Александр Котов

ПОХИЩЕНИЕ ПРОЗЕРПИНЫ

Рассказы гроссмейстера

ПОХИЩЕНИЕ ПРОЗЕРПИНЫ

Нет хуже одиночества, чем одиночество в чужой стране.

Прошла неделя, как Евгений Алимов прибыл в Гаагу. Поселился он в курортном отеле на самом берегу Северного моря. Это был модный отель. Летом сюда со всех концов света съезжаются тысячи богатых туристов. Для них открываются театры, казино, кабаре; строят купальни с узкими, хрупкими мостиками, легкие пристани для причала яхт и прогулочных катеров. Зимой же все это закрыто, и в самом отеле лишь два нижних этажа занимают немногочисленные гости.

Днем время для Алимова шло незаметно в деловых встречах и переговорах о приезде советской команды шахматистов, но вечерами деваться ему было некуда.

Отложив в сторону какой-то проспект с цветными картинками, Алимов полулежал в забытьи на большом диване. Абажур настенной лампы бросал на пол резко очерченный круг света, остальная часть комнаты скрывалась в полутьме. За стеклянной дверью, ведущей на балкон, порывистый ветер, завывая, гнал к берегу огромные волны и с яростью расплескивал их о камни и гравий; в черные зеркальные стекла мягко ударялись хлопья Мокрого снега; пушистые белые комочки тут же таяли и медленно сползали вниз узкими водяными струйками.

Одиночество угнетало Алимова. Сквозь тонкие перегородки из соседних номеров до него доносился приглушенный говор на непонятном языке; жизнь текла где-то в стороне, здесь для всех он был чужим. Мысль его ни на чем не задерживалась, и понемногу он перестал ощущать действительность. Временами ему казалось, что он когда-то, давным-давно, был уже здесь, именно в этом же самом месте, в этой самой обстановке, и что его тогда, так же, как сейчас, снедала тоска и ему так же было скучно.

Легкий стук в дверь заставил его подняться.

— Войдите!

Кто-то открыл дверь, вошел и, щелкнув выключателем, осветил комнату.

— Добрый вечер!

В первые секунды Алимову показалось, что он все еще грезит. Щурясь от яркого света, на него смотрели большие голубые глаза, любопытные и слегка удивленные.

— Я должна убрать вашу комнату на ночь, тихо сказала гостья.

Скромное, простенькое платье, облегавшее ее хорошо сложенную небольшую фигурку, было прикрыто передником, которые носили все горничные отеля. Белокурые волосы падали на плечи и были уложены над лбом в одно из тех замысловатых сооружений, создать которые способны только женщины. Аккуратная, подобранная, она оставляла впечатление какой-то особенной чистоты. Когда она смущалась, румянец сначала бурно разливался по щекам, затем исчезал на висках, прячась под густые волнистые волосы.

Ее маленькие ловкие руки быстро навели порядок, и она уже собиралась уходить, но Алимову не хотелось оставаться одному.

— Подождите, пожалуйста, минуточку, — обратился он к девушке. — Я совсем один, слова не с кем сказать. Побудьте со мной…

Девушка остановилась у двери.

— А разве вы один в Гааге? Где же ваш друг, уехал?

— Да, уехал. Но ничего, скоро много наших приедет.

— Простите, кто это — ваши? Откуда вы?

— Угадайте.

Они произносили отрывистые, короткие фразы, за которыми люди обычно стараются скрыть свою растерянность при первом знакомстве.

— Во всяком случае, вы не англичанин; я вижу это по произношению.

— Я русский, из Москвы.

Брови девушки поднялись с удивлением.

— Русский, из Москвы?! Интересно! К нам приезжали русские, но из Москвы еще никого не было. Извините меня, — добавила горничная, — я должна уйти на несколько минут — убрать другие номера. Потом приду опять…

И она исчезла, оставив Алимова одного. Задумавшись, он стоял у балконной двери, вглядываясь в черную пучину. Шторм еще больше усилился, ветер крепчал, грохот волн становился все более угрожающим. За стеклом не было видно ни одного огонька, ни единого проблеска жизни: все живое спешило спрятаться в эту грозную непогоду под спасительный кров.

Прошло минут пятнадцать. Опять стук в дверь, и та же девушка появилась вновь. Она отказалась сесть — не полагается — и продолжала стоять у входа, оставив дверь приоткрытой.

— Почему вы дома, шли бы куда-нибудь в кино, — сказала она. И, выслушав ответ, согласилась с Алимовым: — Да, вы правы, сейчас у нас мало интересных фильмов. Тогда идите в дансинг танцевать. — Заметив фотографию на тумбочке у кровати, спросила: — А это кто, ваш сын? Хороший парень?

— А у вас есть дети?

— Нет, я еще не замужем.

— Простите, сколько вам лет?

— Отгадайте!

— Лет восемнадцать-девятнадцать?

— Ну… что вы! Мне скоро будет двадцать четыре.

— Почему же вы, такая красивая, не выходите замуж?

— Так… — На лице девушки появилась тень.

Алимов понял, что этого вопроса задавать не следовало.

Девушку звали Полинс, или, как ее именовали подруги, забавно растягивая букву «и» — Полиииинс. Ее отец, рыбак, искалеченный ревматизмом, с большой семьей жил в загородном поселке. Дежурство в отеле начиналось рано утром, поэтому Полинс всю неделю оставалась вместе с другими горничными в специально отведенном для них номере. Лишь в свободные от работы дни она уходила домой, где ее встречали как единственную кормилицу семьи.

Полинс с любопытством присматривалась к не похожему на других человеку, появившемуся в их отеле. Ей нравились его манеры, широкое открытое лицо, стройная атлетическая фигура тренированного спортсмена. Но больше всего нравилось Полинс, как Евгений с ней разговаривал; он не поучал ее, как это делали некоторые важные клиенты, но в то же время не допускал и фамильярности.

Во время дежурства Полинс иногда заходила к нему в номер, чаще же они встречались в холле. Придерживаясь заведенных в отеле правил, Полинс всегда оставалась стоять, опершись на спинку кресла. Иногда к их беседам присоединялись другие горничные, обычно небольшими стайками сидевшие в уголках, занятые шитьем или вязаньем. Девушки болтали, и чаще всего разговор их сводился к вопросу о замужестве. Евгений рассказывал им о Москве, о своей стране, о которой они ничего не знали, или если знали, то только небылицы, вычитанные в газетах.

Вскоре начали съезжаться команды различных стран. Пустынный отель оживился, в номерах и коридорах зазвучали смех и разноязычный говор.

Полинс заметила, как заволновались администраторы, как подчеркнуто старались они выразить свои симпатии русским. В этой нарочитой внимательности проскальзывали, однако, нотки настороженности, и Полинс вскоре увидела, что это поняли и русские. Вежливо обращаясь с хозяевами, они в то же время держались подчеркнуто официально.

Евгений познакомил Полинс со своими товарищами, и вскоре ее голосок был слышен во всех номерах, занятых советской делегацией. Кто на английском языке, кто на немецком, кто просто на языке жестов — все пытались что-то рассказать Полинс. Как всем приезжавшим в то время в Голландию, русским выдали продуктовые карточки, а ведь известно, что мужчина лучше просидит весь день голодным, чем пойдет в магазин за продуктами, да еще по карточкам. Полинс охотно взяла на себя эту заботу и вскоре превратилась в хлопотливую хозяйку.

Через несколько дней Полинс настолько привыкла к своим новым друзьям, что не чувствовала неудобства, оставаясь в обществе нескольких мужчин; порой ей казалось, будто они с ней давным-давно знакомы. Ни один из этих молодых людей ни разу не сказал при ней какой-нибудь двусмысленности, не допустил ни малейшей вольности.

Неожиданно заболел Вано Думбадзе — не выдержал изменчивого голландского климата. Это ослабило советскую команду и сделало задачу остальных более трудной.

Евгений попросил Полинс присмотреть за их товарищем. Когда вечером русские вернулись в отель, в номере больного все было прибрано, на тумбочке у постели стояла вазочка с фруктами и букет ранних цветов — Полинс купила их на собственные деньги. Русские оценили ее поступок — они уже знали, какая мизерная зарплата у горничных и как бережливы и экономны голландские женщины.

Наступила весна, снег стаял, на клумбах у отеля завозились старательные садовники; пригороды Гааги запестрели прямоугольными полями распустившихся тюльпанов. Люди потянулись к морю.

В воскресенье русские тоже пошли погулять по набережной. Полинс с балкона смотрела, как они несколько раз прошлись под окнами отеля. Стояла чудесная погода, свежий ветерок доносил до Полинс привычный запах соленой морской воды. Далеко во все стороны раскинулось потревоженное ветром Северное море; всюду виднелись бесчисленные гребешки волн с бурунчиками белой пены.

На набережной царило оживление, хорошо знакомое Полинс. Вон там важно и чинно, словно серые гуси, выступают семьи известных в Гааге богачей. Не дай бог, кто-нибудь из посторонних случайно окажется в их компании — его встретят молчаливые удивленные взгляды и недоуменно поднятые брови. А там, у самой воды, с азартом болтают друг с другом рыбачки. Им не страшен мокрый песок: тяжелые башмаки, выдолбленные из целого куска дерева, надежно предохраняют от сырости. «В церковь ходили: надели лучшие черные платья и черные чулки, — подумала о рыбачках Полинс. — Белоснежные воротнички накрахмалены, наглажены».

Взгляд девушки остановился на колясках инвалидов, ревматиков. Они выбрались из домов погреться на солнце. Так, наверное, греется на солнце в этот яркий день и ее отец. Сгорбленные, согнутые болезнью, старики молчаливо смотрели перед собой и были похожи на жутких черных птиц.

— Полинс, идите к нам! — послышался вдруг голос Евгения.

Под балконом стояли русские. Девушке захотелось спуститься к ним, пройтись по набережной, поболтать, посмеяться. Но это нарушение правил приличия. Нет, лучше не надо!.. И она лишь помахала рукой своим друзьям.

Вечером Евгений возвращался к себе в номер. В полутемном коридоре вдруг кто-то стремительно бросился к нему.

— Хэлло! Хау ду ю ду! Добри вечер!

Это был Арнольд Дэвис, только что прилетевший из-за океана. Вид Арнольда всегда вызывал ощущение чего-то слишком уж четкого, аккуратного. Его редкие светлые волосы неизменно были гладко расчесаны, с идеально прямым пробором; правильные черты лица казались выточенными искусным гравером. На нем был элегантный, широкий, почти до колен светло-коричневый пиджак и узкие темно-синие брюки.

— Как поживайт? Ваше здоровье! — вспомнил Арнольд немногие известные ему русские слова.

Они поговорили о последних новостях, об общих знакомых, о предстоящих делах. Арнольд самую незначительную новость встречал так бурно, таким раскатистым смехом и громким возгласом «Хо-у-у!», будто ему сообщали, что он получил миллионное наследство. При этом он размашисто и сильно хлопал собеседника по плечу: «О'кэй!»

Они уже собирались расходиться, как вдруг Арнольд толкнул Алимова в бок.

— Смотри, смотри, какая девочка!

По коридору к ним приближалась Полинс. Арнольд не спускал с нее глаз, Поравнявшись с ними, Полинс улыбнулась Алимову и прошла мимо.

— Поздравляю, Евгений. Хороша девочка! — завистливо сказал Дэвис.

…Первый раз Алимов встретил Дэвиса года два назад в одном из маленьких городков на севере Голландии. Там они прожили вместе в одной гостинице около месяца. Евгений и его товарищи сразу оценили деловитость и большие познания Арнольда. Остроумный, общительный и жизнерадостный, Арнольд быстро сходился с людьми, подкупал их простотой обращения. Он был достаточно образован, разбирался в вопросах искусства, хорошо знал музыку. И самое главное, он был хорошим товарищем, искренне веселил всех в минуты отдыха. Он не скупился: приглашая в ресторан, угощал даже случайных компаньонов. Когда ему заметили, что не обязательно брать на себя расходы, Арнольд воскликнул:

— У нас тоже широкая душа! Как и русская!

Гуляя как-то по городку, Алимов и Дэвис очутились в маленьком уютном садике. Здесь были клумбы цветов, причудливо подстриженные кустики и даже лабиринт из зарослей дикого винограда. Посредине маленькой зеленой полянки, за невысокой изгородью, стояла низкорослая старая яблоня; ствол ее был побелен известью; ветки с яблоками, несмотря на подпорки, клонились к земле.

Арнольд решительно перешагнул через изгородь и пошел к дереву, ступая мокасинами по зеленой, ровно подстриженной траве.

— Эту яблоню посадила какая-то королева! — крикнул он, прочтя надпись на дощечке под деревом. И тут же сорвал яблоко, попробовал, поморщился: «Бр-р-р! Кислое!» Бросив его наземь, сорвал другое.

— Что ты делаешь, Арнольд? Это же музей!

— Ну и что ж! В крайнем случае заплачу штраф, — спокойно ответил Дэвис.

В другой раз, осматривая выставку уникальных изделий голландских кружевниц, Арнольд стал упрашивать девушку-гида помочь ему купить понравившийся экземпляр.

— Как? Нельзя продать? — удивленно спрашивал он.

Евгений так и не определил: действительно ли Арнольд не понимал, что это музейный экземпляр, рисовался ли он, или это была просто капризная настойчивость.

Власть денег Арнольд распространял и на женщин.

— Любовь, сила деньги — против этого не может устоять ни одна женщина, — заявил он как-то в минуту откровения.

Евгению далеко не все нравилось в Арнольде, в присутствии Дэвиса его не покидало неизменное чувство настороженности.

Однажды несколько шахматистов из делегаций разных стран собрались в большой гостиной. Арнольд был в ударе и смешил всех, забавно пародируя общих знакомых. Но Евгению не было весело. С каждой минутой становилось темнее: надвигалась буря. Из окон было видно, как по взбудораженной водной поверхности яростно мчались высокие островерхие волны, грозя все снести на своем пути. Хлопья туч тонули в морской пучине, море смешалось с небом.

В дверь постучали. Вошла Полинс.

— Простите, я должна закрыть дверь на балкон, — сказала горничная.

Арнольд сразу перестал болтать, смолкли и остальные. Евгений насторожился. Он давно уже замечал, что между Полинс и Арнольдом происходит что-то неладное.

Арнольд искал встреч с горничной, приглашал ее в кино, на танцы, в ресторан. Столкнувшись с ее несговорчивостью, он попытался заинтересовать Полинс красивыми безделушками, к которым, по его мнению, должна тянуться душа каждой женщины, но и это не возымело действия.

Арнольд злился. Надо было чем-то подтвердить созданную им самим славу любимца женщин. При каждом случае он пытался доказать всем, что имеет успех у Полинс, — старался подчеркнуть это и неуместно нежными словами, и намеками, и фамильярностью. Полинс только пренебрежительно и холодно улыбалась в ответ.

И сейчас Арнольд, остановив Полинс, приподнял пальцами ее подбородок.

— У-у, милочка!

Дэвис будто хотел этим подчеркнуть разницу между собой и горничной, предъявить права на близость.

Полинс вспыхнула, но все же сдержалась и, взглянув в лицо Арнольда, резко отвернулась.

Поступок Дэвиса смутил всех своей бестактностью. Он понял это и разозлился. Девчонка! Эти русские избаловали горничную — играют в равноправие Надо указать ей место!

— Пойдите в мой номер, Полинс, — важно приказал Арнольд. — Возьмите в шкафу грязное белье и отдайте в стирку…

Срок пребывания делегации в Голландии заканчивался, и Евгений с товарищами уже собирались домой, как вдруг Полинс исчезла. Не появлялся и Арнольд. По таинственному шушуканью горничных Евгений понял, что с ней что-то произошло. Но только через два дня он узнал подробности случившегося.

Под вечер Полинс пришла за бельем в номер Арнольда, Тот вошел следом и запер дверь на ключ. Девушка гневно потребовала выпустить ее. Арнольд начал уверять, что он от нее без ума. Полинс не слушала и гневно требовала открыть дверь. Первый козырь Арнольда — любовь — не действовал. Тогда, обняв Полинс, он попытался силой сломить ее сопротивление.

В номере Арнольда на высокой подставке стояла небольшая статуэтка из розового мрамора — «Похищение Прозерпины». Мускулистый гигант с волнистой бородой держал на груди отбивающуюся Прозерпину. Волосы ее были распущены, покрывало слетело с покатых плеч, лицо выражало муку, губы раскрылись в беспомощном крике. Одна рука отталкивала гиганта, другая в отчаянии была поднята вверх.

Почти теряя сознание, Полинс вдруг увидела над собой гадкое лицо Дэвиса. Отвращение вернуло ей силы: она стремительно вырвалась и бросилась к двери. В этот момент что-то грохнуло: зацепившись за ее платье, мраморная скульптура упала и разбилась вдребезги.

Полинс замерла. Ужас сжал ее сердце; она нагнулась, пытаясь собрать, соединить осколки, — ничего не получалось.

— Что я наделала! — шептала перепуганная Полинс. Ей припомнились слова хозяина отеля: «Будьте осторожны, эта статуэтка стоит четыре тысячи гульденов. Это копия. Оригинал в Риме, в вилле Боргезе, но все равно большая ценность. Лучше держитесь подальше от хрупкой вещицы».

Четыре тысячи, да ведь это же больше ее годового заработка! Боже мой, что делать, что теперь скажут дома? Незаметно склеить, как-то собрать кусочки? Нет, слишком мелкие осколки, все пропало…

Испуганная, ошеломленная девушка только теперь заметила, что Арнольд вновь пытается обнять ее, бормоча, что он заплатит за разбитую статуэтку, даст ей еще много денег.

— Деньги! — вспыхнула Полинс. — Только и знаете — деньги!

Резко поднявшись, она нечаянно взмахнула осколком статуэтки, который держала в руке, и тотчас услыхала крик Арнольда. Схватившись за лицо, Дэвис бросился к зеркалу. Полинс повернула ключ в двери и выбежала из комнаты.

— Что с тобой, Полинс? Что это у тебя в руках? — засыпали ее вопросами подруги.

Полинс держала холодную тонкую руку Прозерпины. Мраморные пальцы были отбиты и торчали острыми зубцами бело-розового камня. Только сейчас, она поняла, почему так закричал Арнольд. Прозерпина отомстила насильнику.

С тех пор Полинс не появлялась в отеле. Арнольд тоже старательно избегал русских и, пожалуй, правильно делал: вряд ли эти встречи были бы им приятны. Евгений внимательно караулил Вано: горячий, вспыльчивый грузин грозил расправиться с «грязным Мефистофелем, покупающим честь и душу».

Подруги Полинс сказали, что хозяин уже уволил ее с работы.

Встретив управляющего, Евгений спросил его о судьбе горничной.

— Откровенно говоря, я считаю, что Полинс ни в чем не виновата, — сказал управляющий. — По-моему, и хозяин так думает, но он сделает все возможное, чтобы не обидеть гостя. И будет прав. Сами посудите: в прошлом году в наших отелях побывало больше десяти тысяч туристов из-за океана, и сейчас, перед началом летнего сезона, опасно портить с ними отношения. Можно создать плохую рекламу. А разве вы не так бы поступили?

Евгений пожал плечами.

— Конечно, денег она заплатить не сможет, — продолжал управляющий. — Думаю, дело увольнением и кончится. А жаль; после этого печального инцидента Полинс трудно будет устроиться в другом отеле…

Настал день отъезда. Евгений с товарищами спустился в просторный застекленный вестибюль отеля; пока служащие грузили в машины их багаж, они прощались с хозяевами, администраторами.

Погода вдруг резко изменилась. За огромными окнами бушевал снежный буран. Поля цветущих тюльпанов за ночь покрылись толстым слоем снега.

К гостинице подъезжали все новые туристы, чтобы провести у моря пасхальные праздники. Разодетые дамы, выходя из машин, морщились, недовольные погодой, и зябко кутались в дорогие меха. Старушки рыбачки, экономившие деньги на трамвайных билетах, медленно проезжали мимо отеля на велосипедах. На белой скатерти свежего снега оставались длинные темные полоски следов. Полураздетые ребятишки, привыкшие уже к теплой погоде, шлепали босыми ногами по мокрому снегу, наперегонки устремлялись к автомобилям, чтобы первым открыть дверцу и получить монетку.

— Скверная погода, — сказал Алимову служащий отеля. — Но для вас это хорошо: я слыхал, что, когда вы собираетесь в путь, непогода в России считается хорошим предзнаменованием.

Алимов молча слушал голландца.

— Евгений! — вдруг услышал он шепот.

В углу вестибюля притаилась знакомая фигурка. Узнав об отъезде русских, Полинс пришла проститься, хотя вряд ли ей хотелось появляться в отеле. Русские шахматисты бросились к ней, наперебой расспрашивая, пожимая руку.

Евгений последним подошел к Полинс.

— Здравствуйте, Полинс. Как дела? — спросил он девушку.

— Спасибо, Евгений. Хорошо…

В ее голосе было столько горя… Евгению захотелось помочь, успокоить ее, вновь вызвать улыбку на милом лице, но он хорошо понимал, что помочь ничем не сможет.

— Какая ужасная погода, — прервала молчание Полинс.

— Да…

Друзья уже звали Евгения в машину. Все было готово, нужно было спешить в аэропорт.

— Прощайте, — тихо сказала Полинс. — Мне было так хорошо со всеми вами! Я буду долго вас помнить.

Пожав Алимову руку, она выбежала из отеля, боясь расплакаться Из машины Евгений видел, как ветер ожесточенно трепал концы ее голубой косынки.

УЧЕНИК ЧИГОРИНА

В центре огромного синего купола висит огненно-желтая луна; вокруг нее, как у святого на иконе, мерцает зеленоватый венчик. По соседству ни звездочки — луна не терпит конкуренции; если где-нибудь, около самого горизонта, и появится на миг маленькая светящаяся точка, то сразу же спрячется, напуганная собственной смелостью. Вокруг тишина — резкая, тревожащая…

— Вы нас извините, товарищ гроссмейстер, — сказал спутник Светлова, председатель колхоза.

— За что извинить? — не понял Светлов.

— Лошадку на вокзал не прислали! Мы думали…

— И хорошо, что не прислали! — перебил Светлов. — Так приятно пройтись! Такая погода!

— Да, погода хоть куда! — охотно согласился председатель.

Они вошли в маленький лесок, изрезанный резкими косыми тенями деревьев. Голые ветви берез, переплетаясь вверху, создали ажурную крышу. Широкие приземистые ели бережно держали в зеленых лапах клочья рыхлого снега. Все вокруг было окрашено в нежные голубые тона. Временами казалось, будто это не ночь, а только вечер; вот-вот наступит кромешная тьма.

— Вы, значит, нам лекцию прочтете и сеансик дадите? — осторожно осведомился председатель.

— Да, — кивнул Светлов. — А у вас много шахматистов?

— Хоть отбавляй! Только мы всего двадцать пять досок поставили. Говорят, больше нельзя, Фида так решила, международный конгресс.

— А у вас был кто из шахматистов?

— В прошлом году приезжал гроссмейстер Фрол, — ответил председатель.

— Кто, кто? — не понял Светлов.

— Сало Фрол, — повторил спутник, и Светлов улыбнулся. Председатель переделал фамилию гроссмейстера на более знакомое в деревнях мужское имя.

Светлов только что вернулся из поездки с Флором на конгресс Международной шахматной федерации — ФИДЕ (председатель называл ее «Фида»). Никакого решения об ограничении числа досок конгресс не принимал — это была чья-то выдумка. Вспомнилась Светлову далекая, жаркая Аргентина, их выступления в различных городах Америки и Европы. Но там не было ни одного выступления, похожего на то, что ему предстояло сегодня. Сеанс в колхозе, где шахматистов «хоть отбавляй», — такого чуда не могла ему показать ни одна страна мира. Пришло на память, как один из городов Англии в последний момент отказался от выступления гроссмейстера Пауля Кереса: в городе с миллионным населением не оказалось необходимых тридцати шахматистов.

Лесок кончился у самой деревни. Из труб валил черный дым. Во тьме угадывались крытые соломой овины. Широкая дорожка привела к ярко освещенному изнутри зданию, — как сразу догадался Светлов, колхозному клубу. Во всю длину большой, ярко освещенной комнаты огромным прямоугольником были составлены столы. Внутри этого огражденного пространства было пусто, лишь на круглом столике стоял графин с водой, стакан чаю и накрытая салфеткой тарелка. «Заботливые», — невольно улыбнулся Светлов.

За столами сидели колхозники; перед каждым была шахматная доска с фигурками, расставленными в первоначальное положение. Тут же лежали листки бумаги и карандаши. «Хотят записывать партии — значит, игроки достаточно квалифицированные», — подумал гроссмейстер. Противники Светлова были самые разные: здесь были и бородатые колхозники и школьники. Многие не снимали полушубков, несмотря на то, что в клубе было жарко, а один сидел в шляпе. Только когда на него зашикал председатель, он снял шляпу, под которой оказались клочья давно не стриженных рыжих волос.

— Товарищи колхозники, — начал речь председатель, после того как они вместе со Светловым поместились за столом, — к нам в гости приехал знаменитый мастер шахматов товарищ Светлов. Разрешите его приветствовать.

Раздались аплодисменты. Председатель, похлопав некоторое время сам, ударами пробки по графину восстановил тишину и продолжал речь:

— Шахматы заняли прочное место в нашей культуре социализма. Где это раньше было видано, чтобы мужик играл в шахматы? Где? А не то что бабы, — председатель кивнул в сторону двух женщин, смущенно сидевших за столом. — Даже в самых глухих уголках селяне примкнули к этой мудрой игре. Вот к нам в прошлом году приезжал гроссмейстер Фрол, так два наших колхозника сделали с ним ничьи. А ведь он бил самых лучших шахматистов в далеких странах!.. Так пожелаем нашему гостю самых больших успехов…

Председатель не обратил внимания на некоторую нелогичность своей речи. Видимо, он любил говорить и имел в этом немалый опыт. Закончив приветствие, председатель вскоре перешел на международное положение, потом принялся критиковать плохо работающих в колхозе. Слушатели привычно и молча внимали его долгой речи. Неожиданно оборвав свое выступление на самой середине какой-то мысли, председатель сразу же предоставил слово гроссмейстеру.

Светлов рассказал о происхождении шахмат, о значении теории, описал любопытные случаи из турниров. Он говорил о победах советских мастеров во всех концах мира, о высоком уровне русской шахматной культуры. Гроссмейстера слушали внимательно, даже мальчишки, приткнувшиеся в углу, и те перестали шалить.

— Может, есть у кого вопросы? — спросил председатель, когда Светлов кончил лекцию.

Из-за длинного стола поднялась большая темно-коричневая рука.

— Позволь мне, — зазвучал не по летам звонкий голос старичка.

Председатель повел плечами. «Бузотер!» — шепнул он Светлову, но слово старичку дал.

— Разрешите мне спросить, — нарочито медленно выговаривая слова, продолжал «бузотер», явно польщенный вниманием. — Я вот слыхал, будто теперь машина сама может делать мат? Верно это али нет?

Раздался дружный смех. Послышались возгласы:

— Это мы и без машины можем! Наш Афоня — он тебе любую машину забьет!

Председатель яростно звенел пробкой, по графину, успокаивающе поднимал руку, грозно смотрел на «бузотера», но ничего не помогало.

— Если вы имеете в виду шахматы, — сказал Светлов, когда слушатели немного успокоились, — так действительно уже созданы такие машины.

И он рассказал о чудесных «думающих» машинах, о сказочных достижениях современной техники. Вместе с тем он постарался разъяснить, что всегда, на любом этапе развития, машина будет лишь служить человеку, выполнять его волю.

— Позвольте еще один вопросик, — вновь послышался звонкий голос старичка, — может, к примеру, машина речи говорить?

— Конечно, может, — ответил Светлов. — Только она будет говорить те слова, которые в нее вложены.

— Такая-то машина и у нас есть! — хитро посмотрев на председателя, прокричал «бузотер». — Наша машина уже пять лет одни и те же слова балакает.

Вновь раздался смех. Председатель опять застучал по графину и, умудрившись, наконец, прокричать, что не нужно задавать вопросов, не относящихся к теме, объявил, что лекция окончена и пора приступить к сеансу одновременной игры.

Светлов прошел внутрь прямоугольника столов, передвинул на крайней доске королевскую пешку на два поля вперед и пожал руку своему противнику; он давно уже взял за правило здороваться с играющими в его сеансе. Потом перешел к другой доске, к третьей… За двумя досками склонились женщины. Светлов удивился: во время сеансов на Западе ему ни разу не приходилось встречать среди участников женщин. Поразил его и уровень игры противников: большинство партнеров в ответ на его первый ход избрали мудреные системы защиты; в значительном большинстве партий ему пришлось столкнуться с известными вариантами сицилианской и староиндийской защиты. «Нужно быть поосторожнее, — подумал Светлов, — такое начало сеанса не предвещает хорошего счета».

Подойдя к одной из досок, Светлов увидел вдруг совсем странную картину: в ответ на первый его ход пешкой ферзевого слона противник выдвинул на два поля сразу две свои центральные пешки.

— Так ходить нельзя, — буркнул Светлов, возвратив на первоначальные поля обе пешки противника и быстро переходя к следующей доске.

Но когда он вновь подошел к этому месту, на центральных полях той же доски опять стояли обе черные пешки.

— Я же вам объяснял: так ходить нельзя, — спокойно заметил Светлов, поднимая глаза от шахмат.

Перед ним сидел «бузотер», задававший вопросы после лекции. Его маленькие колкие глазки зло и вопросительно смотрели на гроссмейстера.

— Дедушка, так ходить нельзя, — еще раз сказал Светлов. — Можно двигать лишь одну пешку, любую из двух.

— А я хочу сразу две, — решительно настаивал старичок.

— Две нельзя, это не по правилам.

— Федор Тимофеевич, вам же гроссмейстер говорит, — вмешался председатель колхоза.

— Я всю жизнь так играл. Поздно меня учить… Гроссмейстер… — заворчал старик. — Мы тоже учены… не хуже учителя были!

— Так играли сто лет назад, — увещевал расходившегося старика Светлов.

— А мне и есть сто лет, — проворчал дед.

— Да, но и тогда одни любители так начинали партию, — приводил новые доводы гроссмейстер. — В турнирах так не играли.

— А я и не хочу в турнирах. Это ваше дело в турнирах, а мы уж как-нибудь, — не унимался дед. — Тоже — нельзя! Сам Чигорин так начинал…

Светлов, шагнувший к другим доскам, замер в изумлении.

— Какой Чигорин?

— Известно какой. Основной положник шахматной игры.

— И вы играли с Чигориным? — спросил Светлов.

— Ну, играть не играл, а игру видел.

— И он начинал так партию сразу двумя пешками? — улыбнулся Светлов.

— Только так и играл. Он эти ваши робкие ходы одной пешкой терпеть не мог. Лев был! Не то что нынешние… зайцы!

Светлов пошел дальше по рингу. «Пусть играет, как хочет, — решил он. — Чего спорить со стариком. И потом — какое значение имеют два хода пешкой? Разве могут они решить исход партии?» И гроссмейстер быстро зашагал от доски к доске.

Через полтора часа ему была уже ясна судьба сеанса. Сразу же определились слабые противники: они попадались на элементарные двойные удары, теряли ферзя или ладью, и если еще продолжали борьбу, то просто из-за нежелания сразу сдаваться. Нашлись и крепкие орешки — тех нужно было переигрывать в сложных маневрах, а то и в заключительной стадии партии — в эндшпиле.

Еще через час сеанс уже близился к концу. Две партии гроссмейстер проиграл: в одной допустил грубую ошибку, в другой его противник энергично провел матовую атаку. Три партии кончились ничьей. Оставалось всего четыре-пять партий, все они должны были кончиться победой гроссмейстера. В большинстве из них черные короли тщетно убегали от нападающих белых фигур, в одной был легко выигрышный пешечный эндшпиль.

Когда Светлов подошел к доске, на которой игрался этот эндшпиль, темно-коричневая рука схватила вдруг черного короля и со стуком поставила на последний ряд. Затем неловкие, с трудом сгибающиеся пальцы выхватили одну из стоявших рядом черных, уже сбитых с доски пешек и вновь поставили ее на второй ряд на первоначальное место. Гроссмейстер понял, что противник воспользовался старинным, давно уже отжившим правом получать новую пешку, лишь только его король достигнет последнего ряда.

Светлов по обыкновению играл сеанс, не поднимая головы и не видя лиц противников, но уже знал, кому принадлежит загорелая рука.

— Чигорин тоже так делал? — спросил он старика.

Тот радостно блеснул глазами: новая пешка вселила в него надежды в совершенно безнадежной для него позиции.

— Еще как! — воскликнул Федор Тимофеевич. — Самый любимый его прием!

Но никакие ухищрения не могли спасти Тимофеевича. Светлов, подойдя еще раза два-три к доске старика, провел нового ферзя и легко преодолел сопротивление противника. Старик с каждым разом становился все мрачнее, затем вдруг резко смешал фигуры, недовольный, отошел в угол и, сев на лавку, закурил толстую самокрутку.

Сеанс окончился. Светлов почувствовал усталость. Это была не умственная усталость, а чисто физическая. Еще бы: больше двух часов на ногах! Около двух километров пришлось пройти ему медленным шагом, крутясь на месте. Гроссмейстера окружили любопытные, они спешили задать вопросы, которые или не успели, или постеснялись задать перед сеансом.

Председатель колхоза подошел к Светлову.

— Прошу отведать колхозной продукции, — показал он на стол в углу зала, накрытый вышитой скатертью. — Чем богаты, тем и рады!

На столе стояла покрывшаяся испариной, только что со льда бутылка водки. На тарелках лежали аппетитные бело-серебристые куски мороженого свиного сала; из-под короткого, тоже вышитого, полотенца торчала желто-коричневая куриная ножка. Сбоку деловито устроилась пухлая буханка хлеба домашнего печения.

Светлову неудобно было одному садиться за стол, и он попросил у председателя разрешения пригласить Тимофеевича. Председатель вначале замялся, потом согласно закивал головой. Светлов подошел к Тимофеевичу и без труда уговорил его закусить с ним вместе. Бросив под ноги мохнатую шапку и не снимая полушубка, Тимофеевич чинно уселся за стол, растрескавшимися пальцами ловко поднял налитую рюмку и махом бросил ее содержимое в беззубый рот. Крякнув, он закусил салом и повторил всю операцию еще дважды. Сердито опущенные брови его приподнялись, лицо стало добродушным, глаза залучились хитрой улыбкой человека, много видавшего на своем веку.

— Федор Тимофеевич, расскажите, как вы встречались с Чигориным? — попросил Светлов.

Старик вначале — видно, только для порядка — отмахнулся, но затем решительно вытер рукавом седые усы и начал рассказ.

Председатель колхоза сделал недовольный жест — видимо, он уже не раз слыхал истории своего односельчанина; остальные колхозники, наоборот, плотнее сгрудились вокруг столика и приготовились слушать.

— В году так, чтобы не соврать… ну, в общем в конце того века служил я под Орлом у енерала Волынского, — начал рассказ Тимофеевич. — Важный такой енерал был, гладкий. На голове ни волоска, а усищи до пола. Когда спать ложился, я ему их вокруг шеи укладывал и платочком шелковым подвязывал. Чтобы невзначай спросонку не наступил на ус али не поломал. Анбицию потерять боялся.

Работенка моя была и несложная и не дай бог! — продолжал Тимофеевич. — Вот они, оглашенные, смеются, — кивнул он на веселые лица парней, окруживших стол, — а им бы, не дай-то бог, испытать такой жизни. И денщиком был и кучером. Всего доставалось! Что больше всего докучало мне, так это песни. Бывало, мороз градусов сорок, барин залезет под меховой полог, закутается башлыком и кричит: «Федор, гони! Запевай любимую!» И ты поешь. Мороз, ветер, птица на лету мерзнет, а ты поешь. Приладился хитрить — все больше от себя тянул, чтобы меньше холоду наглотаться. Теперешним шоферам хорошо: включит печку, пары нагонит и блаженствует в тепле. Нужно ему, кнопку нажмет — вот тебе радио: целый хор Пятницкого. А то, бывало, в горле как кол ледяной стоит. Забежишь в кабак, хватишь стакан, оно и легче. Известно: водка хоть и карман легчит, зато душу мягчит! И всегда спешил, всегда: «Гони!» — продолжал Тимофеевич. — А куда спешил? Думаете, к канашке какой-нибудь, крале разлюбезной? Или угол загнуть, в картишки? Нет, ничего подобного. В шахматы ездил играть к соседям, а то у себя принимал. Пообедают, выпьют — ублажат натуру, потом сядут в гостиной в кресла, трубки в зубы — и за баталию.

А я всегда при них. Огню подать, прикурить или кофию. Непременно енерал меня рядом держал. Ну, я их обслужу, делать нечего — стою рядом, присматриваюсь. Вот и запало в памяти: как конь, как тура. Понемногу все ходы и изучил. Как-то скучает енерал дома — никто не приехал. Играть не с кем. Я ему и говорю: «Не извольте гневаться, ваше благородие, только я мог бы с вами сыграть». — «Как? — закричал. — Откуда ты ходы-то знаешь?» — «У вас, — говорю, — научился. Сидел и подсматривал, как вы играли». — «Ах ты, шельма! — говорит. А сам довольный, смеется. — Садись». Сели, сыграли. Поначалу меня барин легко побивал, но уже в следующие разы я стал проворней. Если бы захотел, я смог бы ему и мат поставить, да мы тоже дипломатию знаем. Бывало, партия совсем моя, а я ее вничью; иной раз положеньице из равных равное, а я ему фигурки сам к своему королю зазываю. Даст мне мат барин и доволен: всегда под рукой партнер есть, да еще такой, что никогда не обыгрывает!

Поигрывали мы так часто. Однажды барин и говорит: «Завтра, Федор, большая игра будет. Чигорин приезжает». — «А кто он, — говорю, — будет, этот Чигорин?» — «Самый великий игрок, — отвечает. — Гроза всех в России, да и для хранцузов али там немцев сила преогромная». Наутро приготовил я все для встречи Чигорина. Пешки и фигурки тряпочкой вытер, чтобы, не дай бог, следов каких от табаку или кофия не было, с доски пыль смахнул. Начальную позицию расставил и жду. Только вдруг приходит барыня. Грузная такая енеральша; бывало, кринолины наденет — в поперечнике аршина три! В дверь прямо не проходила, боком просовывали. «Федор, — приказывает енеральша, — идем смотр делать!»

«Ну что же, — думаю, — смотр так смотр». Это она свои походы в малинник так называла. Беру креслице специальное легкое, иду за барыней, шлейф поддерживаю. Села она в самой гуще среди кустов и ну ягодки глотать. Быстро так и ловко: рвет и глотает, словно саранча. Опыт. Обчекрыжила все вокруг и кричит: «Федор, меняй дислокацию!» Я из-под нее креслице вынимаю и в другое место — теперь в смородину. Она и там за свое принялась. Верите, в тот день раз шесть меняла позицию куда только в нее влезало!

Кончили мы смотр поздно. Пришел я в гостиную, вижу, битва в самом разгаре. Наш красный весь, глаза кровью налились, а супротив него Чигорин. Высокий, грузный, весь в черном, вроде как дьякон али судейский. Наш-то фигурки заново расставляет — видно, только что мят получил. Руки дрожат, никак пешки в линию не выстроит. «Последняя партия, — кричит, — и решающая! Кто выиграет, того полсотня!» Начали. Енерал белыми играл решающую-то. Он, как вы давеча, боковой пешечкой начал, а Чигорин сразу две пешки вперед. Наш поморщился, но ничего не сказал. Вышли конями, потом офицерами. Енерал по левой стороне, а Чигорин к королю. Наш безо всякой хитрости, а у Чигорина свой замысел был. Вот вижу — нацелил он свою ферзю прямо на крайнее поле, да под защитой офицера. «Сейчас, — думаю, — поставит мат, плакали пятьдесят рублей!» Я своему и глазами показываю и другое разное понятие даю. Где там! Уставился енерал на черную пешку и уже руку к ней тянет. Я на месте ерзаю, отвлекаю. Не понимает, опять к пешке рукой тянется. Только он хотел ее сграбастать, а я ему: «Ваше благородие, огоньку». А сам доску от Чигорина телом загородил и пальцем на крайнее поле показываю. Мат, дескать. Мат! Понял барин, слава богу, понял! Отнял руку от пешки. Чигорин как зыркнет на меня глазищами. «Убери, — кричит, — этого холопа! Что он тут какие-то манипуляции крутит!» А енерал на мою защиту: «Ничего, — говорит, — не волнуйтесь. Он нам сейчас кофию принесет».

Подал я им кофию. Чигорин четыре чашки подряд сглотнул. А сам все на меня глазищи таращит — как бы опять не стал подсказывать. Черные глазищи, огромные. Волосы длинные, лохматые. Ввек такого страшного человека не видал. Во сне приснится — обомлеешь! Взглянет — нечистый! Впрямь, нечистый!

— Федор Тимофеевич, у Чигорина никогда не было длинных волос, — осторожно заметил Светлов.

— Будете мне говорить! — запальчиво возразил старик. — Я с ним, как вот с вами, рядом сидел.

— Я видел много его портретов, нигде не было длинных волос.

— А может, это поп был, а не Чигорин, — высказал догадку один из парней.

— Сам ты поп! — закричал Тимофеевич, и Светлов понял, что лучше его не перебивать. Старик обиделся и совсем было замолчал, но очередная рюмка и аппетитный кусок сала вновь сделали его разговорчивым.

— Так вот, заметил наш енерал мат и сразу поменял королев. Потом сняли с доски и офицеров. Вскорости совсем почти на доске ничего не осталось. Одни пешки у того и другого. У нашего пять, у Чигорина всего три. Да и те вот-вот пропадут: наш-то к ним уже королем приближается. «Сдавайтесь! — кричит енерал. — Моя полсотня!» И все к пешкам, к пешкам. Сожрал одну — и в ящик. Другую шасть — и в ящик. Только, примечаю, Чигорин опять что-то затеял. Что ни ход, то своего королька к краю подталкивает, туда, где раньше белые пешки стояли. А сам исподтишка поглядывает: не догадался ли енерал? Куда там: наш в раж вошел и ничего не замечает. Я опять хотел было предупредить, да где там! Как зыркнет на меня глазами Чигорин, я аж присел! Этак сбоку, из-под волос. Ну и глазищи!

Вот так и шло: наш к пешкам, а Чигорин короля толкает. Незаметно так, все по черненьким клеточкам норовит. Вдруг как сиганет королем на последний ряд и как закричит: «Пешку давай! Пешку!» — «Какую пешку?» — удивляется енерал. «Мою, черную, — говорит. — Раз я достиг королем последнего ряда, полагается мне пешка». Енерал было не давать, Чигорин напирает. Спорили, спорили, уступил енерал. Характерец у Чигорина был — летом снегу выпросит. Схватил он свою пешку, поставил как можно дальше от белого короля да как припустится в ферзи! Наш было догонять, куда там! На две клетки не догнал. Разгорелся Чигорин, выхватил у енерала ферзя и кричит: «Теперь я тебе покажу!» А чего уж тут показывать — ферзем больше. Заматовал нашего вскорости Чигорин. Вынул енерал полсотни, Чигорин схватил бумажку — и в карман. Поминай, как звали! Потом уже, когда Чигорин чемпионом стал, наш часто говаривал: «А ведь я самого Чигорина обыгрывал».

Старик налил себе еще одну рюмочку и выпил, на сей раз не закусывая. Пора было ехать — председатель уже несколько раз подходил, к Светлову, не решаясь перебивать Тимофеевича. Распрощавшись с колхозниками, гроссмейстер вышел из клуба. У дверей стояла лошадь, запряженная в низкие розвальни. Светлова уложили в мягкое душистое сено, накрыли ноги тулупом, лошадь тронулась, и сани заскользили по укатанному снегу.

В небе все так же светила луна, только теперь она уже спустилась ниже, к самому краю небосклона. Обрадованные звездочки, как дети, когда из класса уходит надзирательница, шаловливо резвились в потемневшем небе. Прищурившись, Светлов посмотрел на луну. В тот же миг прямые желтые лучи отделились от краев лунного диска и врезались ему в глаз между ресницами.

Эта забава далекого детства вдруг напомнила ему время первого увлечения шахматами; вспомнил он и свой трудный путь шахматных битв, постепенное восхождение по крутой лестнице турнирных успехов во всех уголках земного шара.

Но тотчас же мысль вернула Светлова к тем, кого он только что оставил. Ему вспомнились мельчайшие подробности сегодняшнего вечера, поразившая его любовь колхозников к шахматам, довольно высокий уровень их игры. Вспомнил Светлов, с каким вниманием и жадностью слушали они забавный рассказ ученика Чигорина. Поистине шахматы стали народным искусством, если народ так любит легенды о них.

А сани плавно скользили по накатанному снегу, тихонько скрипя на поворотах.

БИТВА ГИГАНТОВ

Одна мысль тревожила Капабланку — мысль о Кончите. Принимая поздравления, обнимаясь со старыми друзьями, Хосе Рауль не переставал думать о той, ради которой долгие годы стремился в Аргентину. Рассеянно отвечая на вопросы любителей шахмат, он с нетерпением ждал минуты, когда смог, наконец, освободиться и поспешить к театру Комедии, где они условились встретиться с Кончитой.

Кубинец сгорал от нетерпения скорее увидеть Кончиту и в то же время, боялся этой встречи. Какова она теперь, как изменило ее время? Тринадцать лет — долгий, очень долгий срок для женской красоты! Может, он ее и не узнает. «Старайтесь никогда не встречать женщину, которую вы когда-то любили», — вспомнился ему где-то вычитанный совет. И все же его тянуло к Кончите — чудесное прошлое еще не потеряло над ним власти.

Кончита Веласкес — какое имя! Даже в самом сочетании звуков слышится что-то игривое, кокетливое, танцующее. Кон-чи-та. Попробуйте произнести эти три слога, и вы невольно поведете плечами в такт таинственной музыке, заключенной в этом имени. Ве-лас-кес. Произнесите вслух это слово, и вы обязательно, словно дирижер, взмахнете рукой.

И, конечно, женщина, носящая такое имя, не может не быть красавицей. В который раз Капабланка вспоминал блаженные дни молодости! Уже в первые минуты знакомства с молодой аргентинкой он стал тогда ее послушным рабом. Пленительное рабство! Баловень женщин Капабланка с Кончитой был покорен и кроток; привыкший повелевать, он спешил выполнить каждое ее желание, каждый минутный каприз. Да и она — знаменитая актриса, избалованная преклонением, едва лишь оставалась наедине со своим другом, мигом забывала капризный, властный тон и становилась скромной любящей женщиной.

Вспомнилось Хосе Раулю, как расставались они в первый раз, как встретились потом и снова расстались на долгие, долгие годы… Щемящее чувство одиночества и тоски, не переставая, терзало кубинца все это время.

Кто знает, может быть, им так и не довелось бы увидеться, если бы не предложение аргентинцев организовать матч чемпиона мира с Алехиным. Русский гроссмейстер давно уже претендовал на шахматную корону, однако ему потребовалось целых шесть лет для того, чтобы собрать нужные средства. Тщетно пытался он уговорить меценатов — сторонников своего яркого таланта; и в Европе и в Соединенных Штатах никто не отважился выбросить десять тысяч долларов на дело совершенно безнадежное. Разве может кто обыграть Капабланку, непобедимого «чемпиона всех времен»? Велико было удивление шахматистов всего мира, узнавших о внезапном решении аргентинского правительства дать нужные средства. Но объяснялось все это просто: аргентинские любители захотели увидеть искрометную, полную фантазии и выдумки игру русского чемпиона у себя на родине.

Весть о том, что матч состоится в Буэнос-Айресе, вызвала у Капабланки двойственное чувство. Было неприятно, что все же придется играть с Алехиным — кому хочется защищать высший шахматный титул против самого опасного противника? Но в сообщении было и хорошее: уж если играть этот матч, то, конечно, в Буэнос-Айресе!

Капабланка любил аргентинскую столицу, здесь он чувствовал себя как дома. По душе ему был и город, ровными квадратами — ну, впрямь шахматная доска! — раскинувшийся на берегу Ла-Платы, и быстрый говор жизнерадостных, экспансивных аргентинцев. Ничуть не страдал он от жары: правда, влажность воздуха в Буэнос-Айресе порою была чересчур высокой, зато не так палит солнце, как в Гаване, а в весенние октябрьские вечера ему, жителю экватора, порой было даже немного холодновато.

Без сожаления оставил Капабланка нелюбимую жену, семью, не приносившую счастья. В Бразилии он дал несколько сеансов одновременной игры и за месяц до начала матча приехал в Буэнос-Айрес.

Аргентинцы устроили своему любимцу пышную встречу. Друзья, знакомые, бесчисленные поклонники выражали свой восторг представителю латинской расы, завоевавшему высший шахматный титул. Доктор Карлос Кваренцио, старый друг. Капабланки, предоставил в полное его распоряжение свой дом. По мнению некоторых, это было не совсем удобно: Кваренцио — судья матча, и пребывание в его доме одного из участников могло вызвать ненужные кривотолки. Но что делать: дружба есть дружба!

Увлекшись воспоминаниями, Капабланка не заметил, как подошел к театру. Еще издали он всматривался в стоящих у входа женщин. Капабланка боялся не узнать изменившейся Кончить! и обидеть ее этим. Зря они договорились встретиться на улице. Но волнение оказалось излишним — все произошло совсем просто: еще несколько шагов, и статная женщина в легком платье безмолвно бросилась к нему навстречу.

О, эти первые минуты встречи после долгой разлуки! Мучительны они своей напряженностью, смущением, растерянностью. Не знаешь, что сказать, клянешь себя за то, что стоишь растерянный, безмолвный.

— Как вы живете, Хосе Рауль? Я так рада, что вы приехали! Наконец-то! — твердила Кончита.

Время изменило Кончиту, однако придало ей новую прелесть. Смуглое лицо ее, когда-то прельщавшее матово-коричневой кожей, как будто увяло, стан не был так гибок, как раньше, пышные, жгуче-черные волосы поредели, вместо детски наивной улыбки грустная улыбка усталой женщины. Но опыт жизни дал ей уверенность в себе, сложную науку кокетства, умение в любую минуту поступать так, чтобы каждым жестом, действием, словом своим показать с выгодной стороны, подчеркнуть свое обаяние, внушить людям чувство восхищения. Все еще стройная, с высоко и гордо поставленной головой, с затаенной улыбкой на полных чувственных губах, она плыла в толпе, не замечая никого.

Капабланка узнавал и не узнавал новое для него лицо Кончиты. Она тоже всматривалась в возмужавшего за тринадцать лет Хосе Рауля.

Капабланка мало изменился — в тридцать девять лет он выглядел еще совсем молодым человеком; однако появившаяся седина в черных как смоль волосах да некоторая тучность невольно напоминали о прошедших годах. Мальчик стал самоуверенным статным мужчиной.

Месяц, проведенный Капабланкой в Буэнос-Айресе перед началом матча, оказался не менее счастливым, чем блаженное время былого. Сердца их вновь потянулись друг к другу. Безрассудная любовь молодости сменилась искренней дружбой. Когда кто-то из приятелей Капабланки полушутя заметил: «Зачем вы, дон Хосе, встречаетесь со старой женщиной, когда вокруг столько прекрасных молодых девушек?» — кубинец вспыхнул и резко оборвал, его:

— Я прошу вас с почтением отзываться о Кончите. Она мой друг, и я не позволю никому говорить о ней плохо!

В то время как чемпион мира купался в лучах всеобщего поклонения и любви, прибывший в Аргентину Алехин сразу понял, что трудное соревнование ему придется провести не только без моральной поддержки зрителей, но скорее в обстановке всеобщего недоброжелательства, а может, и ненависти. Да и что его могло ожидать в стране, где Капабланка был божеством, кумиром? Ведь в жилах Хосе текла кровь отважных испанских мореплавателей, путешественников! А он, Алехин, кто он такой? Одиночка русский, оторванный от родной земли! Правда, в шахматы он играет интересно: его замыслы полны сверкающих комбинаций, но разве может русский сравниться с доном Хосе — непобедимым шахматистом всех времен? И как он осмелился посягать на шахматную корону Капабланки?

Внешне все выглядело благополучно: за Алехиным и его женой ухаживали, предоставили им все необходимое, но русский шахматист никак не мог отделаться от ощущения, что он приехал в чужую страну, что здесь никто не пожелает ему успеха.

Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот двадцать седьмого года цвет Аргентины собрался на открытие матча. Корреспонденты, кинооператоры, фотографы спешили описать каждую мелочь, запечатлеть на пленку каждый жест противников. Они передали миру, что Алехин и Капабланка представляют собой живописную пару: блондин с мягкими волосами и голубыми глазами — типичный славянин, и испанец с горящим взором черных глаз. Оба стройные, среднего роста, с мягкими манерами хорошо воспитанных людей.

Правда, некоторые газеты писали, что Алехин весь вечер как-то растерянно улыбался, держался немного неестественно. Он был явно стеснен, его движения лишены свободы и непринужденности; создавалось впечатление, что он не знает, куда девать руки, Одет Алехин был в черный фрак и полосатые серо-черные брюки.

Костюм Капабланки — гладкий, черный — идеально сидел на его статной фигуре. Держался кубинец превосходно: самоуверенные мягкие движения, обаятельная улыбка.

Когда настал момент жеребьевки — нужно было определить, кто играет первую партию белыми, — президент взял белую и черную пешки, подержал их у себя за спиной и, сверкнув бриллиантовыми запонками, предложил чемпиону мира выбор. Хосе Рауль мягко дотронулся до левого манжета президента, тот разжал кулак. На раскрытой ладони лежала белая пешка. «Счастливец, — зашептали кругом, — и здесь ему повезло!» Начинать первую партию белыми, когда матч играется до шести выигранных, несомненное преимущество, особенно для Капабланки. Ведь давно известен его девиз: «Белыми выигрывать, черными стремиться только к ничьей».

Потом начались речи. В пышных, цветистых выражениях ораторы славили обоих выдающихся шахматистов и, конечно, особенно Капабланку. Друзья порою увлекались, расхваливая чемпиона мира, его непобедимость. Никто даже не допускал возможности поражения Капабланки. Алехину тоже доставалась часть похвал, но лишь во вторую очередь, после обожаемого кумира аргентинцев.

«Ну что ж, молодой человек, — угадывал Алехин их мысли, скрываемые за вежливыми речами, — хотите поиграть в шахматы — пожалуйста, денег нам не жалко. Против кого вы играете, сами знаете, потом уж пеняйте только на себя. Мы вас предупреждали».

В речах выступавших сквозила уверенность в том, что каких-нибудь двух недель будет вполне достаточно, чтобы Капабланка выиграл необходимые по условиям шесть партий. Победа его будет встречена ликованием всей Аргентины. Конечно, к русскому отнесутся с должным великодушием, пощадят его самолюбие. Но после разгрома Алехина вряд ли кто посмеет еще раз оспаривать у Капабланки мировое первенство.

Сам Хосе Рауль, по-видимому, тоже был такого мнения. Вот почему, когда президент после жеребьевки, обняв обоих противников, сказал: «Можно теперь начинать, сеньоры. Завтра за работу», — Капабланка ответил:

— Мне не нужно работать. Это пусть сеньор Алехин трудится.

Прошел еще один день, и противники заняли места за шахматным столиком. Простой маленький столик, такой же, как во многих гостиных, только в его темно-коричневую ореховую поверхность вделаны тридцать два желтых пальмовых квадрата. Свидетелем каких больших событий суждено ему стать! За этим столиком должна решиться судьба первенства мира, сюда два сильнейших гроссмейстера принесут весь свой опыт, знания, результат многолетнего труда над освоением премудрости шахмат. Здесь одному из них суждено испытать торжество победы, в то время как другой будет терзаться горечью поражения. Многое дано было историей узнать и увидеть этому маленькому шахматному столику!

Сосредоточенные, внутренне собранные, сели друг против друга чемпион мира и смельчак, захотевший отобрать у него корону. На лицах застывшая улыбка, с трудом скрывающая неимоверное напряжение нервов. Последний раз вспыхнул магний фотографов, пророкотали аппараты кино. Карлос Кваренцио пустил часы.

Медленно передвинул Капабланка белую королевскую пешку на два поля вперед. Битва шахматных гигантов началась.

О, эта ужасная первая партия, сколько неприятностей она доставила Капабланке, сколько тяжелых минут пришлось ему пережить!

Он сел играть первую партию спокойный и уверенный: у него белые фигуры, он в отличной форме — всего несколько месяцев назад Капабланка завоевал первый приз в Нью-Йорке, далеко опередив Алехина и выиграв у него матч из четырех партий. Казалось, ему ли бояться русского гроссмейстера — правда, шахматиста талантливого и интересного, но…

До сих пор Алехину не удалось выиграть у кубинца ни одной партии; почему же он должен выиграть сейчас, когда чемпион мира в расцвете сил, когда весь шахматный мир считает Капабланку непогрешимой шахматной машиной, непобедимым «чемпионом всех времен»?..

Так рассуждал кубинец в начале матча; вот почему он ничуть не расстроился, когда, просмотрев в первой партии несложную комбинацию Алехина, потерял пешку. «Ну что ж, начнем матч с ничьей, — подбадривал, сам себя Хосе Рауль. — Все равно выигрыш Алехина в этой сложной позиции весьма проблематичен».

Однако вскоре Капабланка убедился, что даже при лучшей защите спастись не так-то просто. Алехин играл неподражаемо, находил ходы, которые он и не предвидел. И тогда уверенность начала покидать кубинца, его настроение резко ухудшилось.

…Алехин надолго задумался над ходом. Устав бродить по залу, Капабланка вышел на балкон. Весенний вечер был чудесен, после духоты турнирного помещения свежий ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. «Хорошая погода, — подумал Капабланка. — А тут играй, да еще проигранную позицию… Плохи дела! А может быть, все же спасу партию, неудобно начинать матч с поражения!» Но интуиция подсказывала, что дело его безнадежно.

Вдруг под балконом раздались аплодисменты, послышались крики: «Браво, Капабланка! Ура чемпиону мира!» Вглядевшись в полутьму, он увидел толпу любителей, собравшихся на улице у входа в клуб. Ничего не зная о ходе партии, а может быть, просто не разбираясь в тонкостях игры, аргентинцы шумно приветствовали своего любимца.

Смущенный неуместной овацией, Капабланка был вынужден принимать поздравления. Когда его глаза после яркого света освоились с темнотой, он заметил недалеко от балкона группу танцовщиц из театра «Ба-та-клан» и среди них Кончиту. Женщины старались кричать громче всех, считая своим долгом поддержать знакомого своей подруги.

Поспешно вернувшись в зал, кубинец сел за столик. Мозг его лихорадочно искал спасения. Алехин еще не сделал очередного хода и более двадцати минут обдумывал варианты. Но вот он сделал ход. Русский не зря терял драгоценное время — его тридцатый ход был ошеломляющим. Капабланка не заметил этого ответа черных в своих предварительных расчетах. Алехин возвращал лишнюю пешку, зато его фигуры занимали грозные атакующие позиции. Пока черные старались сохранить свой материальный перевес, у кубинца еще теплилась надежда на спасение, но теперь его позиция сразу стала безнадежной. Ферзь и ладья противника врывались по открытой линии, чтобы начать решающее преследование белого короля.

«Прекрасный маневр, — невольно похвалил Капабланка противника. — Может быть, не брать пешку, а разменять ладьи?» Немного подумав, он пришел к выводу, что в этом случае его шансы на защиту становились совсем минимальны. С тяжелым сердцем пошел Хосе Рауль на невыгодное продолжение, ничего другого уже не оставалось. Последующие десять ходов были разыграны быстро. Когда истекли положенные сорок ходов, Капабланка отложил партию, хотя и прекрасно понимал, что доигрывать ее совершенно бесполезно. Просто ему уже в первый день не хотелось огорчать своих поклонников.

Больше двух недель прошло с начала матча, а события первого дня еще не изгладились в памяти Капабланки. Медленно прогуливаясь по улицам вечернего Буэнос-Айреса, он вспоминал мельчайшие подробности семи первых партий матча.

Как быстро взял он реванш за первый проигрыш! Всего одна ничья во второй встрече, и уже в третьей партии Алехин был буквально разбит. Потом «отдых» — три ничьи, и вот во вчерашней седьмой партии дерзкий претендент вновь жестоко разгромлен в результате блестящей атаки. Хороший урок! Пусть знают все, как играет чемпион мира, как умеет он брать реванш за поражение! Капабланка даже зашагал бодрее — так много сил и уверенности вселили в него приятные воспоминания о блестящих победах.

До встречи с Кончитой оставалось полчаса — у него было еще время погулять. Миновав обелиск в честь независимости страны, Хосе Рауль вскоре дошел до улицы больших магазинов — Флориды. Здесь он на минуту остановился в сомненьи: не пройтись ли направо к улице и площади Мажо — месту важнейших учреждений страны и дворца президента? Где-то близко была и Ривадавиа, но Капабланка избегал эту улицу, напуганный ее гигантской длиной: двадцать три километра! За день ее, пожалуй, всю и не пройдешь!

Толпа все более сгущалась: еще бы, что ни шаг, то кинотеатр. Дальше шла Санта-Фе — улица модниц и самых дорогих магазинов, куда обычно ходят те, кто ради моды готов переплачивать за наряды втридорога. Побродив еще немного в толпе, Хосе Рауль направился в ресторан «Трампесон».

Кончиты в ресторане еще не было. «Задержалась в театре, — подумал Капабланка, — а может быть, опять что-то приключилось с ее „шевроле“». Хосе Рауль улыбнулся, вспомнив, с каким гордым видом сидит Кончита за рулем своего маленького автомобиля и как беспомощен и жалок бывает ее вид, когда пустячная неисправность нарушит работу механизма.

Ресторан «Трампесон», как всегда в вечерние часы, был переполнен. Капабланка с трудом отыскал свободную кабинку и в ожидании Кончиты с наслаждением отдыхал после прогулки. Многие посетители узнали чемпиона мира и кивком головы указывали на него соседям. Женщины не сводили с него любопытных взоров.

Капабланка давно привык к всеобщему вниманию и спокойно рассматривал сидящих за соседними столиками. Бурлящий зал, разделенный невысокими перегородками, напоминал огромные пчелиные соты с квадратными ячейками; монотонный беспрерывный разговор еще более увеличивал сходство ресторана с пчелиным ульем.

— Добрый вечер, дон Хосе, — услышал кубинец голос Кончиты. Задумавшись, Хосе Рауль не заметил, как она подошла.

— Здравствуйте, дорогая, — поднялся с места Капабланка. — Что с вами? Что произошло?

— Ничего особенного. Опять закапризничал Росинант, — и она показала на свои запачканные маленькие руки.

Приход Кончиты вызвал всеобщее внимание посетителей. Как порыв ветра взмывает все флаги в одну сторону, так появление актрисы привело в одно и то же положение все шляпки и прически. Знакомые раскланивались с известной актрисой, мужчины открыто любовались ее пышной красотой. Женщин больше всего интересовал наряд Кончиты: они, не стесняясь, рассматривали ее изящный костюм из дорогого темно-желтого материала, широкополую шляпу, большие серьги и кольца с крупными камнями, блиставшими на длинных тонких пальцах.

— Боже, как я голодна! — театрально воскликнула Кончита. — Дон Хосе, дорогой, закажите мне лягушачьи лапки и седло дикой козочки. Я сейчас приду, — и она ушла приводить себя в порядок. — А все-таки хорош наш «Трампесон»! — сказала она, возвратясь через несколько минут. — Лучший ресторан в Буэнос-Айресе. Особенно для нас, артистов. Да и для вас, дон Хосе, — добавила она, очаровательно улыбнувшись.

Кубинцу тоже нравился этот простой и удобный ресторан на улице Кожао. Пусть здесь нет хрустальных люстр, ослепительной белизны скатертей, поющего хрусталя. «Трампесон» ценят за простоту и удобство, а главное, за то, что он открыт круглые сутки.

Официант принес заказ.

— Что вы делали днем, Хосе? — спросила Кончита.

— Играл в бридж, немного в домино.

— А теннис опять пропустили. Вам же вредно все время сидеть за столом, — укоряла Кончита.

— Мало ли что мы делаем вредное. А потом выясняется, что это вредное-то и есть самое полезное.

— А как ваше настроение после вчерашней победы? Лучше, чем две недели назад? — актриса лукаво улыбнулась, напомнив, как расстроен и подавлен был ее друг после первого поражения. — А вы заметили, дон Хосе, что я приношу вам счастье? — продолжала Кончита, не дождавшись ответа Капабланки.

— О да!

— Я имею в виду ваш матч с Алехиным.

— Конечно, моя дорогая! Вы же мой ангел-хранитель!

— Нет, серьезно, дон Хосе. Разве не я говорила вам после первой партии, что все будет в порядке, что скоро вы победите, исправите печальное недоразумение. Разве получилось не так?

— Именно так, дорогая. Вы принесли мне удачу. Теперь, когда счет матча уже в мою пользу, мне ничего не страшно.

— Я это знаю: вы же гений, мой единственный, неповторимый гений! — Кончита нежно дотронулась до руки возлюбленного. — Разве может кто обыграть моего дон Хосе? Я всегда предсказывала, что именно вы всех победите, а я ведь счастливая.

При этих словах Кончита незаметно подавила тяжелый вздох, ибо жизнь ее вряд ли можно было назвать счастливой. Путь к театральной славе был трудным для Кончиты, хотя она и выступала теперь в лучшем театре страны.

— Быть женщиной — это специальность! — любила повторять Кончита и всем своим поведением оправдывала этот афоризм.

Встретив Капабланку чемпионом мира, Кончита сразу подметила в нем новые черты характера. Никогда не покидавшая его самоуверенность переросла теперь в безграничную самовлюбленность. Как все люди, которым путь к славе и успехам не стоил большого труда, кто достигал всего лишь за счет без меры отпущенного природой таланта, Капабланка слепо верил в свою судьбу, предопределение, в свое неизменное счастье.

Кончита сумела быстро приспособиться к новым качествам своего знаменитого друга: в удачную минуту называла его непобедимым, чемпионом всех времен, гением; вовремя высказывала уверенность в его будущих победах и вызывала в сердце кубинца приятное чувство удовлетворения. Лесть возмещала теперь недостающее влияние былой красоты и обаяние молодости.

Кончита сумела уверить своего друга, что именно она является путеводной звездой к его славе и успехам, что она неизменно приносит ему счастье в матче. Всегда готовый верить в подобные утверждения, Капабланка поверил и в это. Вспоминая теперь перипетии первых семи партий матча, он все больше убеждал себя, что только влияние Кончиты, ее внимание и заботливость помогли ему добиться успеха.

— Сегодня я слышала разговор в театре, — продолжала Кончита после некоторой паузы. — Аргентинцы восхищены вашей вчерашней игрой.

— Да, я играл неплохо, — заметил дон Хосе. — Но мне помог мой противник. Он допустил несколько ошибок в дебюте.

— Кто же не ошибается, играя против Капабланки? Даже я и то веду себя с вами не безошибочно.

— Уже сожалеете, дорогая?

— О что вы! Я согласна всю жизнь делать такие ошибки!

— В отличие от Алехина ваше поражение является самой крупной вашей победой.

— Вот как! А если я вдруг захочу отказаться от побед? Я же не чемпион мира, мне не нужна слава.

Последовало молчание.

— Что еще говорят о матче? — переменил тему Капабланка после небольшой паузы.

— Говорят, что Алехин долго не продержится. Еще бы — проиграть две партии, да еще в таком стиле! А знаете, дон Хосе, я не хочу, чтобы вы быстро выигрывали матч. Тогда вы скорее покинете меня, вернетесь в Гавану… А еще через тринадцать лет я буду совсем старуха.

— Для меня вы всегда будете молодой, — пристально поглядев в глаза любимой, произнес Капабланка. — А насчет окончания матча: не хотите же вы, чтобы я нарочно отказывался от выигрышей?

— Что вы, что вы, мой любимый дон Хосе! Выигрывайте, и чем скорее, тем лучше. Пусть это даже будет хуже для меня. Я согласна…

— Все! Партия проиграна. Как его разделал Капабланка! Три победы в первых девяти партиях. Чемпионом захотел быть! Не так-то просто обыграть нашего Хосе!

Надежда Семеновна с ужасом слушала эти разговоры. И без них, по одному лишь поведению публики, она догадывалась, что дела Саши плохи. Еще одно поражение! Три проигрыша — это конец, ничего исправить нельзя, слишком много упущено! Надежде Семеновне уже рисовалась самоуверенная фигура Капабланки, принимающего поздравления. Ей представлялось, как кругом все ликуют, а они с Сашей, уничтоженные и убитые, возвращаются в Европу.

Тщетно пыталась Надежда Семеновна по демонстрационной доске разобраться в том, что происходит наверху. Как ей понять, что уготовила судьба, запрятанная в загадочной расстановке маленьких картонных фигурок? Блеснет ли радостный свет победы в голубых глазах Александра, или муж спустится к ней внешне спокойный, но взбешенный до предела обидным поражением?

Фигурки на доске не хотели выдавать шахматной тайны. Они жили своей особой жизнью, безразличные к ее умоляющим взорам, равнодушные к ее страданиям. Гордые кони, передвигаемые демонстратором, игриво взмахивали пышными гривами; красавцы ферзи кокетливо несли резные венчики; лихие слоны-офицеры только и ждали случая показать быстроту своего бега. А черный король, когда их взоры встретились, вдруг кивнул Надежде Семеновне укоризненно: «Как же это так — в шахматы не умеешь? А еще жена маэстро!»

Вот когда Надежда Семеновна пожалела, что не изучила как следует шахматы. Уже скоро пять лет она живет рядом с человеком, чьи помыслы, чья каждая минута времени отданы шахматам, но ей так и не удалось освоить ни премудрости шахматных комбинаций, ни тонкости стратегических замыслов. Сколько раз она говорила себе, что неудобно оставаться невеждой в той области, где царствует любимый ею человек, сколько раз давала себе слово заняться изучением теории; но дальше элементарного освоения ходов дело так и не пошло.

Впрочем, нет! Однажды она твердо решила хотя бы научиться читать книги по шахматам, узнать элементы теории игры. Тайком от Александра она разобрала сто лучших его партий, но и этот самоотверженный труд ненамного увеличил ее познания. Существенных же результатов в понимании игры это не дало и лишь убедило в горестном сознании того, что, видимо, она просто не создана для шахмат.

Но и не зная тонкостей этого искусства, Надежда Семеновна за последние годы научилась безошибочно угадывать ход борьбы в партиях Александра. По незаметным, на первый взгляд неуловимым внешним признакам, по малейшим изменениям лица Саши, увидеть которые могла только любящая женщина, она безошибочно узнавала, в чью сторону склоняется чаша весов. Она определяла, как идут дела по тому, как он сидит за доской, как часто встает из-за столика, по выражению его глаз, по взглядам, которые он бросает по сторонам. Много мелких примет, изученных за годы совместной жизни, помогали ей во время игры следить за борьбой и точно определить шансы сторон в этом молчаливом, спокойном на вид, но, как она вскоре поняла, очень жестоком сражении.

Вначале она уставала пять часов подряд следить за шахматной партией, но вскоре привыкла и много времени проводила в турнирном зале устроившись недалеко от столика Саши. Как зачарованная глядела она на шахматные фигурки, молчаливо ждущие приказания играющих, на партнера — в эти минуты заклятого врага не только Саши, но и самой Надежды Семеновны. Ей казалось, что она сама участвует в игре, вдохновляет Сашу, помогает ему в трудные минуты, отдает ему часть своих сил. Беззвучно шептала Надежда Семеновна молитвы в самые острые моменты борьбы, охраняя Александра от ударов злой судьбы.

Когда партия кончалась победой Алехина, Надежду Семеновну охватывала безудержная радость; она считала тогда, что и ее доля участия есть в этой победе; в те редкие, слава богу, дни, когда Саша терпел поражение, она безутешно горевала, жестоко упрекая себя за то, что не смогла уберечь его от несчастья, мало молилась за успех сражения. Постепенно Надежда Семеновна стала неизменным гостем любого турнира, да и сам Алехин привык видеть рядом с собой преданного, верного друга: в него вселяло уверенность уже одно сознание того, что всегда, где-то рядом с ним, совсем близко, обязательно находится его Надежда.

В Буэнос-Айресе Надежда Семеновна также намеревалась неотступно находиться около столика играющих. Еще бы, разве могла она изменить привычкам, оставить его одного во время матча, в самый важный момент жизни! Однако ее ждало разочарование: помещение для игры устроили так, что ей неудобно было находиться рядом с играющими. Лишь в первый день Надежда Семеновна побывала на втором этаже клуба «Ахедрес де Аргентина» и с горечью убедилась, что будет лучше и для Александра и для нее, если она останется внизу, на первом этаже.

Действительно, в маленьком зале, где шел матч, с трудом размещались играющие и секунданты. Немногие зрители, допущенные на второй этаж, были вынуждены следить за игрой через стеклянную перегородку, делившую зал на две части. В святая святых, непосредственно к столику играющих, допускались лишь секунданты Энрико Ибаньец и Даниель Диллетайн. Противники надежно изолировались от внешнего мира и только через бильярдную комнату могли выходить на балкон.

«Делать нечего, раз нельзя быть рядом с Александром, буду где-нибудь совсем близко от него», — решила Надежда Семеновна. Облюбовав удобное кресло у самой лестницы, ведущей на второй этаж, она просиживала в нем многие часы, пока наверху шло жаркое сражение, за которым она могла следить только по демонстрационной доске.

Сегодня одиночество было мучительно Надежде Семеновне. Вот почему она искренне обрадовалась, когда к ней подсел доктор Кастилио, лечивший Алехина.

— Я хотел серьезно с вами поговорить, — начал доктор. — Вы должны настоять, чтобы сеньор Алехин сделал перерыв в игре. В таком состоянии играть невозможно!

— А как дела Алехина сегодня? — осведомилась Надежда Семеновна.

— Мастера говорят: положение трудное, — ответил доктор, считавший себя не настолько компетентным в шахматах, чтобы судить об игре чемпионов. — Это понятно! Играть при такой болезни немыслимо. Поверьте мне, я врач.

— Я не только верю, дорогой доктор, — тихо сказала Надежда Семеновна, взяв аргентинца за рукав. — Я больше всех вижу, как мучается Александр. Ночи не спит, стонет от боли. Я не предполагала раньше, что воспаление надкостницы может протекать так мучительно.

— О, это ужасная болезнь! Хорошо еще, что мы облегчили ее, удалив маэстро несколько зубов. Одного не пойму — как он может играть в таком состоянии? Фантастико! — воскликнул доктор с истинно аргентинским темпераментом.

— Он привык терпеть, — ответила Надежда Семеновна. — Сколько он перенес в своей жизни: контузия, голод, лишения… У Саши сильная воля!

— И все же больше так играть нельзя. Вы обязаны уговорить его сделать перерыв. Иначе он совсем испортит матч, потом нельзя будет ничего поправить.

— Я спрашивала Сашу об этом, Он объяснил, это невозможно. Есть такие лондонские условия, претенденты на матч с чемпионом мира подписали их в двадцать втором году. Там написано: каждый из противников может взять перерыв по болезни только на три дня в течение всего матча.

— Так пусть хоть три дня отдохнет!

— Вы забыли, доктор, он уже сделал перерыв на один день — после четвертой партии, когда терпеть боль совсем не было возможности.

— Я знаю. Но можно же еще два дня… А мы его за это время подправим.

— Но если потом случится что-нибудь серьезное, вновь какая-нибудь болезнь? Что тогда? Тогда Александру автоматически зачтут поражение в матче.

— Ну нет, этого нельзя позволить. Это не гуманно, — заволновался доктор. — Я сейчас поговорю с Кваренцио, с Капабланкой. Обязательно поговорю, сегодня же! — Он сразу загорелся пришедшей в голову идеей, искренне веря, что сумеет преодолеть все трудности.

Через минуту Надежда Семеновна уже видела его мелькающим то в одной, то в другой группе зрителей. Он что-то доказывал своим соотечественникам, возмущался, энергично размахивая руками в подтверждение своих слов. При этом черные глаза его блестели, подвижное лицо выражало решимость. Даже волосы, разделенные тщательным пробором, растрепались.

«И этот говорит, что дела Саши плохи, — вернулась мыслями к мужу Надежда Семеновна. — Бедный Саша, как ему не повезло! Как все началось хорошо, какой веселый он был после первой партии! Радовался, как дитя: первая победа в жизни над Капабланкой, да еще какая победа! „Я им покажу! — грозил он. — Пусть все узнают, какой он „непобедимый“!“ И вдруг эта ужасная болезнь. И с чего она привязалась, где простудился? Вероятно, также нервы сказались, проигрыш третьей партии. Как он, бедный, переживал, мучился. „Не то обидно, Надя, что проиграл — играл беспомощно, вот что противно! Точно так же я проиграл ему в Нью-Йорке, стыдно вспомнить. Без борьбы, без всякого сопротивления, как мальчишка…“ Понервничал, на следующее утро боль усилилась, хотя и раньше жаловался. Еще, слава богу, что всего одну партию проиграл. Мало ли что могло получиться в таком состоянии! Видно, не забыл еще нас бог. Господи, помоги ему и сегодня. Хоть бы ничью сделал!»

Не в силах больше выносить бездействия, взволнованная женщина пошла побродить по клубу в тайной надежде услышать хоть одно ободряющее слово. Она несколько; раз обошла большой зал, прошла мимо групп зрителей, оживленно обсуждавших ход борьбы. Все сходились в одном: Алехину плохо. Около демонстрационной доски многие, предсказывая легкий выигрыш чемпиону мира, пытались показать возможные ходы, но это им не удавалось только потому, что администраторы категорически запрещали передвигать фигуры.

Всюду заключались пари на результат сегодняшней партии, всего матча. Огромное большинство держало сторону Капабланки. Особенно рьяно спорили американцы, отвечая тройным кушем за чемпиона мира. Это еще более расстроило Надежду Семеновну, и она поспешила уйти в соседние комнаты, где было меньше народу и можно было немного отдохнуть от шума и суеты.

Здесь было уютно, темные тона отделки стен успокаивали. На стенах между дубовыми панелями висели портреты великих мастеров шахмат и президентов шахматной федерации Аргентины. Темные занавески на окнах, бронзовые люстры, струившие мягкий свет, затейливые решетки огромных каминов — все это оставляло впечатление чего-то домашнего, обжитого. Хотя клуб был шахматный, в некоторых помещениях играли в бридж — в пропитанном дымом воздухе слышались восклицания да шелест карт.

Кулуары немного успокоили Алехину, но вовсе не уменьшили тревогу о судьбе партии. В конце концов Надежда Семеновна не удержалась и вскоре опять появилась в зале. Едва войдя туда, она заметила высокую фигуру знакомого юноши. Это был Паулино Монастерио — молодой аргентинский шахматист, втайне от всех державший сторону Алехина. Юноша только что показал на демонстрационной доске последний ход Алехина.

Расстроенная женщина немедленно устремилась к Монастерио.

— Паулино, скажите, пожалуйста, как у него дела? Только правду, ничего не скрывайте.

— Если говорить откровенно, — начал Монастерио, пока не решивший, что лучше: сказать ли горькую истину или скрыть правду в неопределенных, ни к чему не обязывающих словах, — у сеньора Алехина дела не блестящи. Но терять надежду не нужно, все покажет дальнейшее.

— Не хитрите, Паулино, — молила Надежда Семеновна. — Вы же мой друг, скажите все, как есть!

— Положение доктора Алехина очень опасное. Его ферзь попался в капкан и вот-вот погибнет. По-видимому, дебютный вариант неудачен, тем более, что Капабланка применил интересную новинку.

— А как со временем: цейтнота еще нет? — тревожно спросила Надежда Семеновна. Она хорошо знала, что защищать плохую позицию труднее всего, когда нет времени для обдумывания ходов.

— Нет, в этом смысле все в порядке. Сделано всего лишь пятнадцать ходов.

Надежда Семеновна рада была поговорить с человеком, разделявшим ее чувства. Она рассказала ему об опасениях доктора, о болезни Алехина. В это время к ним вдруг подбежал шустрый юноша и начал что-то быстро и взволнованно говорить по-испански.

— Что случилось, в чем дело? — испугалась Надежда Семеновна.

— Он показывает, как Хосе Капабланка может сейчас выиграть в один ход, — не смог скрыть правду Монастерио.

Сердце женщины сжалось в испуге. Как зачарованная смотрела Надежда Семеновна на маленькие карманные шахматы, где друзья по очереди передвигали крохотные плоские фигурки. В любую минуту могло прийти решение судьбы: счастье или беда для Саши и для нее самой.

Проверив несколько раз варианты товарища, Паулино закивал утвердительно: «Си, си». Взятие конем центральной пешки черных несло Алехину неминуемую гибель.

Молодые шахматисты поднялись и ушли, оставив Надежду Семеновну в полном смятении. Печальная новость совсем ее обескуражила. Молча сидела она в кресле, не в силах поднять глаза, боясь увидеть радостные лица сторонников Капабланки. Она слышала восторженные замечания: «Вот это класс! Пятнадцать ходов — и Алехину конец!» И затем предупредительный шепот: «Тише, здесь сеньора Алехина!»

Новость быстро распространилась по залу. Наиболее любопытные устремились наверх, чтобы воочию увидеть решающий ход чемпиона мира и капитуляцию Алехина. Все желающие не могли уместиться на втором этаже, некоторые стояли на верху лестницы, стараясь заглянуть за стеклянную перегородку.

Время шло, а Капабланка не делал хода. Хосе Рауль думал очень долго. Странно, обычно он играет быстро. А здесь все так ясно. Чего же думать?! Напряжение в зале росло с каждой минутой. Все удивлялись: чемпион мира не видит хода, замеченного зрителями! Такой простой выигрыш, а Капа — их гениальный Капа! — не может найти в течение двадцати минут. Непонятно! Притихшая, ошеломленная Надежда Семеновна шептала молитву.

Вдруг наверху все стихло. «Все кончено! Капабланка сделал свой ход!» — пронеслось в разгоряченном мозгу Надежды Семеновны. Вслед за тем она услыхала, спокойный голос арбитра матча Кваренцио, что-то говорившего зрителям. Несколько секунд царило молчание, затем публика устремилась вниз. Подняв голову, Надежда Семеновна увидела возбужденных людей, нервно теребящих сигареты; иногда до нее доносились гневные возгласы: «Безобразие! Он не имеет права этого требовать!» Многие тут же взяли плащи и с обиженным видом покинули клуб.

После ей рассказали, что произошло наверху. Обдумывая простой на вид ход, кубинец стал все чаще поправлять свой крахмальный воротничок. Лишь немногие знали, что у Капабланки это признак волнения. Вдруг, не делая хода, он поднялся, подошел к арбитру и что-то раздраженно ему сказал. Сеньор Кваренцио обратился к зрителям с речью. Он сообщил, что шум их разговоров мешает играющим думать и что Капабланка потребовал выполнения пункта, написанного в лондонских условиях. Этот пункт гласит: «Каждый из играющих имеет право требовать, чтобы игра происходила в особом помещении, в стороне от публичного зала и шума. В это помещение никто не допускается, кроме играющих, арбитра, заместителя, секундантов и, если нужно, еще одного выбранного с согласия обоих играющих лица, передающего ходы из комнаты, где происходит игра».

В поднявшейся суматохе все забыли, что партия может кончиться одним ходом коня Капабланки. Только когда по телефону сверху передали ход белых, зрители вновь вернулись к шахматному бою. Немного успокоившись, они снова взялись за анализ позиции.

— Ну как, что? — засыпала вопросами подошедшего Монастерио Надежда Семеновна. — Алехин проигрывает, да?

Лицо юноши выразило удивление.

— Ничего не пойму. Капабланка отказался от выигрывающего хода. Неужели не нашел?

Нет, чемпион мира хорошо разобрался в том, что происходит на доске, и Со свойственной ему интуицией отыскал способ избежать опасных осложнений. Если бы он сделал ход конем, замеченный зрителями, его противник ответил бы маленьким, незаметным передвижением ладьи, всего чуть-чуть, на одну лишь клеточку. Но этот маленький ход вызвал бы большие последствия — положение чемпиона мира могло сразу пошатнуться.

Несколько раз пересчитывал Капабланка сложные варианты и с каждой минутой все больше убеждался: выигрыша нет. Замысел Алехина основывался на тончайшем учете малейших возможностей, план защиты был глубоко продуман. Выигрыша не было, наоборот, белым самим нужно играть осторожнее, иначе они могли оказаться в опасности.

Нелегко переходить от сознания, что партия легко выиграна, к признанию того факта, что самому нужно спасаться. Да еще в партии, где была применена новинка, специально подготовленная к данной встрече.

Убедившись, что взятие центральной пешки конем не проходит, Капабланка забрал ее ладьей. Ферзь Алехина выбрался из опасной зоны и вернулся в собственный лагерь. Худшее было позади, черные могли теперь спокойно смотреть в будущее. Еще несколько ходов, и игра полностью уравнялась. Капабланке ничего не оставалось, как согласиться на вечный шах. Девятая встреча кончилась миром, перевес Капабланки в счете остался тем же — одно очко.

Пережив тяжелые минуты, Надежда Семеновна едва успокоилась. Паулино непрерывно сообщал ей, что дела доктора Алехина все более улучшаются, и, наконец, принес сверху радостную весть о ничьей. Еще через несколько минут на лестнице появился Александр, в его уставших глазах светился радостный блеск.

«Как в дни побед», — подумала Надежда Семеновна. И действительно, разве ничья в этой партии не была победой? «Ох, как намучился, бедный, переволновался, — пожалела она мужа. — Да еще эта болезнь…»

И тут же вспомнила чей-то совет Александру — переменить прическу. Действительно, откинутые назад волосы заметно старили его лицо.

— Добрый вечер, герр доктор, — приветствовал хозяина только что пришедший с Земишем маленький юркий мастер Ауес. — Мы принесли вам двенадцатую партию матча. Только что получена из Буэнос-Айреса. И как, вы думаете, она закончилась?

— Пожалуй, не ошибусь, если скажу: проиграл Капабланка, — ответил Ласкер.

— Вы правы: он действительно проиграл. И как проиграл! — подтвердил Ауес, протягивая хозяину вечернюю берлинскую газету.

Ласкер повернул выключатель и осветил кабинет ровным светом большой люстры. Во всю длину стены в кабинете стоял огромный темно-коричневый книжный шкаф. Тонкая отделка, величественная простота линий и размеренная пропорция частей делали его настоящим художественным произведением.

— Этот шкаф принадлежал когда-то Гёте, — улыбаясь, сообщал обычно Ласкер своим гостям, и те не могли понять: говорил ли он правду или шутил.

У самого окна, закрытого темно-зелеными занавесками, помещался коричневый, в тон шкафу, письменный стол. В уголках и углублениях его резьбы виднелась зелень плесени — не то дань времени, не то хитрость краснодеревщика. На столе высокая, как гриб, лампа, забавные памятные безделушки, бюсты Юлия Цезаря и Бонапарта — любимцев хозяина. На бесчисленных бумагах с какими-то значками и математическими формулами маленькие кучки сигарного пепла.

Несколько минут, пока хозяин ушел распорядиться насчет кофе, Ауес и Земиш — человек с худым, изможденным лицом — с любопытством рассматривали реликвии славы, накопленные Ласкером за двадцать шесть лет своего чемпионства. На маленьком столике невдалеке от окна лежали вырезки из газет всего мира, адреса, дипломы, многочисленные фотографии и карикатуры. На них — автографы величайших шахматистов, философов, математиков; долг внимания и уважения знаменитому чемпиону отдавали крупнейшие писатели, художники, артисты.

Еще одна коллекция восхищала посетителя, впервые входившего в кабинет в Шенбурге, на Ашаффенбургерштрассе: за стеклами шкафа выставлены многочисленные разноцветные флажки. Это вымпелы клубов, где выступал Ласкер, и всевозможные значки. Искусно разрисованные прямоугольные вымпелы перемежались с треугольными, квадратными, круглыми. Тут же висела студенческая шапочка, напоминая о днях молодости хозяина.

— Вы все еще интересуетесь шахматами? — заметил Ауес хозяину, когда тот вернулся в кабинет. — Бильгера читаете?

На углу столика лежала раскрытой огромная толстая книга — справочник по теории шахматных начал.

— Это случайно. Смотрел одиннадцатую партию, захотел справиться по дебюту.

— Доктор, мы надеемся увидеть вас вновь чемпионом, — высказал Ауес мечту всех немецких шахматистов.

— Куда уж мне! Мое дело теперь писать. Нужно дать дорогу молодым.

Эммануил Ласкер, уступив в двадцать первом году звание чемпиона мира Капабланке, редко теперь играл в турнирах. Математические проблемы больше волновали его пытливый ум, философские трактаты ждали в шкафу своего завершения. Недавно он удивил всех: в лучшем берлинском театре была поставлена его пьеса. Казалось бы, достаточно занятий для одного человека, но нет, не таков Ласкер! В последнее время его заинтересовала еще одна проблема. Знакомые улыбались: Ласкер открыл школу карточных игр: бридж, скэт — три класса по восемь слушателей в каждом. Потеряв шахматную корону, бывший чемпион, видимо, хотел стать королем бриджа.

Пусть смеются — на то они и люди, чтобы смеяться над тем, что им непонятно. Ласкера интересовала теория борьбы во всех ее проявлениях; он хотел исследовать ее законы сначала в близкой и знакомой ему области — шахматах, картах, математических играх. Почему одному человеку везет в жизни, в делах, в игре, другой же вечно терпит неудачу? Почему на рулетке цифры выпадают в особой, трудноуловимой закономерности? Поймать эту талию — сразу станешь богатым человеком. Почему в картах везет сначала одному из играющих, но после его грубой ошибки фортуна сразу от него отворачивается? Почему? Как много таких «почему» в жизни, во всех играх.

Значит, есть какая-то логика в той неизвестной пока закономерности совпадений, которую люди называют счастьем. Открыть эту закономерность, научиться опознавать извилистые пути фортуны — вот цель, поставленная Ласкером. Главную роль в этом исследовании он отводил, конечно, шахматам: здесь его познания, как нигде, велики, здесь он дал множество примеров стойкой защиты, основанной на знаниях психологии борьбы. Недаром же его за спасение многих безнадежных партий не раз обвиняли в том, что он гипнотизирует своих противников.

Горничная принесла кофе, гости разместились в глубоких креслах. Хозяин нажал кнопку, и крышка квадратного, покрытого зеленым сукном столика перевернулась. На другой стороне была шахматная доска: столик как бы символизировал два увлечения хозяина: шахматы и карты. Земиш быстро расставил шахматные фигурки, и вскоре все трое углубились в изучение ходов, сделанных в далеком Буэнос-Айресе за пятнадцать тысяч километров от Берлина. Они были похожи на колдунов, застывших в таинственном священнодействии. Лишь дым сигар, клубившийся над склоненными головами, да редкие восклицания, поощрения или недовольства говорили о том, что все трое живы или по крайней мере еще не заснули.

— Я так и знал! Что-нибудь, в этом роде должно было произойти, — первым нарушил тишину Ласкер.

Партия кончилась, и все трое откинулись на спинки кресел.

— А почему, доктор? — спросил Земиш. Он был замкнут, неразговорчив — наверное, болезнь наложила отпечаток на его характер, но сейчас он оживился.

— Только потому, что он проиграл предыдущую одиннадцатую партию. Точнее, как ее проиграл.

Экс-чемпион вспомнил, какое сильное впечатление произвела на него эта победа Алехина над Капабланкой. Даже он, Ласкер, был поражен глубиной и смелостью замыслов Алехина, точностью его маневров.

— Да, партия высокого класса, — вмешался в разговор Ауес. — Недаром кубинец заявил одному корреспонденту: «Я такие партии выигрывать не умею!»

— Почтенный сеньор Капабланка забыл добавить: «Я и проигрывать такие партии не умею», — сведя густые седые брови, добавил Ласкер.

— Как это понять, доктор?

— А так, что проигрыш в подобном стиле для Касабланки смерти подобен. Такие поражения выбивают его из равновесия.

— Тогда понятно, почему вы предсказывали победу Алехину в двенадцатой партии.

В кабинет вошла фрау Марта Ласкер, добродушная, скромная женщина. Она поздоровалась с гостями и, не желая им мешать, сразу же ушла к себе.

— Глядя на двенадцатую партию, трудно представить, что это играл Капабланка, — продолжал разговор Ауес. — Грубая ошибка, элементарный просмотр. Чемпион мира не видел, что теряется ладья!

— А это играл не Капабланка, — озадачил собеседников Ласкер.

— Позвольте, доктор! — почти одновременно воскликнули оба.

— Нет, ходы, конечно, делал Капабланка, но это был совсем иной Капабланка. Не тот, к которому мы привыкли.

— Это, конечно, интересно, но… я ничего не понимаю, — сознался Земиш.

— Вам приходилось когда-нибудь видеть матч боксеров? — спросил Ласкер.

— Да, я очень люблю бокс, — кивнул Ауес.

— Так вот, иногда во время боя один из боксеров наносит вдруг противнику сильнейший удар. Не нокаут, не такой, чтобы сбить с ног, но все же удар достаточно сильный.

— А кто разберет: когда удар сильный, когда нет? — развел руками Земиш. — Я знаю одно: упадет и до счета десять не поднимется — значит, получил удар достаточно сильный.

— Это нокаут, конец боя, — продолжал Ласкер, — но бывают незаметные на вид, несильные удары, а боксер от них качается, еле держится на ногах. Перед глазами все плывет: и ринг и зрители.

— Это так называемое состояние «грогги»: пьяный, еле держащийся на ногах, — подтвердил Ауес.

— Да, да! Такое же состояние «грогги» бывает и у шахматиста. Проигрыш партии — это сильнейший удар по психике мастера. Он тоже качается, проигрыш выбивает его из колеи. Спортивная стойкость шахматиста, как и боксера, определяется тем, насколько быстро он сумеет избавиться от такого состояния.

— Действительно, шахматное «грогги»… — задумался Земиш. — Вы правы, доктор. Кто из нас ни проигрывал несколько партий подряд, одну за другой, не в состоянии выйти из такого «грогги».

— Шахматы — борьба нервов, — продолжал экс-чемпион, — и побеждает не только тот, кто умеет хорошо выигрывать, но, что не менее важно, и хорошо проигрывать.

— О, это многие умеют! — воскликнул Ауес.

— Нехитрое искусство, — поддержал его Земиш.

— В том-то и дело, что очень, очень хитрое. К сожалению, психология шахматной борьбы совсем еще не разработана. Пока изучают лишь теоретические варианты. Нет, это тоже нужно, — поспешил добавить экс-чемпион, вспомнив, что Земиш является отличным знатоком именно теории дебютов, — но я верю, что будущее поколение шахматистов начнет уделять самое серьезное внимание психологии шахмат.

Хозяин поднялся с кресла. Кончилась сигара, а без нее он не мог жить ни минуты. Он достал из шкафа маленький полированный ящик, вынул из него сигару. Когда крышка ящичка открылась, комнату наполнили звуки неаполитанской песни. Ласкер рассказал, что эту шкатулку ему подарили итальянские шахматисты.

— Я утверждаю, что в двенадцатой партии играл не Капабланка, — вернулся к прерванному разговору Ласкер. — В самом деле, посмотрите, какие ходы делали черные. Даже не верится, что это играл мастер.

— Вот именно. И это Капабланка, с его знаменитой интуицией, точностью, — поддержал хозяина Ауес.

— Завтра он сам не узнает свои ходы, — продолжал экс-чемпион, — не поверит, что это он так плохо играл. Но после поражения он просто не в состоянии делать хорошие ходы — все привычные качества шахматного борца у него пропали… Есть три категории шахматистов, — продолжал Ласкер после небольшой паузы. — Одни после проигрыша играют так, будто ничего не произошло. Сила игры их не падает, нервы целиком контролируются разумом. «Грогги» у таких шахматистов короткое, проходит быстро и на последующей игре не отражается.

— Кто, например, доктор?

— Такими были Стейниц, Шлехтер. Из живущих сейчас — Видмар. Думаю, что ваш покорный слуга также относится к этой же категории.

— Вы что, совсем не расстраиваетесь после поражения? — спросил хозяина Ауес. — Вам все равно: выиграли вы или проиграли?

— Конечно, расстраиваюсь. Кому приятно проигрывать? Но нужно уметь сдерживать себя, чтобы на следующий день играть с обычной силой и уверенностью. Такого равновесия мне, к счастью, удалось добиться.

— А что Капа? — спросил Земиш. Многое из того, что говорил экс-чемпион, было известно Земишу по собственному опыту, однако и ему эта своеобразная классификация мастеров была интересна.

— Капабланка редко проигрывает, в этом особенность его стиля, но, может быть, именно поэтому проигрыши сильно отражаются на его психике. В его практике редки случаи, когда он проигрывал две партии подряд, но это лишь потому, что на следующий день после поражения он, как правило, избегает боя и делает быструю ничью. Ему нужно время, чтобы прийти в себя.

— А к какой категории вы относите Алехина?

— Русский чемпион — редкий тип бойца. Он сумел воспитать в себе такие боевые качества, такую сильную волю, что, как ни странно, на следующий день после проигрыша он играет еще сильнее.

— Да, да, вы правы! — подтвердил Ауес. — Мне всегда говорили, что опаснее всего играть против Алехина, если он накануне потерпел поражение.

— Вспомните турнир четырнадцатого года в Петербурге. Алехин был совсем молод и, казалось, недостаточно устойчив. Что же происходит? В предварительном турнире молодой мастер проиграл мне. И что, расстроился? Как бы не так! На следующий день он громит Тарраша, а еще через день Маршалла. Двух гроссмейстеров, да еще каких!

— Деморализовался! — усмехнулся Земиш. — Расстроился!

— Во втором круге того же турнира, — продолжал Ласкер, — он вновь проиграл мне. И что же? Вновь громит Тарраша.

— Это уже по привычке, — пошутил Ауес.

— А какие партии сыграл! Обе Алехин потом поместил в числе своих лучших в специальном сборнике, — добавил Ласкер. — А в матче с Капабланкой какую волю проявил Алехин, какую выдержку! Вы читали о его болезни? Шесть зубов пришлось удалить. Рвали по вечерам, часу в одиннадцатом, а на следующий день он уже играл партию, иногда с повязкой. Не шутка!

Гости поднялись. Пора было уходить, они знали, что Ласкер уже много лет работает ночами. Расставаясь, Ауес спросил хозяина:

— Интересно, как теперь поступит Алехин? Бросится ли он в бурное наступление или будет ждать ошибок деморализованного чемпиона?

— Две победы подряд дали уже Алехину перевес на очко. Он найдет верный путь, — ответил Ласкер. — Русский чемпион не только освоил теорию шахмат, но он, кроме того, глубокий психолог шахматной борьбы.

Проводив гостей, Ласкер погасил люстру, сел за письменный стол и глубоко задумался. Густые пепельные волосы, большой изогнутый нос, седые усы и резко очерченный подбородок придавали его внешности что-то таинственное. Тишина и безмолвие царили в этом убежище мыслителя, только дождь за окном, изредка ударяя в стекла, напоминал, что, кроме мира разума, есть еще реальный мир с его безрассудством, нелогичностью и случайностями.

В свободный день Капабланка с Кончитой пошли обедать в ресторан «Кабанья». Метрдотель с трудом нашел для них место в переполненном зале и, к их удивлению, усадил как раз рядом с Алехиным, пришедшим сюда вместе с секундантом Даниелем Диллетайном. Хотя оба гроссмейстера не испытывали особого желания общаться друг с другом, элементарная вежливость требовала не показывать этого, тем более что присутствие Кончиты заставляло мужчин быть галантными.

Официант соединил вместе два столика. Некоторая неловкость неожиданной встречи вскоре прошла; все четверо занялись изучением меню и выбором блюд.

Посетители ресторана с интересом наблюдали знаменитых шахматистов, сидевших друг против друга не за шахматным столиком, а за уставленным хрусталем столом ресторана. Некоторые шутили, что сегодня, дескать, выездной тур: ходы будут делаться ладьями-блюдами и пешками-бокалами. Немало пересудов вызвал туалет Кончиты: гладкое платье сиреневого цвета, серые туфли и длинные, по локоть, серые перчатки.

Алехин, оказывается, впервые посетил «Кабанью».

— Интересное место, не правда ли? — обратился он к Капабланке.

— Я очень люблю этот ресторан, — ответил чемпион мира. — Правда, некоторые говорят, — посмотрел он на Кончиту, — что во время шахматного матча часто сюда ходить нельзя.

— Почему?

— Слишком острые и вкусные блюда требуют вина, а шахматистам вино и женщины во время турниров категорически запрещены.

— Да, да, конечно. Вы знаете, один мой знакомый дирижер назвал этот ресторан консерваторией для быков! Не правда ли комично? — смеясь, спросила Кончита. При этом она указала на стены, где висели фотографии огромных баранов, когда-то бравших первые призы на выставках, и быков-рекордсменов.

— Я скорее назвал бы «Кабанью» не консерваторией, а крематорием для быков, — отозвался Капабланка. — Это больше похоже на правду.

У входа в ресторан была выставлена напоказ огромная зажаренная туша барана; сразу же за дверью по обеим сторонам горели два гигантских очага. Отсюда до прохожих на улицу доносился звук шипящего мяса и острый запах приготовляемой пищи. Целые туши баранов, огромные куски говядины, несчетное количество дичи, различных сортов колбас — все это жарилось здесь же, на глазах, распаляя аппетит, завлекая даже тех, кто и не собирался сюда заходить.

Стены ресторана были отделаны в темные цвета. Темные абажуры и бра создавали в залах «Кабаньи» умиротворяющий полумрак, в котором мысли посетителя должны сосредоточиваться только на еде. Может быть, опять-таки для того, чтобы разжечь аппетит, на бесчисленных полках в оплетенных соломой бутылках стояли лучшие аргентинские и чилийские вина.

— А у них тоже соревнование! — воскликнула вдруг Кончита, показывая на фотографии быков. — Среди них тоже есть чемпион мира. Вероятно, вот этот, — показала она на короткорогого волосатого гиганта с маленькими злыми глазками. — Смотрите, какой красавец!

Мужчины смущенно промолчали, пропустив мимо ушей сомнительную остроту своей соседки. Что поделаешь — актриса! Но Капабланка обиделся.

— Я всегда думал, что у вас хороший вкус, — хмуро ответил он.

В ресторан вбежал голосистый назойливый мальчишка-газетчик. Он скорее насильно всучил, чем продал свой товар. Некоторое время за столом длилось молчание — все были заняты разглядыванием газет и журналов. Вдруг тишина прервалась раскатистым смехом Кончиты.

— Ой, как хорошо! Просто прелесть! — заливалась она. — Смотрите, какие вы смешные!

На карикатуре были изображены Алехин и Капабланка за шахматным столиком. Талантливый художник верно схватил черты, удачно подчеркнув характерные особенности. У обоих противников были длинные черные бороды, спускавшиеся куда-то под стол. Надпись гласила: «Такими будут Алехин и Капабланка в конце матча».

— Острят насчет ничьих, — объяснил Диллетайн. — Художник показывал мне эту карикатуру, он рисовал в клубе…

— А знаете, дон Хосе, с бородой вы мне больше нравитесь! — воскликнула Кончита.

— Рад слышать, дорогая. Сегодня же куплю средство для ращения волос.

— Но почему они вам нарисовали черную бороду? — взялась актриса за Алехина. — Вы же блондин, вам больше подойдет небольшая русая бородка.

— Вам виднее, синьорита, — отшутился Алехин. — Это по вашей части — находить грим и подбирать, кому какую носить бороду.

«И рога тоже», — хотел добавить Диллетайн, но вовремя сдержался.

— А ведь действительно вы будете делать ничьи до самой старости, — уверенно заявила Кончита. — Сколько вы уже их сделали?

— Пока немного, — ответил за партнеров Диллетайн. — Четырнадцать.

При этом он подумал, что ей-то, Кончите, неплохо бы помнить счет в самом важном сражении Капабланки.

— После двенадцатой партии было восемь рядовых ничьих, — сообщил секундант Алехина.

— Ну вот видите, как много! И правда, у вас скоро отрастут бороды.

— Вот почему я и предложил доктору Алехину прервать матч, считать его ничейным. Через год можно сыграть новый, — безразличным тоном, обращаясь только к Кончите, произнес Капабланка.

Свою самую заветную мысль он высказал вскользь и в такой форме, будто она его ничуть не интересует. Чемпион мира еще ни разу не предлагал Алехину прекратить матч, но говорил так, чтобы облечь важное предложение в ничего не значащую шутку.

Кончита поняла, что легкость тона Капабланки напускная. Два рядовых поражения подорвали веру чемпиона в свои силы, и он не раз уже говорил Кончите, что, по-видимому, ему не удастся спастись. Хосе Рауль стал задумчив, в последние дни часто грустил. Несмотря на предсказания Кончиты, он перестал уже верить в благополучный исход матча и даже послал телеграмму своему другу — президенту Манхаттэнского шахматного клуба Финну с просьбой организовать через два года матч-реванш с Алехиным.

Кончита решила поддержать Капабланку.

— Эти бесполезные ничьи только вас изнуряют, — тоном жалеющей матери произнесла она. — Бедный дон Хосе, он даже заснул во время шестнадцатой партии.

— Спать-то спал, да все видел, — засмеялся Алехин. — Как проснулся, так сразу разменял все фигуры.

С минуту за столом царило молчание.

Кончита решила еще раз вернуться к щекотливому вопросу.

— Так что же, кончаем матч? — обратилась она к Алехину. — И такой закатим праздник, на весь Буэнос-Айрес! Весь театр «Бата-клан» будет танцевать на банкете.

— Ради этого я согласен сделать все что угодно, — отшутился Алехин.

— Я тоже не возражаю, — присоединился чемпион мира.

— Прервать, конечно, можно, — продолжал Алехин, решив выяснить намерения своего противника. — А когда играть снова?

— Через год можно встретиться вновь, — предложил Капабланка. — Только на этот раз нужно будет подумать о ничьих. Может быть, проще ограничить число партий в матче?

— Я думаю, лучше доиграть до конца этот матч, — немного подумав, произнес Алехин. — Боюсь, мы с вами не скоро договоримся, и у нас действительно вырастет борода, пока мы еще раз встретимся. Пусть уж она вырастает от ничьих!

Этот решительный отказ Алехина создал напряженность за столом. Капабланка сразу умолк, перестала шутить и Кончита. К счастью, обед к этому времени кончился и можно было расходиться. Алехин и Диллетайн попросили разрешения подняться из-за стола и, распрощавшись, ушли.

Кончита видела, как сильно расстроился Капабланка. Да и у нее самой, пожалуй, впервые за все время матча появилось ощущение, что дон Хосе не сможет удержать титул, она уже не верила в собственные предсказания. И сердце ее не обманывало: ближайшее будущее принесло Капабланке новый чувствительный удар.

— Должен признаться: я изменил свое мнение о Капабланке. Он более достойный боец, чем я предполагал.

Слова Ласкера удивили Ауеса. Слишком уж часто ему приходилось слышать неодобрительные отзывы своего соотечественника об игре кубинца. Ему хорошо была известна давняя ссора между ними. Он подумал: Капабланка скоро потеряет звание чемпиона мира, и, может быть, поэтому Ласкер стал к нему более снисходителен, простил прошлые высокомерные высказывания и статьи.

— Я говорил, что Капабланка легко деморализуется после проигрыша, что он нестойкий боец — продолжал Ласкер. — Это было правильно: постоянные удачи, успех его избаловали. Но вот кубинец проиграл подряд две партии, одиннадцатую и двенадцатую. Под угрозой оказался титул шахматного короля. И, к чести Капабланки, в этот момент он преобразился. Его замечательные природные способности, огромный талант — все было мобилизовано для спасения матча. Не вина кубинца, что ему не удалось ничего сделать — таким великим оказался его противник!

— Но, доктор, не рано ли вы хороните Капабланку? Его дела не так уж плохи, — запротестовал Ауес. — Счет пока четыре — три, кубинцу нужно выиграть одну партию, и счет уравняется.

— Нет, дело его безнадежно. Посмотрите последние партии матча, и вы убедитесь, что песенка его спета.

— Как раз это-то меня и не убеждает. Да и не только меня — многие теперь, как никогда, верят в звезду Капабланки. Ну давайте посмотрим: двадцать девятую партию он выиграл, в двадцать седьмой лишь грубый просмотр не дал ему возможности довести до победы прекрасно игранную партию. А в тридцать первой! Вы же сами только что сказали: случайная ничья, позиция Алехина была проигрышной. Вот как сейчас играет Капабланка! А что Алехин? Он выиграл последний раз три недели тому назад, с тех пор ничего не может сделать.

— Дорогой мой, все это видимость. Вы смотрели матчи равных по силе боксеров? Иногда в седьмом или восьмом раунде один из бойцов наносит противнику сильнейшие на вид удары. Кажется, вот-вот они приведут к концу боя, к победе. Но знаток только сокрушенно качает головой — его такие удары не обманут. Потому что эти удары мягки, как вата, их наносит боец, совсем измотавшийся. Противник только потому и допускает их, не уклоняется, что знает их безвредность. А сам спокойно ждет случая провести решающий удар — нокаут.

— В шахматах нокаутировать не так-то просто, — запальчиво возразил Ауес. — Можно ждать нокаута и за это время проиграть несколько партий.

— Я говорю примерно, — согласился Ласкер. — Конечно, разница между боксом и шахматами огромная, но есть в этой аналогии и много верного. Вот посмотрите. Капабланка выиграл двадцать девятую партию. А как выиграл? Лишь после грубой ошибки Алехина, Но вы учтите, как замечательно защищался русский — это была изумительная оборона, только случайно не увенчавшаяся успехом. Знаете, что сказал один умный поклонник Капабланки? Он заявил: «После упущенной победы в двадцать седьмой партии я считал, что Капабланка еще сможет спасти матч, но после выигрыша им двадцать девятой я окончательно убедился, что дело его проиграно!» Блестяще сказано, с тонким пониманием психологии борьбы. И все же Капабланка герой, — продолжал Ласкер. — Вспомните, как он нападал на Алехина с тринадцатой по двадцатую партии. Какие интересные новинки применял, с какой изобретательностью играл дебюты. Казалось, вот-вот кубинец достигнет успеха, но ему противостоял настоящий гений. В критические моменты Алехин делал чудеса, спасал партии, которые никто не смог бы спасти.

— Э, доктор! Вы скромничаете. Уж кто-кто, а вы-то по спасению трудных позиций навсегда останетесь непревзойденным.

— Это было давно, а теперь играют по-иному, — не принял похвалы экс-чемпион. — Знаете, какая еще партия расстроила Капабланку? Семнадцатая. В ней он делал все, что нужно: разбил неприятельские пешки, готовился собирать урожай. А Алехин на его технику отвечал выдумкой, да еще какой выдумкой! «Если уж я не смог выиграть эту партию, — заявил тогда Капабланка, — то я не выиграю матча».

— Я смотрю, вы следите за матчем, читаете все, что о нем пишут, — удивился Ауес. — Вы же сказали, что совсем бросили шахматы.

— Мало ли что я сказал. А слежу за матчем, очевидно, потому, что все еще шахматист.

В это время пришел Земиш. Он сообщил, что, судя по аргентинской печати, напряжение там достигло небывалого уровня. Североамериканцы все еще держат сторону своего любимца, но аргентинцы уже покорены искусством русского. Оба противника изрядно устали — еще бы: уже сыграно больше тридцати партий! Все ждут со дня на день окончания матча.

— Да, матч скоро кончится, — согласился Ласкер. — Алехин обращается с кубинцем, как с прирученным львом. В тридцать первой партии он дал ему все возможное для победы, но Капабланка не сумел выиграть. Воля Алехина одержала победу, дело кубинца проиграно!

— Признайтесь, доктор, а ведь вам жалко Капабланку! Талантливый шахматист.

— Это настоящий шахматный гений! По силе интуиции, по умению быстро схватывать позицию и намечать верный путь игры Капабланке нет равных и не скоро будет. Но талант его распылился в серии легких успехов. Когда-то он был превосходным шахматистом — полным неистощимого огня, пламенной энергии, напора…

— Все это было, а теперь он скоро будет экс-чемпионом мира, — печально заметил Земиш.

— Природа дала Капабланке могучий темперамент и неистощимую фантазию, — патетически произнес Ласкер. — Но он подавил в себе эти дары горячего южного солнца ради расчетливой техники. И теперь шахматная Немезида уготовила ему жестокое возмездие.

— Мама миа! — воскликнул доктор Кастилио, войдя в клуб. — К вам сюда невозможно пробраться! Вы знаете, — обратился он к Надежде Семеновне, — иду в клуб — не пускают. Я им говорю: «Я доктор, лечу Алехина и Капабланку». А они смеются. «Капабланке, — кричат, — никакая медицина уже помочь не может, а Алехин и без врачей справится!»

Надежда Семеновна со своего места видела сквозь стеклянные двери, как волнуется у входа толпа, как яростно набрасываются болельщики с расспросами на каждого выходящего из клуба. Да и в самом турнирном помещении сегодня было тесновато, никогда до сих пор, даже в дни самых боевых встреч, не толпилось столько народу.

Все считали, что матч скоро кончится. Вчерашняя тридцать четвертая партия была отложена в тяжелой позиции для Капабланки, хотя некоторые рьяные сторонники кубинца еще надеялись, что техника его восторжествует и ему удастся спастись. Выиграй Александр эту партию, матч будет окончен. Такая нужная, долгожданная шестая победа!

Последние дни Надежду Семеновну буквально осаждали зрители, и это всеобщее внимание утомляло ее, нервная обстановка последних дней заметно подорвала ее силы: она осунулась, стала раздражительна. И как было не волноваться!

После двадцати одной партии Саша одержал четыре победы, Капабланка — две. Казалось, все в порядке: Саше нужно выиграть всего две партии, чтобы стать чемпионом. И вдруг он проигрывает двадцать девятую! Какую горечь пришлось испытать Надежде Семеновне! Хорошо хоть тридцать вторая партия досталась Саше, теперь лишь одно решающее очко отделяет его от заветной цели.

Днем перед доигрыванием тридцать четвертой и, может быть, последней партии она спросила мужа:

— Как дела?

Он ответил:

— Должен выиграть, хотя и не без труда.

Саша даже не так уж долго анализировал отложенную позицию.

— Такие положения нужно решать за доской, — сказал он. — Все равно в домашнем анализе всего не увидишь.

В этой решающей позиции у Алехина была лишняя пешка. Вот она висит на демонстрационной доске, эта маленькая картонная фигурка, а сколько с ней связано горя и радости, сколько сердец она заставляет сейчас биться учащенно! «Исчезни она сейчас, — с ужасом подумала Надежда Семеновна, — допусти Александр просмотр, жизнь для Капабланки вновь будет полна счастья, надежд на спасение матча, удержание звания чемпиона… А Саша потеряет вместе с этим кусочком картона все, к чему стремился всю жизнь, чему отдал силы, здоровье, расстроенное в бессонных ночах. Как все-таки странно устроен мир!»

Но она и не думала исчезать, эта лишняя крайняя пешка. Она прочно вцепилась в белый квадрат и даже попыталась немного продвинуться вперед на соседнее черное поле. «Вперед к счастью, сеньора Алехина!» — сказал Паулино об этом продвижении и вскоре еще более обрадовал Надежду Семеновну, принеся сообщение о том, что на доске разменены ферзи. Теперь победа Алехина не за горами. Надежда Семеновна чувствовала это и по настроению публики. В клуб прибыли важные лица, перед которыми расшаркивались администраторы. «Представители нашего президента, — сообщили Алехиной. — Приехали поздравлять нового чемпиона с победой!»

Сердце Надежды Семеновны радостно забилось. Господи, неужели вправду конец мучениям, желанная шестая победа, выигрыш матча? Скорее бы уж!..

Но время шло, а Капабланка не сдавался. Он, видимо, решил упорно бороться до конца, использовать малейший шанс. Вдруг Надежда Семеновна испугалась — крайняя пешка Саши, за которой она так следила весь вечер, исчезла. Неужели что-нибудь просмотрел?! Однако Паулино успокоил ее, сообщив, что за отданную пешку сеньор Алехин получил целых две на другом фланге. Правда, пешки разбиты, но, к счастью, король противника далеко, и Алехин должен вот-вот победить.

Напряжение в клубе достигло предела. Комнаты переполнились зрителями, репортерами, фотографами. Привезли даже киноустановку, чтобы снять на пленку момент передачи высшей шахматной власти. С минуты на минуту ждали конца исторической битвы. Все боялись пропустить этот важный момент. Знатные гости ушли наверх за перегородку, наиболее рьяные зрители залезли на верх лестницы и стояли там, ожидая капитуляции кубинца.

«Ждут низвержения старого чемпиона мира, горят желанием поздравить нового, — подумала Надежда Семеновна. — Даже не скрывают своего восторга. Таковы люди; их пленяет только успех. Как жестоко это по отношению к Капабланке! Но ничего не поделаешь, такова жизнь».

Ей стало жаль кубинца: в последние дни добрая женщина не раз замечала в его глазах печаль.

Вдруг по рядам зрителей пробежал рокот. «Не просмотрел ли Саша чего?» — по привычке подумала она в первую минуту. Но ее успокоили: Капабланка заявил судье, что хочет отложить партию. «Смена власти» была перенесена на завтра.

Вскоре появились партнеры. По лицу Александра Надежда Семеновна поняла, что победа у него не вызывает сомнений.

— Как, вы думаете, закончится партия? — обратился какой-то корреспондент к Капабланке.

— Полагаю, что Алехин должен выиграть, — ответил Хосе Рауль.

Все внимание теперь было сосредоточено на Алехине. Аргентинцы, когда-то мало верившие в его победу, ныне старались с лихвой исправить свою ошибку пылким выражением чувств. Его поздравляли, корреспонденты засыпали его вопросами, на которые он не отвечал, — партия еще не кончена. Фотографы мучали его бесконечными снимками, десятки рук зрителей тянули к нему книги, блокноты, клочки бумаги: каждый хотел иметь автограф будущего шахматного короля.

А в это время Капабланка — поверженный кумир — был покинут даже своими самыми пылкими почитателями. Чемпион мира всего на одни сутки — кого он мог теперь интересовать!

«Шахматная машина!», «Непобедимый чемпион всех времен», — вот тебе и «непобедимый»! «Разгромлен, уничтожен, разбит вдребезги!..», «Так ему и надо!..», «Ура Алехину!»

Когда Капабланка уходил из клуба вместе с Кончитой, толпа безмолвно расступилась перед ними. С таким холодным любопытством пропускают на эшафот обреченного на казнь, жить которому осталось считанные минуты.

В отеле Алехин расставил на своих любимых шахматах отложенную позицию. Фигур-то всего шесть: по королю, ладье и две белые пешки. Проверив элементарные варианты, он вскоре махнул рукой: «Чего тут смотреть! Две лишние пешки. Играть дальше смешно».

— Вот и все! — вслух произнес счастливый победитель. И надолго задумался, вспоминая свой большой и трудный путь.

Позади — четверть века турнирной жизни. Миновали огорчения неудач, терзания творческих мук. Вспомнился московский дом в Плотниковом переулке и старый дуб в садике. Именно здесь, под этим дубом, он придумал множество интересных новинок. Потом война, голодная Москва, первый чемпионат Советской России… Вспомнил, как уезжал из России за славой и свои неустанные попытки добиться матча с чемпионом мира. Вот и конец мученьям — теперь он на самой вершине; то, к чему стремился всю жизнь, достигнуто!

Взгляд Алехина задержался на старинных шахматах, когда-то подаренных бабушкой. На миг ему показалось, будто белые пешки радостно улыбнулись своими круглыми полированными мордочками, а черная ладья, только что воевавшая на стороне Капабланки, смущенно покачала резной головой: «Что я могла поделать? Так уж получилось!»

Аккуратно сложив вдвое — ящичек, внутри которого так и остались стоять фигуры в позиции отложенной партии, Алехин прошел в комнату жены.

— Я поздравляю вас, Наденька, — официальным тоном обратился он к супруге. — Мы победили.

На следующий день Алехин с Надеждой Семеновной с трудом пробрались в клуб: толпа, казалось, и не уходила со вчерашнего вечера. Да и в самом помещении клуба было все то же, что и вчера: те же лица, та же демонстрационная доска, на ней та же позиция. Праздник просто был перенесен на один день позже.

Алехин ушел наверх, с ним секундант, судья матча, важные персоны. Пора было начинать доигрывание, но Капабланка не появлялся.

«Еще несколько минут, — подумала Надежда Семеновна, — и громкий титул чемпиона перейдет к Александру. Его будут именовать сильнейшим шахматистом мира, он будет шахматным королем».

…Утром она спросила Сашу, как объявляют нового чемпиона мира, как происходит вся церемония?

Он улыбнулся.

— Не знаю, я еще ни разу не был чемпионом мира. Испытаю, тогда скажу.

Однако затем рассказал, что по существующей традиции старый чемпион, как бы передавая невидимую шахматную корону своему преемнику, обычно провозглашает:

— Ура в честь нового чемпиона мира!

Так сделал Стейниц, когда проиграл матч Ласкеру, так же поступил и Ласкер, когда передавал «власть» молодому Капабланке.

— А Капабланка тоже сегодня так сделает? — не удержалась и спросила Надежда Семеновна.

— Не знаю, — ответил Александр. — Это его дело.

…Прошло уже около часа с момента, назначенного для начала доигрывания, а Капабланки все не было. Организаторы удивленно пожимали плечами, взволнованно сбегали вниз, снова устремлялись наверх, чтобы успокоить не столь Алехина, сколь важных чиновников, теряющих драгоценное государственное время.

Надежда Семеновна подумала, что Саша теперь волнуется, и решила нарушить правила — все равно последний раз! Поднявшись на второй этаж, она зашла за стеклянную перегородку и приблизилась к Александру. В этот момент в зал вбежал посыльный, в руке его было письмо Капабланки, адресованное Алехину.

«Я сдаю партию и желаю вам счастья в звании чемпиона мира. Мои поздравления вашей супруге».

У сломленного Капабланки не хватило мужества на традиционное «ура».

В ту же секунду Александр потонул в толпе людей, спешивших поздравить его с победой. Надежда Семеновна долго не могла добраться до Саши — он исчез в неистовом вихре восторга. Его обнимали, целовали, хлопали по плечу. Все, кто только мог, прибежали снизу — теперь уже правила не действовали. Десятки фотографов осаждали Алехина, чтобы разослать во все концы мира портрет нового шахматного короля. Репортеры спешили взять у него интервью, операторы лихорадочно снимали бурную шахматную коронацию.

Только через полчаса Алехин с женой могли спуститься вниз. У самой двери Надежда Семеновна вдруг заметила, что у Саши расшнуровались ботинки. «Господи, ничего нельзя доверить, — подумала Надежда Семеновна. — Один раз сам покупал шнурки и то взял раза в два длиннее». Она хотела сказать об этом Александру, но он уже открывал наружную дверь.

В ту же секунду десятки людей бросились к Алехину с возгласами восторга и оттеснили его от Надежды Семеновны. Вдруг она увидела, что Саша начал подыматься над головами толпы и в следующий миг взлетел на воздух. Шумная, бурлящая толпа восхищенно приветствовала нового чемпиона мира. За пятнадцать тысяч километров от родины, на другом конце земного шара аргентинцы славили русский шахматный гений.

Толпа с каждой минутой увеличивалась и медленно плыла по широким улицам аргентинской столицы.

Сквозь слезы радости, застилавшие глаза, Надежда Семеновна видела нелепую, согнутую пополам фигуру Александра. Каждый раз, когда он взлетал вверх, его русые волосы поднимались над головой, как у клоуна в цирке; при этом развязавшиеся черные шнурки забавно вскидывались вверх, словно маленькие юркие змейки.

— Саша, шнурки, Саша! — крикнула Надежда Семеновна, но ее слова потонули в многоголосом крике ликования.

ТРИ КОНЯ

До начала большого международного турнира оставалось две недели. Шла напряженная подготовка: изучались будущие противники, проверялись планы грядущих сражений, изобретались новые варианты. Каждая минута была у меня на счету, все, что не относилось к турниру, было забыто, отставлено в сторону. Понятно: историческая встреча сильнейших, важнейший этап в борьбе за звание чемпиона мира!

Именно в один из таких горячих дней меня позвали к телефону.

— Здравствуйте, гроссмейстер! — послышался в трубке знакомый голос инструктора лекционного бюро.

— Здравствуйте.

— Как идет подготовка?

— Спасибо.

Я с трудом скрывал свое недовольство тем, что меня оторвали от занятий.

— К нам здесь товарищ приехал из кавалерийской части. Просит вас выступить в лагере.

— Что вы! Разве сейчас до выступлений?

— Я ему так и говорил, а он свое: позвоните.

— Нет, нет! Никаких выступлений!

— Хорошо. До свидания, — сказал инструктор и вдруг добавил: — Одну минуточку…

В телефонной трубке послышался другой голос Это был высокий звонкий тенор, от которого мембрана временами дребезжала.

— Здравствуйте, товарищ гроссмейстер. Ефрейтор Пенкин у телефона. Очень просим приехать.

— Не могу. Я очень занят.

— Хоть на часок. Наши бойцы так за вас болеют!

— Спасибо. Передайте им мою благодарность. После турнира обязательно приеду.

— Мне ребята сказали: без вас не возвращаться. Сеанс-то небольшой, досок сорок.

— Вот так небольшой! — воскликнул я.

— Сделаем меньше, — обрадовался ефрейтор, почувствовав в моем ответе возможность уступки. — Только приезжайте, мы вас встретим, все будет хорошо.

— А куда ехать-то? — неосторожно спросил я, и это было началом отступления.

В погожее воскресное утро я с трудом втиснулся в переполненный вагон электрички. Все места на скамейках были заняты: широкие сдобные молочницы дремали, опершись на пустые бидоны, надвинув на глаза цветные ситцевые платки; семейные пары с голосистыми выводками заботливо пересчитывали бесконечные свертки, заготовленные для лесной прогулка Пришлось кое-как пристроиться в узком проходе и полчаса стоять в позе, которую вряд ли смог бы придумать самый изобретательный скульптор. Рядом со мной оказались двое влюбленных, но их только радовала теснота.

В вагоне было жарко, душно. Всю дорогу я ругал себя за то, что поехал; ругал инструктора за то, что тот позвонил; ругал Пенкина за его настойчивость; доставалось и домашним за их совет надеть шляпу и новые ботинки на каучуке: а вдруг пойдет дождь!

«Зачем поехал, дурак! — с досадой твердил я себе. — Все отдыхают, идут гулять, а ты нашел себе дополнительную работу. Нашел время ехать — в момент, когда нужно экономить каждую крупицу сил, заботиться о сохранении спортивной формы. Вернусь обратно в Москву», — не раз решал я, давая себе слово выйти из поезда на следующей остановке. Но когда приближалась станция и часть пассажиров освобождала вагон, дышать становилось легче, и я ехал дальше.

На дачной платформе назначенной мне станции расхаживал коренастый, прожаренный на солнце солдат. Новая гимнастерка на нем была натуго перетянута кожаным ремнем. Под мышкой он держал деревянную шахматную доску — явные позывные прибывшему гроссмейстеру.

— Разрешите идти? — по-военному коротко спросил боец, когда я подошел к нему.

— А это далеко?

— Нет! Километров восемь, — успокоил меня солдат.

— Ого! — не удержался я.

— У нас есть транспорт, — сообщил солдат и повел меня в конец платформы.

Там, где кончался деревянный настил и начинался низкорослый кустарник, стоял большой породистый конь, привязанный к телеграфному столбу. Лоснящаяся, до блеска вычищенная гнедой масти шерсть отсвечивала на полуденном солнце игольчатыми бликами; ровно постриженная грива мягко свисала сбоку стройной, упругой шеи. Видимо, специально к моему приезду на обеих сторонах мощного крупа лошади шерсть была зачесана ровными квадратиками, образуя правильные клетки шахматной доски.

— Садитесь, — предложил мне солдат, жестом приглашая вскочить в новенькое кожаное седло.

Легко сказать: садитесь! А если это делается первый раз в жизни? Ему хорошо говорить — садитесь, но ведь для этого нужно достать ногой до стремени, а оно почти на уровне твоих глаз. Конь-то гигант, а ты… да что там говорить! Садиться! Ну, положим, как-то взберешься в седло, сядешь, а потом? Лошадь начнет шагать, а ты? Что с тобою будет? А если побежит?!

Огромное красноватое туловище коня обдавало меня жаром и со всех сторон загораживало горизонт. Подавленный, в нерешительности стоял я, примериваясь к гиганту. Рядом с ним я казался себе ничтожным и маленьким. Как можно управлять такой громадиной? Вмиг сбросит под ноги и растопчет, как букашку.

— Я лучше пешком, — тихо сказал я солдату, стараясь не смотреть ему в глаза.

Солдат взял коня под уздцы и зашагал вперед, показывая дорогу.

Мы пошли по обочине пыльного проселка, пересекая то широкое поле, то заросли кустарника, то маленький лес. Я пытался заговорить со своим спутником, но, видимо непривычный к разговорам, он отвечал односложно, а то и совсем отмалчивался. В конце концов я отстал — мне не под силу был темп, предложенный натренированным бойцом. Ведя под уздцы лошадь, солдат вскоре ушел далеко вперед. Временами он совсем скрывался среди кустов, и только его шахматная доска на зеленом фоне служила мне хорошим ориентиром.

Вскоре я пожалел, что отказался ехать на лошади: от непривычной ходьбы в новых ботинках заболели ноги. Крахмальный воротник мучительно сжимал шею. Мне было жарко, хотя я и снял пиджак; полуденное июньское солнце с каждой минутой все сильнее жгло пересохшую землю. Где-то высоко в небе надоедливо тянул свою трель жаворонок, в тени кустов то и дело появлялись рога жующей коровы или полусонная морда дремлющего пса. Эти встречи еще более затрудняли мой путь: каждый раз приходилось описывать большую петлю вокруг опасного животного.

Мы прошли всего с километр, а у меня уже не было сил идти дальше.

— Товарищ боец! — позвал я, улучив момент, когда он стал мне виден.

Солдат обернулся и, не выпуская из рук повода, зашагал с конем мне навстречу.

— Попробуем, — предложил я, жестом указывая на спину гнедого.

Солдат, огляделся вокруг, нашел самую высокую кочку и, молча подталкивая меня, заставил взобраться на возвышение. Затем, все так же не говоря ни слова, он подвел коня и поставил его левым боком ко мне. Теперь моя голова помещалась выше седла, и я мог уже легко заглядывать через спину лошади. Это придало мне уверенности. «И князю другого коня подвели», — тихо замурлыкал я про себя пришедшую в голову строку из «Вещего Олега».

С минуту я медлил, обдумывая ход, могущий вызвать неприятные последствия. Тщательно обсудив в мыслях весь план своих дальнейших действий, я приступил, наконец, к его выполнению. Вдев левую ногу в стремя и несколько раз покачавшись туловищем из стороны в сторону, я вдруг сделал правой ногой отчаянный рывок по направлению к хвосту лошади. Я вложил в этот прыжок столько желания и силы, что в какой-то миг испугался: вдруг перелечу через спину коня? На деле же я всего лишь больно пнул коленом в бок беззащитное животное. Конь вздрогнул и обиженно отпрыгнул в сторону, солдат с трудом удержал его.

Удачный опыт прибавил мне храбрости.

— Давай еще раз! — крикнул я солдату. Тот снова подвел коня к кочке, и мы опять заняли исходную позицию.

Во второй раз я целился точнее, да и мой прыжок был сильнее первого. Проделав загадочное антраша, я на секунду вознесся над широкой спиной лошади и… грохнулся животом и грудью на что-то мягкое и теплое. Очнувшись от удара, я сразу не смог сообразить, что произошло. Моя левая нога запуталась в стремени, в то время как правая лежала горизонтально на скользкой спине лошади. Моя живописная поза напоминала не то грешника, распятого на кресте, не то опытную балерину, когда она крутит тридцать два фуэте. Однако и эта позиция не была прочной: с ужасом я вдруг заметил, что моя правая нога медленно скользит вдоль хвоста лошади, туда, где, готовые все измять и сокрушить, страшным оружием ощетинились кованные железом копыта. Гнедой, готовясь отомстить мне за удар коленом в бок, самодовольно закинул голову назад. Оскалившись, он с усмешкой глядел, как международный гроссмейстер медленно ползет навстречу своей гибели, уничтожая по пути шахматные клетки, заботливо выписанные на шерсти любителями этой мудрой древней игры.

Я уже готовился бесславно закончить свою карьеру под копытами, как неожиданно пришла помощь. Мои упражнения, очевидно, надоели солдату; преодолев смущение и свою природную застенчивость, он вдруг дал мне сзади такой сильный толчок, что я как перышко взлетел вверх и сразу занял нужную позицию в седле. Сам испугавшись собственной смелости, солдат тут же быстро зашагал вперед, лишь изредка оборачиваясь назад и убеждаясь в том, что вверенный ему почетный гость все еще возвышается над лошадью.

Мою дальнейшую судьбу облегчил догадливый гнедой. Сменив гнев на милость и поняв, наконец, с кем имеет дело, умное животное передвигалось теперь таким мягким и осторожным шагом, будто шло по раскаленному железу. После трудного пешего перехода я блаженствовал в седле: ноги не болели, мое возвышенное положение над всем окружающим наполняло меня чувством гордости. Плавно покачиваясь в такт шагам гнедого, я теперь смело проплывал мимо коров и псов — сверху они уже не казались мне страшными. Все вокруг стало мне близким и милым: и эти маленькие кустики, и дорога, клубами пыли заметающая мой след, и эти жизнерадостные пташки, весело щебечущие в небе.

Хотя я теперь ехал на лошади, а солдат шел пешком, порядок нашего следования не изменился. Солдат вновь шагал далеко впереди, выбивая каблуками из сухого травянистого грунта маленькие клубы пыли. Это показалось мне оскорбительным, и я решил ускорить свое передвижение. Какой же русский не любит быстрой езды?! Заглянув в лиловый глаз коня, я ткнул его каблуком в правый бок. Реакция была мгновенной: в глазу вспыхнул гнев, конь заволновался, запрыгал и перешел на рысь. При этом широкая спина его начала так неистово колыхаться, а сам я так подпрыгивал в седле, что, напуганный новой неожиданной опасностью, я упал на шею коня, обнял его, начал гладить, ласкать, шептать ему ласковые слова. Это подействовало: так же внезапно, как они начались, прыжки вдруг сразу прекратились.

Теперь я решил больше не рисковать — хватит экспериментов! — и старался держать ноги подальше от боков лошади, чтобы — упаси бог! — не коснуться каблуком того места, где у нее переключаются скорости. Все пошло вновь нормально, но, увы, лишь на короткое время. Беда, видно, решила в этот день не оставлять меня. Любуясь проплывающим мимо пейзажем, я вдруг почувствовал, как седло и бока лошади стали жечь меня сначала еле заметным, затем все более сильным огнем. Мигом я вспомнил все, что слыхал и читал когда-то о кавалеристах: как они страдают после длинных переходов, как специально закаляются, обливаясь даже зимой ниже пояса ледяной водой прямо из колодцев. Я никогда не готовил себя подобным образом к кавалерийским рейдам, и вот теперь это упущение сказалось. Я пробовал вставать на стремена, подкладывать ладони между седлом и своим телом — ничего не помогало. Эти вихляния лишь ухудшали мою участь, и вскоре места соприкосновения с лошадью горели, как от добротных горчичников.

— Что делать?! — тихо стонал я. — Что теперь будет?!

Помощи ждать было неоткуда, кругом ни души, солдат ушел далеко вперед, и я лишь с трудом изредка замечал вдали его мелькающую в кустах фигуру. Видимо, он полагал, что со мной все в порядке, и спешил предупредить бойцов, надеясь, что умный конь сам доставит меня к цели.

«Спрыгнуть! — мелькнула вдруг счастливая мысль. — Свалиться на землю и бежать, бежать подальше от этого ужасного животного, от этого огненного седла! Никогда больше в жизни не видеть ни одной лошади, не знать ничего, связанного с кавалерией!» Однако падать на ходу с высоты полутора метров тоже нужно уметь. И благоразумие перебороло боль.

«Остановить коня!» — пришло вскоре новое решение. Но как? «Очень просто, — быстро догадался я. Точно так же, как я заставлял его идти медленнее». Я обнял коня за шею и плачущим голосом попросил:

— Стой, милый! Стой!

Безуспешно. Конь почуял близость лагеря и, не поддаваясь уговорам, несся вперед, как торпеда. Это упорство взорвало меня.

— Тпру! — в бешенстве закричал я. — Тпру, проклятый!

Никакого впечатления. Может быть, вышколенный конь просто не понял этого древнерусского восклицания; возможно, что я при этом дернул поводья; только вместо того чтобы остановиться, рысак вдруг поскакал, и мне с трудом удалось его утихомирить.

Увлекшись переговорами с лошадью, я не заметил, что мы проезжаем мимо огромного дуба. Не успев пригнуться, я стукнулся головой о развесистый сук, при этом шляпа моя упала под копыта и через секунду исчезла в клубах придорожной пыли.

— Товарищ боец! Шляпа! — растерянно закричал я и сам не узнал собственного голоса. Если бы солдат был даже совсем близко, то и тогда он вряд ли услышал бы тихие сиплые звуки, вылетавшие из моего пересохшего горла. Последняя надежда рухнула, я был один, брошен всеми, оставлен на произвол судьбы. Спасения ждать было неоткуда.

Это были ужасные минуты, я страдал и от жары, и от одиночества, и от ожогов. Проклятое седло сжигало меня, испепеляющий огонь охватил все мое тело. Временами я впадал в забытье, и тогда, в эти короткие мгновения, мне, как счастливая гавань спасения, мерещились прохладная московская комната и низкий удобный диван.

Бойцы шумно и радостно встретили меня у въезда в лагерь.

— Ура, гросс!.. — начал было приветствие ефрейтор Пенкин, но вдруг осекся, пораженный моим видом.

В тот же миг улыбки исчезли с лиц встречавших, и они застыли, молчаливые и озадаченные.

Когда прошла растерянность первых минут, бывалые кавалеристы догадались, что произошло. Убедившись, что приехавший корифей шахматного искусства сам с коня слезть не может, солдаты дружно взяли меня за ноги и, приподняв над седлом, перенесли в вертикальном положении через круп лошади. Осторожно поставив на ноги тихо стонущего гостя, хозяева с опаской следили за его первыми неуклюжими шагами на земле.

— Вам хорошо бы теперь полежать, — участливо посоветовал Пенкин, взглянув на меня нежным взором заботливой сиделки.

Взяв под руку, он отвел меня в большую, просторную палатку, служившую, очевидно, красным уголком кавалерийской части. Ее темно-зеленые брезентовые стены были увешаны фотографиями, картинками, лозунгами. Лежа на самодельном диване, я увидел над головой красочный плакат с описаниями всевозможных методов джигитовки; однако меня уже мутило от всего, связанного с лошадьми, и я резко отвернулся. Ошеломленный всем перенесенным, я уже перестал ругать себя за несвоевременную поездку и, закрыв глаза, как моряк, закончивший бурное плавание, наслаждался твердой почвой.

Разбудил меня от дремоты басистый шепот.

— Что ты натворил, Пенкин? — послышалось из-за брезентовой стены, очевидно из соседней палатки. — Повредил гроссмейстера!

— Не говори, — охотно согласился Пенкин.

— А еще его болельщик, — окая, упрекал бас.

— Да разве я нарочно? — оправдывался ефрейтор.

— И что тебя дернуло коня взять? Машины, что ли, не было?

— Была, — отвечал Пенкин. — Это все Синявский виноват! — вскричал он вдруг. — «Прекрасно маневрируя конем, гроссмейстер ворвался в лагерь черных». Вот и «ворвался»! «Сманеврировал»! — перешел вновь на шепот ефрейтор.

Я так и не понял: была ли это наивность или тонкая насмешка.

— Это совсем другое дело, — серьезно пояснял собеседник Пенкина.

— Потом ты сам мне читал, как они ездили на мустангах в Южной Америке, — продолжал Пенкин.

— Значит, не он, значит, другие… — отвечал бас. — Хорош он явился, — пророкотал тот же бас после небольшой паузы.

— Не говори!.. Явился, меня аж слеза прошибла, — соболезновал Пенкин с хитрецой в голосе.

— Коня-то перепугал, коня жалко.

— Слезть не может! — подхватил Пенкин. — Хорошо, ребята смекнули, вытащили из-под него коняку!

— Шляпу отыскали?

— Принесли ребята. Шляпу потерял! Хорошо еще, что… — и дальше пошло такое, что я не решаюсь повторять даже наедине с самим собой.

Несколько минут за брезентовой перегородкой слышался приглушенный хохот, подогреваемый какими-то замечаниями, которые я, к счастью, не смог разобрать. Для лихих кавалеристов мои злоключения были, конечно, смешны и непонятны, и они простодушно посмеивались над забавным происшествием.

— Он теперь сидеть не сможет, а ведь ему мировых мастеров нужно обыгрывать, — послышался сквозь смешок все тот же бас.

— Стоя будет играть, — нашел выход Пенкин.

— А сеанс-то сможет дать? Он же и шага сделать не в состоянии…

— Даст! — самоуверенно заявил ефрейтор. — Поспит, покормим, душ организуем. Пойдет!..

И я действительно «пошел». Прежде чем начать сеанс, я рассказал бойцам о своих путешествиях по многим странам мира, о шахматных боях с мастерами всех континентов. Приятно было иметь таких слушателей. Прямо на траве, под открытым небом, в самых живописных позах расположилось более сотни любителей шахмат. Коротко постриженные, в солдатской форме, они были очень похожи друг на друга, и в то же время каждый был по-своему особый. Со всех сторон на меня устремились жадные, внимательные взоры, каждое мое слово вызывало живой отклик, каждая шутка встречалась искренним, жизнерадостным смехом. Правда, и здесь не обошлось без конфуза: начав рассказывать об укрощении диких мустангов в прериях Южной Америки, я вдруг увидел в глазах некоторых солдат такую хитрую усмешку, что сразу же перешел к рассказу о Венеции, где нет ни одной лошади, где все плавают на гондолах или ходят пешком.

Потом посыпались вопросы. Моих слушателей интересовало все: почему так редко играет Ботвинник, правда ли, что Смыслов поет в опере, а Керес любит теннис, почему Решевский не играет по пятницам. Ответы вызывали новый поток вопросов, и, казалось, выступлению моему не будет конца.

— Если гроссмейстер будет отвечать на все ваши вопросы, боюсь, он опоздает на международный турнир, — сказал, наконец, Пенкин, и это помогло.

Вопросы кончились, и мы приступили к сеансу одновременной игры.

В тени деревьев квадратным рингом поставили длинные столы и с внешней стороны скамейки для играющих. Как-то сразу вдруг, по команде, над столами появились тридцать стриженых голов. Мои противники положили на стол доски и быстро расставили на них шахматные фигурки. Можно было начинать игру.

Прежде чем ввести меня внутрь круга, Пенкин спросил:

— Как себя чувствуете, гроссмейстер?

— Отлично, товарищ ефрейтор! — по-военному коротко отрапортовал я, не в силах сдержать улыбку.

Играющие сидели тихо и неподвижно, у многих были карандаши и бумага. Они записывали ходы, чтобы назавтра разобрать на досуге все перипетии боя. Вели они себя за игрой по-разному. Одни молчали, задумавшись над шахматной доской и не замечая ничего вокруг; другие бурно реагировали на каждый сделанный мною ход: вскакивали с места, обращались с вопросами к соседям, к стоящим сзади товарищам. Постепенно обстановка накалилась: отовсюду слышались замечания, советы, возгласы недовольства. Наиболее бурно реагировали добровольные консультанты — те, кому не удалось сыграть и кто, стоя сзади играющих, спешил помочь добрым советом.

Часа через три закончились почти все партии. Двое бойцов у меня выиграли, четыре партии) кончились ничьей. Дольше всех держался Пенкин. Как организатор, он куда-то часто отлучался и пропускал ходы, к тому же, хотя он сам играл и не очень сильно, вокруг него было больше всего консультантов. Мои дела в этой партии сложились неважно — проходная пешка черных достигла уже предпоследнего ряда и грозила стать ферзем.

— Сдавайтесь, гроссмейстер! — радостно предложил мне ефрейтор.

К вечеру я уже немного отошел, забыв про свои дневные невзгоды. Дружная семья бойцов относилась ко мне с искренней простотой и такой заботой и предупредительностью, что к концу сеанса я уже весело шутил со своими противниками и ничуть не сокрушался, что приехал сюда. Подумаешь! В конце концов потеря времени небольшая, а отвлечение от занятий полезно.

В безвыходном, казалось бы, положении против Пенкина я неожиданно нашел хитрейший маневр: мой конь с шахами промчался через всю доску и в последний момент уничтожил грозную пешку противника. Сдаваться пришлось Пенкину.

— Я ж вам говорил, он мастер управлять конем! — радостно объявил своим коллегам ефрейтор, ничуть не расстроенный поражением. — Ишь, как скакал!

Поздно вечером четверо бойцов провожали меня на станцию. На сей раз мы ехали в открытой машине. Земля, накаленная за день, еще не успела остыть, и воздух, ударявший в лицо, был теплым и мягким. Сильные автомобильные фары ярко освещали дорогу, тени деревьев по сторонам казались сказочными и таинственными. Непрошеные гости, мы грубо нарушали тишину и покой ночного леса: то в желтую полосу луча попадался притаившийся в кустах заяц, то разбуженная птица, трепеща крыльями, спешила спрятаться в темноту.

На платформе перед приходом пригородного поезда я заметил, как Пенкин отзывает по очереди своих товарищей в сторону, и до меня донеслись его приглушенные вопросы:

— А может быть, неудобно? Не обидится?

В последнюю минуту перед расставанием он сунул мне в руку какой-то сверток и сказал:

— Это от ребят. Только не обижайтесь. Спасибо, что приехали.

В полутемном вагоне я рассмотрел подарок. К желтой полированной доске был прикреплен барельеф головы коня. Резьба по дереву была мастерской: волнистая грива, раздувающиеся ноздри, горящие глаза. Все это было покрыто черным лаком и бросало отблески от фонарей, проносившихся в окнах вагона. Я вспомнил, что видал точно такие же барельефы в палатках лучших бойцов. Внизу, под фигуркой коня, вырезаны слова: «Отличнику кавалерийской подготовки». На моем, кроме того, тушью написано: «На память о встрече».

Так в этот полный приключений день я неожиданно получил звание отличника верховой езды. И теперь меня часто беспокоит мысль: нужно ведь как-то оправдать оказанное доверие. И я твердо решил еще раз сесть на лошадь. Куда ни шло! Будь что будет!

«СИНКВЕНТО»

В детстве я мечтал увидеть миллионера. Он рисовался мне то стройным благородным красавцем, то маленьким хитрым мужичком, всегда готовым выкинуть какой-нибудь презабавный фортель. Первое шло от графа Монте-Кристо с его поступками во имя добра и справедливости, второе — от рассказов матери.

— Как сейчас помню, я еще девчонкой была, — начинала обычно мать, забыв, что мы уже раз двадцать слышали ее рассказ. — Иду это я по улице, снег валит мокрый-премокрый. Слышу, сзади догоняет меня пролетка, оборачиваюсь, а в ней мужик бородатый, в стельку пьяненький. «Стой! — кричит мне. — Поди сюда!» Подхожу, перепугалась, дрожу вся. «Тебя как звать?» — «Анюта». — «Вот что, Анюта: на тебе кошелек, иди по улице, раздавай всем по пятиалтынному. Раздашь, завтра приходи ко мне я тебе еще денег дам. Поняла?» — «Поняла», — отвечаю, а сама как кленовый лист дрожу. Отдал кошелек. «Гони! — кричит кучеру и, когда уже тот тронулся, спрашивает: — А куда приходить-то, знаешь?» — «Не знаю». — «Ну и дура! Я Ваныкин, купец Ваныкин». И умчался.

Стою это я, перепугалась, шага ступить не могу. Раздавать или нет? И денег жалко, и боюсь — вдруг увидит, догонит. Думала, думала и решила: пойду домой. А мать моя и говорит: «Так он и даст тебе денег, держи карман шире! Это ему, пьяному, море по колено, а завтра трезвый жадюга жадюгой будет!» Так и не раздали мы денег, хоть сами в сытости две недели пожили.

И от других я наслышался о чудачествах тульского миллионера. Как-то увел он всех извозчиков от Большого театра в Москве. Важные господа вышли из театра — извозчиков-то нет! Пусть знают купца Ваныкина! В другой раз скупил все билеты и один сидел в пустом зале оперетты. Много куролесил богатый туляк, но дорого обошлись ему забавы. Однажды пьяный уснул на улице и обморозил обе ноги. Пышно хоронил он свои ампутированные ноги.

«Вы идите вперед, — пьяно рыдал он над собственным гробом, — а я приду за вами».

Шли годы, а живого миллионера я так и не встречал. Откуда его взять — родился я «поздно», в Туле и Москве миллионеров давно уже не было. А где они есть? Только когда я стал выезжать за границу, появились шансы увидеть обладателя миллионов. Но и тогда мне долго не везло: попался было один итальянский граф, потом испанский маркиз, но все не то! Бедные, разорившиеся, куда им до миллионера! Тот, Ваныкин, совсем другое дело! Еще бы, миллион, тысяча тысяч! Размах, широта — вот что такое миллионер. Интересно посмотреть! А где? Уже чиновники более десяти стран поставили отметки на моем паспорте, а миллионер мне все еще не попадался. Я уже начал было отчаиваться, как вдруг…

Достать билеты было невозможно. Мы с Паулем Кересом побывали уже в пяти кинотеатрах, но всюду кассир сокрушенно разводил руками — нет! В одном оказались билеты, но в первый ряд. Это что ж, ноги героев, больше ничего на экране не увидишь. Пришлось отказаться. Усталые, разочарованные, брели мы из одного кинотеатра в другой, но лишь затем, чтобы вновь потерпеть неудачу.

— Какая досада: единственный свободный вечер, и никуда нельзя попасть, — ворчал я на друга и на этот неуютно устроенный мир. — Собрались один день отдохнуть, и ничего не получилось.

Мы, наконец, махнули рукой на кино.

— Что делать? Раз некуда идти, поужинаем и пойдем спать.

С трудом выбрались мы с улицы Лаважо. Мимо нас текла пестрая толпа, захватившая всю улицу, и тротуары, и мостовую. Летним вечером весь Буэнос-Айрес выходит подышать прохладным воздухом, особенно приятным после изнуряющего жаркого дня. Мужчины — в неизменных пиджаках: этого требуют неписаные законы приличия аргентинской столицы, зато их спутницы, казалось, задались целью полностью использовать то право, которого лишены мужчины: они носили на себе самое легкое одеяние, какое только можно себе представить, однако детали их туалета были тщательно продуманы и выгодно подчеркивали самые привлекательные линии фигуры.

Мы направились в «Трампесон» — ресторан на улице Кожао, пользующийся большой популярностью среди приезжающих в Аргентину, может быть, потому, что он открыт круглые сутки. В любую минуту дня и ночи вас встретит здесь услужливый официант и тотчас же принесет желаемое блюдо.

— Мы не закрывались ни на минуту в последние шестьдесят лет, — с гордостью сообщают здесь любознательному туристу. — Перерыва не было даже во время революций.

Но и в «Трампесоне» нас ждала неудача: не оказалось ни одного свободного места — в субботний вечер ресторан был переполнен. Это еще более расстроило нас, и мы поплелись в отель злые, хмурые… Внезапно моего друга осенила идея — позвоним Мигуэлю! Он все может, все сделает! Как просто он проводил нас в любой кинотеатр в любую минуту! Висит аншлаг: «Билетов нет», а он постучится в кассу, скажет какие-то магические слова, и билеты у нас в руках.

Дома ответили: Мигуэля нет, он в «Синквенто». Позвоните по такому-то номеру. Позвонили! туда. «Кого? О, дон Мигуэля! Пожалуйста». Через минуту Пауль уже говорил с нашим аргентинским коллегой. «Что? В кино? К сожалению, не могу уйти отсюда. Да, не могу, никак не могу. Знаете что — приходите вы сюда. Здесь поужинаем, потом посмотрим, что делать. Давайте приходите, я вас жду. Вы где? У „Трампесона“? Тогда вам совсем близко. Улица Менту, девятьсот тридцать четыре. Заказываю ужин, жду».

Мы уже знали Мигуэля много лет, встречались с ним и в Москве и во многих городах Европы. Три года назад, когда мы в первый раз приехали в Аргентину, Мигуэль встретил нас тепло и радушно, как гостеприимный хозяин встречает желанных гостей. Он всюду возил нас в своем роскошном автомобиле, показывал самые интересные места Буэнос-Айреса и окрестностей. Теперь дела Мигуэля явно ухудшились: автомобиль он продал, часто становился озабоченным, печальным, хотя по-прежнему был полон самых неожиданных планов.

— Еду на Филиппины! — объявил он вдруг. — Гонорары — фантастико!

Через день Филиппины отпадали, зато на их место обязательно появлялась или Бразилия, или Австралия, а то и вообще какой-нибудь неописуемо смелый проект.

Без труда найдя указанный адрес, мы вскоре звонили у массивной, отделанной медью двери клуба «Синквенто». Ни вывески, ни малейшего отличительного знака, только номер дома и начищенная, блестящая даже в темноте медь. Что это за клуб? Мы знали, что «синквенто» по-испански — «пятьдесят», но почему пятьдесят, при чем здесь это число, объяснить не могли. Привратник провел нас на третий этаж, и здесь у самой лестницы нас встретил сияющий Мигуэль. Одет он был в светло-серый костюм из тропикаля, на ногах легкие мокасины. У него было отличное настроение, видимо «Синквенто» действовал на него благоприятно.

— Ужинать, пошли ужинать, — торопил он, похлопывая нас, сразу двоих, по плечу.

Мы прошли в маленькую комнатку, удивительно похожую на комнаты для инженерно-технических работников в наших заводских столовых. Те же покрытые скатертями небольшие столики, та же занавеска, прикрывающая широкое окно, ведущее в кухню. Народу было немного, лишь за некоторыми столиками сидели несколько мужчин, одетых в костюмы темных тонов.

— Ты хоть объясни, что это за клуб, — шепотом попросили мы Мигуэля, как только уселись за столик. — При чем здесь пятьдесят?

— «Синквенто» — клуб пятидесяти, — спокойно пояснил Мигуэль. — В нем ровно пятьдесят членов, но самые богатые, одни миллионеры.

Я насторожился: добыча была близка. Вот он, счастливый случай увидеть миллионера! Вот оно, исполнение детского желания. Не один миллионер, а сразу пятьдесят! Еще боясь верить этому, я осторожно переспросил Мигуэля:

— Здесь что же, только одни миллионеры?

— Конечно. Сюда принимают самых богатых людей Аргентины.

— Поздравляю, Мигуэль, — засмеялся Пауль. — Значит, и ты стал миллионером?

— Ну, зачем, — скромничал аргентинец. — Я что, я пролетарий! Меня приняли как знаменитость. Знаешь, как просили: «Пожалуйста, дон Мигуэль, это для нас будет большая честь!»

Иного мы, конечно, и не ожидали: как иначе могли обращаться с Мигуэлем в Аргентине!

— И что вы тут делаете? — спросил Пауль.

— Отдыхаем, беседуем. Играем в бридж. А сейчас будем ужинать; — переменил тему разговора Мигуэль, когда к столику приблизился официант. — Что хотите кушать — выбирайте сами, только третье я уже заказал на свой вкус.

Помня печальный опыт прошлых лет, мы уже не взяли лягушачьи лапки, зато ветчина с дыней и жареное седло дикой козочки послужили нам роскошным ужином. Вскоре мы с аппетитом уничтожали вкусные блюда, только мое сердце было неспокойно Все еще не веря, я пытливо посматривал по сторонам и, наклонившись над тарелкой, внимательно изучал миллионеров, подмечая и запоминая все: как они одеты, как себя ведут, что едят.

Наши соседи носили скромные, даже более чем скромные костюмы, причем не лучшего качества. И питались они не по-миллионерски: у иных на столе стоял стакан молока, у некоторых кофе и один-два небольших бутерброда. Посторонний мог подумать, что только мы в этой комнате миллионеры — столь роскошен был наш стол по сравнению с остальными. Я не заметил у миллионеров ни ваныкинского разгула, ни монте-кристовской щедрости. Когда я впоследствии раздумывал, почему так, то нашел только один ответ: это усвоенная с детских лет привычка обязательно экономить на всем.

— А ты не ошибаешься, Мигуэль? — тихо спросил я своего коллегу. — Это действительно миллионеры?

— Что за вопрос! Вот этот, например, — показал он на высокого, начинающего лысеть блондина с большим носом и зелеными глазами на темно-желтом, щедро покрытом веснушками лице, — крупнейший торговец аргентинским мясом. Имеет гешефты и в Штатах и во многих странах Европы. Один из самых богатых людей Аргентины. Дай нам бог всем троим иметь половину его денег!

Может быть, услыхав, что мы о нем говорим, блондин вдруг спросил густым басом:

— Вы говорите по-русски?

Его произношение было забавным: он как-то отделял один слог от другого, особенно в слове «го-во-ри-те». Мы и ранее замечали эту особенность в речи всех русских, давно не бывавших на родине.

Мигуэль пригласил блондина к нам, и он пересел за наш столик, прихватив с собой бутерброды и стакан кофе. Я исподволь рассматривал нового соседа. Простенькое обручальное кольцо, недорогие часы на руке. Даже бриллиантовой запонки в галстуке, которую я в детстве почему-то считал обязательной принадлежностью каждого миллионера, и той не было.

Мы разговорились.

— Вы давно из России? — спросил блондин.

— Два месяца. А вы?

— Сорок лет. Еще мальчишкой был.

— И с тех пор никогда не бывали в Москве?

— Нет. Очень хочется поехать, но нет времени. Не могу оставить дело.

— Приходите завтра на вечер русских шахматистов, — пригласил его Мигуэль.

— Не могу, к сожалению. Еду в Нью-Йорк. Большой гешефт — заключать договор на поставку машин.

— А разве в вашей стране их не производят? — спросил я.

— Нет. Значительно дешевле покупать автомобили в Нью-Йорке. Вообще я считаю, если мы не допустим иностранный капитал в Аргентину, наше дело будет плохо.

Я невольно подумал: «Как легко он решает судьбу страны, в которой живет, ее независимость, будущее… Зря он говорит: „Наше дело будет плохо“. Ему-то вряд ли когда-нибудь будет плохо».

— Вот вернусь из Штатов, — продолжал блондин, — может быть, удастся съездить в Россию. Давно с женой мечтаем… Только вряд ли смогу выбраться… Нельзя бросить дело, никак нельзя!

В это время официант принес нам третье блюдо, заказанное Мигуэлем, Это были обыкновенные на вид блинчики, как нам сообщили позже, из смеси яиц и яблок. Мигуэль зажег спичку и поднес ее к тарелкам с необычным кушаньем, носившим звучное название «Пан кекс де Монсана». Мгновенно вспыхнул синевато-красный огонь — блинчики были облиты ромом. Осторожно обращались мы с этим вкусным, но опасным блюдом, боясь подгореть, а то и взорваться.

«Наконец-то вот она, пища миллионеров, — подумал я, любуясь красивыми отсветами горящего пламени. В мозгу вертелась последняя фраза блондина: „Нельзя бросить дело, никак нельзя!..“ „Нельзя бросить дело!“ — где же это я слыхал точно такие же слова?» — лихорадочно вспоминал я. И вдруг дрожащее пламя рома напомнило мне жаркий день совсем в другом полушарии, на знаменитом курорте богачей — Лидо, в Венеции.

Во время моего второго приезда в этот чудесный древний город на Адриатическом море мне пришлось обедать с местным богатеем, меценатом Евгением Сабадошем.

Переплыв в гондоле Лагуну, я очутился на острове Лидо. Стояла жаркая августовская погода, огромный, тянущийся на километры пляж был полон народу. Молодежь резвилась в морской воде, дети играли в мяч. Дряхлые старцы в нелепых купальных костюмах прятались от солнца под миниатюрные цветные зонты-навесы.

Искупавшись в горьковато-соленой морской воде, я поспешил в ресторан. Сабадош уже ждал меня. За обедом мы разговорились: наше знакомство было давним, нам было о чем побеседовать.

Я посмотрел на изможденное лицо моего итальянского знакомого: с прошлого года он заметно постарел, количество морщин увеличилось, под глазами появились мешки. Я откровенно сказал ему об этом.

— Очень плохо себя чувствую, — признался Сабадош.

— Меньше нужно работать, больше отдыхать, — дал я совет, который легко давать другим, но очень трудно выполнять самому.

— Да, нужно. Особенно сейчас: жара гибельна для меня, сердце пошаливает.

— Может быть, надо куда-нибудь поехать подлечиться?

— Врачи давно рекомендуют принять курс углекислых ванн, сказал итальянец. — Верите, уже тринадцать лет собираюсь на месяц поехать на курорт и не могу вырваться.

— Это уж совсем нехорошо. Здоровье всего дороже.

— Не могу, никак нельзя, — сокрушался Сабадош. — Как уедешь, если в конторе работает всего четверо: я, старший сын, бухгалтер и уборщица.

Я невольно подумал, что штат у него действительно маловат. И это в крупнейшей навигационной конторе, обслуживающей по договорам многие страны мира!

— А немного разгрузиться, нанять еще кого-нибудь разве нельзя? — задал я, может быть, с точки зрения капиталиста слишком наивный вопрос.

— Это не так просто, — ответил Сабадош. — Сразу снизится прибыль.

— Ну и черт с ней, с прибылью! — не удержался я. — Речь идет о здоровье, о жизни. Я бы на вашем месте все бросил, а лечиться поехал.

— Не бросили бы. Нельзя бросить дело, — повторял Сабадош.

— Тогда я вижу один выход, — сказал я после короткой паузы.

— Какой?

— Вы должны приехать в Москву. Мы вас примем в профсоюз, пройдете курортно-отборочную комиссию, и вам дадут путевку в Кисловодск. Оплата — тридцать процентов от полной стоимости, как члену профсоюза.

Сабадош улыбнулся.

— И что же, у вас каждый может поехать на курорт? — спросил он.

— Да, кто болен, получает возможность лечиться.

— Я очень хочу повидать вашу страну. Мои пароходы часто ходят в Поти. Замечательный порт, там быстро разгружают грузы.

Даже и здесь его деловой мозг расценивал преимущества города по признаку экономической выгоды.

— Вот и приезжайте на собственном пароходе. Мы вас хорошо встретим.

— Нет, невозможно. Нельзя бросить дело, никак нельзя.

«Вот и другой богатей жалуется и точно теми же словами», — думал я, глядя на горящий ром. Однако аргентинский собеседник почему-то не вызывал во мне симпатии, и я не стал предлагать ему вступить в члены профсоюза.

Услыхав русскую речь, к нашему столику начали подсаживаться другие члены клуба. Многие свободно Говорили по-русски; или они сами, или их родители бежали из России во время революции. Я удивился — вот, оказывается, сколько было богатых людей на Руси! Теперь они вновь собрались вместе, но уже на другом конце земного шара. Вокруг нас сидело около десяти миллионеров — детская мечта моя сбылась!

Новые собеседники засыпали нас вопросами о нашей стране. Те, кто бывал в Советском Союзе, спешили сообщить об этом. Особенно старался маленький говорливый человек, сидевший слева от меня. Он спешил выпалить свое мнение обо всем, что видел и слышал в Москве во время поездки на пушной аукцион.

— Я там рассказал один анекдот, — захлебывался от удовольствия, пушник. — Сейчас я вам его повторю. Поехал раз русский барин за границу, взял с собой Ивана. Через месяц вернулись назад. Дворня просит Ивана: «Расскажи, что видел». — «Сели это мы в чугунку, — начал Иван. — Ползем. Смотрю в окно налево-ничего; смотрю направо — ничего. Подъехали к границе, пересели на заграничную железку — летим! Смотрю налево — у… у! Смотрю направо — у… у! Побыли там, погуляли, едем назад. Опять сели в железку — летим! Смотрю налево — у… у! Направо — у… у! Подъезжаем к границе, пересели в чугунку — ползем. Смотрю налево — ничего. Направо — ничего». А дворня вздыхает: «Как это вы, Иван, хорошо рассказываете».

Рассказчик заменял некоторые слова грубо неприличными, и эта русская ругань на другом конце планеты, среди чужих людей, была почему-то очень обидной.

— Это было раньше, — вмешался в разговор Мигуэль. — Я недавно был в Москве: поезда, правда, и сейчас ходят не быстро, зато из окон есть на что посмотреть! И налево и направо, побольше, чем где-нибудь еще.

Во время рассказа словоохотливого пушника к нашему столу несколько раз пыталась подойти высокая, стройная дама, однако, услыхав крепкие слова анекдота, она каждый раз спешно ретировалась. Когда рассказчик кончил свой допотопный анекдот, она подошла к нам.

— Познакомьтесь, моя жена, — представил ее блондин, уезжавший в Соединенные Штаты.

Мы пригласили даму присесть за столик, она отказалась — компаньоны ждут играть в бридж. Черноволосая, в черных роговых очках, она держала себя достаточно надменно, разговаривала с нами свысока, с нескрываемой иронией. Расспросив, откуда мы, она вдруг спросила меня:

— Вы большевик?

— Да.

— Тогда я вас ненавижу!

Это прозвучало резким диссонансом в нашем спокойном разговоре. Что было отвечать? Признаюсь, вначале я несколько растерялся.

— А вы капиталистка? — спросил я собеседницу после некоторого раздумья.

— Да, — гордо ответила сеньора.

— Тогда я вас очень люблю!

За столом послышалось тихое хихиканье. Несколько секунд моя собеседница зло смотрела мне в глаза, затем, не говоря ни слова, повернулась и пошла из комнаты. У нее была забавная походка — при каждом шаге она заметно виляла спиной. «С таким счетом в банке она может вилять как хочет», — почему-то мелькнула у меня странная мысль.

Обед кончился, и наши соседи понемногу стали расходиться.

— За бриджем встретимся, — говорили некоторые из них.

В этот момент к нашему столу подошла пара, до этого тихо сидевшая в дальнем углу комнаты. Мы пригласили новых соседей на освободившиеся места. Невысокая женщина лет пятидесяти с правильными чертами благородного, когда-то, видимо, очень красивого лица была одета в строгий темный костюм английского покроя; она говорила мало, лишь изредка в разговоре поддерживала мужа. «Молчаливость жены — привычка Востока», — невольно появилась у меня догадка, лишь только я взглянул на ее мужа.

Это был рослый большеголовый старик, в возрасте между, шестьюдесятью и семьюдесятью годами. Даже при беглом взгляде можно было определить, что он турецкого или персидского происхождения. Вежливый, немногословный, он обладал мягкими манерами воспитанного восточного человека. Темно-серый костюм сидел на нем ладно, как влитый; носил он как раз то, что ему было к лицу.

— Иса-заде, — представился он. — Тоже из России. До революции жил в Ашхабаде.

— А кто вы по национальности? — поинтересовался Пауль.

— Родом я из Персии, но уже мой отец всю жизнь жил в России. Конечно, до семнадцатого года, — улыбнувшись, добавил бывший ашхабадец.

Иса-заде подробно расспрашивал нас о Советском Союзе, о Москве. Изредка задавала вопросы и его жена. Это были приятные собеседники, вежливые, тактичные. Их интересовали музеи, литература, старинная русская живопись; многое знали они и о советской культуре.

Несколько раз Иса-заде спрашивал о московских гостиницах; мы отвечали вскользь, не придавая этому большого значения. Когда же он еще раз спросил: «Как сейчас в Москве гостиницы? Какая лучше всех?» — я ответил:

— Спросите Мигуэля. Он недавно в них жил.

— Есть много приличных гостиниц, — сказал наш аргентинский друг. — На мой взгляд, самая лучшая «Националь».

— Как раз она-то мне и принадлежала, — спокойно заметил Иса-заде.

— То есть как это принадлежала?! — воскликнул я.

— Я был ее владельцем до революции, — подтвердил Иса-заде.

С минуту я растерянно смотрел ему в глаза. Я, конечно, знал, что до Октября все в России было в руках частных владельцев, но что одному человеку принадлежала огромная многоэтажная гостиница — одна из лучших в Москве, — это почему-то никак не укладывалось в моем сознании. Лишь немного спустя я освоился с этой мыслью.

— А как же вы ею… владели? — спросил я. — Ведь вы жили в Ашхабаде?

— Ну что ж? Мне принадлежало больше половины акций компании, владевшей «Националем». Этого довольно. У меня было много и других интересов в Москве, да и не только там. В Киеве, Петрограде…

Сомнений быть не могло — передо мной сидел богатейший человек, настоящий миллионер, один из тех, от кого избавила мой народ Великая освободительная революция. Сейчас он властвует в другом конце земли — не все ли ему равно, где будут приносить проценты его капиталы? Но все же Иса-заде живо интересовался Россией.

— А как теперь «Эрмитаж»? Какой красивый сад был!

— Он и сейчас есть! — с живостью воскликнул Мигуэль.

— А какие там женщины бывали — королевы! Я там с женой познакомился, — сообщил Иса-заде.

— О, русские женщины — красавицы! — охотно поддержал Мигуэль.

— Наши женщины всегда славились красотой, — с гордостью произнес миллионер персидского происхождения.

С минуту за столом царило молчание.

— Ну, что будем делать? — спросил Мигуэль. — Может, сыграем в бридж? Нас как раз четверо, сеньора посидит рядом, посмотрит.

— Только не больше одного песо за очко, — предупредил Иса-заде.

Я прекрасно знал, что из всей четверки я самый слабый игрок в бридж, и это предложение миллионера меня вполне устраивало. Все же мне показалось странным, что даже в игре, которую он любил и, как я вскоре убедился, хорошо знал, Иса-заде заранее старался оградить себя от большого проигрыша.

Мы перешли в соседнюю комнату. Здесь все было приспособлено для карт. Потолок был обит специальными звукоулавливающими плитами, стены отделаны темными дубовыми панелями. На окнах стояли рефрижераторные установки, вместе с вентиляторами они давали в жаркие вечера приятную прохладу. На стене — гравюры, портрет президента клуба. Около десяти маленьких столиков для карт были покрыты зеленым сукном, к столикам придвинуты удобные кресла.

За столиками играли в бридж миллионеры. Денег нигде не было видно. Игра шла на слово. Все было строго в этом царстве притаившегося богатства, просто, солидно, и только карты выдавали состоятельность играющих; это были специальные нейлоновые карты, привезенные из Соединенных Штатов; их можно стирать, как угодно сгибать; это удобные карты, вечные. Одна колода стоила пятьсот песо — двухнедельный заработок рабочего Аргентины.

За бриджем мы больше разговаривали, чем играли. Иса-заде беспрерывно расспрашивал о Москве, Ленинграде, Ашхабаде. Я исподволь узнавал о его жизни, характере, привычках. Миллионер с гордостью сообщил, что ему удалось точно размерить свою жизнь, строго подчинить ее раз навсегда установленному режиму. Все у него расписано по часам и минутам: когда гулять, когда играть в бридж. Деньги требовали системы, точности, безошибочного расчета.

Игра кончилась, как я и предполагал. Миллионер выиграл, я проиграл. Известно: деньги к деньгам! Правда, сумма была незначительной, и Иса-заде решительно отказался брать выигрыш.

— Нет, что вы, — с улыбкой протягивал я ему проигранные деньги. — Вы и так пострадали от большевиков. Должен же я чем-нибудь компенсировать!

Иса-заде, видимо, понравилось наше общество, он спросил, когда мы еще раз зайдем в клуб.

— Может быть, в пятницу? — предложил он. — Мы с женой играем по пятницам и вторникам. Приходите.

— У меня к вам просьба, — тихо сказал он, когда мы договорились о встрече в клубе. — Нет ли у вас немного черной икры?

Мы всегда берем с собой за границу для подарков черную икру, однако за два месяца мы приобрели в Аргентине столько друзей, что икра давно кончилась. Все же у Пауля осталась маленькая коробочка, и мы сказали, что принесем ее.

В пятницу мы заехали за Мигуэлем, чтобы вместе отправиться в «Синквенто». Мигуэль что-то капризничал, у него не было настроения ехать в клуб.

— Давайте лучше поужинаем у меня, — предложил он.

— Но мы должны передать икру Иса-заде, — сказал Пауль, показывая маленькую стеклянную баночку пастеризованной икры.

— Вот еще! У него хватит денег, может купить в магазине, — решительно запротестовал Мигуэль. — Лучше мы ее сами съедим. С аргентинским вином русская икра будет очень хорошо. Фантастико!

И он прищелкнул пальцами возле уголка рта, будто закручивал несуществующий ус. Этот жест у аргентинцев означает выражение высшего восхищения.

Пришлось уступить хозяину — все-таки Мигуэль был нам значительно ближе. А потом, если икра есть в магазинах Буэнос-Айреса, то миллионер-то уж может ее купить, как бы дорого она ни стоила. И Пауль решительно поставил баночку на стол.

Через полчаса все было кончено. Мы с удовольствием съели икру; раздавая ее аргентинским друзьям, мы сами не пробовали икры уже два месяца. Приятное вино заметно кружило голову. Мигуэль завел какую-то жалобную музыку, и мне стало вдруг грустно. Захотелось домой. Мне показалось, что я уже долгие годы нахожусь в отъезде. И уж совсем не хотелось больше видеть миллионеров с их вечным расчетом, скаредностью, погоней за прибылью. Моя детская мечта оказалась пустой. Скучные люди эти миллионеры!

МАРАБУ

(Необычайное происшествие)

В дождливый апрельский вечер по Гоголевскому бульвару в Москве шел высокий худой человек. Был он в ботах, в черной изрядно поношенной шляпе и старинного покроя касторовом пальто. Шел он не спеша, около каждого здания останавливался, внимательно рассматривал вывески и сверял номер дома с зажатой в руке запиской. Найдя, наконец, дом, который ему был нужен, он постоял немного у входа, как бы собираясь с духом, затем решительно потянул большую ручку двери. С трудом справившись с двумя дверными створками, пришелец попал в ярко освещенный вестибюль. Осмотревшись, он долго вытирал боты о коврик, уже изрядно взмокший, затем величественным движением сбросил на руки гардеробщика пальто. Было что-то особое, внушительное в этом человеке. Ни гардеробщик, ни отступивший в сторону контролер даже не спросили у него пропуска.

— Если не ошибаюсь, это шахматное кафе? — обратился он к контролеру.

— Нет… Это Центральный шахматный клуб, — смутившись, ответил тот.

Когда гость снял пальто, служащие переглянулись в изумлении — настолько необычен был его вид. Странный, очень странный пиджак был заметно ему велик; из большого воротника пелериной, словно птенец из гнезда, высовывались длинная шея и плоская голова с огромным носом.

Миновав просторную лестницу со старинной лепкой на потолке и стенах, гость попал в маленькую приемную, где на стенде красовались портреты восьми чемпионов мира, а в просторном шкафу были выставлены многочисленные трофеи и призы. Гость надолго прилип к стеклам шкафа, разглядывая большой золотой кубок — приз сильнейшей команде мира. Голова его склонилась набок от удовольствия.

В одном из простенков соседней комнаты сквозь открытую дверь он увидел большой портрет Чигорина. При взгляде на него в глазах гостя загорелся радостный свет, как при встрече со старым знакомым. Потом он перешел в увешанный картинами зал, освещенный огромными люстрами. Тут было пусто, только вдоль стен стояли полированные шахматные столики. Посетитель вышел в кулуары, и глаза его вновь заблестели: он нашел, наконец, то, что ему было нужно.

За шахматным столиком в глубокой задумчивости сидели два старичка. Молча и отрешенно глядели они на белые и черные деревянные фигурки, изредка осторожно передвигая одну из них на соседнюю клеточку. Пришелец на цыпочках, чтобы не мешать играющим, подошел к столику и осторожно присел на стул. Тотчас его большой нос начал медленно приближаться к шахматным фигуркам и вскоре повис посредине доски, как раз между двумя лагерями белых и черных армий. Увлеченные борьбой старички даже не заметили его прихода, и вскоре все трое застыли в молчаливой неподвижности.

Так прошло более часа. Партнеры закончили партию и, поменявшись цветами фигур, начали новую. Все это время наш гость просидел молча. Его голова с длинным носом, нелепая шея, торчащая из огромного воротника-пелерины, напоминали голову какой-то странной сумрачной птицы. Не мигая, смотрел он на черные и белые фигурки, провожая взором их передвижение.

Но вот он пошевелился, повернул плоскую голову, сунул руку в карман пиджака и вынул почерневший от времени портсигар. Раскрыв его, достал коричневыми от табака пальцами папиросу, зажал конец ее сморщенными губами и поднес зажженную спичку. Все это он проделал очень ловко; затем нос его вновь повис над доской. Теперь лишь густые клубы дыма над головой свидетельствовали о том, что он еще не уснул.

В этот момент за его спиной появился мужчина выше среднего роста, с седеющей головой и энергичными, быстрыми движениями. Заглянув сбоку в лицо курящего, он задал серию быстрых вопросов:

— Вы как, товарищ, вообще-то? А? Соображаете? Что это такое, я вас спрашиваю? Не-поря-док! Порядка-то нет?!

Пришелец медленно повернул голову, приподнялся со стула, выпустил изо рта дым так, чтобы не задеть никого струей, и тихо сказал:

— Пардон…

В этом грассирующем «пардон» было что-то необычное, остановившее на миг подошедшего мужчину; однако, преодолев смущение, он продолжал допрашивать странного гостя, размахивая возле его лица растопыренными пальцами.

— Это что? Папироса! А курить-то в клубе, что? Нельзя!

Гость неподвижно смотрел на говорящего, лишь изредка кивая головой.

— Пардон, — снова повторил он, не зная, куда девать зажженную папиросу. Его растерянность окончательно умилостивила блюстителя порядка, и он произнес уже с улыбкой, дружелюбно:

— Ну, если вам, так сказать… Можете курить в специальной комнате. Пойдемте, я вас провожу!

В курительной было человека три. Завидев седовласого мужчину, они перепугано спрятали за спину папиросы, но, сообразив, что здесь курить можно, жадно сделали несколько затяжек.

Гость посмотрел на своего спутника, приведшего в смущение стольких людей, спросил:

— Вы пожарный?

— Околоточный! — выпалил директор шахматного клуба. Странный посетитель ему явно нравился. Гость напоминал кого-то давно знакомого, кого он когда-то видел или о ком читал в книгах.

— Вы первый раз в клубе? — спросил директор после некоторого молчания.

— Да, я из другого города… с юга, — медленно объяснял посетитель. — Вышел на пенсию, совсем переехал в Москву. Спросил: где шахматное кафе? Дали адрес… И вот я здесь.

— Это не кафе, это Центральный шахматный клуб, — поправил директор.

— Странно… первый раз вижу, — продолжал гость, не обратив внимания на слова директора, — шахматное кафе — и нельзя курить!

Директор уставился в изумлении на собеседника.

— Вы что, вообще-то?.. — вернулся он к прежнему тону. — Кафе! Придумает тоже! Вы откуда сами-то? Как ваша фамилия?

— Извините, но фамилия моя вам ничего не скажет, — тем же спокойным тоном продолжал пришелец. — Если уж вы так настаиваете, меня зовут Марабу… Говорит вам это что-нибудь?

Брови директора поднялись в изумлении.

— Марабу?! Такой рассказ есть у Куприна…

— Вот, вот, — радостно закивал гость. — Я и есть один из героев этого рассказа.

— Но ведь это было давно, много лет назад? — не понимал директор.

— Я тогда был еще очень молод, — пояснил гость. — Мне даже не позволили сыграть в сеансе… Ну и шутку выкинул Александр Иванович! Гамбит Марабу! Конь бе-один, бе-три. Придумал тоже!

Гость кончил курить, коленчатой, как лапа марабу, рукой притушил окурок и сделал шаг к выходу. Директор провел его через полутемный коридор и открыл дверь в маленькую комнату, отделанную мореным дубом и обитую красной материей. Это была святая святых клуба — комната гроссмейстеров.

Директор и гость внимательно рассматривали друг друга. С каждой минутой директор все больше убеждался в меткости сравнения Куприна: перед ним сидела большая мрачная птица марабу, молчаливая и зловещая в своей неподвижности.

— Вы мне все-таки объясните, — послышался шершавый, тонкий голос Марабу, — как можно играть в шахматы и не курить?

— А почему один курящий должен портить жизнь десяти некурящим? — вопросом на вопрос ответил директор.

— Шахматист всегда курит. Это традиция.

— Традиция? А мы против такой традиции. Это неправда, что шахматист должен курить. У нас двадцать гроссмейстеров, а курят всего человек пять. Если все будут курить, что станет с клубом? Будет, как ваше кофе. Я помню, у Куприна недавно читал: «Едкий запах табачного дыма и скверного кофе… маленькая запущенная комната… пожелтевшие мраморные столики».

— Это ему после заграницы оно показалось таким мрачным. «После Англии, Италии, всего широкого, безграничного света и простора», — процитировал Марабу.

— Знаем мы этот простор! Бывали! — воскликнул директор. — Играют в дымных, прокуренных кафе. Где еще найдешь такой клуб, как у нас? Знаете, что Ботвинник специально тренировался для игры за границей в условиях дыма и шума? Садился играть партию, просил партнера курить самые вонючие папиросы и включал на полную мощность радиоприемник. Теперь ему ничто не страшно.

Некоторое время оба молчали. Гость осматривал потолок, стены. Когда он вертел головой, директору казалось, что длинная шея Марабу издает тихий скрип.

— Обижают писатели шахматистов, — вернулся к прерванному разговору директор. — Рисуют их слабыми, забитыми, отрешенными от жизни. А на самом деле? Вот посмотрите.

Открыв дверь, директор включил свет. На стенах висело несколько десятков портретов.

— Вот давайте по алфавиту, — начал директор. — Это сильнейшие гроссмейстеры СССР. Юрий Авербах. Превосходный пловец, лыжник. Занимался боксом. Михаил Ботвинник — «патриарх» советских шахмат, как мы шутя его зовем. Ежедневная гимнастика, зимой лыжи, летом гребля. Многие часы проводит на Москве-реке Ефим Геллер — одесский крепыш. Ему бы тяжелой атлетикой заниматься. Пловец, баскетболист. А вот Пауль Керес, Первый разряд в теннисе, пинг-понге. Хватит, или еще? Вот Борис Спасский — прыгает в высоту метр восемьдесят. Неплохо. А вы говорите — шахматисты!

— Но ведь не скажете вы, что шахматы помогают им быть такими здоровыми?

— В известной мере и шахматы: они закаляют волю, выдержку, приучают к спортивному режиму. Потом естественный отбор. Хорошим шахматистом можно стать, лишь обладая незаурядным здоровьем. Сами знаете, каковы наши соревнования. Больше месяца каждый день игра, бессонные ночи, многие часы анализа отложенных позиций. Только здоровяк может выдержать такую нагрузку.

Понятно, почему вы в системе спорта, — заметил Марабу.

— Однажды были обследованы все сборные команды СССР — по борьбе, футболу, легкой атлетике. И — можете представить? — первое место по состоянию здоровья заняла команда шахматистов.

— Не может этого быть! — не поверил гость.

— Конечно, в мускульной силе они уступали своим коллегам, зато у них не было чрезмерного развития отдельных частей тела от страшных перегрузок, что тоже вредно. Вот и смейтесь теперь над шахматистами!

Директор заметно волновался. Видимо, излюбленная тема была для него «больным местом» и он не раз спорил по этому поводу. Но здесь он не встретил возражений.

— Вы меня извините, — вдруг заторопился директор, — я должен уйти. Сегодня играется очередная партия матча-реванша Таль — Ботвинник. Если у вас есть время, я могу взять вас собой. Посмотрите, в каких условиях играют сейчас шахматисты.

Зрители в Театре эстрады были на время отвлечены от сцены, где шла жаркая битва за корону мира. Они с любопытством разглядывали нелепо высокую фигуру, пробиравшуюся между рядов вместе с директором шахматного клуба. Усевшись в кресло, странный гость сразу принялся удивленно вертеть головой, смешно торчащей из огромного воротника-пелерины. Гостя интересовало все: и огромный на полторы тысячи мест зал, и ряды светлых, удобных кресел, и величественная сцена, задрапированная белым бархатом.

— Да, великолепное помещение, — тихо шепнул Марабу своему соседу. — Жаль, что мои коллеги по кафе не могут этого видеть.

Директор рассказал ему, как организовано соревнование. Каждый ход немедленно передается в десятки городов страны, миллионы людей во всем мире следят по радио и телевидению за ходом борьбы корифеев.

— Кстати, вы видите вон тот столик, — показал на сцену директор. — За ним сидят судьи матча гроссмейстер Гедеон Штальберг и мастер Гарри Голомбек. На столе маленький термометр. Едва температура в зале поднимается выше восемнадцати градусов, судья нажимает кнопку и немедленно включает вентиляцию. В зале должен быть всегда свежий, прохладный воздух.

— Чудеса! — воскликнул Марабу.

В это время Таль сделал ход. Мгновенно загорелись огромные часы Ботвинника, демонстраторы передвинули на двух досках плоские фанерные фигурки. Ботвинник, до этого ходивший по сцене, сел за стол. В зале послышался шепот — любители обсуждали ход Таля.

С этого вечера Марабу стал постоянным посетителем клуба. Говорят, ему присвоили звание шахматного судьи. По отзывам, это превосходный судья. Он приходит за полчаса до начала игры, проветривает помещение и следит за тем, чтобы никто не курил в турнирном зале.

Сам он курить бросил.

МЫШИНЫЕ ГЛАЗКИ

Что старость в детство нас

приводит, — пустяки:

До самой старости мы — дети;

вот в чем дело!

Гёте, «Фауст»

Много городов видел Сергей Буланов за время своих путешествий во все концы земного шара, но если бы его спросили, какой произвел на него самое сильное впечатление, Буланов, не помедлив ни секунды, ответил бы: Венеция.

Действительно, Венеция — явление исключительное и единственное в мире. Безвестные труженики воздвигли прямо в море в четырех километрах от берега оригинальный и красивый город. Более ста островков различных форм и размеров связаны в единый городской ансамбль бесконечными горбатыми мостиками, перекинутыми через каналы, Фантазия лучших художников Возрождения создала на этих островах ценнейшие образцы архитектуры. Купола соборов расписаны в несколько красок; дворцы так щедро усеяны резными узорами, что кажется, будто архитекторы кружевами завесили их фасады; маленькие площади миниатюрностью и удобством напоминают обжитые комнаты. Недаром, Наполеон и главную площадь города — одетую в гранит площадь Святого Марка — назвал «самой большой гостиной Европы». В этом городе нет ни автомобилей, ни извозчиков, ни велосипедистов; здесь можно только ходить пешком или плыть по каналам.

Когда-то неприступная крепость-владыка, Венеция ныне переживает период упадка и увядания; милый город с каждым днем становится дряхлее и неряшливее, его красоты теряются в соседстве с теснотой, грязью и зловонием. Когда Буланов, гуляя с товарищами по тесной улочке Венеции, чему-то удивившись, взмахнул руками, он чуть не разбил витрины сразу на двух противоположных сторонах.

Много опасностей подстерегало друзей во время прогулки. Сперва попали они в кучу мусора, брошенного посреди полутемной мостовой, потом угодили под холодный душ, капавший с мокрого белья, развешанного поперек улицы. Вдруг мимо них сверху со свистом пронеслась огромная корзина — это из верхнего этажа ленивая хозяйка опустила на веревке тару продавцу овощей.

Неожиданно они зашли в тупик и резко повернули обратно. Шедший за ними мужчина средних лет остановился у витрины и стал разглядывать выставленные товары. Полчаса спустя, уже в другом конце города, Сергей вновь заметил его темно-серый пиджак. Сомнений быть не могло: человек следовал за ними.

— Шпик, — тихо сказал Сергей товарищам, кивнув головой в сторону итальянца.

Сыщик был одет как большинство венецианцев; его простой и дешевый костюм не бросался в глаза. Светлая летняя сорочка без галстука и модные ботинки с плоскими срезанными носами были такие же, как у тысяч других итальянцев. И продолговатое, загорелое лицо и аккуратно причесанные жгуче-черные волосы ничуть не выделяли его среди остальных, зато темные, маленькие, близко поставленные глаза запоминались сразу. Пронырливые, вечно бегающие, они не просто смотрели, а все время за чем-то следили, что-то настороженно и пытливо высматривали.

То, что их преследует сыщик, удивило друзей.

— Нас так хорошо встретили — и вдруг шпик! Это же нелогично, — первым выразил общее недоумение Михалев.

Тридцать лет из своих сорока Михалев отдал изучению математики с ее непреложными законами. Наряду с огромной эрудицией в своей области знаний талантливый математик сумел сохранить трогательные черты детской наивности. Друзья любили подшутить над Михалевым, озадачить его какой-нибудь выдумкой. Михалев простодушно верил их рассказам, принимал за чистую монету, долго обдумывал и обсуждал. Особенно любил разыгрывать Михалева его друг, журналист Сергей Буланов. К всеобщему удовольствию, он вдруг принимался рассказывать Михалеву какие-нибудь небылицы; при этом лицо Сергея сохраняло полную невозмутимость, и лишь морщинки, лучами сходившиеся в уголках карих, с монгольским разрезом глаз да иногда вздрагивающие уголки губ выдавали затаенную усмешку.

— Ясно, почему шпик, — не удержался и теперь Сергей. — Вы же читали вчерашнюю газету. В Милане ограбили банк.

— Ха, выдумщик! — засмеялся Михалев и так отмахнулся от Сергея, что тот понял: пересолил, не прошло.

— Все-таки почему же так, Петр Иванович? — обратился Михалев к руководителю. — Такая встреча, банкеты, речи, выражение дружбы. И вот тебе!

— Еще неясно, кто его послал. Посмотрим, — успокаивал друзей Петр Иванович. Старший по возрасту, он всегда говорил спокойным тоном, и к его доводам внимательно прислушивались.

— Чего тут неясного! — воскликнул Женя Барский. Совсем еще юное лицо его с правильными тонкими чертами выражало в этот момент одновременно многие чувства: и желание доказать свою правоту, и горячность, и удивление. — В Канаде у нас тоже так было: куда ни поедем, в каждом городе за нами полицейский. Специально нас охранял, вежливый такой, корректный.

— Раз у вас в Канаде так было, так будет и у нас в Италии, — развел руками Сергей. (Женя о странах, где бывал, всегда говорил: «у нас в Швеции», «у нас во Франции», и это неизменно вызывало усмешку у Сергея).

— Если ему так нравятся вежливые полицейские, пусть берет их себе, — поддержал Сергея Михалев.

— А вы зря, — постарался примирить друзей Петр Иванович. — Возможно, он и для охраны приставлен, а может быть, просто какой-нибудь мелкий чин перестарался.

— А это, может быть, и не полицейский, — высказал догадку Михалев.

— А кто же? — сразу спросили его Сергей и Женя.

— У нас бывало, что всякие грязные организации подставляли, — продолжал Михалев. — Что-нибудь высмотрят, а потом…

— Ах, и у вас бывало! — протянул Сергей.

— Что ты ко всем придираешься! — не выдержал Михалев. — Петр Иванович, скажите ему.

— Ладно, ладно, братцы! Тише, Кто бы ни был этот тип, будем осторожны. Надоест — отстанет, — закончил Петр Иванович.

Но шпик не отставал, наоборот, он прочно «приклеился» к четверке друзей. Куда бы они ни шли, он всюду следовал за ними: на улице он неизменно шел по пятам, приближаясь в толпе и удаляясь на просторе; стоило им убыстрить шаг, и он шел быстрее; они шли тише, и он снижал темп преследования. Когда друзья заходили в магазин, он терпеливо ждал у витрины; в музее он всегда был в том же зале; в кино, невидимый, где-то обязательно присутствовал рядом. Друзья шли отдыхать в гостиницу, сыщик садился у входа и начинал что-то писать, видимо рапорт о их поведении. Как бы рано они ни вставали, шпик всегда встречал их у выхода; самым поздним вечером он неизменно провожал их до гостиницы.

Первое время это забавляло всю четверку, и они даже гордились этим. Наконец-то и у них есть «собственный» шпик! Однако вечное присутствие постороннего наблюдателя начало им вскоре надоедать. Попытались было от него скрыться. Пробовали исчезнуть в путанице узких переулочков, но венецианец лучше их знал лабиринты родного города, и, когда казалось, свобода была близка, они сталкивались с ним лицом к лицу. При этих неожиданных встречах верный страж поспешно отводил свои быстрые «мышиные», как их прозвал Сергей, глазки. Неудачей кончались также попытки скрыться в толпе или уйти из кино до конца сеанса — шпик обладал большим опытом, и для него эти наивные попытки отвязаться не были неожиданными.

Первым не выдержал Сергей.

— Эх, подойти бы сейчас к нему да…

Друзья расположились отдохнуть на гранитной набережной Лагуны, а сыщик остался стоять невдалеке.

— Спокойно, Сережа, — заметил Петр Иванович. — Главное — не терять хладнокровия.

— Да я не волнуюсь, Петр Иванович, — сказал Сергей. — А все-таки хорошо бы подойти к нему в темном переулочке, обнять легонечко, вежливо, «по всем правилам дипломатии» и сказать: «Эх, друг, тяжелая твоя работа!» Пришлось бы тогда итальянцу полежать недельки две где-нибудь в госпитале.

— Не смей! — закричал испуганно Михалев, всерьез приняв намерение своего друга. — Разве можно!

— Ну, раз ты просишь, не буду! — согласился Сергей. — Только для тебя.

— Завтра воскресенье, единственный день отдыха, а из-за него никуда не пойдешь, — чуть не со слезами жаловался Барский.

— А как у вас в Канаде делалось в таких случаях? — спросил Сергей.

— Иди ты со своей Канадой! — вспылил Женя. — Что-нибудь нужно придумать, Петр Иванович.

— Что ж придумаешь, Женечка? Потерпи, осталось всего две недели.

— Тоже мне красоты Италии! — совсем расстроился Женя. — Ничего не захочешь.

Все замолчали. Перед ними расстилался широкий простор лагуны и море, отрезанное от берега островами Лидо, Мурано и Бурано. Между островами и берегом сновали бесчисленные пароходы, моторные лодки, гондолы с туристами. На берегу слышался многоязычный говор людей, собравшихся со всего света полюбоваться чудом на Адриатическом море.

Внезапно молчание прервал Михалев.

— Есть у меня одна идея, — тихо зашептал он, поглядывая на шпика.

Несколько минут тихий шепот Михалева прерывался возгласами одобрения и радости. Стратегический план математика был утвержден единогласно.

В воскресенье утром дежурный швейцар отеля шепнул друзьям:

— Сидит ваш, пишет.

И эти простые слова участия еще более укрепили их желание обмануть надоевшего шпика.

Как в большинстве домов Венеции, в гостинице, где жили приятели, было два выхода; один вел на сушу, на островок, откуда по мостикам можно было пройти в любой конец города; другой открывал великолепный вид на главную улицу города — Большой канал. Здесь, сразу за порогом, мерно покачивалась на волнах плавучая пристань с привязанными к ней гондолами. Длинные черные лодки с блестящими зубчатыми гребешками походили на драконов и будили далекие воспоминания о волшебных сказках. Хозяева лодок — гондольеры, поджидая пассажиров, лениво переговаривались на своем певучем языке, кто сидя на пристани, кто развалившись на мягких сиденьях гондолы.

План Михалева был прост: запутать шпика обманными движениями внутри отеля, затем незаметно сесть в гондолу и — да здравствует свобода! Может быть, строгому критику эта игра взрослых людей в «казаки-разбойники» и покажется легкомысленной, но постоянное присутствие назойливого преследователя довело друзей до крайности, и они были готовы на все, лишь бы от него избавиться.

Все произошло так, как они задумали, и вскоре гондола уносила четверку русских все дальше и дальше от гостиницы, где ничего не подозревающий «друг» писал очередной донос.

— Как мы его здорово провели! — по-детски радовался Женя.

Приятно плыть под тихий плеск волн по каналам-улицам этого необычного города. Все восхищает взор: прозрачная чистота безоблачного голубого неба, светло-зеленая поверхность волнистого моря, многообразие медленно плывущих мимо картин. Дома в воде; мраморные фундаменты покрылись густым слоем водорослей; мокрые мшистые ступеньки парадных лестниц таинственно исчезают в глубинах моря. Всюду гранит и мрамор; нигде ни деревца, ни травки — только гранит и мрамор, изъеденные и размытые водой и бурями. Гранит и мрамор…

Удобные, мягкие кресла гондолы, легкая качка, журчание волн и приятная теплота ясного осеннего дня навевали покой и дремоту. Глаза слепили отблески солнца в бесконечных кривых зеркалах волн; запах сырых древних стен и соленого моря пьянил и усыплял. Кругом мертвая музейная тишина, лишь гондольеры на перекрестках предупреждают друг друга возгласами (что-то вроде «Эге!» или «Ого!») да при встрече тихо обмениваются быстрыми короткими фразами.

Вот лодка нырнула под горбатый мостик, ее свинцовый гребень чуть не зацепил за каменную арку; теперь гондола уже на другой улице с трудом пробирается сквозь сутолоку нарядных лодок и грузовых барж. Вдруг легкий корабль, воспетый поэтами всего мира, вырвался на простор, и взору друзей открылись понурые дворцы — их белая краска облезла за долгие годы и покрылась бурыми старческими пятнами. Порою русским казалось, будто это стоят седовласые мудрецы, все знающие и много-много видавшие за свою долгую жизнь. Ничто не смущает их покоя; задумались они, пряча умную улыбку в седые бороды и вспоминая былые проделки плута Казановы, творческие порывы Тициана и Веронезе, торжественные процессии в когда-то величественной Венецианской республике…

А гондола скользит все дальше и дальше, взору открываются все новые неожиданные и непривычные картины. Вот поехала пожарная команда на быстроходных моторных лодках — уж здесь-то им не нужно будет искать колонку с водой. Там, около дома богатого владельца, дворник «подметает» канал, вылавливая сачком из воды солому, яичную скорлупу, обрывки бумаги. А это что такое? Ба! Да ведь это настоящий светофор на перекрестке двух каналов. Гондола на минуту останавливается, чтобы пропустить поперечный поток городского лодочного транспорта. Чудно все, интересно и необычно!

— А в этом городе легко прятать концы в воду, — неожиданно громко сказал Сергей.

Что он имел в виду, какой ход мыслей привел его к такому оригинальному заключению, так и осталось тайной — разве угадаешь, что скажет или сделает Сергей в следующую минуту?

Молчание было нарушено, и друзья стали потихоньку разговаривать, лениво и неохотно, как говорят люди, успокоенные и отдохнувшие на морской прогулке. Позлословили насчет обманутого шпика. Где он теперь? А все же ловко его провели! Поговорили о красоте города, о странных порядках.

— Только подумать, канализации нет, водопровод старый, «сработанный еще рабами Рима»! — возмущался Петр Иванович. — Кругом вода, а питьевой воды не хватает. Сюда бы энергичного хозяина, почистить да покрасить дворцы, избавиться от грязи и зловоний. Игрушка была бы, а не город! — И его деятельный мозг инженера и хозяйственника начал рисовать увлекательные перспективы.

Тем временем небольшого роста ловкий гондольер в черной матросской куртке и легких черных брюках уверенно греб единственным веслом, каким-то чудом балансируя на маленькой узкой площадке кормы гондолы. Всю дорогу он молчал, изредка бросая в сторону пассажиров испытующие взгляды маслянистых черных глаз. Может быть, он выжидал, желая сначала узнать, что это за пассажиры, о чем говорят; возможно, профессиональная привычка не вмешиваться в разговор знатных туристов заставляла его сдерживать желание завязать темпераментный разговор.

Но вот что-то ему, очевидно, подсказало, что здесь он найдет понимающих собеседников, и неожиданно с кормы раздался вопрос:

— Вы русские? Москва?

Дремоту всех четырех как рукой сняло. Друзья оживились, особенно Сергей. Он пересел поближе к корме, с любопытством поглядывая на гондольера. Не удержался и Женя, он тоже передвинулся с переднего сиденья поближе к гондольеру. Через минуту завязался оживленный разговор на странной смеси итальянского, русского и немецкого языков.

— Я был Россия, Харьков, плен, — выпалил гондольер знакомые ему русские слова. При этом он радостно улыбался, и весь его сияющий вид говорил о том, что он искренне считает, будто сообщенная им новость доставит собеседникам удовольствие. Впрочем, друзья и раньше подметили эту готовность итальянцев охотно извещать, что они были в плену у русских.

— Ну, и как Россия, гут? — допытывался Сергей. Жизнерадостный итальянец ему определенно нравился, его манера говорить, дополняя недостающие слова жестами, в самом деле была забавна.

— Россия очень карош. Мольте бене. Много добры, кароши человек, — ответил гондольер.

— Добрых. Мольте бене, говоришь. М-м… да! — промычал Сергей.

— Очень холод Россия! — продолжал венецианец, заметив, что его внимательно слушают. — Очень холод!

— Не нужно было приходить, — дал запоздалый совет Сергей.

— Я нет ходить, — поспешил разуверить итальянец. — Гитлер приказ… приказ-зать ходить. Плен сам ходить, — ткнул он пальцем себя в грудь.

— И на том спасибо, — философски спокойно заметил Сергей. — Грациа.

Гондольер улыбнулся и несколько раз взмахнул веслом, так как в этот момент лодка чуть не прибилась к берегу. Затем он вновь вернулся к любимой теме.

— Очень холод Россия! Рука нет, нога нет.

Выпустив весло, оставшееся висеть в уключине, он поджал руки под мышки и начал быстро переступать с ноги на ногу, изображая человека, согревающегося на морозе. При этом он так сильно раскачал гондолу, что, опасаясь перевернуться, сидящие в лодке поспешили уверить его, что все отлично поняли.

— Холод?! Нужно было водка тринкен, — посоветовал Сергей.

— Водка есть, деньги нет! — фальцетом закричал итальянец, разведя руками. — О, водка гут! Везувий: мало пить, много говорить. Очень гут! — Вдруг он наклонился к Сергею, подмигнул ему и щелкнул себя сбоку горла красноречивым жестом. — Хочешь тринкен? — спросил он и, не дождавшись ответа, вновь взялся за весло.

«Основные» житейские вопросы были разрешены, но дальше разговор не клеился. «Высокие договаривающиеся стороны» явно страдали от отсутствия переводчика. Венецианец произносил какие-то русские слова, но выговаривал их так, что даже самый искушенный знаток всевозможных наречий не смог бы разобрать их смысла.

Некоторое время все в лодке молчали. Не переставая грести, гондольер задумался, что-то вспоминая. Вдруг лицо его озарилось — вспомнил! Стремительно подавшись вперед, он показал на нос встречной гондолы, где на мокром, лоснящемся черном фоне отчетливо виднелись написанные белой краской слова: «Аве Мария».

— Маруська! — крикнул итальянец во весь голос, отчетливо и ясно Произнося каждый слог. Это еще одно всплывшее в памяти слово вновь разожгло угасший было разговор.

— А как русская Маруська — гут? — вопросом поддержал беседу Сергей. Ответ был дан всем существом жизнерадостного итальянца — он сразу загорелся, на его смуглом лице появилось выражение безграничного восхищения. Чтобы понять его ответ, не нужно было даже слышать слов.

— Зер гут! Очень карош! Маруська, м!.. Очень хорош! Водка тринкен, Маруська танцеват.

И, вновь выпустив весло, непоседливый венецианец попытался было на узенькой площадке гондолы показать лихой гопак. Но друзья решительно запротестовали против рискованных упражнений, так как перспектива искупаться в канале в одежде их не устраивала.

Некоторое время гондольер оставался спокоен, он даже взялся было грести, но затем, вспомнив еще одно русское слово, вновь обратился к Сергею:

— Люблю-ю Маруська, — томно произнес он, закатив глаза и образно показав, будто обнимает и целует девушку.

Возможно, что нахлынувшие лирические воспоминания вызвали бы в памяти итальянца еще и другие приятные русские слова, но этому помешал Сергей. Он, очевидно, решил переключить память своего собеседника совсем в другую сторону. По тому, как Сергей внимательно посмотрел на гондольера, как залучились морщинки в уголках его глаз, все поняли, что он задумал что-то ехидное. Подавшись немного в сторону венецианца, он спросил его, четко выговаривая каждый слог вопроса:

— Значит, Маруська люблью. Так! А Ка-тю-шу любишь?

Кто знает, может быть, Сергей имел в виду просто женское имя; возможно, он намекал, что так ласково называли во время войны грозное советское оружие, наводившее панику на вражеские войска, только результат получился совершенно неожиданный: черная фигура вдруг опустилась — гондольер присел, накрыл голову руками, как бы защищаясь от чего-то падающего сверху. Весь вид его изображал ужас, он протяжно и громко загудел:

— Катюша! У-у!

Это вышло очень смешно, и вся четверка разразилась дружным хохотом. Вскоре к ним присоединился и сам гондольер, переставший гудеть и смеявшийся теперь, пожалуй, громче всех. Несколько минут среди молчаливых стен венецианских дворцов раздавался раскатистый, неудержимый смех; из-за перил мостиков и окон домов стали выглядывать любопытные, с проезжавших мимо гондол важные туристы бросали на русских укоризненные взгляды.

И в этот момент, как в классических пьесах, в самый разгар веселья, раздался тревожный, взволнованный голос Жени Барского:

— Вон он! Вон он, опять здесь!

Это было возмездие, удар неумолимой судьбы за неуместное веселье.

Хохот мгновенно прекратился, все посмотрели, куда показывал Женя. За каменными перилами мостика они увидели хорошо знакомые «мышиные» глазки. На сей раз в них были удивление и испуг.

«Почему такой шум? Что это затеяли большевики? Не пора ли сообщать начальству?»

Друзья печально посмотрели на Михалева — прекрасно задуманная операция математика провалилась.

Прошло еще несколько дней. Поневоле пришлось свыкнуться с преследователем, теперь все старались просто не обращать на него внимания. Иногда шпик исчезал куда-то, и его заменял другой наблюдатель, на сей раз блондин, что редкость среди итальянцев. Молодой человек, он был, видимо, еще мало опытен, чтобы следить за такими важными персонами, как «русские коммунисты», поэтому часы его дежурства были кратки, и вскоре его вновь сменяли «мышиные» глазки.

Друзьям оставалось прожить в Венеции не более недели, и тут возникла новая трудноразрешимая проблема, Петр Иванович, чтобы оформить документы на выезд из Италии, должен был на два дня съездить в Рим. Отпускать его одного было рискованно — за ним мог увязаться шпик, и, кто знает, что может произойти в пути, когда руководитель будет один. Ведь у него будут все четыре паспорта! С другой стороны, сопровождать его никто не мог: хотя конгресс шахматистов и закончился, но ежедневные заседания комиссий требовали обязательного присутствия остальных трех в Венеции.

Что делать? Как поступить? Провести еще раз сыщика, выйдя в другие двери, теперь уже вряд ли удастся: обжегшись один раз, он стал более внимателен и в вестибюле гостиницы не отпускал подопечных ни на шаг. А что еще? Долго раздумывали все четверо, пытаясь найти выход, и уже решили было звонить в Рим, в посольство, с просьбой прислать кого-нибудь, кто мог бы сопровождать Петра Ивановича, как вдруг родилась новая идея. И тогда разыгрался заключительный акт венецианской драмы. На сей раз автором ее был Сергей.

В одиннадцать часов вечера в день отъезда руководителя из отеля вышла вся четверка; каждый нес с собой один из предметов «театрального реквизита», должного сыграть важную роль в предстоящем спектакле. Посторонний человек, наблюдая эту группу, тепло провожающую своего друга, не заметил бы ничего подозрительного, а между тем все здесь было построено на лукавстве и хитрости.

Петр Иванович держал в руках небольшой кожаный чемодан. Что в нем? Казалось бы, какие могут быть сомнения: конечно, вещи, необходимые ему в пути. На самом деле это было не так — чемодан был пуст: в этом была одна из главных придуманных хитростей. Сергей нес шаровидную бутылку, обернутую сеткой из соломы. Понятно, скажете вы, лучшее итальянское вино, киянти, — подарок отъезжающему от товарищей. Опять не угадали! Бутылка тоже была пустой — это была еще одна ловушка, придуманная неистощимым Сергеем, И лишь в одном из двух свертков, которые получили Барский и Михалев, находилось все то, что необходимо было Петру Ивановичу для двухдневной поездки.

Поезд уходил около полуночи; билет Петр Иванович уже взял, но ехать на станцию было еще рано; следовало рассчитать так, чтобы Петр Иванович прибыл как раз к отходу поезда и сыщик, даже если бы он и бросился сразу на вокзал, все равно не смог бы обегать и осмотреть все вагоны.

Ночью воздух осенней Венеции свеж и приятен. Вокруг мягкая густая тишина, лишь где то вдали слышатся оркестры — это развлекаются туристы, засидевшиеся в ресторанах на площади Святого Марка. Редкий прохожий потревожит безмолвие рано замирающего города, да и тот, свернув за угол, быстро исчезнет в путаном лабиринте улиц. Таинственными черными силуэтами выделяются купола церквей и кровли дворцов; их неясные очертания с трудом угадываются во мраке южной ночи. Над головой иссиня-черный бархат неба, усыпанный миллионами граненых звезд.

План, предложенный Сергеем, отличался не только продуманными техническими тонкостями; в нем были учтены, казалось бы на первый взгляд, незначительные психологические детали. Может быть, неуспех первой попытки провести шпика заставил Буланова с особой тщательностью обдумать все подробности второй.

— Вы когда-нибудь ловили рыбу удочкой? — спросил он друзей. — Ловили. Тогда вы помните правило: никогда нельзя вытаскивать рыбу сразу. Вот вы увидели: поплавок задрожал, карась там или шелиспер тронул, червяка. Попробуйте немедленно дернуть удочку, рыба обязательно сорвется. Нужно поводить поплавок, утомить жертву, усыпить ее бдительность. И только когда она устала, забыла про всякую опасность, тогда дергайте удочку. Наверняка рыбка будет болтаться на леске!

Именно из этих соображений друзья не сразу приступили к спектаклю. Минут десять они погуляли по площади Святого Марка, затем зашли в какую-то лавчонку, открытую даже вечером. Преследователь терпеливо шел за ними. Когда друзья выпили по стаканчику лимонада в киоске, шпик в трех шагах от них спокойно рассматривал освещенную витрину. Но вот, по расчетам Сергея, подошло время. Он незаметно кивнул друзьям, тихо промолвил: «Пора!», и вся четверка отправилась «на сцену».

На углу улицы Мерчериа и одного из переулков четверо друзей остановились: именно здесь должен был разыграться решающий акт, здесь было намечено провести назойливого преследователя. Так как ночные спутники не раз уже раньше делали подобные остановки с целью сбить с толку шпика, то и теперь она не вызвала у него никаких подозрений.

Действующие лица спектакля расположились так: отъезжающий, «главный коммунист», стоял, опершись плечом на самый угол дома, спиной к переулку; в руках у него сверток с нужными вещами, взятый в обмен на чемодан у Михалева. Напротив Петра Ивановича, лицом к нему, Сергей: в левой руке у него бутылка, правой он отчаянно жестикулировал, о чем-то споря и что-то доказывая руководителю. Остальным двум артистам была отведена вспомогательная роль, не требующая высокой квалификации: как можно лучше загородить сцену своими спинами и сделать так, чтобы герой спектакля в нужный момент мог незаметно скрыться за кулисы. Правда, перед уважаемым математиком была поставлена еще одна задача, не имеющая ничего общего ни с интегральным, ни с дифференциальным исчислениями: он должен был, держа чемодан в руках, всячески выпячивать его перед сыщиком, внушая тому успокоительную мысль: «Не волнуйся, чемодан здесь, значит, и „главный“ еще здесь. Все в порядке!»

Единственный зритель спектакля не пожелал занять первые ряды партера и ограничился амфитеатром, остановившись метрах в десяти от актеров. Он безучастно прислушивался к их разговорам, изредка поглядывая на свои жертвы и тихонько шагая с одной стороны улицы на другую — всего-то шага три, не больше. Ничто не вызывало его подозрений: чемодан здесь, «главный большевик» спорил с молодым — волноваться нечего!

А между тем «главного» и след простыл! Незаметно от сыщика, скрытый их спинами, Петр Иванович завернул за угол, быстро зашагал по переулку к заранее выбранной стоянке гондол и, никем больше не преследуемый, давно уже плыл к вокзалу. Выиграть бы еще минут десять-пятнадцать, тогда Петр Иванович будет уже в поезде, а там его трудно разыскать даже опытному полицейскому.

Друзья прилагали все усилия, чтобы усыпить бдительность шпика, «заинтересовать» его спектаклем Сергей вошел в роль и временами даже вскрикивал, будто что-то с жаром доказывая уже ушедшему Петру Ивановичу. Михалев с завидным мастерством выдвигал чемодан на самое видное место — он держал его сзади, в заложенных за спину руках, и медленно размахивал.

Так прошло минут десять. Однообразный спектакль начал всем надоедать, тем более что цель уже была достигнута — «главный» был вне опасности. Однако актеры еще упорно продолжали играть, так как проволочка времени поистине служила им на пользу и каждая минута увеличивала безопасность Петра Ивановича.

Долгая остановка показалась странной шпику: он все чаще с беспокойством поглядывал на русских. Вдруг лицо его исказилось, в «мышиных» глазках промелькнул испуг: он заметил исчезновение Петра Ивановича. Мгновенно изменилось все его поведение — от осторожности и почтительности прежних дней не осталось и следа. Он быстро подошел к оставшимся, растерянно оглядел всех, сосчитал взглядом: «Три!..» — и вдруг побежал, стуча железными подковками каблуков по гранитной мостовой. Добежав до поворота, он свернул направо — там был тупик; тотчас вновь промелькнула его фигура — теперь он устремился налево. Но и здесь не было «главного». Озабоченный и поникший, приближался сыщик обратно к углу, опустив голову и нерешительно поглядывая в сторону русских.

«А может быть, „главный“ не уехал? Может быть, он только отошел куда-нибудь и сейчас вернется за чемоданом и бутылкой?» — надежда на это теплилась в его вопрошающих взглядах.

Никто не разрушал этой его последней иллюзии. Наоборот, теперь все делали вид, что ждут Петра Ивановича. Это шло уже сверх программы спектакля, это была импровизация разошедшихся артистов. Продержав «для порядка» шпика еще минут пять, они стали тоже пожимать плечами: «Где это четвертый? Куда он запропал?» Еще через минуту друзья стали сокрушенно махать руками: «Не придет. Видно, ушел в гостиницу!» — и затем медленно отправились обратно в отель. С убитым видом брел за ними обманутый полицейский, которому друзья наконец-то отплатили за все мучения, доставленные в течение месяца. Голова его опустилась на грудь, «мышиные» глазки печально смотрели на слабо освещенную витринами мостовую пустынных ночных улиц.

— Что вы наделали! — «сокрушался» Сергей. — Ведь завтра начальство выгонит его с работы. Еще бы, упустил такого важного большевика! Ах вы, безжалостные московские варвары!

Скорый поезд тем временем уносил Петра Ивановича в «вечный город» — Рим.

Уже перед тем, как идти спать, Сергей посмотрел на товарищей и еще раз сокрушенно произнес:

— Ай-ай-ай! Что вы наделали!

Наутро «мышиных» глазок уже не было, и оставшиеся дни друзья свободно гуляли по городу.

КОРОЛЬ УПАЛ

Приземистый «кадиллак» на секунду припал на правые колеса и, скрипнув шинами по полотну дороги, сделал резкий поворот. Алехина кинуло в сторону; он скользнул спиной по кожаному сиденью машины и мягко ударился плечом о соседа. Это вывело Алехина из задумчивости. Он посмотрел через широкое лобовое стекло: навстречу бесконечной лентой быстро неслась извилистая горная дорога и исчезала внизу под машиной. Плотный, широкоплечий водитель — владелец «кадиллака» — с показной небрежностью вращал рулевое колесо и, не снижая скорости, с ходу брал частые виражи.

«Богатый человек — не жалеет машины! — с завистью и злостью думал о нем Алехин. — Этому война пошла на пользу». И тут же по укоренившейся с детства привычке контролировать свои чувства рассудил: «Какое же ты имеешь право на него злиться? Любезный господин, сам предложил отвезти тебя в Эсториаль. Трясся бы сейчас в автобусе! А зависть?! Не ты ли говорил всегда, что это худший из людских пороков?»

И Алехин вновь углубился в свои печальные мысли. Вот уже семь месяцев как кончилась мировая война, а в его жизни не произошло никаких изменений. Все те же вынужденное безделье и одиночество. О нем совсем забыли — нет приглашений на турниры, никто не зовет давать сеансы. Неудивительно: шахматы в Португалии никогда не были популярны. Еще счастье, что есть Люпи, иначе совсем пропадать! Да, Люпи — настоящий друг, спасибо ему; что организовал пансион в Эсториале. Пусть из милости, пусть благотворительность, зато хоть крыша над головой будет, кусок хлеба… Что бы он иначе делал? В кармане ни единого центаву! Все сбережения давным-давно кончились: берег про черный день, а жить на них пришлось долгие годы!

Алехин с благодарностью посмотрел на своего соседа. Люпи сидел неподвижно, откинувшись на сиденье и вытянув ноги. Поймав на себе взгляд Алехина, португалец повернул голову. На его худом бледно-коричневом лице промелькнула добрая улыбка.

— Вы написали письмо Дюмонту? — тихо спросил он.

— Да, — ответил Алехин. — Вы думаете, это поможет?

— Поеду в Лондон, узнаю;

— Как гадко они поступили! И это англичане! Кто мог от них этого ожидать? — с горечью вздохнул Алехин.

Действительно, кто мог ожидать?! Началось все так хорошо: официальное приглашение из Лондона — первый международный турнир после войны, участвуют сильнейшие шахматисты мира, четверо русских. Это же снова жизнь, начало новой шахматной эры, после шести лет голода, нищеты. Конец безделью, мучительной Жизни в Португалии, где никто не интересуется ни шахматами, ни их заброшенным чемпионом… Алехин сразу оживился тогда, часами сидел за доской, вспоминал партии, готовил новые варианты. Он обязан приехать в Лондон во всеоружии!.. И вдруг вчера телеграмма: «Ввиду ультимативного протеста американской шахматной федерации вынуждены взять обратно свое приглашение на турнир в Лондон».

Чемпиона мира не пускают в турнир! Неслыханно! Это же конец, бесславный конец! Четверть века взбирался он на шахматный Олимп, цепляясь за непрочные уступы. Только бы не сползти вниз побежденным, поверженным. Все отдал ради славы, всем пожертвовал: друзьями, женой, родиной. И такой бесславный конец! Один, покинут и забыт всеми… Один в целом мире! Везут теперь в богадельню, чтобы не дать умереть с голоду. Именно в богадельню. Внешне все прилично: курорт, отель, но все равно богадельня, великосветский приют для престарелых чемпионов. Да и это на время: начнется сезон, станут выколачивать-доллары, сразу забудут о благотворительности. Мигом выкинут на улицу…

Машина выехала из Лиссабона и теперь набирала скорость. Промелькнули последние ограды пышных дворцов, утопавших в густой тропической зелени, — кончился район богачей.

«Где-то и наш здесь имеет дворец», — вспомнил Алехин рассказы Люпи о владельце автомобиля. Хорошо устроились — ступенчатые террасы, тенистые парки, величественные фасады.

На обочине появился дорожный указатель: «Эсториаль».

Алехин много слыхал об этом знаменитом курорте на Атлантическом побережье и вот теперь ехал туда, повергнутый и униженный.

— В ссылку, — твердил сам себе чемпион мира. — Еду в ссылку, в настоящую ссылку!

Смотрите, как красиво, — обернулся владелец «кадиллака». — Вот там, вдали — мыс Трафариа и деревушка Каскайск — приют рыбаков и приезжих художников. Зимой в Эсториале великолепно! Лучшее время: нет ни жары, ни африканских ветров. Знаете, как мучителен фен?! А какие цветы! — произнес он, показывая на маленький садик близ шоссе. — Вот георгины «Утренняя слава», как они гармонируют с белыми стенами! А это голубое небо!..

Алехин не слушал. Мысли его были заняты своими невзгодами. «Ссылка, — упрямо повторялось в измученном мозгу одно и то же привязавшееся слово, — пусть красивая, богатая, но ссылка».

Как бы подтверждая это, владелец машины продолжал:

— В Эсториале живет много известных людей. Экс-король Италии Умберто, например, даже казнь Муссолини не увеличила его шансы на престол. Есть там и претендент на испанский трон — Дон Хуан с семьей. На что-то еще надеется экс-регент Венгрии Хорти — его шансы на власть так же незначительны, как и у соседа — бывшего короля Румынии Кароля. Блестящая компания!

«Бывшие! Вот именно: все бывшие и все без шансов вновь возвыситься, — пронеслось в мозгу Алехина. — Я ведь тоже бывший — грозят же они лишить меня звания чемпиона мира! Значит, и мне место в этой великосветской богадельне выброшенных за борт неудачников. У них хоть есть деньги — вовремя нахватали, а я?!» И Алехин еще больше нахмурился.

Взглянув сбоку на своего опечаленного друга, Люпи тронул за плечо водителя. Не доехав километров десять до Эсториаля, тот остановил машину около маленького ресторанчика у самого шоссе. На уютной открытой веранде путники подкрепились кофе, а Алехину заказали двойную порцию коньяка. Алкоголь поднял немного его настроение, и, когда они вновь сели в машину, он уже с охотой согласился осмотреть старинную башню Белем, стоявшую на пути в Эсториаль. Эта сказочная крепость с таинственными бойницами и казематами и поныне не утратила своей привлекательности. Дряблый, согбенный сторож — казалось, он был ровесником башни — рассказал, что она предназначалась не столько целям войны, сколько для пышных театральных представлений. Алехин вообразил себе картину средневековых торжеств с прекрасными дамами, закованными в латы рыцарями, тихими звуками старинных мелодий…

Они вновь сели в машину и вскоре были уже в самом центре красивого курортного городка. Аккуратно подстриженные деревья садов в строгой симметрии окружали величественные дворцы; прямые широкие аллеи пальм убегали от берега океана на самый верх холма. Огромные, расцвеченные глыбы гостиниц зазывали туристов своим великолепием и рекламой. «Атлантико», «Монте-Эсториаль», «Палас» — названия этих фешенебельных отелей можно было прочесть и на стенах домов, и на огромных, светящихся ночью стендах, и в погожие дни на небе, где эти слова искусно писали в синеве маленькие юркие самолеты.

— Зайдем? — предложил Люпи, кивком головы показывая на белое здание казино, и это предложение было охотно принято остальными. У входа в зал с них потребовали паспорта: по законам, принятым во многих странах, местным жителям играть в казино воспрещается. Но лиссабонец знал какие-то особые пути, и контролер беспрепятственно впустил всех троих. Впрочем, и без них в зале было много португальцев, особенно женщин — страсть к игре помогала им обходить не очень строгие запреты.

Алехин быстро прошел мимо столов, где играли в «тренто-кваренто», — эта карточная игра «тридцать-сорок» его никогда не интересовала. Около рулетки по случаю некурортного сезона было сравнительно мало играющих, и Алехин без труда нашел место у игорного столика. Равнодушно смотрел он на лица окружающих — самому ему играть было не на что, и он спокойно мог наблюдать за волнением других.

В разграфленных квадратах зеленого стола белой краской были написаны цифры и другие знакомые Алехину условные знаки. Этим маленьким клеточкам судьбы было отдано все внимание публики: магические квадраты гипнотизировали играющих, притягивали к себе их воспаленные взоры. Десятки дрожащих, потных рук заботливо укладывали в них разноцветные стопки фишек. Сделав ставку, играющие равнодушно смотрели по сторонам, делая вид, что выигрыш или проигрыш их мало интересует, что игра для них только забава. Лишь некоторые — те, кто не в силах был скрыть возбуждение страсти, — не спускали взоров с огромной черной чаши в середине стола, где решалась судьба их денег.

Вот крупье специальной ручкой раскрутил рулетку и бросил навстречу движению маленький желтый шарик.

— Делайте вашу игру, господа! — дважды произнес он, в то же время внимательно наблюдая за десятками подвижных пальцев, делающих последние ставки.

Вынесенный силой инерции на боковую поверхность чаши, шарик радостно бежал навстречу чьей-то судьбе и, наконец, кокетливо зацокал по зазубринам, выбирая куда бы поудобнее улечься.

— Ставок больше нет! — предупредил крупье, и помощники тотчас загородили лопаточками дорогу тем, кто в последнюю минуту хотел изменить или добавить ставку.

Еще несколько секунд, и шарик остановился в одном из углублений; потеряв свою скорость, он плавно поплыл вместе с чашей уже в обратном направлении.

— Двадцать три! Красный! — бесстрастным голосом воскликнул крупье, и вздох радости вырвался у тех, кто угадал ставку.

Проигравшие зашевелились, их лица сразу приобрели безразлично-холодное выражение, хотя огорчение заметно проскальзывало сквозь тщательно скрываемое равнодушие.

Вдруг Алехин почувствовал, как кто-то в толпе незаметно взял его за руку. Это был Люпи.

— Попробуйте, доктор, — тихо сказал Люпи Алехину, вложив ему в руку небольшую пачку эскудо. Удивление сменилось у Алехина волной теплой радости и благодарности: сейчас ничего нельзя было придумать для него более приятного, чем это последнее испытание судьбы.

Алехин обменял у крупье бумажки на кучу желтых фишек: две прямоугольные — самые дорогие, три — круглые и больше всего квадратных — самых дешевых. Зажав в ладони неожиданное богатство, он не спешил делать ставки и внимательно присматривался к игре. Многолетний опыт говорил ему, что, хотя и невозможно узнать точный порядок выпадания номеров, все же есть какие-то неписаные законы, которые практически иногда оправдываются. Так, если в предыдущей игре выпал номер первой дюжины, в следующий раз большинство ставок играющие будут делать обязательно где-то на номерах от одного до двенадцати.

Пропустив две игры, Алехин поставил квадратную фишку на седьмой номер. Когда крупье раскрутил рулетку, сердце Алехина беспорядочно затрепетало. Как много зависит от случайного скачка маленького шарика! Как может при удаче сразу измениться вся жизнь. Выпади сейчас шарик на цифру семь, и он, Алехин, получит уже в тридцать шесть раз больше денег. Несколько таких удач, и он богат! Не нужно будет оставаться в Эсториале, можно бросить унизительный пансион, поехать в Лондон — назло тупоголовым организаторам.

Шарик остановился на цифре тридцать два В следующий раз Алехин поставил уже две фишки одну на двадцать восемь, другую на тридцать пять Обе вблизи только что выигравшего номера. Вышло двадцать девять. Алехин вновь проиграл. Еще одна фишка была поставлена на черту между номерами тридцать один и тридцать шесть. Это означало, что игра идет на шесть последних цифр. Правда, в случае выигрыша чемпион мира получал всего в шесть раз больше, зато и риск проигрыша был меньше. Шарик попал на третий номер. Счастья не было…

Тогда Алехин решил быть более осторожным — слишком уж многое зависело от этих минут. Теперь он не играл на номера, ограничиваясь двойными шансами и ставя на красное и черное, чет или нечет. Иногда он угадывал, но в большинстве случаев результат был как раз обратным. Когда крупье кричал «красный», фишка Алехина чаще всего лежала на черном номере, и наоборот. А между тем выиграть было так просто! Сосед Алехина, начав с трех-четырех фишек, уже несколько раз получал огромные кучки выигрыша и теперь обладал значительным богатством. Алехин пробовал было незаметно следовать за счастливцем и повторять его ставки, но, как назло, это были как раз те немногие случаи, когда сосед проигрывал.

«Вот так и в жизни, — думал Алехин. — Одному везет, хотя он ничего для этого не делает, а другого все время преследует неудача, хотя он и мужественно против нее борется. Судьба, безжалостная, слепая судьба!»

Наконец наступил момент, когда у Алехина осталась всего одна-единственная квадратная фишка. Долго не решался он выпустить из рук последнюю надежду, судорожно сжимая нагревшийся взмокший кусочек пластмассы, олицетворение своей судьбы. Но вот он решительно поставил фишку на черное и, скрестив руки на груди, безразлично посматривал через головы играющих.

— Красное! — воскликнул крупье.

Все было кончено. Постояв немного у стола, Алехин медленно пошел к выходу. Вокруг все так же царил ажиотаж игры, десятки людей продолжали испытывать свое счастье. А для него испытание кончилось, в ушах отчетливо слышался скрежет ненавистной лопаточки, снимающей с сукна его последние эскудо.

— Ставок больше нет! — крикнул крупье за ближайшим столом.

Алехин вздрогнул: для него действительно ставок больше не было.

Его всегда удивляло, почему так неуютно устроены номера даже в самых дорогих гостиницах. Внешне все красиво: нежная расцветка обоев, сверкающая белизной ванная комната, сигналы коридорным. Все к твоим услугам: нажмешь кнопку — пожалуйста, господин Алехин! Живи, наслаждайся! А присмотришься, поживешь с недельку, и захочется куда-нибудь в уютную жилую комнатку, где все приспособлено для жизни, работы, отдыха.

У забытого чемпиона было больше чем достаточно времени; чтобы присмотреться. Вот уже месяц, как он живет один, совершенно один в полупустом «Парк-отеле» Эсториаля. Люпи уехал в Лондон, исчез последний человек, с кем можно поговорить, кому можно пожаловаться… чуть было не сказал: с кем можно поделиться радостями. Какие уж тут радости, в этакой жизни! С утра до вечера дома на кровати, даже на прогулку в последнее время не ходит. Не хочется попадаться на глаза людям, проходить мимо портье, всегда оглядывающего тебя критическим, презрительным взглядом.

Хотел было работать — не получается. Над чем работать и зачем? Что ждет впереди — неизвестно. Да и как тут будешь работать: столик маленький, неудобный, положишь книгу, больше и места нет. Шахматы приходится на подставку для чемоданов ставить, письма не напишешь, недаром все пишут письма в фойе. А ему нож острый спускаться в фойе, встречать людей…

Положив ноги на стул, Алехин примостился на кровати, уставившись неподвижным взором в непонятную гравюру на противоположной стене. Никак не мог он понять, что там нарисовано. Неясная картина, такая же неясная, как его жизнь в последнее время. И что это за манера у хозяев — вешать в номерах самые странные гравюры? Сами не знают, что это такое, а вешают. Для важности, по-видимому. Так уж принято: в дорогом отеле должны обязательно висеть самые замысловатые, самые непонятные картины.

«Хватит, нужно вставать», — не раз уж решал Алехин, но продолжал лежать. Ему предстоял долгий мучительный вечер и бесконечная бессонная ночь. Самое страшное время: заснуть невозможно, а усталые, больные глаза не позволяют читать при слабом свете бра. Лампы настольной и той нет, сколько раз просил! Вот и мечешься всю ночь по комнате или ворочаешься на кровати, прислушиваясь к беспорядочному биению слабеющего сердца.

Осторожный стук в дверь прервал мысли. Горничная Мануэлла принесла ужин. Алехин знал все заранее — простой невкусный ужин: кусок жесткого бифштекса и стакан кофе. Слава богу, что бесплатно; три раза в день — и все бесплатно. Молча поставила горничная на стол поднос с тарелками и тихо удалилась, даже не пытаясь заговорить.

Алехин не прикоснулся к еде. «Что теперь в Лондоне делается? — вернулся он к мысли, мучавшей его все дни. — Как-то решится моя судьба? Удастся ли Люпи защитить меня от необоснованных нападок и нелепых выдумок? И за что набросились? Ну, играл при фашистах, а что было делать? A! При чем здесь игра, просто это месть людей, когда-то обиженных твоей резкостью. Характерец-то у тебя, не дай бог! Разве был ты когда-нибудь осторожен с окружающими, разве щадил их чувства гордости, собственного достоинства? Вот теперь и расплачивайся!»

В сотый раз за этот месяц вспомнил он всю свою сложную, путаную жизнь: тихий Плотников переулок близ Смоленской площади в Москве, уютный домик и сад с огромным дубом… Сколько часов провел он в юности на скамейке под этим дубом, настойчиво изучая премудрость шахмат!.. Потом первая мировая война, контузия, георгиевский крест. Вспомнилась ему голодная, разрушенная Москва и первые шахматные турниры двадцатого года; отъезд из Москвы, погоня за мировой славой и последующие горькие годы мучений, Вспомнил свои отчаянные попытки добиться матча с Капабланкой, мировой триумф в Буэнос-Айресе — чемпион мира! Сколько иллюзий было связано с этим званием, сколько надежд! И сколько же это вызвало людской зависти, ненависти… Конечно, и сам виноват, мир завистников просто использовал его собственные ошибки. А как много он сделал ошибок в жизни! Покинул родину, обидел лучших друзей, обидел Надю… Любящая, заботливая жена, она так умела охранять от всех житейских невзгод!.. Как тяжело без нее, многое ушло с ее неожиданной, непонятной смертью. И вот итог, печальный итог жизни, целиком отданной шахматам, А теперь и шахматы отнимают.

«Что-то привезет из Лондона Люпи? Что привезет Люпи?»

Вскочив с кровати, Алехин зашагал из угла в угол, в сотый раз задавая сам себе один и тот же мучительный вопрос.

Лондонский пароход опоздал — Люпи возвращался домой в полночь. С маленьким чемоданом в руках он быстро вбежал в подъезд. Путь ему преградила фигура тяжело дышавшего человека.

— Люпи, наконец-то! — прохрипел человек. — Я вас здесь пятый день жду.

Привычным движением португалец нащупал в темноте кнопку выключателя-автомата, ровно на минуту осветившего подъезд. Даже при свете вспыхнувшей лампы Люпи с трудом узнал Алехина — так изменился он за месяц. В глазах чемпиона мира появился болезненный лихорадочный блеск, костюм был в беспорядке: пиджак и брюки измяты, галстук грубым узлом стягивал ворот давно не стиранной сорочки. Движения, как у автомата. Когда-то Люпи восхищали мягкие, выразительные жесты Алехина — недаром русский чемпион одно время хотел стать киноартистом. Теперь перед Люпи стоял призрак. Слова вылетали из его уст резко и нервно, руки, когда он говорил, искали рук собеседника, порывисто пожимали их, как бы пытаясь досказать не сказанное словами: «Но вы понимаете? Можете вы понять, что я имею в виду?»

— Ну как там? — вырвался у Алехина долго мучавший его вопрос.

— Все расскажу, все, доктор… Только положу чемодан, — оттягивал решающий момент объяснения португальский мастер.

Алехин схватил его за рукав пальто и забросал быстрыми, отрывистыми фразами:

— Люпи, голубчик! Сводите меня куда-нибудь… Я должен жить… видеть около себя жизнь… Одиночество убивает меня… Я истер все половицы в моем номере…

— Хорошо, хорошо. Одну минутку, — поспешил успокоить его Люпи и, отлучившись к себе в комнату, без чемодана вернулся обратно.

Даже в этот поздний час в маленьком кафе, куда они зашли, было немало народу. В полутемном зале сидели прижавшиеся друг к другу влюбленные пары, за иными столами сидели одинокие женщины, одежда и вид которых не вызывали сомнений в их профессии. На невысокой эстраде выступали артисты. Они часто сходили в зал и продолжали петь или играть, прогуливаясь между столиков.

Люпи заказал вина и водки. Алехин залпом выпил две стопки, почти не закусывая. Он сразу же захмелел; это не удивило Люпи, с опасением следившего за тяжелым состоянием друга.

— Так вот, утешительного мало, — начал португалец. — Они устроили специальное совещание. Было много крику.

— В чем хоть меня обвиняют?!. — с болью спросил Алехин.

— Играли в турнирах при фашистах.

— Да разве я один! Почему других не судят?! Я же вам говорил, Люпи. Как я мог отказаться — угрозы, хлебные карточки?.. Потом, я же шахматист, Люпи, а этот ужас длился шесть лет! Скажи художнику: шесть лет не рисуй; музыканту: не играй, — разве настоящий согласится?!

— Нашлись и такие, кто требовал снять с вас звание чемпиона мира. Этот вопрос еще будет решаться…

— Вот это понятно! Это причина настоящая! — вскричал Алехин. — Я их понимаю! Снять звание легче, чем выиграть у меня матч… А что говорили русские?

— Их не было. Они не приехали, — ответил Люпи и продолжал после небольшой паузы: — Американцы настояли — принято решение не приглашать вас на турниры, не давать сеансов.

— Значит, голодная смерть. Кстати, мне сегодня сказали — нужно освобождать номер.

— Ничего, что-нибудь придумаем! — успокоил Люпи.

— Что вы придумаете? Что теперь можно придумать!..

Пианист на сцене заиграл тоскливую мелодию. Под аккомпанемент скрипки низкий баритон пропел:

Печально на душе, темно и безвозвратно,

Так жутко все кругом, как в омуте речном,

В безвыходной тоске рыдаю безответно…

— Как с визой во Францию? — тихо спросил Алехин.

— Не дают. Граница закрыта на неопределенный срок.

— Тогда все! — безнадежно махнул рукой Алехин. — Вы меня простите, Люпи, я эту бутылочку возьму с собой. И если можно, дайте мне несколько эскудо: у меня нет даже на сигареты.

— Пожалуйста, доктор, — протянул деньги португалец, поднимаясь из-за столика. — Ничего, не волнуйтесь, все уладится. Что-нибудь придумаем. А пока отдыхайте.

— Отдыхать, — горько усмехнулся Алехин, расставаясь с Люпи у выхода из кафе. — Как все заботятся о моем отдыхе! Пора и мне о нем подумать.

Вяло пожав руку португальца, Алехин скрылся в темноте. Люпи рванулся было следом, чтоб задержать, остановить, но потом раздумал. Чем он мог помочь? Да и кто в этом мире мог сейчас оказать помощь этому покинутому всеми, отверженному человеку?!

Тяжелые шаги гулко раздавались в пустынном в этот ночной час фойе отеля. Не глядя на портье, Алехин взял протянутый ключ, В номере он достал из шкафа рюмку, вынул принесенную бутылку и сел в кресло. Пить не хотелось. Несколько минут он бессмысленно смотрел на занавеску, прикрывающую балконную дверь, потом на шахматы, расставленные в первоначальное положение на подставке для чемоданов.

— Да, да! Теперь уже один. Совсем, совсем один, — тихо прошептал он, сокрушенно покачивая головой. — Ах, вы со мной, мои маленькие друзья! — нежно погладил Алехин деревянные фигурки. — Одни вы мне верны, да и я всегда любил вас! Все для вас бросил: карьеру юриста, родину, Надю… Вот и остался один: ни семьи, ни дома. Прожил всю жизнь скитальцем — вечные отели, поезда, турнирные залы. И всегда был одинок: и в славе и в падении. Одинок… Совсем, совсем одинок!

Алехин вскочил с места, быстро зашагал до комнате.

— И все-таки я не кляну вас! Это злые люди придумали, будто Чигорин сжег перед смертью свои шахматы. Нелепость! Шахматы дают радость, свою, особую, ни с чем не сравнимую радость! Вас будут любить люди. Да, да, поймут и полюбят… Поймут и полюбят…

Подойдя к полке, он взял книгу. Это была «Сестра Керри», оставленная кем-то из постояльцев номера. Много раз перечитывал Алехин эту книгу. Его и раньше поражала сила и убедительность, с которой Драйзер обрисовал этапы постепенного обнищания человека, когда-то купавшегося в благополучии и довольстве, но тогда он считал, что причина падения героя книги личная слабость, отсутствие воли и энергии в борьбе за жизнь. Теперь его собственный опыт убедил Алехина, что лестница жизни, крутая и непреодолимая при движении вверх, становится удивительно скользкой, когда человек летит по ней вниз.

«Стоит ли продолжать? — чуть слышно пробормотал Герствуд и растянулся во всю длину…» Этими словами заканчивалась история человека, дошедшего в своем падении до самоубийства в ночлежном доме.

— А стоит ли мне продолжать? — вслух спросил себя Алехин. — В совершенно безнадежной позиции нужно сдаваться. Да, да, сдаваться. Зачем терзать себя, продолжать мучения, когда можно покончить со всем одним ударом? Человек должен иметь достаточно мужества и воли, чтобы властно распорядиться своей судьбой. «Самоубийца похож на шахматного игрока, партия которого стоит плохо, и он, вместо того чтобы играть с удвоенным вниманием, предпочитает сдать ее, смешать фигуры», — пришли ему на память слова Толстого.

— Ты и прав и не прав, великий знаток души человека! — пробормотал Алехин. — Ты говоришь «партия стоит плохо». А если безнадежно, как у меня теперь? Что тогда сделаешь даже с удвоенным вниманием? Ни проблеска, ни просвета!

И мысли его — вновь — в который раз! — перебросились на собственную судьбу. «Что меня ждет? — думал он. — Суд, разбор грязных дел, состряпанных врагами. За что? Ну, играл в турнирах при фашистах! А что было делать?» И хотя даже в этот тяжелый момент он целиком оправдывал себя, все же где-то в глубине души его не покидало сознание собственной виновности. «А разве ты не дал оснований для обвинения? — спрашивал он себя. — Разве в твоем поведении не было такого, что заслуживает осуждения? Ну, признайся, разве не был ты доволен, когда вокруг твоего имени нацисты поднимали шумиху. „С нами чемпион мира! — кричали они. — Да здравствует чемпион мира!“ И ты ведь не протестовал против этого, наоборот, довольный, слушал эти речи. Уж очень ты любил всю жизнь славу и себя в этой славе. Вот теперь расплачивайся!»

«Как это, Флор говорил, меня называют в России? Ах да, беспринципный… Беспринципный в жизни и в политике. А, пожалуй, они правы, действительно беспринципный… Ну вот, в такой момент и начал ругать себя. Как это пишут в советских газетах: „самокритикой“ занялся. Тут дело до петли дошло, а он себя критикует. До петли… до петли… А ведь это идея! Сразу все будет кончено. Взять простыню, свить канат и…»

Алехин испуганно взглянул вверх, мысленно примериваясь и проверяя прочность крюка, удерживающего люстру. На миг ему представилось, как он влезает на стол, привязывает канат, продевает голову в петлю… Затем ногой толкает стол и — страшный рывок за шею…

«Бр-р-р! Ужасно! — содрогнулся Алехин. — Все что угодно, только не это! Слишком позорная смерть. Вот английский мастер Ейтс — тот газом… Открыл кран — и все! Это лучше. А талантливый был шахматист, как он однажды меня разгромил! Ни с того ни с сего, бац ладью на аш-два… Я даже растерялся. И что его заставило покончить с собой? Говорят, нужда, вечная спутница престарелых шахматистов…»

Жуткие мысли душили его, ему захотелось ощутить признаки жизни, услышать человеческий голос, музыку. Он включил радиоприемник. Из репродуктора полились тяжелые, нараставшие с каждой минутой басовые аккорды. Алехин узнал знакомую с детства музыку. Исполнялась «Похоронная» Листа. Искусный пианист беспрерывно слал в эфир страшные звуки смерти. Вот басовые аккорды прекратились, и в комнату ворвалась мрачная, вызывающая содрогание мелодия. Монотонный марш провожал в последний путь ушедшего из жизни.

Безмолвный сидел Алехин у приемника, уставившись взглядом в угол комнаты. Вдруг мелодия марша кончилась, и вновь в комнату широкой волной полились глухие низкие аккорды. За ними рассыпчатый рокот — подошла пора последнего прощания, комья земли стучали по крышке гроба. Еще три коротких, резких басовых аккорда и… конец! Последняя связь с этим миром оборвалась.

Алехин встал и распахнул дверь на балкон. После теплой комнаты ветер, бросавший в лицо крупные капли дождя, показался особенно пронзительным. Где-то вдалеке за парком бушевал океан: огромные волны с шумом разбивались о Скалистый берег, парк стонал, порывистый ветер легко гнул мощные ветви эвкалиптов, зло шелестел иглистыми листьями пальм. Тяжелые тучи, прикованные к земле бесчисленными лентами дождевых струй, с угрозой повисли над отелем; мрак сдавливал жизнь; казалось, вот-вот разгневанное небо накроет землю и в одно мгновенье уничтожит и эти красивые строения, белеющие в темноте, и эти искусно рассаженные деревья, и людей, тщетно ищущих спасения под крышами. Как бы предупреждая о своем грозном намерении, небо временами разваливалось вдруг на части и изрыгало яркую ломаную молнию, готовую сжечь все живое.

Алехин не замечал ни холодного ветра, ни дождевых струй, заливавших балкон. Он был подавлен, уничтожен преследовавшей его всюду тенью смерти — сегодня она царила и в строках книги, и в музыке, и в природе… Не было от нее нигде спасенья, некуда было от нее спрятаться! В безнадежном отчаянии смотрел он туда, где в темноте, далеко внизу, в отсветах окон пяти этажей слабо виднелся покрытый лужами тротуар. Как все нервные люди, Алехин боялся высоты, и теперь воображение начало рисовать ему одну за другой самые жуткие картины. Вот он перелезает через перила, свешивается вниз. Сначала держится одной рукой за барьер, потом отпускает руку и…

«А как я буду лететь: вниз головой или ногами? — задал вдруг вопрос привыкший все анализировать мозг. — Можно ли управлять собственным телом в немногие секунды полета? Парашютисты как-то это делают». Ему представились на миг все подробности короткого, жуткого полета, страшный удар о землю, бесформенная груда костей и кровоточащего мяса. Не в силах больше владеть собой, он безропотно закрыл глаза…

Но что это? Где стучат?.. Кто это может быть в глухую ночную пору? Да, да, стучат к нему в номер.

Оставляя мокрые следы на полу, Алехин прошел в комнату и отворил дверь.

На пороге в белом передничке и обязательном для горничных отеля белом венчике стояла Мануэлла.

— Вам телеграмма, — сказала она, протягивая сложенную голубую бумажку.

Алехин не спешил раскрывать депешу. Что она могла принести? Новые неприятности? Неужели судьбе не надоело слать ему беспрерывные удары? Хотя бы перед концом оставили в покое. Но уже первое, дошедшее до сознания слово вывело его из оцепенения. «Ботвинник», — удивленно прочел он подпись в конце телеграммы и уже залпом проглотил остальное. Мануэлла видела, как вдруг заблестели его глаза, залилось краской жизни усталое лицо. Несколько раз перечитывал Алехин телеграмму и вдруг заплакал беззвучными слезами радости. Из-под коричневых кругов вспотевших роговые очков по морщинистым щекам потекли крупные слезы; не вытирая их, он продолжал без конца перечитывать немногие строки.

«Я сожалею, что война помешала нашему матчу в 1939 году, — гласила телеграмма. — Я вновь вызываю вас на матч за мировое первенство. Если вы согласны, я жду вашего ответа, в котором прошу вас указать ваше мнение о времени и месте матча.

4 февраля 1946 года. Михаил Ботвинник».

Сквозь слезы невидящим взглядом смотрел Алехин то на телеграмму, то в глаза горничной. Он улыбался, и в ответ на его открытую, детски ясную улыбку улыбалась Мануэлла. Хотя ей и непонятно было, в чем дело, все же она не могла не разделить радости доктора Алекса, как не могла не ответить на его улыбку. Доброе сердце подсказывало ей: так может улыбаться человек, только что избежавший смерти.

Долгое безделье сменилось бурной активностью. В последующие дни Алехин буквально преобразился. Куда девались апатия, вялость, отсутствие интереса к жизни! Даже походка его и та изменилась — теперь это был человек, у которого есть цель в жизни, есть чем заниматься. Он куда-то ездил, ходил, приносил с собой книги, тетради, бумагу. Ему удалось даже добыть немного денег — теперь ведь он опять стал признанным шахматным королем, и его акции в португальской столице вновь поднялись. Алехин бросил пить, заметно посвежел; он заботился теперь о своем здоровье, спортивной форме, совершал прогулки, старался вести нормальный образ жизни.

Одновременно всерьез принялся за теоретическую подготовку к матчу Из «Парк-отеля» во все концы полетели телеграммы и письма, адресованные к сохранившимся еще друзьям и знакомым. Одних Алехин просил прислать его записи, оставленные в Париже и Дьеппе; других — последние книги и статьи по теории дебютов; третьих умолял достать партии военных лет, игранные Ботвинником в советских турнирах. В этом сборе нужного материала ему помигал Люпи, также использовавший все свои знакомства, чтобы снабдить ожившего чемпиона нужными материалами.

— Ботвинник — очень грозный противник, — сказал как-то Алехин в разговоре с Люпи. — Опаснее его в мире для меня сейчас никого нет. Он блестящий стратег, превосходно знает и понимает идеи многих современных начал.

— Но вы тоже, доктор, никогда не отличались непониманием дебютов, — перебил его Люпи.

— Да, но он в этом непревзойденный мастер. Моя надежда — в тактике: в этой области я превосхожу его. Там, где начинаются не поддающиеся расчету осложнения, я тоже, на мой взгляд, сильнее Ботвинника. Значит, я должен и подготовиться так, чтобы использовать свою сильную сторону и не дать противнику использовать свою.

— А дебюты вы уже наметили? — спросил Люпи.

— Кое-что уже ясно сейчас, — ответил чемпион. — Белыми буду, как правило, играть е-два, е-четыре. Если будет испанская, тут для меня трудностей не будет. Я же всю жизнь играю испанскую.

— Нет! Он обязательно изберет французскую защиту! — воскликнул португалец. — Это же его любимый дебют.

— Ну, где-где, а в этом-то начале я умею осложнять игру. Прямо с первых ходов.

— Да. Вы иногда такое придумываете! Помните матч с Эйве?

— Хуже черными, — продолжал Алехин, не слушая Люпи, — здесь я, откровенно признаться, не так уверен. Придется поработать…

— А вы не боитесь, что не выдержите большую дистанцию трудного матча?

— Я думал об этом, — немного нахмурившись, ответил Алехин. — Ботвинник моложе меня на девятнадцать лет, и это, конечно, большое преимущество.

— Вам нужно как следует отдохнуть, — посоветовал Люпи.

— Опять отдохнуть! — воскликнул Алехин. — Лучше не говорите мне этого слова!..

— Ну, поправиться, подкрепить здоровье. Ваш противник молодой, здоровый.

— Но ведь я буду играть в Москве! Значит, мне тоже нужно будет сбросить лет десять, — улыбнулся чемпион мира.

Сообщение о вызове Ботвинника и согласии Алехина на матч немедленно появилось как сенсация во всех газетах мира. Любители шахмат всех стран радостно приветствовали предстоящую встречу сильнейших шахматистов современности; однако те, кому такая встреча мешала без игры завоевать титул сильнейшего в мире, подняли крик. «Позор! Русские хотят играть с коллаборационистом Алехиным, — писали они в газетах. — Мы лишили Алехина звания чемпиона мира, а Ботвинник вновь поднял его на шахматный трон. Международная шахматная федерация должна запретить этот матч!»

Алехин болезненно переживал такие выпады, он боялся, как бы врагам не удалось сорвать его встречу с советским чемпионом. Но немногие корыстные нападки тонули в общем одобрении людей благоразумных, объективно расценивавших предстоящую встречу. «Россия, как заботливая мать, поддержала блудного сына в самый трудный для него момент», — писала чешская газета, и эти строки вызвали у Алехина волну благодарности к покинутой им когда-то родине. Крики желавших сорвать матч становились все слабее, и было ясно, что им не удастся повлиять на советских шахматистов, твердо решивших провести матч своего лидера с чемпионом мира. И Алехин уже не сомневался, что вновь настало время всеобщего признания, что скоро осуществится его поездка в Москву.

На закате погожего мартовского дня Алехин отдыхал после обеда в кресле в фойе «Парк-отеля». Портье видел, как он с полчаса перелистывал скопившиеся за неделю газеты на различных языках, изредка углубляясь в какую-нибудь статью. Вдруг он заволновался, стал беспокойно озираться по сторонам, видимо ища, с кем бы поделиться мучившими его мыслями. Потом он встал, подошел к портье и попросил соединить по телефону с Люпи. Пока телефонистка устанавливала связь, Алехин не выпускал газеты, беспокойно выстукивая нервную дробь пальцами по столу. После неоднократных попыток телефонистка нашла Люпи в одном из клубов.

— Люпи! Это Алехин! — порывисто закричал в трубку взволнованный русский. — Я вас очень прошу, приезжайте ко мне. Да, да, сейчас, именно сейчас! Это очень важно, так важно, что вы и представить не можете. Приедете? Благодарю вас. Жду у входа в отель.

Минут через десять появился изрядно запыхавшийся португалец. Едва поздоровавшись, Алехин увлек Люпи к столику и показал взволновавшую его статью.

— Ну и что? — удивленно спросил Люпи, кончив читать статью.

— Как что! Черчилль хочет снова начать войну. Как вы можете говорить об этом спокойно!

— А, кто обращает внимание на эти речи!

— Речи! Хороши речи! Мир потерял разум. И это в тот момент, когда с Ботвинником уже все договорено!

— Не волнуйтесь. Поедете, будете играть, ничего не случится.

— Уже дважды моя поездка в Москву была близка, и каждый раз что-нибудь мешало. В тридцать пятом году проиграл матч Эйве, в тридцать девятом — война. Если еще раз сорвется, я не выдержу!

— Почему сорвется? Никакой войны не будет, — успокаивал португалец.

— Сколько бед принесли мне эти войны! В первую потерял родину, вторая помешала туда вернуться.

Ничего, доктор, все будет в порядке. Пойдемте лучше погуляем.

Стояла тихая, безветренная погода, гигантские листья пальм бросали на землю недвижимые тени. Океан дремал, серебристо-желтый отблеск луны разрезал на две части его бескрайное полированное зеркало.

Алехин успокоился. Под влиянием красоты чудесного вечера он размечтался и делился своими планами, надеждами, опасениями.

— Как вы думаете, Люпи, захочет Ботвинник играть со мной матч именно в Москве? А почему бы и нет — это же ведь его дом… Неужели я все-таки попаду в Москву? Даже не верится. Знаете, я поставил обязательным условием приезд в Москву за три месяца до начала матча. Нужно все осмотреть: дом, где родился, гимназию. А может, и не найдешь — там все перестроили, говорят, сломали. Потом съезжу в Петроград, я же там звание гроссмейстера получил. Может быть, даже успею в Сибири побывать. Вам трудно себе представить, что такое Сибирь. Сплошные леса и морозы. Вот у вас уже весна, тепло, а там морозы до сорока градусов. Но как хорошо! Скорее бы, не терпится! Я теперь понимаю Куприна. Русский писатель Куприн. Да, да, именно он написал «Марабу». Так вот, когда он собирался возвращаться из Парижа в Москву, то говорил в нетерпении: «Если поезд не пойдет, я по шпалам пешком доберусь до Москвы». Я его понимаю — дом, родина…

— А у вас родные в Москве есть? — спросил Люпи.

— Нет, все померли. Брат Алексей до войны, сестра Варвара недавно.

— А знакомые?

— У, много! Придут смотреть. Как я хочу именно в Москве сыграть хорошо!

— А что с подготовкой?

— Работаю каждый день. По нескольку часов. Кстати, хорошо, что напомнили. Мне пора. Спасибо, что приехали, а то бы я не смог заниматься.

— Может быть, выпьем по рюмочке? — предложил Люпи.

— Нет, с этим покончено! Только после матча… Простите, что потревожил вас, Люпи.

— Ну что вы! До свидания, доктор.

— До свидания, Люпи. Завтра обязательно приходите. Поедем в агентство. Нужно уже думать о билетах в Москву.

Портье, заметно, изменившийся в последнее время, с улыбкой встретил Алехина.

— Ваш ужин в номере, доктор, — сообщил он, подавая ключ.

— Спасибо. Запишите, пожалуйста, чтобы меня не беспокоили до десяти утра. Знаете, хочу немного поработать, — как бы извиняясь, сообщил Алехин.

— О, конечно, конечно! Все будет сделано, я передам сменщику. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Было уже поздно, в коридорах стояла тишина. По мягкой ковровой дорожке Алехин прошел к своему номеру, открыл дверь и на миг замер на месте. В раскрытое окно номера ворвался широкий сноп лунного света, вдали внизу сияла чудная панорама приморского курорта.

Алехин забыл про занятия и долго стоял у окна. В задумчивости он медленно переводил взор с желтого диска луны на безграничную гладь океана, с таинственных теней густого парка на белеющие в лунном свете узорчатые здания. Вдруг память перенесла его в другую лунную ночь, с искристыми бликами санного следа, с зеленоватым морозным венцом вокруг круглого диска луны. Родные картины вызвали в груди щемящее чувство радости. Вот через людную Смоленскую площадь с трудом пробирается трамвай, его звонки едва перекрывают крики торговок и говор покупателей. А рядом Плотников переулок, низкий дом, уютный садик с большим старым дубом. Слышатся веселые голоса Варвары, ее подруг, И чего они шумят, не дают до конца рассчитать все варианты!..

А это что такое? Величественная гостиница «Москва» и рядом палатки торгашей. Ах да, ты просто перепутал старое с новым! Палатки — это же было давно, теперь их уже нет, ты же об этом сам читал в газетах. А там Колонный зал. Сотни пионеров в красных галстуках, с задорными лицами тянут для автографов книжки, тетради, блокноты. «Только не давайте сеансов против московских пионеров, — слышит Алехин голос Эйве. — Это очень опасно, побьют!» А вот и сияющая лестница Колонного зала. Стройный, в вечернем строгом костюме, он медленно шагает вверх со ступеньки на ступеньку, а по сторонам сотни любителей шахмат тянут к нему руки, улыбаются, кричат: «Браво русскому чемпиону мира! Да здравствует товарищ Алехин! Товарищу Алехину ура!» И он, растроганный, еле успевает кланяться по сторонам. Вот оно, долгожданное признание, миг истинного счастья! Поклоны, поклоны, рукопожатия — как много у него друзей, как много родных, близких людей…

И все исчезло. Вновь окно, лунный свет и океан вдали.

— Размечтался. Хватит, пора заниматься! — вслух произнес Алехин. Решительно захлопнул окно, зажег свет и задернул занавески. Из сказочного мира он сразу перенесся в знакомый и уже изрядно надоевший мир гостиничного уюта. В комнате было свежо. Не снимая пальто, Алехин подвинул к столу подставку для чемодана, поставил на нее раскрытый ящичек с шахматными фигурками.

«Чем бы сегодня заняться? — подумал он, садясь в кресло. — Посмотрю-ка французскую, вариант с жертвами пешек очень рискован. Ботвинник его отлично знает».

Вдруг сильная, сперва тупая, потом острая боль прорезала левую половину груди. Какая-то безжалостная рука схватила сердце и медленно, но с каждой секундой все сильнее сжимала его. Подобные схватки случались и раньше, но на этот раз приступ был особенно болезненным. «Что такое!? — испуганно спросил себя Алехин. — А вдруг?! — мелькнула в голове страшная мысль. Он замер в кресле, боясь сделать малейшее движение. Боль не проходила; наоборот, она все более усиливалась. — Что это — конец? Нет!» — закричал Алехин, но не услышал своего голоса. И никто его не услышал, ибо кругом царила безответная тишина. Он был один, совсем один, помощи ждать было неоткуда.

Через мгновенье Алехин вдруг почувствовал, что ему стало удивительно легко. Боль ушла куда-то далеко-далеко, и он дышал теперь совершенно свободно. Перед ним явились знакомые картины детства; потом толпа аргентинцев несла его на руках, мягкие ласковые пальцы Нади касались его лица. Алехин вспомнил, что перед умирающим в последний миг проходит вся его жизнь, и понял, что это смерть. «Всегда говорил: „Хочу умереть непобежденным“, вот и осуществилось», — мелькнула мысль в угасающем сознании.

Гибкие пальцы судорожно схватили с шахматной доски белого короля. Может быть, это была отчаянная попытка найти спасение, возможно, это означало всего лишь желание сделать последний ход. Жизнь уходила из леденеющей руки, она медленно опустилась сначала на стол, потом сползла на подлокотник кресла и, бессильная, упала вниз. Цепенеющие пальцы не могли больше удерживать полированную деревянную фигурку, и она со стуком покатилась на пол.

Шахматный король упал.

Content

Александр Котов
ПОХИЩЕНИЕ ПРОЗЕРПИНЫ
Рассказы гроссмейстера

ПОХИЩЕНИЕ ПРОЗЕРПИНЫ

УЧЕНИК ЧИГОРИНА

БИТВА ГИГАНТОВ

ТРИ КОНЯ

«СИНКВЕНТО»

МАРАБУ (Необычайное происшествие)

МЫШИНЫЕ ГЛАЗКИ

КОРОЛЬ УПАЛ