомер, он стал кумиром подрастающего поколения Шолона.

В нескольких метрах от него старший брат Джои, Джерри Уайн, виртуоз баранки, человек, которого мечтали заполучить все команды, идущие на крупное дело, не удержался и пошел кататься на автодроме и тут уж повеселился от души. Игра состояла в том, чтобы толкнуть как можно больше машинок, бинг-банг, чтоб все крушить на своем пути и тупо переть в пробки из машин, не жалея никого. Что может быть забавнее для парня, способного, отрываясь от погони, прорвать кордон из десяти полицейских машин или лавировать на скорости шестьдесят километров в час в паркинге, не задев ни единой опоры? Он вычислил компанию мелких хулиганов, раздраженных его манерой вести машину, и стал дразнить их своей маленькой красной машинкой.

Что касается Ги Барбера — настоящее имя Гвидо Барбагалло, — то, приклеившись к стенду с лотереей, он изводил крупье, устраивая ему разные фокусы, отработанные в казино Вегаса. Хватило пустяка, чтобы им снова овладел демон игры и заставил его потерять всякое понятие о времени. Ги умел изобретать новые игры на деньги и ежесекундно предлагал ставки почти на все: на серийные номера банкнот, на номерные знаки машин, на афишные тумбы. Самое удивительное, что ему всегда удавалось найти логику в самых иррациональных последовательностях цифр. На этой стадии остервенения никто уже не пытался понять, служит ли его дар пороку или порок — его дару.

Единственный, кто, кроме Мэтта, не отвлекся от цели задания, был Грегорио Санфеличе. Специалист по тяжелому оружию, Грег был выбран лично Доном Мимино за свою абсолютную надежность. Грег был анти-Манцони, самой противоположностью раскаявшемуся преступнику, он был человек, который предпочел схлопотать пять лет тюрьмы, а не предложенную ФБР свободу в обмен на три-четыре имени, и это в полнейшей тайне, без всякого процесса, ни один из членов ЛКН не заподозрил бы его в стукачестве. В ожидании приказов он сидел, положив локти на столик в летнем кафе, и приканчивал тарелку картошки фри и пиво. В каскетке, одетый с ног до головы в джинсу, он смотрел, как публика расхаживает взад-вперед, и не переставал думать о том новом человеке, которым он станет благодаря двум миллионам долларов. В пятьдесят лет Грег считал, что можно покончить с бродяжничеством и вернуться к женщине всей своей жизни, матери его детей, и поклясться никогда больше не подставлять себя под пули и даже не возвращаться в тюрьму. Он сможет попробовать наверстать упущенное, дать им дом где-нибудь возле Маунтин Беар, посреди деревьев, и проведет остаток дней, ободряя и охраняя их, — им больше нечего будет бояться. Как только с Манцони будет покончено, он сядет со своими товарищами в самолет и получит причитающуюся долю, как только приземлится в аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди, там он откланяется навсегда, в последний раз пожмет им руку, сядет в такси и доедет до «Зикса», бара на углу 52-й и 11-й улиц, где Мишель работает официанткой, потребует, чтоб она взяла расчет немедленно, и они пойдут вместе за детьми в школу и начнут все сначала, в другом месте. Мечтая о близком будущем, он вытер след от горчицы с широких усов пистолеро, и в последний раз хлебнул пива. Он встал от стола, и тут внезапно столкнулся нос к носу с призраком.

Никак не выказав удивления, Грег опустил козырек каскетки и положил на прилавок несколько монет, прежде чем отойти к стенду игровых автоматов. Сунув монетку во флиппер, он искоса следил за призраком, одетым в гавайскую рубашку с выглядывавшей из-под нее белой футболкой, который, заложив руки в карманы, гулял по ярмарке. Грегу не пришлось долго копаться в памяти, это, конечно, был тот сукин сын федеральный агент, который чуть не засадил его на двадцать лет. Засранца звали не то Ди Моро, не то Ди Чикко, и десять лет назад он сумел внедриться в банду грабителей банков, которая готовила нападение на банк в Сиэттле. Проявив невероятные актерские способности, невиданные в истории агентов под прикрытием, этот гад сумел, выпивая и шляясь в компании со сговорчивыми манекенщицами, завоевать доверие Грега, у них возникло что-то вроде дружбы. В этом деле Ди Чикко оказался гораздо лучшим актером, чем агентом: ни разу не проколовшись, когда он изображал бандита в кругу настоящих бандитов, он не сумел взять их с поличным из-за плохой координации с коллегами, и Грегу в последний момент удалось выпутаться. Сегодня присутствие Ди Чикко в этой дыре свидетельствовало о наличии в ней Манцони. Не сводя глаз с федерального агента, разгуливавшего в компании с другим таким же гадом, Грег сделал знак Франку Розелло предупредить Мэтта, который при этом известии ощутил мощный выброс адреналина. И балет вокруг Ди Чикко и Капуто организовался так, что они ничего не смогли заметить.

Пока Джерри подгонял автобус к центру города, Грег и Чичи ждали того момента, когда оба сыщика уйдут с площади Либерасьон. Стараясь избежать риска, Мэтт решил нейтрализовать их немедленно, чтобы затем поработать с ними вплотную. Капуто, шедший за напарником, что-то почувствовал, когда они повернули за угол на улицу Пон-Фор, он сам бы не мог сказать, что за знак пробудил его бдительность, притупленную громкой музыкой, пивом и солнцем. В таких случаях он слушался инстинкта выживания, к которому обращался гораздо чаще своих современников, инстинкта, обостренного постоянным страхом умереть и, хуже того, умереть по-глупому, из-за невнимательности. Умереть под огнем — отчего бы и нет, но умереть, попав в западню, — это смерть крысы, а не орла. Каким бы ни был тот знак, предупреждать Ричарда или хвататься за оружие было поздно, они уже стояли подняв руки и в затылок каждого упиралось дуло. Мэтт, Ги и Франк присоединились к ним на углу аллеи Мадрие, и микроавтобус в молчании понесся по пустым улицам Шолона, имея на борту шесть членов Коза Ностры и двух федеральных агентов, для которых цель их визита не составляла никакой тайны. Мэтт взвел курок револьвера:

— Который из вас готов умереть за Джованни Манцони?

* * *

Через пять минут Джерри парковал микроавтобус на углу улицы Фавориток, дом Блейков стоял в пятидесяти метрах по прямой, на линии стрельбы.

Бить сильно и без предупреждения. Не упустить ни единого шанса уничтожить Манцони на месте, максимально использовать эффект неожиданности, свести к минимуму стратегию в пользу силы удара. Санфеличе вытащил из багажника деревянный ящик с «вайпер АТ-4» и приготовил сначала телескопический ствол, потом прицельное приспособление и гранату.

— Бронепробиваемость триста-четыреста восемьдесят миллиметров, начальная скорость гранаты триста метров в секунду, легкость, компактность, надежность. Наши пехотинцы их просто обожают, — сказал он и положил гранатомет на плечо. — Эй, отойдите-ка сзади, если не хотите до конца жизни походить на пиццу.

Рядом с ним стояли Мэтт Галлоне, Франк Розелло, Ги Барбер и Джерри Уайн и смотрели, как он работает. Гектор Соза, сидя в микроавтобусе, приглядывал за Капуто и Ди Чикко, которые даже и не пытались сопротивляться. Мэтт был прав, какими бы федералами они ни были, умирать за какого-то Манцони не собирались ни тот ни другой. Рано или поздно люди Дона Мимино нашли бы улицу Фавориток, и ничто не смогло бы помешать тому, что случится потом. Расстаться со своей шкурой, чтобы отсрочить этот маневр, было бы ошибкой. В ходе профессиональной подготовки их учили не умирать без толку.

Гектор не удержался и перевел взгляд с сыщиков на готовящийся спектакль. Ракета взлетела, прямая, как стрела, мягко прошла сквозь стену и взорвалась внутри дома, стены которого вылетели наружу, раскрыв дом как чашечку цветка, перед тем как крыша и второй этаж грудой рухнули на землю. Куски кирпичей залпами салюта разлетелись в радиусе ста метров от точки разрыва. Облако пыли, густое, как сильный туман, несколько долгих минут оставалось во взвешенном состоянии, прежде чем осесть и снова пропустить лучи света на улицу Фавориток.

— Не подходите сразу же, температура внутри поднялась до двух тысяч градусов.

Грег знал «вайпер АТ-4», потому что использовал его во время нападения на банковский конвой, от выстрела корпус инкассаторской машины растаял и стек, как в мультфильмах. Ради этого единственного дьявольски точного выстрела он целые дни напролет тренировался на кладбище автобусов в пустыне Невада. Считая, что представление закончено, он убрал оружие в ящик и стал ждать только одного: подтверждения, что он прикончил Джованни Манцони.

Через секунду после взрыва, лежа плашмя на земле, с сухими и красными от слез глазами, Фред принял страшное решение — немедленно покинуть Шолон и порвать с планом охраны свидетелей, больше не искать защиты у американского правительства. После предательства Магги ему остается только бежать, дать семье свободу жить открыто, на свету, без этого жуткого ощущения третьего глаза, который постоянно следит за ними. Скитаясь в одиночку, он уже не подвергнет опасности близких, он даст им жить своей жизнью. Достаточно было зайти домой, взять пару вещей и раствориться без следа. Но взрыв был таким внезапным и сильным, что Фред замер на месте, остановился на полпути. Как будто в состоянии невесомости, он обошел наблюдательный пункт Квинта, чтобы выглянуть на улицу и констатировать, что на том самом месте, где он провел последние месяцы, осталась лишь пыльная зияющая пустота, дыра, набитая обломками. Вдруг до него донесся придушенный стон, смысл которого он понял сразу и бросился к домику федералов, где Магги билась в истерике, пытаясь вырваться из захвата Квинта, который пригибал ее к полу и зажимал ладонью рот. Фред бросился на землю, чтобы помочь ему нейтрализовать жену и не дать ей завыть. Квинт смог высвободить правую руку, чтобы оглушить Магги ударом в затылок, потом осторожно опустил ее голову на ковер. Он на секунду вышел из комнаты и вернулся с аптечкой, откуда достал металлическую коробочку со шприцем. Пока они сообразят, как реагировать, — надо уберечь Магги от самой себя.

— Она проспит по крайней мере часов шесть.

Преодолев по-пластунски несколько метров, они достигли окна и поднялись ровно настолько, чтобы увидеть стоящий по диагонали от них микроавтобус и рядом — горстку вооруженных людей, которые стали приближаться к развалинам.

— Кроме Мэтта Галлоне и Франка Розелло, других я не знаю, — прошептал Фред.

— Маленький чернявый — Джерри Уайн, а тот, кто укладывает «вайпер», — Грег Санфеличе.

Квинт задумался, как эти гады смогли добраться до Манцони. Шесть лет усилий на его глазах летели прахом. Он отказывался думать, что кто-то проболтался в Вашингтоне или в Квантико, и отложил вопросы на потом. Сколько их? Пять? Десять? Двадцать? Еще больше? Каково бы ни было их число, он знал, что тут действует элита и люди Дона Мимино будут слепо выполнять приказ. Если в Нью-Йорке установили, что этот шакал Манцони живет в маленьком нормандском городке во Франции, то сначала они сметут с лица земли маленький нормандский город, а потом будут думать. Как Томас Квинтильяни ни ненавидел мафиози, он уважал людей, которые не скупились на средства для достижения своей цели. Дон Мимино следовал своей логике, тут сказать было нечего.

Когда осело облако пыли, Мэтт бросился к руинам, держа в руке «смит и вессон». Грег был категоричен: все содержимое дома разнесено в клочья и если что-либо живое присутствовало в момент взрыва, это что-либо давно уже было мертво и погребено — чем плохо? Но Мэтт был по-прежнему полон решимости следовать указаниям деда и покинуть место только после того, как плюнет на труп своего врага. Если отбросить проблемы с таможней, Дон Мимино не возражал против небольшого сувенира: например, сердце Манцони в банке с хлороформом, чтоб было что показать тем, кто вздумает последовать его примеру, а потом просто украсить этажерку в своей камере. Мэтт приказал своим людям разбирать завал, чтобы удостовериться. Джерри достал из багажника лопаты и кирки.

Квинтильяни, по-прежнему сидя на корточках, пытался по телефону предупредить свою команду, но ни Ди Чикко, ни Капуто не отвечали, и он сделал из этого соответствующие выводы. Фред как завороженный смотрел на людей, которых он знал, любил как братьев и которые теперь рылись в развалинах его дома в надежде отрыть там его труп.

— Попробую вызвать подкрепление, но с этого момента мы можем рассчитывать только на себя, — сказал Квинт с поразительным хладнокровием.

Стоя с киркой в руке на месте того, что еще десять минут назад было кухней, Джерри услышал идущий из-под земли вой и предупредил Мэтта.

— Как будто малец хнычет.

Из глубокой бездны раздавался голос, не имеющий силы вопить, но отказывающийся угаснуть. Грег, в ходе своей карьеры умевший вызывать всякого рода крики, никогда не слышал такого душераздирающего стона. Ги просто хотел, чтоб он смолк, — какая разница, кто его производит. Они разгребли несколько куч обломков, бывших разнесенными в куски стенами, выкорчевали металлическую мойку, убрали кухонную технику и подняли кирками пластины пола. Показались ряды балок перекрытия, и вдруг пол просел на один этаж, они оказались в обломках по пояс. Джерри помог им выбраться из ямы, но невыносимый хрип не прекращался, напротив, неведомое существо как будто обрело надежду и угадало присутствие возможных спасителей.

Малавита, спрятавшись в своей импровизированной норе, пережила взрыв. Что-то живое, прежде напоминавшее собаку, выползло из недр земли. Раздавленная, с окровавленными боками, движимая единой жаждой жить, она наконец выбралась на открытый воздух. Переломанное, израненное сверху донизу тело, с кровью, текущей по шерсти, внезапно перестало скулить, увидев неподвижных людей, признало в них своих палачей и взглядом взмолило о пощаде.

Мэтт попрекнул Санфеличе его бахвальством — что-то живое все-таки выжило после взрыва. А почему тогда не сам Манцони, неистребимая сволочь, подонок, который издевается над ними годами? В ярости он набросился на собаку — сколько вкалывали ради полудохлой суки! Он схватил железный прут и стал бить ее с такой яростью, что его людям пришлось вмешаться. Варварски избитая, Малавита пожалела, что землетрясение пощадило ее.

Квинт с отвращением отвернулся, пошел к металлическому ящику и открыл замок.

— Угощайтесь, Манцони, — сказал он, наполняя барабан револьвера.

Но у Фреда не было сил. Стоя на коленях перед окном, он упал на землю и разрыдался.

Магги отреагировала тут же, воплем ужаса, — ее дети, ее плоть, мир рушится. Теперь настал черед Фреда пройти через это.

Том чувствовал себя в ответе за эту трагедию, ведь это он посадил Блейков под домашний арест вплоть до новых указаний. Он, умевший находить слова в любых обстоятельствах, оказался нем перед горем человека, увидевшего своих детей погребенными под обломками.

На самом деле Фред отказывался принять самое ужасное: он только что навсегда утратил рукопись своих «Мемуаров».

* * *

Стоя один на перроне с набитым рюкзаком, Уоррен ждал скорого на Париж. Самое трудное сделано. Отныне он в действии, и его поезд будет мчаться вперед, пока он не вернет себе место наследника.

Первый этап построения новой американской мафии состоял в том, чтобы воссоздать комиссию на манер той, что была у Лучано, организовать что-то типа ООН, чтоб оно следило за защитой территориальной неприкосновенности, чтоб тот, кто не соблюдает пакт о невмешательстве, оказывался во власти солдат независимой армии — этаких синих касок мафии, подчиняющихся одной этой комиссии. Затем установить в каждой семье систему сыновнего права, при которой женщины играли бы гораздо более значительную роль. Чем сильнее семейная структура, чем больше пользы от неразделения полов, тем меньше будет раскаявшихся, — человеку труднее сдать властям свою мать или сестру. В том, чтобы феминизировать организацию, было много достоинств и гораздо больше здравого смысла. Средиземноморская модель, отсталая, косная, исчерпала себя. Установить настоящее равноправие и дать женщинам власть, которая полагается им по праву, значило раз и навсегда распрощаться со средневековьем. Следующий этап, наверняка более деликатный, будет состоять в том, чтобы двигаться в сторону «экуменической» мафии, он не раз возвращался к этому слову в своих мыслях. Благодаря дипломатии он, возможно, одержит победу там, где потерпели поражение другие попытки объединения, — расы и религии будут приниматься без различия и включаться в соответствии с очень строгими квотами. Война с китайцами и пуэрториканцами напрасно обезглавила ряды ЛКН, это время никогда не должно возвратиться. За исключением всех этих переворотов, основы организации останутся прежними: один шеф, трое помощников, у каждого помощника под началом примерно десять человек. Количество шефов варьируется в зависимости от региона, и совокупность шефов образует семью, у каждой семьи есть свой крестный отец, совокупность крестных отцов дает совет, который возглавляет саро di tutti capi. Уоррен с удовольствием представлял себя на этом месте, тут только вопрос времени.

В сотне метров дальше, на путях для грузовых составов, он заметил две человеческие фигуры, которые появились между двумя вагонами с зерном из нескончаемого поезда, как будто оставленного здесь навеки. Мужчины — лет под сорок, одежда спортивная, видимо, заблудились и не терпится найти дорогу, — широко шагая, шли к нему. Уоррен различил в их походке что-то знакомое, совокупность мелких знаков — слегка втянутая голова в плечи, манера чуть сутулиться, при этом поразительная легкость движений, необъяснимая собранность. Когда они приблизились настолько, что Уоррен смог разобрать их черты, он с бьющимся сердцем узнал людей своей расы. Один был итальянцем, он готов был дать руку на отсечение, а другой мог быть только чистокровным ирландцем, долбаным маком, пэдди, черным ирландцем. Уоррен испытал ту же радость, какую испытывает человек, встретивший на чужбине себе подобных, — чувство инстинктивного братства, узы общности, не знающие границ, — эти двое были с родины. Он увидел себя, совсем малышом, играющим на земле, под ногами у этих гигантов в темных костюмах, которые отечески гладят его по черепушке. Они были его образцом в жизни, и никакая другая мечта не будет сильнее этой. Однажды он станет одним из них.

Но сомнение пересилило энтузиазм: почему эти призраки прошлого возникли именно в тот момент, когда он мысленно прокручивал себе фильм своего будущего? Почему Нью-Джерси добрался до него, а не наоборот? Уоррен опустил глаза и внезапно понял, что эти типы могли заблудиться в Шолоне-на-Авре только по одной причине, которая ничего хорошего семье Манцони не предвещает.

Ник Бонгусто и Джои Уайн вышли из школы и переменка для них тут же закончилась: Мэтт по телефону объявил им про фиаско у дома Манцони и приказал вернуться в микроавтобус, припаркованный на площади Либерасьон. Дело оказалось сложнее, чем думали, придется поработать по-настоящему, заслужить свои два миллиона долларов. Они вышли на перрон, откуда отправлялись поезда на Париж, и наконец-то увидели хоть какое-то существо, у которого можно было спросить дорогу, — паренька, который стоял, не двигаясь, и смотрел в землю. Юный Блейк успел воскресить в памяти жуткую историю сына одного перевербованного преступника, которого ЛКН взяла в заложники, чтобы помешать отцу давать показания, но он все равно заговорил. Через несколько дней ФБР нашло все, что осталось от мальчика, на дне бочки с кислотой. Видя, как эти двое идут к нему, Уоррен почувствовал, как у него горит в кишках, горит от невыносимого ощущения близкой угрозы, — он слышал об этом с детства. Это была основа всего, основополагающее чувство, краеугольный камень всего здания мафии: страх. Он почувствовал, как его виски сжало обручем, грудная клетка окаменела, затылок напрягся до боли. В горящих внутренностях стальное лезвие пронзало пупок, лишало его сил и не давало двинуться, он не смог сдержаться, и ручеек мочи потек по ноге. Он, за минуту до того воображавший себя высшим главарем организованной преступности, теперь готов был на коленях молить, чтоб на перроне возник его отец и спас его.

— Даунтаун?

Сжавшись при мысли, что может выдать себя, Уоррен гадал, не ловушка ли это. Действительно ли Джои ищет центр города или хочет проверить свою догадку? В случае ошибки Уоррен уже видел себя на рельсах и перемолотым первым же поездом. Он на секунду замялся и вместо ответа махнул рукой в правильном направлении. Громкоговоритель объявил прибытие поезда, несколько пассажиров вышли на платформу. Призраки исчезли.

Страх смерти только что отметил его своей печатью, теперь ничто не будет как прежде. Он встал перед первым настоящим выбором мужчины: завоевывать новый мир или остаться в час истины со своими. Поезд покинул Шолон, оставив Уоррена на перроне.

* * *

На площади Либерасьон, посреди ликующей толпы, Бэль дала себе последнее время на колебания. Она завидовала всем этим семьям, теперь с полным правом наслаждавшимся счастьем. Если б только ей повезло родиться в семье людей бедных, обиженных жизнью, даже сумасшедших, живущих вне всякой логики, да пусть хоть буйных, вовсе не думающих о том, что такое мир. Судьба распорядилась иначе, она получила в наследство отца, человека, способного прищемить кому надо пальцы дверью и закрыть дверь до конца. Блестяще зарекомендовав себя в такого рода деятельности, этот самый отец поднялся по иерархической лестнице настолько, что стал управлять целой территорией, так же как мэр или депутат, — только уважали его гораздо больше, поскольку он дал себе право распоряжаться жизнью и смертью любого, кто вставал у него на пути. Он сделал выбор в пользу законов параллельного мира и приговорил себя и свое потомство к постоянной травле. Для Бэль, одновременно сосланной и проклятой, не осталось места на земле.

Она засмеялась в ответ на окружающее веселье, потом направилась к колесу обозрения, чьи тридцать шесть люлек, заполненные людьми, должны были вскоре освободиться, чтобы уступить места другим желающим. Не заботясь о самой конкретной части своего поступка (как пролезть под цепь безопасности? В какой момент встать на бортик, чтобы прыгнуть с самого высокого места? Каково будет место падения?), она ощущала себя во власти странного возбуждения. Ей дается только один выход, но ей удастся самоубийство, как ей удается все. В отместку этому циничному миру она подарит в высшей степени романтический образ. Она подошла к окошку, взяла билет и подождала, пока колесо остановится.

* * *

В ярости от того, что не нашли тело Джованни, Мэтт и его отряд присоединились на площади Либерасьон к четырем оставшимся членам отряда. Военный совет. Для быстрого установления атмосферы ужаса в условиях города с ограниченным населением Джой предложил так называемую бразильскую технику: открыть огонь по общественному зданию, желательно комиссариату или мэрии и, как они сделали с рыбачьей хижиной, расстреливать стены до тех пор, пока здание не рухнет. Грег даже предложил для экономии времени второй раз стрельнуть из «вайпер АТ-4». Фрэнк и Гектор предпочитали не прибегать к этому средству, еще можно было задействовать mano a mano,[13] то есть бросить общий призыв к доброй воле вместо того, чтобы создавать панику в толпе. Этот чертов праздник облегчит им задачу: в толпе болтаются депутат, мэр, капитан жандармерии и его шесть подчиненных в форме, теперь достаточно их нейтрализовать и воспользоваться ими. Для остального населения Франк предложил придерживаться обычной формулы: две трети устрашения и одна треть подкупа — поощрить доносительство.

Во время этой фазы операции мужчины смогли по-настоящему проявить себя во всем блеске мастерства. Сидевшие в ресторане «Дофин», который выходил на площадь, мэр Шолона, депутат от департамента Эр и капитан жандармерии вынуждены были под угрозой пяти револьверов оторваться от аперитива. Сначала они подумали, что это розыгрыш, но Мэтт показал им сквозь витрину, к чему на тот момент сводились силы порядка: шесть растерянных жандармов, под дулом ручного пулемета МП5 9 мм уже признавших себя заложниками. На вопрос: «Куда их?» Джерри для смеха предложил идею, которую Мэтт неожиданно нашел блестящей. Никак не успев отреагировать на столь необычную ситуацию, жители Шолона увидели, как ярмарочную площадь пересекает странная процессия: народные избранники и жандармы под конвоем горстки туристов в самой вольной экипировке. Как вообразить, что эти туристы способны опустошить города ударами бейсбольной биты, захватить целые кварталы, как будто они батальон пехотинцев, или контролировать, из соображений безопасности, все подходы к нескольким высотным домам во время встречи в верхах? Мэтт попросил приставить дуло 38 спешиал к виску владельца колеса обозрения, чтобы обеспечить его сотрудничество. Спустили предыдущих клиентов, едва оправившихся от радостных эмоций. Гектор и Джерри, осклабясь, затолкали каждого заложника в отдельную люльку.

Стоящая с билетом в руке Бэль, в числе других ожидавших своей очереди, оказалась вышвырнутой с платформы. Как и ее брат чуть раньше, она сразу же узнала эту злую силу. И как ее брат, она почувствовала, что ее окружают призраки. Некоторые из этих людей когда-то обращались с ней как с принцессой и сопровождали эскортом всюду, куда бы она ни шла. Едва ей исполнилось десять лет, попроси она у них луну с неба, они достали б ей и солнце в придачу. И сегодня эти же люди срывают ей самоубийство? Ее ад обречен длиться вечность? Неужели Бог в их лагере, если он проявляет столько жестокости?

Мэтт подождал, пока колесо закрутится, и попросил у своего переводчика выступить — тот наклонился к микрофону, подключенному к усилителю. Голос разнесся по площади. Внимание всем: никто не хочет зла жителям Шолона, все пройдет благополучно, если не оказывать препятствия действиям этой группы американцев, — за неимением лучшего ему пришло в голову слово «делегация». К тому же сумма в двести тысяч евро наличными достанется тому, кто поможет задержать американского писателя Фредерика Блейка — живым или мертвым. Пока он объявлял, Чичи и Ги раздали по толпе ту самую статью из «Таймс» о процессе Манцони, размноженную в виде листовки. Под конец Мэтт попросил переводчика патрулировать улицы города и транслировать то же сообщение из фургона кондитера.

Некоторые все же захотели вмешаться и попросили объяснить, что это за «осадное положение». Мэтт предложил Гектору и Грегу показать, насколько далеко они готовы зайти: вооружившись девятимиллиметровыми МП5, они попросили покупателей отойти как можно быстрее и разрядили обоймы в киоск местных художников. Вазы и керамические горшки, глиняные скульптуры и стеклянные абажуры разлетелись на кусочки. Морские пейзажи и портреты были прошиты очередями под бессильными взглядами художников. Стенд добровольных обществ, за который отвечала Магги, разнесен вдребезги. Площадь опустела под яростный ропот и шарканье ног, карусели остановились, и веселая музыка смолкла, ее сменили крики паники, которые тоже затихли через несколько долгих минут. Вскоре слышался только металлический скрежет люлек колеса обозрения.

* * *

Никогда, даже в самые жестокие времена войны банд, Джованни Манцони не терпел такого урона.

Его детище убито, еще не успев родиться, — его мертворожденная книга.

Многочасовой труд, взвешивание каждой запятой, обдумывание каждого глагола, прежде чем сделать выбор. Он даже в словарь заглядывал. Вся эта любовь, полная самоотдача, плод его чресел, зеркало души, песнь сердца. Яростное стремление ухватить собственную правду, ничего не скрывая, подарок, который он готовил своим читателям. Собственная жизнь и ничего меньше. За несколько минут разнесена в клочья. Пыль и руины.

Хуже, чем если б он увидел свою смерть в лицо, — Фред испытал страшное ощущение, что он никогда не существовал. Только что, слушая, как жена выносит ему приговор, он думал, что коснулся дна. И только теперь он понял, что всякая боль относительна: тому, кто думает, что все потерял, предстоит еще много терять. Менее чем час назад он простился с будущим и в следующее мгновение — со своим прошлым.

По мере того как силы покидали его, он чувствовал, как его охватывают странные галлюцинации.

По комнате маршировала когорта живых мертвецов — там были люди всех возрастов, с пробитыми черепами, с телами, изрешеченными пулями, были и утопленники с выпученными глазами, — большой хоровод жертв Джованни Манцони и его банды, прямых или косвенных. Склоняясь к Фреду, подползая к нему, призраки похлопывали его по плечу и наслаждались божественным моментом собственного отмщения. Они, готовые восстать в худший момент, столько лет безмолвно ожидали его, кто в лимбах, кто под землей. Они пришли сказать Фреду, что, нападая на невинных, Джанни Манцони нарушил всемирный порядок, который сегодня потребовал восстановления. Если ничто не возникает из ничего, если все только видоизменяется, то это относится и к ненависти, и к несправедливости, которые обращаются в судьбу и в удары рока. Гармония не терпит пустоты.

У Квинтильяни, изначально обладавшего довольно туманными представлениями о расплате, не хватило духу упрекать Фреда: То, что вы чувствуете, — ничто по сравнению с тем, что вы столько раз устраивали незнакомым людям, которые не подчинялись вашей тирании. Как оно вам, самому ощутить это чувство печенками, Дон Манцони?

— Скажите хоть что-нибудь, Фред. Одно слово, хоть одно слово.

— Вендетта.

— Что вы имеете в виду?

— Пошли, Квинт. Вместе.

— ?

— Вдвоем мы их сделаем. Их наверняка не больше десяти.

— Вы с ума сошли, Манцони?

— Не ждите подкрепления. Если мы их не найдем, они найдут нас. А тем временем они такого наворотят.

— …

— Не думайте, это шанс, который не выпадет больше никогда. Никакого суда, никаких доказательств, которые надо собирать годами, чтобы их потом развалили, — никаких адвокатов, которые их разваливают. Сейчас или никогда, у вас есть шанс избавиться от сливок преступного сообщества. Вы поработаете от души, и в конце концов вам дадут нашивку. Форс-мажорные обстоятельства — это всех устроит.

— Их много, Фред, и они здорово вооружены.

— Двадцать лет вы изучали, как работают эти типы, а я натаскивал их и руководил ими, кто знает их лучше, чем мы?

Квинтильяни сделал вид, что размышляет, возмущается — для формы, но решение он принял еще в тот момент, когда по телефону попросил подкрепление: ему ясно дали понять, что спецподразделения не будут пущены в дело, пока заложники крутятся в воздухе с дулами пистолетов у виска. Как офицера ФБР, его даже пригласили действовать по обстоятельствам. В совершенной безнаказанности сыщику предоставлялась возможность вести себя, как эти подонки мафиози: как упустить такой случай? Он, Томазо Квинтильяни, ухватится за этот шанс действовать по собственным правилам, быть одновременно присяжным и палачом, спускать курок, не задавая себе ни малейшего этического вопроса. Подростком, как все мальчишки-итальянцы, шлявшиеся по Малбери-стрит, он испытал огромный соблазн войти в банду. Там были его герои, а не эти типы в синем, патрулировавшие улицы с дубинкой в руке. И даже если, став взрослым, он в конце концов выбрал свой лагерь, ему все равно не забыть той притягательной силы, которой обладали в его глазах бандиты. Сегодня судьба предоставила ему уникальную возможность изжить демона, иногда еще являвшегося ему в самых постыдных снах.

Фред же, снова вступая в строй, утолял давнишнюю мечту: вскидывать пушку на полном основании, стоя на стороне закона, по благословению дяди Сэма. Немного удачи — и может, его наградят. Кто умеет ждать, свое получит.

* * *

Одни побежали просить помощи в окрестных городках, другие собрались в центре, пытаясь найти ответ на это осадное положение, но большинство жителей попросту разошлись по домам, включили там телевизоры и радио и принялись звонить по всем номерам. Вскоре стало совершенно ясно, что, несмотря на существующие структуры и средства сообщения, жителям Шолона нечего особенно ждать от властей, и они почувствовали себя, по-видимому впервые, предоставленными самим себе.

Собравшись в кафе квартала Часовен, три десятка человек пытались подвести итог создавшейся ситуации и найти способы реагировать на угрозу. Одни пытались понять, другие призывали начать действовать немедленно, пока ситуация не приняла необратимый характер. В актовом зале мэрии сотня других людей слушала, как им читают вслух перевод статьи из «Таймс», излагавшей прошлое Блейка-Манцони, и все чувствовали себя преданными. Мафиозо! Они приняли в свое общество бандита, распахнули двери школы перед его отродьем. Все произошло не иначе как при пособничестве французского правительства. А также ФБР, Интерпола, Пентагона и ООН — надо же, чтоб они выбрали именно Шолон-на-Авре! И вдобавок испортили им праздник, поставили под угрозу их жизни из-за этой проклятой семьи. И, охваченная негодованием, горстка мужчин образовала милицию, чтобы обнаружить этого подонка и выдать как можно скорее тем, кто его требует.

Несколько отдельных личностей предпочли действовать в одиночку, с тайной надеждой заполучить премию, способную надолго обеспечить им безбедную жизнь.

Кое-где наблюдались отдельные антиобщественные действия личного характера. Кто-то воспринял революционную обстановку как некую временную лазейку и быстро нашел способ воспользоваться ситуацией. Изоляция, страх и осада обострили застарелые распри, — личную жажду мести можно было утолить сейчас или никогда.

Страшное чувство беспомощности рядового жителя перед насилием пробудило у стариков самые мрачные воспоминания. Кое-кто произнес слово «война».

Война, немыслимая еще накануне, когда маленький населенный пункт под названием Шолон-на-Авре жил с вполне устойчивым представлением о тихой приятной жизни. Городок с населением в семь тысяч жителей, во всех отношениях похожий на соседний, затронутый превратностями истории — но не сильно, меняющийся со временем — но не быстро. Будучи ни лучше, ни хуже других, его жители одновременно не видели дальше собственного носа и поглядывали вдаль. Если верить статистике, они соответствовали всем демографическим параметрам, сезонным нормам, национальным среднестатистическим данным, — и социолог, рискуя умереть со скуки, мог использовать Шолон как базу данных для создания архетипа провинциального городка. И всё могло бы так и идти себе до скончания века, если бы жители Шолона не оказались втянуты в войну, которой они не начинали.

—

Я пережил то, что сейчас расскажу, но легче мне от этого не станет.

Но если б я этого не пережил, я бы не мог такое вообразить. Наверняка есть вещи, которые невозможно придумать, и другие вещи, которые невозможно описать, если сам не видел. Если не почувствовал кишками, что произошло. Квинту придется помалкивать — профессиональная тайна. Есть версия, которую он втюхал всем, — я-то единственный знаю, что в ней правда, а что — вранье, что — напридуманное. Кроме него, другого свидетеля нет — только я.

Это сильнее меня. Мне надо сесть перед чистой страницей и сказать, что на самом деле произошло, даже если никто никогда не прочтет эти строки. Прежде чем решить, что я сумасшедший, ты, читатель, дай мне рассказать, как мы с Квинтом наводили порядок в этом городе.

Прежде всего представь, что ты заключил мир с лютым врагом, чтобы прикончить собственного брата. Чтоб я, Джованни Манцони, работал на пару с человеком, которого я столько раз мечтал похоронить? Как подумаю об этом, даже сейчас, после всего, что было, до сих пор душа горит. Я попробую обойтись без всех этих ругательств, которые из меня так лезут, как я вспомню об этой сраной ищейке (так и тянет выругаться, но нужно избегать повторений). Я буду просто называть его по имени, Том Квинт, в исходном варианте — Томазо Квинтильяни. Когда-нибудь мне прикажут поменять фамилии во всей этой истории, а пока…

Был бы он хотя бы плодом моего воображения. Вымышленный персонаж. Он бы у меня делал и говорил то, что я хочу. Он бы поплатился за все, что заставил меня вытерпеть. Но Том совершенно реален. Его реакции невозможно предвидеть, невозможно знать, что его толкает вперед. Том — вершитель справедливости. Можете себе представить? Не славный законник, принимающий участие в жизни своего участка, человечный, подверженный недостаткам (я знаю таких, сам не одного подстрелил). Он из другой породы. Бред, скажете, — но и в наши дни еще есть люди, которых волнует справедливость. Том хуже всех ищеек, потому что он — лучший. Четыре года, и ни дня меньше, у него ушло на то, чтобы повязать меня по рукам и ногам, но он в конце концов своего добился. Эти парни из Бюро не могут жить как все. Получать удовольствие от пары долларов в кармане. Водить детишек в кино. Заниматься женой, которая где-то мается от скуки. Вместо этого, как проснутся, первая мысль про типа, которого они преследуют. В течение дня они сотню раз произносят его имя. Увидеть его в четырех стенах — это как бы вершина всей их жизни. Как будто в жизни нет цели более замечательной. Начинаешь думать, а люди ли они на самом деле, со своими черными очками — чтоб никто не знал, куда они смотрят. А наушники? Мне вот всегда интересно было, что они там слушают. Высший разум, который нам, простым, недоступен?

Нет, никто не знает, как устроен Квинт. Но он считает, что знает, как устроен Манцони. Перед Томом Квинтом я как будто прозрачный. Чтобы меня прижать, он должен был предугадывать мои поступки так, как будто читал в моих мыслях. Если верить федералам, такой тип, как я, — предвидим, ограничен, есть у них и еще более смешные слова.

Лучше уж пусть он не снимает очки, когда со мной разговаривает. В те редкие моменты, когда он их снимает, я не могу выносить свое отражение в его глазах. Я там такое вижу… как сказать?.. в лучшие дни я — психопат. Но чаще всего я зверь. Он на меня смотрит, как смотрят на зверюгу. На ящера, на какой-нибудь вымерший вид, на существо, которое можно увидеть только в припадке пьяного бреда. Нет чтобы мне взять и плюнуть на это — я впадаю в ярость. Я не знаю, откуда приходит эта ярость, и не знаю, как сделать так, чтоб она прошла. И я держу ее в себе. Она пугает меня, как может пугать одна правда.

А какую он морду сделал, когда я сказал ему, что пишу! Что-то между презрением и насмешкой — должно быть какое-то слово. «Вы, Фред?..» Лучше б он мне в морду плюнул. Чтоб я писал? Джованни Манцони? Как я могу? Рассказывать свою жизнь? Это же позор! Все как сговорились, даже семья. Почему это их всех приводило в такое состояние? Я ничего ни у кого не просил. Ничего плохого не делал. Уходил себе на веранду. Могли жить спокойно, не бояться всяких глупостей, которые я могу устроить. Вместо того чтобы от меня отцепиться, видели бы вы… Дети надо мной издевались, а Ливию это из себя выводило, она на меня так орала, как никогда до этого. Квинт заложил меня начальству. Ну, тут все задергались. Но я все равно продолжал, несмотря на их неодобрение. Вы знаете, когда я и вправду понял, что делаю что-то страшное, рассказывая свои воспоминания? Это когда в них выстрелили из базуки.

Больно стало мне. Если б я не видел это своими глазами, никогда бы не поверил в такую катастрофу. Я даже когда такое увидишь, когда вся сцена у тебя перед глазами, когда ты все слышишь, отказываешься верить. Глаза видят, а голова не принимает. История моей жизни превращается в дым. Когда такая штука случается с человеком, он начинает прикидывать, что к чему. Искать всяких знаков. Пытается уцепиться за какой-нибудь смысл. Так надо, а то спятить можно. Описывая свою жизнь, я разбудил темные силы. Я оскорбил богов, как во времена греков и римлян. Что, мою историю нельзя рассказывать? Может, так оно и есть. Мои воспоминания должны были висеть над моей головой. Как будто кто взял и сказал мне: Джованни, а кому она нужна, твоя правда? Кому, на фиг, до нее есть дело, до твоей жизни? Что ты рассказывал, это нравы другой эпохи, людям это ни о чем не говорит. Ты из вымирающего рода, и вид твой после тебя угаснет. В любом случае, кто настолько глуп, чтоб поверить хоть одному твоему дню, проведенному в Нью-Джерси? Даже Ливия не подозревает. Только Квинт может подтвердить, и то не все. Никто другой бы и не поверил. И все это надо выкинуть в помойку. В конце концов, может, все, что случилось, — к лучшему.

Когда-нибудь, может быть, когда все утрясется, мне предоставят право опубликовать эти страницы, со словом «роман» где-нибудь на обложке, и дело выгорит. Я поменяю все, места, имена, время, все, кроме правды. Никто ничего не обнаружит, никто ни о чем не догадается, не случится никакой катастрофы, читатель скажет, ну, это ж роман, и забудет историю, едва захлопнув книжку. Я уже и сам не очень хочу, чтоб мне верили. Мне просто хочется рассказать, как будто я на каждой странице придумываю, что будет дальше и еще дальше, и так далее, до самого конца. Роман, черт побери. С хорошими героями и разными гадами. С удачами и невезением. Достаточно сказать, что это все вымысел. Тогда уже не надо стараться быть серьезным, верить, что то, что сказано, — важно. Не надо корчить из себя умника. Просто рассказывать, что дальше. Жизнь научила меня ждать, что будет дальше. Столько всякого происходило год за годом, иногда с одного часа до другого. В ожидании слова КОНЕЦ иногда такое могло понапроисходить, хорошее и плохое, вроде хорошее, а потом все запуталось, или всякая хреновина, которая меня движет вперед, — как тут разобраться, приходилось ждать, что будет дальше.

Мы с Квинтом решили сделать этих карателей, которые приехали из Ньюарка! Зря они уехали, дураки, из своего потерянного рая динозавров… Это лучший мир, где все дозволено. Где ничего, кроме длинных серых улиц, где маленькие домики тянутся один за другим, и непонятные дыры. Точно как челюсть у старичка. Не сразу рассмотришь душу за всем этим, даже если тут родился. И все же здесь все правдивей, чем в других местах. Дружба не на жизнь, а на смерть. Вкус спагетти. Ловушки, прячущиеся в словах. А женщины какие горячие! Даже кровь там краснее. Тот, кто не знал Ньюарка, будет жить как хищник, который родился в зоопарке.

Бог создал соблазн? Дьявол создал Ад? Человек создал Ньюарк. И когда вас оттуда выгоняют, остальной мир кажется дырой.

Что они за дураки, что уехали оттуда, чтобы меня прикончить. Надо бы сказать: поехали за моей шкурой. В полном смысле слова. Дон Мимино, Святой отец, который гнил себе в Райкерс, приказал им разрезать меня на куски, чтобы сделать из моей шкуры атташе-кейс — для путешествий. Но поскольку старикан не скоро начнет путешествовать, он под конец передумал, и раз уж взялся за чтение, и вдобавок всякого старья, то вспомнил про книги в старинных переплетах (говорят, в своей камере Дон Мимино принялся за Шекспира, — чтоб все прочесть, все понять и все начать сначала, пока не дойдет до конца, пока не выжмет из стихов весь сок, у него в запасе уйма времени). А что увлекательней, чем читать «Гамлета», чувствуя под пальцами дубленую кожу того, кто изо всех сил старался вас погубить? Дон не поскупился на средства, семьи пяти городов отправили лучших людей — только типы, отобранные из самых-самых, лучшие клинки, каждый в своей специальности, и мне льстит, что ради меня собрались такие таланты.

— Сколько их, по-вашему? — спросил меня Квинт.

— Что-то между семью самураями и грязной дюжиной.

И вот мы с ним идем под ручку по улицам Шолона, кто не видел своими глазами — не поверит (кстати, хочу сделать небольшое отклонение, мне всегда название Шолон казалось непроизносимым, особенно для американца вроде меня, так что я переименую город в Со Лонг). Том упрятал целый арсенал под длинный плащ, который плохо завязывался на поясе из-за ручного пулемета, пристроенного на животе. Видел бы кто его конспираторский вид! Как он старался выглядеть скромно и незаметно, гуляя с дальнобойной винтовкой весом шесть с половиной кило в чехле — снайперский райфл, это такая штука, по форме напоминающая не что иное, как снайперский райфл шести с половиной кило.

— Надо срочно разработать план, Фред.

— План? Не вижу другого плана, кроме как стрелять, когда увидишь, и не промахиваться.

— Не могу понять, может, я делаю огромную глупость, оставаясь рядом с вами. Идите через район Часовен, я пройду через сквер, встречаемся через полчаса за мэрией.

— Позвольте мне дать вам совет из того, чему вас не научили в Квантико. Если убьете одного из них, убейте его еще разок. Сперва это кажется странным — стрелять по трупу, — но трудно представить, насколько это может оказаться полезным.

Он ушел, и я вздохнул с облегчением. Впервые за долгое время он оставил меня в одиночестве. И вдобавок с оружием! Забыт Фред Блейк, я снова Джанни, единственный настоящий я. Джованни Манцони! Если б мог, я стал бы кричать это имя на улице. Тяжело далось мне ожидание. Но я никогда не сдавался. Каждую минуту из этих шести лет я видел, как все начинаю, как прежде. Это помогло мне держаться — надежда, что однажды я обрету свою настоящую жизнь. И этот день настал.

Потому что жизнь людей, настоящих, обыкновенных людей, — это штука выше моих сил. Это тайна для меня, ежедневная жизнь ежедневных людей, как там у них все устроено в голове и в сердце. Как они могут доверять миру, которому они вынуждены подчиняться? Как они могут жить, чувствуя себя такими беззащитными? Как это, быть жертвой? Жертвой соседа, стран третьего мира или интересов государства? Как принять такую мысль, смириться с ней на остаток жизни? Как поступают честные люди, когда им объясняют, что они сражаются с мельницами? Что у них нет ни малейшего шанса сдвинуть горы?

Ничем ты не прикрыт, дружок. Думаешь, прикрыт, и ошибаешься. Никто тебе никогда не говорил, что ты как соломинка в руках у сволочей вроде меня? А нас так много, и все хотим тебе зла, даже приличные люди, стоящие с правильной стороны барьера, но для которых ты не представляешь ничего, кроме незаработанных денег. Грустно мне на тебя смотреть, честно. Раньше я и не подозревал о твоей несчастной жизни. Я даже не подозревал, какое количество несчастий тебе выпадает. А ведь, видит Бог, ты стараешься, я сам видел. Ты хранишь веру в человека, пытаешься все наладить, действовать своими силами. А усилия твои идут насмарку из-за тех, кому плевать и на тебя, и на человечество. А если вдруг тебе вздумается плакать, кто тебя слушать-то будет? Кто станет переживать из-за тебя или твоей семейки? Тебе скажут, что у всех свои заботы, и похуже твоих. И тогда ты втягиваешь голову в плечи и идешь вперед, честный человек, потому что ты солдатик и надо выстоять. До следующего раза.

Я тоже несколько раз пытался. Не смог. На это у меня никогда мужества не хватало.

С головой, набитой всеми этими вопросами, я завернул за угол и нос к носу столкнулся с одним из этих вояк, готовых меня прострелить. И как раз с этим я был хорошо знаком. Подростками мы были неразлучны. Скольким мы с Ником вдвоем фонарей навешали! Иногда по двое суток не расставались. Спасали друг другу жизнь, когда нечаянно забредали на территорию вражеской банды. Такие вещи связывают людей.

Увидев меня, Ник не успел схватиться за оружие, я тоже. Тогда мы улыбнулись друг ДРУГУ, поздоровались — неплохо выглядишь, чего поделываешь, сколько лет не виделись, — и каждый ждал маленькой такой секунды, чтобы выхватить свой пугач, и эта секунда все не случалась. Боксеры это называют «приглядка» (эта приглядка подсказывает им, идти на риск или нет), и тут, стоя лицом к лицу, ни он, ни я не решались открыться. Но самое забавное, что пока мы так болтали, мы были совершенно искренни. Мы вспомнили об одной тайне, которая нас связывала.

Нам было по двадцать, и сил просто некуда было девать. Ярости — как у добермана, а амбиций — вообще невпроворот, мы готовы были раскрутить землю в другую сторону. А пока дело до этого не дошло, мы работали на одного пахана из клана Полсинелли, выполняли всякие грязные дела. В тот раз он поручил нам выследить одного букмекера, который смылся с 25 процентами выручки, которые полагались на долю саро (за три года там приличная сумма накопилась). С ума сойти, этот мужичок поехал прятаться к своим родителям! Мы с Ником просто в себя не могли прийти! Даже самый большой кретин из всех не придумал бы более дебильной штуки. Это был такой маленький домик в какой-то дыре в графстве Мерсер, чуть ли не в двух часах езды от того таксопарка, который был штабом клана Полсинелли. Самое невероятное, это когда мы с Ником ввалились, чтобы его прикончить, нас встретили его родители-пенсионеры, предложили нам подождать, пока он не вернется из центра, из магазина. Мы с Ником растерялись, дали налить себе кофе, печеньем угостить, и старички были ужасно счастливы, что принимают друзей своего сына, рассказывали кучу всяких штук про его детство, все такое. Так что, естественно, когда тот ввалился, никто не знал, что делать. Сын сразу понял, зачем эти двое парней его ждут, сидя на диване. И Ник здорово выкрутился, поцеловал его в обе щеки, и я тоже, он не протестовал, и родители были счастливы, что присутствуют при встрече друзей. Ник предложил съездить в центр выпить по стаканчику, и парень сел в машину без всякого шума. Он попрощался с родителями, сдерживая слезы, и его мать даже сказала, что странно, чего это сын ее обнимает просто перед тем, как отправиться в кафе на угол. В машине парень даже не пытался нас умолять или говорить, что он все вернет, он прекрасно знал, что слишком поздно. Я сидел на пассажирском сиденье и чувствовал себя скверно, глянул на Ника, у него тоже вид был так себе. Это старички чертовы все нам поломали со своим чертовым печеньем. Надо было видеть взгляд его матери, счастливой, что у ее сына друзья — хорошо одетые, вежливые. Что теперь делать?

— Вылезай. Мы тебя не видели.

— ?..

— Вылезай, пока мы не передумали, засранец.

Я ему расписал в деталях, что мы ему устроим, если он вздумает проговориться или даже сунуть нос на старые места. На обратном пути мы с Ником сидели молча, теперь нас связывала тайна до дня нашей смерти.

И этот день как раз и настал для одного из нас на этой улице Со Лонга, много лет спустя. Мы оба знали, что одному из нас крышка. Нам стало легче от того, что мы вспомнили эту историю, которую только мы, если не считать того счастливчика, и знали. Мы вслух подумали, что с ним могло стать, и засмеялись, и тут-то я и увидел маленькую щель, меньше чем на секунду, ту секунду, которой мы оба ждали, и ее ровно хватило, чтобы выхватить оружие и разнести Нику голову.

Видя, как его тело лежит на земле, я задумался о дружбе. Бандитское понятие дружбы — отличается ли оно от понятия дружбы у людей, которые как все? Если однажды дружбе суждено кончиться, может ли любая настоящая дружба кончиться иначе, чем кровью?

Тем временем Том отсиживался на последнем этаже одного жилого дома. Ладно, беру назад слово «отсиживался», он не отсиживался. Сбылась его вечная мечта: смотреть на мир сквозь перекрестье прицела снайперской винтовки.

Если б совсем пацаном у него спросили, кем он хочет стать, когда вырастет, он бы не раздумывая ответил: «снайпером».

Стрельба на расстоянии для него — совсем другое дело, чем грязное и подлое убийство. Преступление с запахами и шумами. Это годится только для зверюг вроде нас, так он считал. Он, Том Квинтильяни, гораздо выше этого, вот уж точно, нашел самое высокое место в центре (кроме этой как бы башенки над церковью, на которую он тоже пытался залезть, он мне потом признался, — вот уж у кого ничего святого…) На крыше ему стоило повернуться, и на линии стрельбы оказываются разные районы Со Лонга. В оптический прицел все так близко. Рукой подать. Даже на экранах наружного наблюдения не увидишь такой четкой картинки.

Стрельба на расстоянии, он считает, — это как метафизика. Тишина. Время. Дистанция. Концентрация. Перебежка. Стрельба на расстоянии — это взгляд. Снайпер — это сама смерть, которая наносит удар в самый неожиданный момент. Издалека. Невидимая. Как сам Господь Бог. Ощущение, что ты разом везде. В одном он был прав: жди — и ты свое получишь. С гаком.

На крытом рынке, расположенном с северного края, Джулио Гузман и Пол Джицци прервали патрулирование, чтобы попить у фонтанчика.

Точно в противоположной стороне, в двух километрах к югу, Франк Розелло разворачивал карту города на скамейке на площади перед мэрией. Случайному стрелку вроде Тома выпала большая честь — увидеть своим зрачком живую легенду всех снайперов мира.

Но ближайшей из всех мишеней был Грег Санфеличе, который сидел в люльке колеса обозрения и стерег своих заложников, как наседка.

Том задумался, с кого начать. Настоящий снайпер не задал бы себе такого вопроса. Попив из фонтанчика, Пол Джицци подвинулся, чтобы уступить место Джулио Гузману. Который уже лежал на земле. Он упал тихо, как осенний лист. Том целился в сердце.

Через секунду сидевший на скамейке Франк Розелло завалился на бок. Не увидев смерть в лицо, как жертвы его собственных выстрелов. Каждый раз, когда он спускал курок, он говорил себе, что и сам хотел бы умереть так же. Чтоб не видеть, как подходит смерть. Без страха и упрека. Эту его мечту Том осуществил.

Только рука Франка коснулась газона, как высоко в воздухе разлетелась голова Грега. Стрельба с короткой дистанции по движущейся мишени. Том заработал себе место в пантеоне отборных стрелков.

Когда прошла минута гордости, что-то вроде тревоги схватило его за кишки. Мандраж, который ему трудно было мне описать позднее (руки трясутся так, что не знаешь, как их остановить, разве что сесть на них, я не шучу). Это у него не первый покойник был, у Тома, не в том дело. Но свалить трех человек в трех разных местах, это было «сверхъестественно», это он такое слово употребил. Далась ему, кретину, эта метафизика. Так или этак, а когда он спустился со своего насеста, он себе поклялся больше никогда во всю жизнь до ружья с оптическим прицелом не дотрагиваться.

Мы встретились на условленном месте. Он предложил мне избавиться от Пола Джицци, который остался один в районе рынка. Маневр простой: один служит приманкой, а другой обходит, дело нехитрое (разве что решить, кто из нас двоих будет за козу на привязи — у Квинта все непросто…). Я никогда раньше не встречал Пола Джицци. Прострелив ему мозжечок, я пожалел, что не успел с ним познакомиться, не смог выразить ему уважение за его знаменитый «прием Джицци».

Лет десять назад, не меньше. Начало зимнего вечера. Джицци на четыре часа парализовал деловой квартал Сан-Франциско. Общая паника, четыре часа на всю операцию, и результат: он очистил три банка по крайней мере на шестьдесят процентов наличности. Все члены его команды согласились разделить выручку только через год. Ни один не похвастался. Ни один никогда не попался. Вот он, секрет: держать пасть на замке. Я бы с удовольствием задал ему тысячу вопросов по организации всей операции, чтоб он открыл мне свои секреты.

Вот он, мой главный недостаток. Я предпочитаю закулисную сторону самому спектаклю. Я плохо переношу, когда не знаю все трюки и веревочки, на которых все держится. Однажды в Лас-Вегасе с другими бандитами мы видели самое грандиозное шоу мира. Мужик на сцене то появлялся, то исчезал, летал по воздуху, и все восхищались гениальностью иллюзиониста. Я просто умирал от любопытства, как все. Только я не вытерпел. Пока спектакль шел, я сумел проскользнуть в гримерные и заставить замолчать всех телохранителей, которые изображали из себя телохранителей. Я вошел в гримерную иллюзиониста, чтобы заставить его признаться, как он становится невидимым для ста человек. Мужик сначала подумал, что это шутка, потом стал говорить что-то про кодекс чести волшебников, которые никогда не раскрывают свои трюки, и только когда я предложил ему показать свои собственные фокусы (как спрятать тело иллюзиониста в пустыне Невада, как выбить ему все зубы одним ударом кулака, как запереть его в ящике с гремучей змеей, и т. д.), величайший иллюзионист мира раскололся. И сегодня, в двух шагах от фонтанчика на большом рынке Со Лонга, я не успел сказать Полу: «Мне очень нравится, как вы работаете!», сказать ему, насколько его работа была для нас всех примером, выразить восхищение, потому что время тикало и надо было избавляться от этих ребят, не вспоминая каждый раз про старое доброе время. Никто никогда не узнает, как Пол сумел сделать свой «трюк Джицци», его собственный «выпад Невера». Так и унес свой секрет в могилу.

Потому что в криминале, как и везде, люди уважают чемпионов. Люди любят подвиги, это чуть ли не последняя вещь, которая их еще изумляет. Какое дело до дисциплины, когда у человека талант. Каждый из этих бандитов, которые хотели моей смерти, заслуживал целой книжки про свою жизнь и творчество. Они постоянно совершенствовали свой талант, добивались все лучших результатов, раздвигали границы возможного. У меня, например, в бумажнике всегда была фотография Джона Диллинджера, единственного настоящего героя тридцатых, даже Бэби Фейс Нельсон и члены банды Борроу, несмотря на все мое к ним уважение, ему в подметки не годятся. Тогда царили артисты и поэты, идеалисты. Диллинджер уважал человеческую жизнь и плохо переносил, когда после него оставались невинные жертвы. В те времена волк убивал только волка, баранов это не касалось, в худшем случае их стригли.

Потому что, честно говоря, больше всего я в криминале ненавижу любительщину. Криминал — дело преступников. Патентованные убийцы — единственные, кого я уважаю. Остальные, убийцы по случаю, переростки-правонарушители, мстители при попутном ветре, отставной козы потрошители, террористы по наитию, злодеи для красного словца, гангстеры шаг назад — два шага вперед, все, кто не обучен и не имеет лицензии резать по живому, все они заслуживают одно мое презрение. Дайте стрелять стрелкам, черт побери, а себе устройте маленькую жизнь по вашей мерке, вам же выгоднее будет, сами увидите. Перестаньте доставать ближнего, вы сделать ничего не можете, а если вздумается вам изображать паханов, всю жизнь потом будете расплачиваться. Криминал — настоящий — это призвание. Посвятить ему целую жизнь — дорогого стоит. Это цена, которую мало кто из людей готов заплатить.

Том Квинт, жрец закона, только это и говорит: дайте нам работать спокойно, вы, юные кретины, которых манит эта карьера. Дайте взрослым играть в своем дворике и ступайте по домам. Ваши семьи будут вас оплакивать, и вы наделаете в штаны, когда прозвенит час людского правосудия. И Божий суд вам тоже подарков не сделает, Он терпеть не может домашнее музицирование.

Мы с Томом решили вернуться к площади Либерасьон, чтобы нанести удар по голове отряда, Мэтту Галлоне, и дезорганизовать остальную группу. Не повезло, только мы нашли идею, как именно нас-то с Томом и прижали как щенков. Ни обернуться, ни поговорить, ничего. Когда слышишь автоматную очередь и мужик говорит тебе встать на колени, чего уж тут — встаешь на колени, особенно если не знаешь толком, ни откуда он взялся, ни кто он такой, сыщик или убийца, встаешь на колени и руки убираешь за голову, даже без особой просьбы. Хороши мы были оба, рядышком, на тротуаре, за две секунды до расстрела, даже не успев увидеть того, кто этим займется (мне показалось, я узнал голос Джерри Уайна, но у меня не хватило наглости спросить). Ничего не успев, ни пошутить, ни последнее желание высказать, ни обругать убийцу, подумать про близких, ничего. Мы с Томом бросили оружие на землю, ожидая чистую и быструю смерть.

Что было дальше? Пулеметная очередь, только не в нас. Страшно удивившись, что мы еще живые, мы услышали вой и, обернувшись, увидели, как Джерри Уайн и Ги Барбер с простреленными ногами корчатся на земле. А стрельнул по ним парнишка четырнадцати лет, которого я не сразу признал.

Как все пацаны, он вырос, а я не заметил. Когда он был вот такой еще и едва умел говорить, у него во взгляде виделось столько восхищения мной, его уродом-отцом. Восхищение, которое ничего общего не имело с тем, что я встречал до того. Восхищение убийц. Восхищение шестерок. И даже незнакомых людей на улице. Восхищение, смешанное с чем-то другим, с мандражом, прежде всего, но еще с корыстью и завистью, потому что у всех была своя причина восхищаться мной или бояться меня. У всех, кроме этого маленького человечка, который цеплялся за мою ногу и обнимал ее так, как будто я великан. В этом восхищении я чувствовал чистую любовь. Сегодня я вспоминаю, чего только Уоррен не придумывал, чтобы доставить мне удовольствие. Во время игры в монополию он мне подсовывал бумажные деньги под столом, когда я был в долгу. Его старшая сестра не понимала, почему он так поступает, «это всего лишь игра», говорила она, но малыш опять брался за свое, ему надо было, чтоб отец выиграл, — раз и точка. И чем больше я был самим собой, со всеми недостатками, в которых меня упрекала его мать, тем больше он любил меня за то, что я — это именно я. Для него я был идеальным отцом, и все вокруг меня было просто исключительным. А потом однажды, я так и не понял почему, эта вера в его взгляде исчезла.

Я спросил у него, где он взял ручной автомат, он ответил: «На трупе Джулио Гузмана, возле фонтана». Видя, что Квинт собирается свести счеты с Джерри Уайном и Ги Барбером, я взял парня за плечи, чтобы он не видел, как их прикончат. Как мы завернули за угол, сразу и бросились обнимать друг друга.

Здорово было снова говорить друг с другом, дать себе расчувствоваться. Я сказал себе: к чему противиться его призванию, если его судьба вернуться туда и отвоевать свое царство? Воздвигнуть заново тотем нашего клана. Больше ни у кого нет права этому противиться.

Там, где я потерпел неудачу, может быть, победит мой сын.

Моя роль отца: убирать с его пути встречающиеся препятствия. Дать ему воспользоваться моим опытом.

Я опоздал на сто лет. Нет, Уоррен не хотел быть наследником. Не быть наследником этого варварства, он много раз употреблял это слово. Он понял это час назад, на вокзале Со Лонга. Мне не удалось понять, грустно ли ему от этого или он чувствует облегчение. Во всяком случае, гнева в его голосе я не слышал.

То, что он пережил, разом состарило его. За несколько секунд он стал старше на десять лет. Не знаю, может, это и есть взрослеть, но он мне задал худший вопрос, который я только мог вообразить: он спросил, удастся ли когда-нибудь миру избавиться от таких типов, как я. Имеет ли его мир, мир, в котором он будет взрослым и, может быть, сам станет отцом, имеет ли этот мир хоть один шанс выжить.

Все, кто были отцами, пережили это. День, когда ваш пацан ставит под вопрос все, чем вы занимаетесь. Вы говорите себе, что это у него подростковый бунт, что со временем он поймет. Разница в том, что Уоррен не повернет назад, — я это понимал.

Он задал вопрос, теперь надо было отвечать, может, это был последний шанс, чтоб он меня выслушал. Был у меня соблазн соврать. Утешить его по-отцовски. Но из уважения к мужчине, которым он становился, я предпочел сказать то, что у меня было на сердце: «Нет, сынок, мир никогда не избавится от таких, как я. Потому что на каждый новый закон всегда найдется хитрец, который захочет его нарушить. И пока будет норма, будут те, кто мечтают выйти за рамки. И пока будут пороки, всегда найдутся люди, толкающие других удовлетворять их. Но через тысячи лет — кто знает?»

Том мялся, не зная, как прервать нашу задушевную беседу. Он дал мне понять, что у нас еще остались кое-какие дела. Мы с Уорреном обменялись рукопожатием. Этак по-мужски. Он мне сказал, что больше никогда не прикоснется к оружию, но что он не жалеет, что сделал то, что сделал, и не только потому, что спас меня, но, в каком-то смысле, потому, что вернул мне жизнь и таким образом рассчитался с тем чувством долга, которое сыновья испытывают перед теми, кто их породил. Это как бы подводит все счеты. Отныне он может жить своей мужской жизнью и не тащить за собой ничего, что мешало бы ему идти вперед.

А дальше?

Что сказать о том, что было дальше?

Дальше было то, что в полном смысле соответствовало слову «варварство», как он это недавно назвал. Мы с Томом решили снова разделиться. И, пытаясь вернуться к площади Либерасьон, я оказался один в пустом баре и стал драться с Гектором Суза, которого мне пришлось бить голыми руками, и поверьте, если б я смог расправиться с ним двумя маслинами, лучшего б мне нечего было и желать. Драка — худшее, что со мной могло случиться, потому что Гектор ничего так не любил, как ломать чужие носы о фаланги своих пальцев. Чем мы только не дрались, всем, что под руку попало, в этой чертовой распивочной, об головы разбивались бутылки, стулья и даже столы. Только война банд могла сделать столько разрушений — так нет. Нас было только двое. Запрета на удары не было. Я тоже любил близкий бой, без оружия, на одних кулаках. Я слишком долго сдерживал бешенство (в свое время я берег его для неплательщиков, с которых надо было снять стружку, но оставить в живых, если оставалась надежда когда-нибудь получить с них деньги). Правду сказать, сначала я бросился в эту драку с яростью, но с той яростью, от которой становится легче, которая выходит наружу, — это как релаксация, йога, дзен, водные процедуры. Чтоб освободить вас от разной мелкой злобы и всяких нерешенных штук. Ничего еще лучше этого для такого парня, как я, не придумали. И все равно мне быстро драка надоела. Морду мне уже надрали, и сколько может длиться эта сцена драки в салуне. А этот напротив меня — ну прямо какой-то непотопляемый. Видно, когда в прошлом работал телохранителем у боксера, ему всю шкуру продубасили, мудаку. Невозможно отправить в нокаут раз и навсегда.

Но, в конце концов, все равно: один остается стоять, а другой — нет, так уж заведено. Может, одному больше есть что терять? Это единственное объяснение, которое я нашел. Гектор посмотрел на меня сквозь два ручья крови, которые заливали ему глаза. С изумлением. У него в послужном списке были бойцы и среднего веса, и тяжелого, и он не понимал, как этот Манцони все еще держался на ногах. Это превосходило все, что он был в состоянии переварить. Он сел на пол, получив стулом со всего размаху. И впал в бессознательное состояние, которое, казалось, будет длиться вечно.

Со своей стороны, Том избавился от Джои Уайна, брата Джерри, без особых хлопот. Я б с ним с удовольствием махнулся. Проблема Джои была в его слабости, и слабость его были банки. Не мог он устоять перед банком. А слабость, которой человек не может сопротивляться, несмотря на все предупреждения, отповеди и более или менее силовые методы лечения, — она в конце концов может быть фатальной. Если Джицци иногда по несколько месяцев готовил ограбление банка, Джои нападал на банки, как другие бегут в туалет писать. Когда Пол влюблялся в кассу, он ходил вокруг нее кругами, Джои сразу хватал ее за задницу. Сколько он ни получил затрещин, это дела не меняло, он снова начинал все сначала. Я как сейчас помню день, когда Джои вышел на свободу после четырехлетнего срока за вооруженное ограбление одного филиала банка Чейза. Выйдя из тюрьмы Сент Квентин, он проехал на машине добрых два часа, думая про жену и своих двух дочек, которых он так давно не обнимал. А потом про товарищей, с которыми устроит попойку тем же вечером. Пока не проехал по какой-то пустоватой такой дыре. Посреди главной улицы стоял маленький банк и, как он сказал, «протягивал к нему ручки».

Поди пойми, то ли после стольких лет его абстиненция замучила, но Джои час просидел в машине, пожирая глазами свой ненаглядный банк, а тонкий голосок ему в одно ухо говорил: «Ступай себе, несчастный, ты же прекрасно знаешь, чем это все кончится, подумай о дочках, неужели тебе хочется прямо сейчас опять на нары?» — а другой голос твердил: «Смотри, какой хорошенький! Упустишь такую возможность, всю жизнь себе простить не сможешь!» В конце концов соблазн оказался слишком велик. Меньше чем через два дня он вернулся к себе в камеру как рецидивист, каким он и был. Невозможно вылечить таких тяжелобольных людей, как Джои. Рано или поздно это должно было плохо кончиться.

Проходя мимо самого большого банка Со Лонга, который углом выходил на площадь Либерасьон, Том увидел в витрине странную штуку: стоит там наш Джои и взламывает как бешеный внутреннюю дверь. Зрелище того, как мужик потерял всякий контакт с реальностью из-за своей неизлечимой болезни, Тома почти что расстроило. Он даже повременил, прежде чем того подстреливать, спрашивая себя, не предпочитают ли бандиты сам грабеж — награбленному. Сильные ощущения — деньгам.

Сто раз у нас с ним на эту тему были беседы. Том хотел, чтоб я признал, что я стал бандитом ради выброса адреналина в кровь. Как игрок в казино, который проигрывает и выигрывает с одинаковым азартом. А я ему говорил, что единственный наш двигатель — деньги. «Но как можно настолько любить деньги?» — спрашивал он, и я пытался ему объяснить, что мы, столпы Коза Ностры, испытываем просто страсть к деньгам, — как объяснить, что такое страсть? Идея, что наши бабки где-то копятся, что они каждый день капают и что скоро придется искать второе место, чтобы складывать все эти пачки денег, — вот она, страсть. Ладно, хорошо, иногда на них кое-что покупали, и они шли на удовольствие для семьи, но цель игры была не в том. Да и вообще никто не умел тратить глупее, чем мы. Признаю: мы любили только такие штуки, чтоб бросались в глаза. Блестит? Золотом покрыто? Надо брать. Дорого? Цена зашкаливает? Надо брать. Чем дороже, тем лучше.

Самое забавное, что нам точно так же нравилось получать даром, как и тратить. Это была вторая страсть, такая же сильная, как деньги: принимать подарки, все, что обламывалось случайно, расплату натурой, даже если вещь не нужна. Если мы облагали рэкетом типа, который поднялся на сети пиццерий, мы уходили с несколькими тысячами долларов и двумя-тремя пиццами на дорогу. То же самое у продавцов меха или ванн. Пусть в доме все захламлено всякой фигней, которую в конце концов выбросят. Том не понимал: «Неужто это стоит того, чтоб потом гнить в тюрьме? Получить пулю промеж глаз? Убивать людей? Создавать ежедневно вокруг себя драмы? Обречь ваши семьи?» У него, сыщика, это в голове не укладывалось. И я уже не пытался ему объяснить, потому что на самом деле мне иногда бывало самому это не понять.

Джои в конце концов получил свои три пули в буфет. В тот самый момент, когда дверь, которая отделяла его от бог знает какого таинственного сокровища, поддалась. Том присоединился ко мне на площади Либерасьон. Я ждал его, сидя на карусели, которая все еще кружилась.

* * *

В тот же вечер Со Лонг стал центром мира. Я снова пережил кошмар моего процесса: армада понаехавших отовсюду журналистов, которые давали слово всем: политикам, «наблюдателям», интеллектуалам, ВИПам, модным певцам, вплоть до простых людей с улицы, которых выдергивали отовсюду и которые только и ждали, чтобы высказаться. У всех у них было что сказать про мою историю, про мои показания, про мое раскаяние. Многие требовали от меня отчета. Такое было впечатление, что меня судит все человечество.

И я не слишком ошибался! Со всех сторон они так и валились на меня. Грузовики с телеоборудованием, вертолеты, частные самолеты. CNN из каждого угла. Сотни репортеров. Тысячи зевак в окружении всех сил полиции с четырех департаментов и спецотрядов, приехавшими из Парижа. Все это чтобы попытаться понять, что произошло в тот день в маленькой абсолютно никому не известной нормандской дыре.

Американские телекомпании нашли в своих архивах материалы по моему процессу, они безостановочно крутили их по европейским каналам. Восстанавливали путь, проделанный раскаявшимся преступником. В общем, к десяти часам вечера все всё про меня знали — или, по крайней мере, так считали. Больше всего меня беспокоил тот факт, что в наборе покойников, которых собрали по разным улицам, одного не хватало. Самого опасного.

Мэтт Галлоне прямо испарился. Ничего удивительного, это же Мэтт. Никогда его не бывает там, где его ждут. Организовали облаву, сотни людей добровольно вышли его искать. Передавали его описание. Поставили дорожные патрули. Если Мэтт хоть когда-нибудь мечтал стать врагом общества номер один — великий день настал. Квинт уверенно так заявил: направление точно на юг. Он говорил, что если Мэтту удастся добраться до Сицилии, ЛКН будет сколько нужно времени заботиться о нем, может быть годы, прежде чем он вернется в Соединенные Штаты. Он был прав, но я боялся другого варианта: Мэтт не покидал Со Лонга. Никто на континенте не знал его так хорошо, как я. Пока он сможет дышать, он пойдет до конца доверенного ему дедом задания. Он предпочтет тысячу смертей, чем одну минуту позора после этого дня, который отметил закат клана Галлоне. И клянусь, я сам предпочел бы ошибиться.

В ожидании, пока решат, что со мной делать, меня поместили на карантин. Красная линия между Парижем и Вашингтоном раскалилась добела, и самое невероятное начальство требовало охранять пленника Манцони наряду со всякими государственными интересами и оборонными тайнами. Американское правительство, секретные службы и ЦРУ. Но еще и все подразделения французской полиции, вплоть до капитана жандармерии Со Лонга, который побывал в заложниках на большом колесе (по его словам, он до смерти не оправится от такого унижения). Юридическая, политическая и дипломатическая головоломка. В любом случае, я уже не пытался что бы то ни было понять. В течение нескольких лет меня прячут, делают все, чтоб я превратился в самого-рассамого Мистера Икс на земле, а потом назавтра моя морда на каждом заборе и всем я нужен. Это еще повезло, что я тип злопамятный. Был бы я покладистым, давно б с ума сошел.

Только в одном они все сходились: весь мир меня требует. Мир надо удовлетворить. Это единственный способ избежать политической и информационной катастрофы. И успокоить публику. Им надо было ВИДЕТЬ Джованни Манцони, услышать его. Кем бы меня ни считали, живой легендой или подонком, мне надлежало явиться на публике. И все упокоится, говорили они. Потом дело за правосудием.

Том Квинт больше всех других настаивал, чтобы доказать, что я пережил карательную экспедицию ЛКН. Он во всей этой истории выиграл больше всех: за полдня избавился от элиты, которая выросла во всех сферах организованной преступности. Он прославил план охраны свидетелей на весь мир, доказал его действенность и охранял жизнь раскаявшемуся преступнику с упорством питбуля. Десятки мафиози звонили уже из всех штатов Америки с просьбой дать показания. Вершина его карьеры, Тома. Но для правильного продолжения дела надо было, чтобы я согласился выйти на камеры.

А мне хотелось всех их послать подальше. Мне только что разрешили встретиться с семьей — в подвале мэрии, — совершенно не хотелось, чтоб меня бросили на растерзание миллиарду телезрителей. Мне просто противно было, что я вызывал гнев или отвращение у всех этих незнакомых мне людей. И что извращенней всего, это что я вызывал и кучу других чувств: любопытство, это еще туда-сюда, но симпатию? Сочувствие! И естественно, все оттенки от негодования до чистой ненависти. Но никогда, никогда — равнодушие. А мне теперь именно равнодушия и хотелось. Я уже знал, как он пройдет, мой маленький телескетч: сотни миллионов индивидов будут бомбить меня негативными эмоциями и злыми волнами (я в такие штуки верю). Вся эта ненависть выплеснется разом, — я боялся, что потом долго буду расхлебывать последствия.

— У вас нет выбора, — сказал мне Квинт, — иначе нас обоих линчуют. Давайте покончим с этим, день был длинный. Потом я вас угощу стаканчиком.

Я спросил у него, нельзя ли этого избежать, придумать что-нибудь. Он засмеялся и повел меня к камерам. Если вы хотите в точности представить себе картину, это было похоже на небольшую трибуну с микрофонами и сотней журналистов, и все смотрят на вас.

— Надо, Фред.

— Вы уверены?

Иначе говоря: вы уверены, что хотите показать этого закоренелого сволочугу Джованни Манцони? Измученного жизнью вообще и тем боем, который я только что дал, в частности? Я пробужу рефлексы ненависти повсюду на земле. Человечество будет проклинать меня во весь голос и на всех языках, плевать на землю, в пустынях и в больших городах, у богатых и у бедных. Не нужно это миру. Ему как раз противоположное нужно.

Тут мне пришла в голову мысль.

Бэль, мое чудо, мой бриллиант.

Я, может быть, и стану писателем, если сумею словами описать взгляд моей дочери. Но кто на это способен?

Она сразу же сказала «да», когда я попросил ее показаться вместо меня. Не знаю почему, но так было лучше всем. Ее лицо засветилось еще до того, как она вышла под свет прожекторов. Люди увидели этот внутренний свет. Люди почувствовали мир у нее в сердце. Каждое слово, которое произносили ее губы, звучало как сама правда. Когда она улыбалась, каждый в отдельности думал, что эта улыбка для него одного. Такая мадонна, как она, должна являться людям.

Она сообщила хорошие новости о своей семье и, особенно, про своего папу. Как будто она успокоила пять континентов насчет моей судьбы. В течение минуты Бэль была самой знаменитой, самой заметной девушкой планеты. Она ушла с трибуны, светясь еще больше, чем до того. Она им помахала ручкой, как бы обещая вернуться.

* * *

А потом на Со Лонг спустилась ночь, и все вошло в свою колею. После сумасшедшего дня жители разбрелись по постелям, оборудование стали запаковывать назад в грузовики, даже полицейские стали меньше высовываться, а ждали приказов. В доме 9 по улице Фавориток Том устроил мою семейку на раскладушках. Его подручные, вооружившись пневматическими винтовками, сторожили в салоне, а мы с Томом, облокотившись на подоконник, попивали виски, о котором мечтали весь день.

Малавита пыталась уснуть около котла в подвале. Обернутая в километры бинтов. Ей тоже не терпелось покончить с этим поганым днем. Судя по тому, в каком состоянии ее нашли. Как можно так измываться над собакой? Увидев ее такой, мне захотелось ухаживать за ней, лечить ее, чтоб она выздоровела, гулять с ней по лесу, играть в саду, учить ее всяким фокусам, пускать ее гулять свободно, где хочет, чтоб она снова почувствовала вкус к жизни. Мне показалось, она не против.

Но до того ей надо было закончить одно дело, и как можно скорее. И так оно и вышло в эту ночь, пока все крепко спали. Вендетта — это блюдо, которое едят холодным, — так говорят. Только не она. Ей ее блюдо свалилось в глотку прямо тепленьким.

Она открыла глаз, услышав скрип через подвальное окошко. Она увидела в темноте человеческую фигуру. Посетитель не подозревал, что там, в темноте, есть собака. Живая. По запаху или по наитию, но она его узнала. Как она могла его забыть? Никто не забывает. И никогда не прощает. Вранье все, что про это говорят.

В темноте Мэтт усмотрел лестницу, которая должна была привести его ко мне. Он готов был умереть, лишь бы выпустить мне кишки. И отомстить за честь своей семьи и всех бандитов мира. Последнее слово должно было остаться за законом безмолвия.

Он, наверно, замер, услышав рычание. Неужели опять эта гадина — собака? Вот-вот, та самая гадина — собака, которую он избил тем же днем. Собака, даже имени которой он не знал.

Малавита.

Одно из многочисленных имен, которые сицилийцы дали мафии. Малавита, дурная жизнь. Мне казалось, это гораздо благозвучней, чем мафия, Добровольное общество, спрут или Коза Ностра. Малавита.

Пусть мне запретили упоминать мое тайное общество, я все равно имею право назвать свою собаку, как я хочу, и выкрикивать ее имя повсюду. Тоска по прошлому.

Назавтра по состоянию тела определили, что Малавита прыгнула ему на грудь и вырвала глотку одним рывком челюстей. Готов поспорить, потом она вернулась назад, свернулась калачиком у котла и заснула. В мире с собой.

Эпилог

В маленьком эльзасском городке Бальденвир, в доме, стоящем в стороне от других, поселилась семья американцев по фамилии Браун.

Едва приехав, глава семьи нашел в глубине сада сарайчик и решил устроить там свой кабинет.

Примечания

1

Чарли Лаки Лучано, настоящее имя — Сальваторе Лукиниа, глава нью-йоркской мафии.

2

Главу всех глав (ит.).

3

Зд. нищета (ит.).

4

Зд. тяжелый труд (ит.).

5

Альфонс Капоне (1899–1947), глава чикагской мафии.

6

«Ла Коза Ностра», сокращение, используемое ФБР.

7

Мелкие кусочки (ит.).

8

Ничто не сравнится с домом (англ.).

9

«Будю, спасенный из вод» (Франция, 1932) — фильм режиссера Жана Ренуара с Мишелем Симоном в главной роли.

10

«Гроздья гнева» (США, 1940) — фильм режиссера Джона Форда по роману Джона Стейнбека с Генри Фондой в главной роли.

11

«Огненные колесницы» (Великобритания, 1981) — фильм режиссера Хью Хадсона.

12

«И подбежали они» (США, 1958), фильм режиссера Винсенте Минелли.

13

Mano а mano — круговая порука (ит.).

Content

ТОНИНО БЕНАКВИСТА
Малавита

1

2

3

4

5

СТО ВАРИАНТОВ СМЕРТИ МОЕГО ОТЦА

6

7

—

Эпилог

Примечания