Елена Гуйда

СЕВЕРНЫЕ ВОЛКИ

ГЛАВА 1. Сказки старухи Гессы

— Они приходят с моря. Вместе с соленым северным ветром. Их корабли, порождение самих древних богов морей. И морские чудовища несут их на своих спинах. Их называют волками. Но и это не так. Они не волки, но и не люди. Не бывает столь жестоких животных. Только человек может быть так беспощаден и жаден. Только человек может хотеть крови ради самой крови. И в то же время они не люди. Человек труслив по натуре своей и привязан к своей жизни. Они же… Они не боятся смерти. Скорее забвения. С ними летят два ворона — Хугин и Мунин, и бегут два волка — Гери и Фреки. И когда скрещивается сталь на поле битвы, когда первая кровь падает на землю, слышно, как гремит копытами восьминогий Слейпнир. Как поют восседающие на его спине валькирии. И нет для них большей чести, чем поцеловать посланницу Одина и уйти вместе с ней в Вальхаллу… Кхе… Кхе. Кхе…

— Бабушка, если ты не перестанешь пугать детей, укладывать их спать будешь сама. Твои сказки даже на меня жуть наводят, что уж говорить о Грэте и Вальде, — заворчала Берта, вытаскивая из печи горшок с похлебкой.

— Много ты понимаешь, — буркнула старуха Гесса, утирающая губы после очередного приступа кашля, но все же продолжать не стала.

Весной всегда так. Едва сойдут льды на реках, пойдет трещинами отвердевшее море, Гесса собиралась к праотцам. Вот и сейчас согбенная, сухая как прошлогодний тростник и седая, как предрассветный туман, она лежала, кутаясь в свалявшуюся овчину, и рассказывала младшим брату и сестре сказки. Жуткие сказки, нужно сказать.

Берте становилось неуютно, когда бабушка заводила свои древние сказания. Словно мороз по коже пробегал. Да и казались они не сказками, а забытой, подернутой дымкой историей. И порой, наслушавшись россказней старой и, по мнению жителей деревни, полоумной старухи-ведьмы, Берта часами не могла уснуть. Слышалось ей крик ворона, или остервенелый рык волка, терзающего сбою добычу. И девушка ворочалась с боку на бок, стараясь прогнать эти жуткие видения.

Вот и сейчас. Едва вытащив глиняный надколотый горшок, еле удержалась, чтобы не прижать к нему вмиг ставшие холодными и потными ладони. И тряхнула головой, прогоняя этот первобытный, непонятный страх.

Сказки это. Просто сказки. И ей, уже взрослой девке семнадцати лет, не пристало бояться таких пустяков.

Возможно, совсем скоро она станет чьей-то женой…

И тут же горько усмехнулась. Можно обманывать кого угодно, но только не себя. Вряд ли ее возьмут в жены. Кому нужна сирота-приживалка с двумя младшими и немощной старухой на шее? Правильно. Никому. И Берта прекрасно это понимала. Хотя кто мешает нам тешить себя надеждами?

Может быть, все было бы по-другому, если бы Господь не забрал к себе ее родителей. Но есть, как есть и с этим нужно жить.

Со смертью отца и без того нерадостное существование стало совсем мрачным. На Берту свалилось все то, что в других семьях поровну разделяли все ее члены. Теперь, помимо привычных женских дел, приходилось колоть дрова, пахать хоть и не большой, но все же, огород, и даже выходить в море на маленькой шлюпке. Детей и бабушку нужно кормить. Как бы ни было тяжело. Хотя с другой стороны, не будь их, Берта уже давно опустила бы руки. Предалась отчаянью. А так, ради них, не смела показывать чего ей стоит каждый кусок замешенного пополам с перетертыми в муку желудями хлеба. Как ноют вечерами мышцы и скручивает пальцы. Как щиплет в носу от мысли, что завтра будет то же самое.

— Уже готово? — цапнула ее за рукав Грэта, заглядывая в еще бурлящий горшок.

— Да. Садитесь за стол.

Младшие тут же расселись по местам и приготовили деревянные ложки.

— Опять то же самое? Берта, я хочу мяса, — завел свою обычную песню восьмилетний Вальд, бултыхая ложкой в жидкой похлебке.

— Ешь что есть. И молись всем святым, чтобы хоть это было, — буркнула Берта, помогая встать Гессе. — Не сегодня-завтра придется грызть коренья и мох, найденные в лесу. Так что рыбная юшка еще не самое страшное.

Вальд засопел, но больше ничего говорить не стал. Берта терпеть не могла весну.

Это только в древних легендах весна — это начало новой жизни. На деле же… На деле именно весной, когда заканчивалось припасенное зерно и корм для скота, становилось хуже всего. Дохли коровы и козы. Да и люди, потеряв кормилиц, задерживались на этом свете недолго. И Берта больше всего боялась, что в один день ее сети окажутся пустыми. Как уже много дней пустовали расставленные в лесу силки.

— Беда идет, — сказала Гесса, наконец спустив ноги на глиняный пол, но так и не набравшись сил встать. — Я чую, как вокруг деревни ходит смерть. Она шепчет, что скоро придет за многими. И за мной тоже.

От этих слов у Берты пересохло во рту, а руки задрожали так, что едва не расплескался ужин, который бабушка так и не взяла.

— Господь с тобой. От твоих слов я ночь уснуть не могу. — прохрипела она вмиг осипшим голосом. — Лучше бы молилась на ночь.

Гесса резко вскинула голову и посмотрела внучке прямо в глаза.

— Будь проклят этот Бог, Берта. И эти вороны в черных рясах тоже. Они забирают из нашего мира самое важное. То, что всегда поддерживало и питало его. И мне больно слышать, что моя родная внучка поминает распятого чуть не каждую минуту.

С этими словами старуха снова рухнула на жесткую лежанку, так и не притронувшись к ужину. И отделилась от всех, накрывшись с головой облезлой овчиной.

Вот так всегда. Стоит лишь ей завести этот разговор, как Гесса вспыхивает, как щепка, брошенная на тлеющие угли. Поначалу Берта обижалась, иногда злилась. Но ко всему привыкают. И сейчас она только устало пожала плечами и, достав ложку, принялась за ужин.

К утру старуху отпустит. И все будет, как всегда. А Берте нужно выспаться и по возможности отдохнуть. С утра начнется все с начала. Еще один день. Такой как сегодня, вчера… месяц… год… два тому. И который будет и через неделю, и через две…

Берта тяжело вздохнула.

— Поели? Спать, — скомандовала она младшим, догрызающим серый безвкусный хлеб.

— А сказку? — спросил Вальд.

— Ты уже почти мужчина. Какие сказки? Ложись давай.

Младший недовольно наморщил нос, но послушался и забрался под одеяло рядом с сестрой. В углу за печкой снова надрывно закашлялась бабушка. «Завтра будет завтра» — подумала Берта, прогоняя дурное предчувствие или может навеянный Гессой страх, залезая под одеяло и задувая сальную свечу.

— Завтра будет завтра, — прошептала она повисшей в доме темноте.

ГЛАВА 2. Паломник

Берта остервенело тюкала топором по поленьям. Он был слишком тяжел для нее, но другой, поменьше, забрала десятилетняя Грэта, вместе с Вальдом отправляясь в лес за дровами.

Рядом заблеяла черная как смоль коза, выдирая с корнями молодую траву. Слава Богу, хоть так. Берта очень переживала, хватит ли тех запасов сена, что она заготовила. И не придется ли дорезать тощую кормилицу. Конечно, тогда в доме было бы мясо. Но насколько бы его хватило? И что дальше? А так хоть кружка молока, но каждый день.

В будке предупреждающе зарычал Снежок и Берта, не оборачиваясь, шикнула на старого лохматого пса.

Хоть весна уже поворачивала к лету, на душе легче не становилось. Возможно, причиной тому была затянувшаяся болезнь Гессы, надрывный кашель которой не давал спать всем в доме уже третий месяц. Возможно, что-то другое. Но эта тревога не отпускала. Закручивалась вокруг нее стальными обручами. Сжимала грудь.

— День добрый, красавица.

Берта с перепугу грохнула топором мимо полена и ругнулась себе под нос. Красавица. Какая из нее красавица? Самая обычная. Не чета той же голубоглазой Мари или светлокудрой Эльзе. Тощая и жилистая, как жердь. Слишком высокая. На нее даже некоторые мужчины смотрели, задирая голову, что говорить о женщинах. Щеки запали, губы потрескались, а обветренная кожа на лице шелушится. Всей красоты то и было, что глаза цвета спелых каштанов, да темные волосы. Но в глаза мужики не смотрят, скорее чуть ниже. А там у Берты ничего отродясь не водилось. Да и волосы она всегда завязывала узлом на затылке, чтобы не мешали в работе.

— Добрый, — буркнула она, потирая занемевшую от отдачи руку и, наконец, уделяя внимание окликнувшему ее человеку.

Мужчина был пришлым. Обычно в их глушь редко кого заносило. Но иногда бывало. Он оказался странным. Нет, не было ничего необычного. Такой же, как многие мужики из ее деревни. Разве что слишком высокий, и в то же время сутулый. В простом тканом плаще с капюшоном, что скрывал его голову до самых глаз. Ничего необычного. Разве что глаза серые, как хорошо промерзший лед, и борода светлая. Таким мог бы быть отшельник или паломник, шествующий к монастырю святого Бенедикта. И все же, Берте стало не по себе от взгляда этих серых глаз. Захотелось запахнуть безрукавку. Или вообще уйти, от греха подальше.

— А скажи мне, добрая девица, далеко ли отсюда до ближайшего монастыря? — спросил пришлый.

И Берта выдохнула с облегчением. Даже улыбнулась. Может и правда паломник какой.

— Нет. Совсем близко. Пешему два дня пути. Вон по той дороге. Обитель Святого Бенедикта, — махнула она на путь, разрезавший лес. — Если не будешь сворачивать- не заплутаешь.

— Спасибо, тебе, — улыбнулся мужчина, а по спине Берты снова пополз мороз дурного предчувствия и она передернула плечами, не удержавшись. — Могу я попросить у тебя воды?

Хотелось сказать «нет». Но разве по божьим и людским законам не принято помогать просящему? Стало стыдно, и она с размаху загнала топор в колодку. Что это она, в самом деле? Божий человек, как-никак. И Берта махнула рукой, приглашая во двор.

Он спрятал улыбку в лохматой бороде и открыл калитку.

Берта не стала звать его в дом. Не потому, что боялась, а потому, что ей было стыдно той нищеты и упадка, которые сжирали стены их дома, вопреки всем ее стараниям.

Уже набрав воды, она бросила взгляд на старуху, уже даже не старающуюся вставать. Гесса была все так же бледна, с залегшими под глазами синяками. Но вот сами глаза… Они непривычно, лихорадочно блестели. Словно на дне разгорался огонь.

«Совсем плоха. Со дня на день отправится к Божьему престолу», — подумала Берта и закусила губу. Вот тогда она останется одна. И чем это грозит, гадать не нужно. Ни один мужик не упустит такой возможности… Девушка вздохнула и вышла во двор.

Пришлый ждал, сидя на лавке и жмурясь на яркое весеннее солнце. А он был не так стар, как показалось поначалу. Может тридцать лет, а может и того меньше. Берта протянула ему ковш и он принял, так же не открывая глаз. Отпил, взглянув на нее поверх края посудины. И вернул назад, все так же разглядывая ее своими непривычно серыми глазами.

— Спасибо, дитя. У тебя чистое сердце. И я не забуду твоей доброты. Скажи, за кого мне помолится у мощей святого? — спросил паломник.

Следовало бы назвать имя Гессы, грозившей вот-вот испустить дух. Но старуха этому не обрадуется. И потому:

— Бертрада, святой человек. Помолись за Бертраду, — ведь ей заступничество святого нужнее, чем полоумной ведьме.

ГЛАВА 3. Та, что ходит в тумане

Эта ночь стала самым тяжким испытанием за последние несколько лет

Гесса уходила и уходила тяжело. Она металась. Бредила. Что-то шептала или выкрикивала. Иногда можно было различить, как она называет чье-то имя, зовет его обладателя, словно он мог прийти сейчас к ней. Или за ней. Она поминала древних богов, имена которых Берта помнила из сказок. Выла и хрипела. Шептала слова на незнакомом языке. То распахивала невидящие мутные глаза, то снова их закрывала.

Берта была рада тому, что младшие остались у тетки. В соседнем селении. Меньше всего хотелось, чтобы они видели старуху такой. Она и сама еще долго будет вздрагивать, вспоминая эту ночь.

Порой ей казалось, что уставшие глаза видят клубящийся вокруг Гессы туман. Это была смерть.

Та, что ходит в тумане. Так называла ее бабушка. И еще она говорила, что Смерть никогда не уходит одна.

В это Берта верила. Еще с тех пор, как слегли Грэта и Вальд, ухнув на проталине в весеннюю реку. Тогда еще был жив их отец. А сама Гесса пряталась от людей в лесу. И пришла к ним поздней ночью, когда Берта уже совсем выбилась из сил и чуть не рыдала от отчаянья. Если Грэта еще держалась, горячий, как хорошо протопленная печь, Вальд, вот-вот должен был уйти из жизни. И Берта могла поклясться, что видела такой же туман вокруг него, как сейчас вокруг старухи Гессы.

— Смерть никогда не уходит одна, — как наяву она услышала голос ведьмы. — Готов ли ты заплатить за то, что я отгоню ее от твоего сына? Готов ли ты к тому, что она заберет другого взамен ему.

Отец тогда побледнел. Гесса предлагала ему выбрать, кому следует отправиться за грань. И Берта даже малодушно понадеялась, что он откажется. Ведь ценой жизни Вальда без сомнения будет или она, или Грэта. Зря, как оказалось. Отец решительно кивнул и вышел из дома во двор. Ну да. На что надеяться. Между единственным сыном и одной из дочерей выбор всегда очевиден.

— Выйди, Берта, — приказала старуха Гесса, раскладывая травы на столе и зажигая толстую свечу. — Та, что ходит в тумане, не должна тебя видеть пока.

И Берта вышла, глотая соленые слезы обиды и желчную горечь разочарования. Вылезла на холодный чердак, пропитанный запахом сена, и свернулась калачиком. Тогда она думала, что жизнь ее теперь будет недолгой. Но и в этот раз ошиблась. Смерть забрала отца. Это случилось, когда никто не ждал и уже успели понадеяться на то, что слова старой ведьмы всего лишь очередная страшилка. Он ушел с сетями, как обычно на рассвете. А уже на следующий день его изуродованное морскими гадами тело вынесло на берег.

— Ран беспощадна к тем, кто попадает в ее сети, — сказала тогда Гесса, равнодушно разглядывая то, что осталось от отца.

Бертрада часто слышала, как старуха поминает древних богов так, будто они и вправду существовали. И порой ей даже нравилось, словно она прикасалась к подернутой дымкой легенде. Но тогда разозлилась. Она кричала и плакала. И не понимала, как бабушка может так равнодушно говорить о том, кто был ее сыном. Но старуха лишь пожала плечами и сказала, что прося жизни для сына, он был готов заплатить назначенную цену.

Гесса снова застонала и распахнула глаза. На удивление в этот раз — ясные.

— Они идут. Северные волки. Два черных ворона их сопровождают. Они скоро будут здесь, — и повернула голову в сторону внучки. — Не будь так глупа и труслива, как была я. Уходи туда, где тебя оценят. Уходи с волками, Берта. Не повторяй моих ошибок.

На эту короткую речь старая Гесса потратила и без того немногие силы. Глаза ее закрылись, и грудь едва поднималась. Тяжело и хрипло. В груди ее клокотало. Как и у Берты, которая старалась сбросить липкие нити страха, обвившиеся вокруг нее. И неожиданно разозлилась.

А ведь она было подумала, что старухе стало легче. Нет. Снова бредит. Снова поминает богов. Много лет хранит верность тем, кто не властен на этой земле. Тем, кто приходил с варварами, разрушавшими селения и города. Но это было так давно, что многим уже кажется сказкой, поросшей мхом и суевериями. И только старая полоумная Гесса даже готовясь, как она говорит, уйти в холодные туманы великанши Хель, кроме как о них ни о чем не может думать.

Когда-то и во Фракии правили жестокие и воинственные боги. Это время уже не вспоминают, как и тех богов. Но говорят, что память о них хранят свитки, скрытые в библиотеках обители святой церкви. А сами боги умерли, едва пришлые «вороны в черных рясах» оборачивали все больше людей в веру в светлого и милостивого бога. Что ж. Людям, уставшим от рек пролитой крови, свойственно тянуться к покою и доброте.

Гесса помнила те времена, когда священники и проповедники едва ступили на эту землю. Она уже давно признала тех богов, что пришли на морских драконах. И тогда, видя как один за одним люди становятся на колени, окунаются в воду, чтобы принять крещение, она захлебывалась бессильной яростью. И жалела. Год за годом жалела, что тогда не уплыла на драккаре вслед за зовом собственного сердца в далекую Норэгр. Вслед за ее Олафом, забравшим покой. Он называл ее своей вельвой. И не морщился, как сейчас это делают многие, называя ее старой ведьмой. Она хотела уйти. Вслед за черными воронами мудрого Одина, приносящими каждый вечер новости отцу богов. Но путь этот был закрыт. Как бы ни вглядывалась она в море, высматривая полосатый парус. Как бы ни молила повелителя морей Ньерда, привести хоть один корабль к берегу Фракии, сколько бы баранов не зарезала собственными руками, проливая горячую кровь в соленые воды. Он оставался глух.

Гесса застонала. Она до конца жизни осталась той вельвой, что давным-давно на рассвете своей жизни попала в плен к жестоким северным волкам. И старый Гуннар увидел в ней ту, которой при рождении в глаза заглянула сама Фригг, жена Одина. И тогда она впервые сама пролила жертвенную кровь черной овцы. Тогда впервые… Видят боги. Она скучала по тем временам. Тосковала все эти годы, уходя от людей подальше в лесную чащобу или на скалистый берег моря. Но больше всего она злилась на сына, принявшего Христа. Ей невыносима была даже мысль, что тот в чьих жилах текла кровь сыновей далекой Норэгр, ползает на коленях, как последний раб. На невестку, истово молившуюся перед образами по вечерам. На внучку, которая хоть и сомневается в существовании единого Бога, но так и не приняла по-настоящему сильных богов.

И снова темнота окутала старую вельву. Снова кричали вороны и решительно шли морским путем драккары. Порой казалось, что она слышит как бьются волны о деревянные бока кораблей, как натужно гудит ветер в полосатом парусе. Дождаться бы. Увидеть еще раз, как танцует сталь могучих воинов. Услышать, как поют валькирии. Как когда-то…

Что до Берты… Она не была примерной христианкой. Так уж повелось, что, как говорила Гесса, Распятый Бог был с ней с самого детства. И она к нему привыкла. Но до истово верующей ей было так же, как от Фракии до сказочных северных берегов седой Норэгр. Порой она даже думала, что милостивый и всемогущий давно отвернулся от нее. А если так, то что мешает ей сделать то же. И только память о матери, которая несомненно попала в рай, поддерживала в ней необходимость следовать заповедям Христа. Хотя где Бог, а где она. Защитил ли он ее отца от колдовства Гессы? Нет. Поможет ли он ей, когда уйдет единственная ее опора и защита? А потому так ли он всемогущ, как говорит настоятель монастыря, отец Оливер?

Возможно, Бертрада была плохой христианкой. А может это давали всходы зерна, щедро засеянные Гессой еще в детстве. Но порой девушке и правда было легче верить в то, что боги как и люди. Им присущи желания и прихоти. И удачу они даруют только сильным и решительным. Тем, кто не боится посмотреть в глаза самой смерти. Но и тут Берта прекрасно понимала, что не ей улыбнется удача. Кому-то другому. Но не ей. И судьба ей стать чьей-либо любовницей, чтобы иметь хоть какую защиту от мужиков в деревне. В этом сомнения не было. Слышалось это в шепотках за спиной. Виделось в предвкушающем масляном взгляде старосты Мартина. И было только делом времени, когда кто-то да постучит в ее дверь. Едва только уйдет старуха-ведьма, которую все же боялись. Это были тяжелые мрачные мысли. Но других в голову не шло. Берта вздохнула. Как бы то ни было, со дня на день старая ведьма отправиться в свою Хель. А ей еще нужно придумать, как объяснить соседям то, что бабушку не положат в землю по христианскому обычаю, а возложат на костер.

ГЛАВА 4. Хельги жрец

Хальвдан по прозвищу Любимец Богов сидел на берегу и смотрел, как волны лениво вылизывают песок. Сегодня они были как никогда спокойны. Совсем не такие, какими были еще неделю тому. Когда с ревом поднимали его корабль, как мелкую щепку. Когда дыхание Эгира рвало снасти и сбивало с ног, а Ран забрасывала свои сети просто на палубу.

Тогда Хальвдан впервые задумался над тем, так ли любят его боги, как считал ранее. Или просто наказывали его за нетерпеливость. Ведь когда он покидал свой дом, там, в Норэгр, еще едва растрескались льды во фьордах. Да и здесь еще весна была слишком юной. Только начали распускаться почки на деревьях, а трава робко пробивала стылую землю. По ночам в низинах стелился туман или вообще схватывался иней. Но Хальвдан не хотел ждать.

Терпением он не отличался никогда. Чего бы ни касались его затеи, он никогда не откладывал их на потом. Даже беря в жены красавицу Инглин дочь ярла Олафа, прославленного не в одном походе, Хальвдан не стал ждать разрешения. Просто выкрал ее.

Хевдинг улыбнулся. Как она кричала и проклинала его в тот день. Ее язык был так же остер, как меч Брунхильды, прекраснейшей из валькирий. Но разве это может испугать великого воина? И едва на ее запястьях щелкнули брачные браслеты, она смирилась. Хотя и не желала того показывать.

Воинственная валькирия. Прекраснейшая из женщин, которых когда-либо знала северная земля. И она ждала его. Там в Норэгр. Вместе с двумя сыновьями, которых подарила ему.

Порой Хальвдан представлял, как вот такой же ночью Инглин вглядывается в темное неспокойное море, стараясь различить полосатый парус. Как хмурятся ее темные брови, как ветер путает огненно-рыжие волосы…

И ради того, чтобы снова увидеть в ее серых глазах гордость за своего мужа, Хальвдан готов был разграбить всю Фракию. Осыпать золотом и серебром свою женщину. Как делал это раньше, возвращаясь от берегов Бригии.

И даже ярл Олаф поостыл. Уже не грозиться оторвать ему голову при каждой встрече. Только изредка, когда на пиру возьмет лишку. Но, то лишь забавы. На пиру часто бывало, что поспорив ретивые воины разбивали друг-другу носы или ломали ребра. Что не мешало им уже на следующий день поднимать чашу славя друг друга.

Хальвдан усмехнулся. Воины всегда высоко ценят силу и бесстрашие. И никто ни разу еще не посмел назвать его трусом.

Он был Любимцем Богов, которому все легко давалось. Его тела ни разу не коснулась вражеская сталь. И всегда даже самые смелые поступки не имели дурных последствий. Вот только в этот раз все пошло не так.

Хельги подошел как всегда тихо, словно его носили на спинах сами посланники богов. И только когда сел рядом, звякнули кольца в седой бороде.

— Не ослепли ли твои глаза, жрец? — спросил Хальвдан. — Или боги жестоко пошутили над тобой, когда велели править к этим скупым берегам? Здесь нет ни наживы, которую ты обещал, ни даже добрых трэллей. Селения, что встретились мне, скудны. А те, кого не убили болезни, едва держатся на ногах от голода. Или может боги гневаются на меня? Может и вовсе отвернулись?

Хельги помолчал. Его глаза, и правда, уже не видели так хорошо как раньше. И уши его уже не так хорошо слышали советы богов. И порой он сомневался, а правильно ли толкует видения, посланные высшими ассами? Но не в этот раз. И когда он ответил, голос его хоть и звучал как обычно глухо, словно он говорил в глиняный горшок, но все же — уверенно и твердо.

— Ты гневишь богов такими речами, Хальвдан хевдинг. Разве сам Тор не отбил твой корабль, когда великанша Ран забрасывала свои сети на его палубу? Или ты забыл, как били молнии в неспокойное море? Ты не потерял ни одного человека из своего хирда. И еще сомневаешься в том, что боги любят тебя?

Хальвдан поджал губы. Что было ответить на это? Да, он действительно вышел из ужаснейшей бури без потерь. Хотя уже мысленно простился с жизнью.

— Что ты видел, Хельги? — спросил он вместо ответа.

— Я видел дар для тебя. Это женщина. Фракийка.

Хальвдан поднял удивленные глаза и тут же опустил. Никто не мог выдержать взгляда того, кто ходит между мирами. А Хельги не раз поднимался к золотому престолу, спрашивая совета у отца богов.

— Зачем мне женщина? Рабынь и без того полно в моем доме. А женой не назову больше ни одну. Да и разве может хоть кто-то заменить Инглин?

— Инглин прекрасна, как рассвет над фьордами. И я не говорил, что женщина, с которой свела тебя судьба, должна ее заменить…

— Ты сказал «свела»?

Хельги кивнул и кольца в его бороде жалобно звякнули. А хевдинг задумался, силясь вспомнить всех, кого встретил высадившись на берегу Фракии. На ум шла только одна. Измученная девчонка с огромными карими глазами.

— Будь умным, Хальвдан. Эта женщина даст тебе то, к чему ты стремишься. Большую добычу. Славу и почет. Ты сможешь стать ярлом и взять под свою руку не один хирд. Глупо отказываться от такого подарка.

— Она знатного рода? Жрец мотнул головой.

— Она вельва.

Брови воина удивленно поднялись и тут же сошлись к переносице.

— Неужели в землях, где воцарился бог рабов, еще осталось место для вельвы? Хельги промолчал. Его глаза снова подернулись туманом. Он ушел в путешествие, из которого может не вернуться, заблудившись между мирами. И никто не смел сейчас тревожить тело жреца.

Хальвдан и не стал. Скоро солнце вынырнет из моря и снова волки погонят его по небосводу. Нужно что-то решить. Его воины начинают роптать. Сомневаться в его удаче. Что может быть хуже для вождя?

Хевдинг вздохнул. Что ж, плохая добыча — лучше, чем никакой.

ГЛАВА 5. Сделка со смертью

Причудлива и путана пряжа норн, прядущих нити наших жизней. Они сплетают порой судьбы лучших друзей и злейших врагов. Они связывают кровными узами тех, кто меньше всего этого хочет. И разводят навсегда тех, кто жаждет никогда не расставаться. А порой они обрезают нить судьбы в шаге от мечты. И мы никогда не узнаем, что было бы если…

Она вошла в дом с рассветом. Окутанная туманом странная, слишком высокая женщина. Слишком худая, можно сказать измученная. С запавшими глазами цвета только распустившихся фиалок. Бледной кожей правой половины тела и синей — левой. И темными волосами, что шевелились, словно клубок змей. Слишком холодная. Слишком безразличная, словно она не за душой старухи Гессы пришла, а просто в гости.

Хотя чего ожидать от самой смерти? Сострадания? Сочувствия? Жалости? Или может — злорадства? Ликования? Радости?

Нет Она была безразлична к той, с которой сталкивалась не один раз. Той, которая годами служила ей. Десятилетия верной службы, за которые в стылые туманы попало множество тех, кто готов был платить собственной жизнью за чужую. Десятки чистых и сильных душ воинов и отцов, которые так редко попадали к ней, предпочитая золотые палаты отца богов.

Она не могла их винить за это пренебрежение. Инистые туманы Хельхейма не самое приятное место. Что говорить, она бы и сама с радостью променяла их на шумные палаты Одина.

Когда-то ей доводилось бывать там. Вечный пир великих воинов, где эль разносят воинственные валькирии. Где горланят песни и сражаются друг с другом павшие в бою воины, чтобы показать свою силу и бесстрашие. Где каждое утро сам отец богов выходит на охоту, чтобы добыть вепря пирующим. И с каждым рассветом веселье начинается снова.

Разве можно винить их за то, что не желают приходить к ней? Там их ждет лишь скучное, унылое блуждание в тумане, пока не потеряют сами себя.

Один был жесток, когда ее отец Локки коварнейший из богов, привел ее, чтобы она могла преклонить колени перед дедом и получить собственные владения.

— Ты будешь править в мире, под стать тебе. И зваться он будет именем твоим — Хельхейм, — сказал он.

Как наивна и молода она была. Как обрадовалась…

Да. Ее мир был под стать ей. Или она сама стала под стать Хельхейму. Но придет время, и она отомстит отцу богов. Когда освободится ее брат Фенрир и погаснет солнце.

А пока Хель собирала армию. И такие, как Гесса, стали добрыми в том помощницами.

— Вот мы и встретились снова, Гесса, — сказала она бесцветным глухим голосом, коснувшись холодеющей руки ведьмы. — Ты ждала меня?

Гесса захрипела и дернулась.

— Дай мне еще день. Один день, больше я не прошу. Та, что ходит в тумане покачала головой.

— Нет. Ты и так слишком задержалась в этом мире. Тебя уже ждут стылые туманы вечного покоя.

Старая вельва застонала. Тело ее уже не слушалось, а разум мутился настолько, что порой она не могла отличить явь от вымысла. И все же она была пока не готова. Один день. Последняя прихоть. Последняя надежда. Неужели Хель не пойдет ей навстречу.

— Я дам тебе то, чего ты хочешь, — просипела из последних сил старуха. Повелительница мира мертвых застыла на мгновение. Ее тощие пальцы коснулись седых волос старухи.

— Что же это?

— Я отдам Берту, — выдохнула она.

— Ты хочешь выменять один день для себя на всю жизнь внучки? — вскинула синюю бровь Хель.

Старуха закашлялась и вместо ответа то ли мотнула головой, то ли это была судорога, сведшая мышцы. Но после все же заговорила:

— Нет Я хочу сказать тебе, что Берте, как и мне когда-то, благоволит сама Фригг. Если ты мне дашь этот день, то я смогу уговорить ее служить тебе.

Хель хмыкнула.

— Как? Ты не смогла сделать этого за всю жизнь, почему этот день? К тому же она христианка…

— Волки уже вошли в деревню. Я слышу их тихие шаги. Тот, кого называют Вороном и Любимцем богов, идет за ней. А жрец откроет ей путь к корням древа Игграсиль…

— Гесса снова закашлялась, но большего говорить уже не было нужды.

Одно долгое мгновение женщина молчала, раздумывая над словами безумной старухи.

— Хорошо, Гесса. Но если то, что ты мне пообещала не исполнится, я сделаю твое посмертие невыносимым, — сказала она наконец и блеснула ровными синими клыками.

Старуха засопела, но не отступила. Да и не было куда отступать. Ей нужен был этот проклятый день.

Та, что ходит в тумане, прошла мимо спящей просто за столом Берты и села напротив.

— Она так молода. Почти как ты в свое время.

— Моя внучка станет тебе доброй подругой, — прошептала Гесса. Повелительница мира мертвых не сказала больше ни слова. Просто встала и вышла из дома, оставив на память о себе стылую сырость вечных туманов.

Ведьма вздохнула. Еще один день ей удалось выторговать у старой знакомой. Один день, за который она должна сделать то, что не получилось сделать за всю свою жизнь.

Гесса тихо рассмеялась. Ее смех был похож на хриплый скулеж подыхающего пса. Видят боги, ее последний день обещает стать самым добрым за последние несколько десятилетий.

ГЛАВА 6. Искатель удачи

Солнце едва успело зацепиться за небосвод лучами, когда Хальвдан со своим хирдом из тридцати пяти воинов вошел в маленькую деревушку. Восемнадцать из них сражались с ним плечом к плечу в Бригии. А с двоими он даже смешал кровь, назвав братьями. И сейчас они шли за ним, веря в то, что боги ведут их вождя. Было так тихо, что можно было услышать, как дышат воины. Как нетерпеливо бьются их сердца. Молчали даже по обыкновению срывающие в это время голоса, жаворонки. Не смели подать голос и дворовые псы. Так было всегда. К этому сыны Норэгр привыкли.

Так было и в Бригии, и вот теперь во Фракии. Они чувствовали приближение более сильного хищника. Потому и затаились.

Деревня не представляла собой равным счетом ничего особенного. Десяток дворов. Вполне приличные с виду. Но Хальвдан знал, что на самом деле поживиться здесь особо нечем. Разве что пополнить запасы еды. Да и то только за счет битого домашнего скота. Но не это привело его сюда, а слова Хельги.

Ему нужна была эта девчонка. Если, конечно, он не ошибся. Не просто так заговорил о ней жрец. А к его слову хевдинг привык прислушиваться.

Так уж повелось еще с первого его похода на бригов. Тогда у него еще не было ни корабля, ни своей команды.

Хальвдан, третий сын мелкого бонда, которому от отцовских земель причиталось только та, что сможет унести в карманах, пришел к жрецу за советом. Он хорошо помнил день, когда норны спутали нить его судьбы с той, что пряли для тогда еще не такого старого жреца.

То была весна подобная этой. Ранняя и теплая. Ему было пятнадцать. И, как и все, он мечтал о походах, сражениях и славе. Чтобы его имя воспевали скальды и несли его сквозь века. А еще он мечтал о богатстве и женщинах. А больше всего о той, что была дочерью ярла. Инглин Олафсдоттир, на которую ему даже смотреть было нельзя. И все же он мечтал, что однажды войдет в городок между скал, не как третий сын бонда, а как ярл Хальвдан. Или и того лучше, конунг. А кто не мечтал в пятнадцать-то лет? Это и привело его к жрецу.

— Скажи мне, Хальвдан Ульвсон, чего ты хочешь?

И хоть юноша и знал, чего хочет, и не раз представлял, как это получит, но сказать об этом, глядя в глаза жрецу, не смог.

— Ступай к ярлу Олафу. Его старший сын отправляется в поход на Бригию. Просись в его хирд. Сможешь ступить на дрэкки Ульрика Олафсона, получишь все, чего хочешь.

И Хальвдан не пошел, побежал. И пусть с собой у него ничего не было, кроме еще дедовой боевой секиры, которую тот называл Великанша битв. И пусть обращаться с ней его учил дед ровно настолько, чтобы не пасть в первые пять мгновений боя. В дом Олафа ярла он ступил, как равный ему.

— Ты еще совсем юнец, — пытался его урезонить единственный сын ярла, Ульрик, которому уже было больше двадцати зим.

Был он, как и все сыны Норэгр высокий и сильный, и Хальвдан рядом с ним смотрелся, как щенок рядом с волкодавом. И все же не отступил. Хорошо помнил слова Хельги-жреца.

— Я пойду с тобой. И если удача не будет на моей стороне, пусть для меня пропоют валькирии, — сказал молодой воин.

Ульрик не ответил ему ничего. Только довольная улыбка спряталась в светлой, заплетенной в мелкие косы, бороде. Но на следующий день ему сообщили, что в походе на бригов у него будет свое место на скамье корбля Ульрика Олафсона, под парусом которого пойдет сам сын ярла. И чтобы готовился к тому, что никто не даст ему спуску.

Юноша был готов. Он верил жрецу. Как и сейчас.

Хельги тогда сам пришел проводить его. Сам перерезал горло черному барану, лишив этой чести жену ярла Олафа рыжеволосую Торви, окропил кровью палубу, скамьи, весла и команду.

— Я не пойду с тобой по владениям Ньерда в этот раз, — сказал тогда жрец. — Но на твоем дрэкки прошу себе весло.

Тогда Хальвдан едва не рассмеялся. То о чем говорил жрец, было желанно, но в то же время казалось недостижимым. Как красавица Инглин, которая так ни разу и не взглянула на него.

Море приняло восемь кораблей Ульрика Змееволосого, словно ждало его уже не первый год. Пять драккаров и три снэкки скользнули в воды фьордов под песни провожавших воинов женщин. Тридцать два весла драккара, на котором были Ульрик и Хальвдан, вспенили воду по обе стороны бортов. Запел кожаный барабан, задавая ритм. Расступились перед искателями славы скалы фьордов, выпуская их в открытое море. Дыханье Эгира натянуло паруса с такой силой, что на весла садились только, чтобы миновать мелководье или рифы. В остальное же время, полосатые паруса, которые женщины шили всю зиму и пропитывали жиром добытого охотниками моржа, гудели от натуги. И узкие, легкие морские драконы мчались на северо-запад, наперегонки с быстроходными змеями. Похоже, они чувствовали нетерпение тех, кто оседлал их. И так же ждали богатой добычи. Пятнадцатилетний Хальвдан же ждал ее особенно. Но не только добычи. Хельги-жрец обещал, что он возвысится, если сумеет ступить на дрэкки Ульрика. И он ждал, когда это случится.

Это был славный поход. Добыча и правда была богатой и легкой. Казалось, храмы распятого бога только и ждали их. И сам этот бог преподнес свои богатства на вытянутых ладонях. И они брали. Резали жрецов, которые назывались монахами, забирали в рабство женщин из таких же храмов. Нагружали драконов и змей золотом, серебром, восковыми свечами и маслом для ламп. Во чрево драконов и змей сгружали мешки с зерном, которого никогда не хватало на суровой Норэгр. И у Хальвдана светились глаза, когда он представлял сколько всего достанется ему, когда они снова войдут во фьорды. Как засияют гордостью глаза матери и вечно недовольного отца. И, наконец, Инглин обратит на него внимания. Он представлял, что преподнесет ей в дар. Какую рабыню отдаст в услужение. И даже почти не вспоминал о том, что сказал ему Хельги. А зря, как оказалось.

Случилось это, когда нагруженные корабли уже возвращались обратно.

— Корабли, — заорал над головой, висящий на мачте Хрольф, — кажется наши. Наших в открытом море быть не могло. Там, где сходятся короли моря верхом на драконах, редко недостает работы валькириям да и Ран расставляет свои сети. И все это понимали. Злились. Злился и Хальвдан. Не хотелось терять добычу, но и бежать… Трусам не место в золотых чертогах Отца Богов.

У ярла Освальда Зверя флот был больше, а корабли легче. На один корабль Ульрика приходилось по два под знаменем Освальда. И все они горели красной стороной шита. И значило это только то, что схватки не миновать.

Дедовская Великанша Битв привычно оттягивала руку, придавая уверенности в себе. Воины Освальда это не служители распятого. И палубы кораблей омоются кровью.

Юный Хальвдан не то чтобы боялся этой схватки. Страх перед битвой вообще неведом тому, кто желает войти однажды в золотые врата Вальхаллы. Просто как-то не хотелось умирать в тот день.

И, тем не менее, едва два корабля вождей сошлись борт к борту, он ринулся в бой одним из первых.

Сегодня Хальвдан уже не смог бы сказать, как так вышло, что он сразил самого Освальда Зверя. Да и тогда не понял, как так сталось. Помнил только, как рухнул просто ему под ноги Ульрик, разрубленный от плеча до самого живота и уже с остекленевшим взглядом. Как летела на него огромная секира Освальда. И дальше… Надрывный крик ворона. Хлопанье черных крыльев. Рычание Зверя. И вот уже не над ним заносят оружие, а он снимает голову Освальду ярлу.

Тогда он и получил прозвище Любимец Богов. Потому как это он не понял, что случилось. Остальные же члены команды дрэкки ярла Освальда и сражавшиеся воины ярла Ульрика видели, как с неба опустился огромный черный ворон. Как впился когтями прямо в перекошенное яростью битвы лицо Освальда. И все они готовы были поклясться хоть молотом Тора, хоть собственным посмертием, что сам Один послал своих слуг присматривать за молодым Хальвданом. Иначе откуда взяться ворону в открытом море? Не иначе это был сам Хугин или Мунин, что служат самому отцу богов. А значит молодому Хальвдану отмеряно гораздо больше удачи, чем кому-либо в подлунном мире. И рядом с таким воином можно не бояться попасть в холодные туманы Великанши Хель.

Оба флота разошлись так, словно и ничего не случилось. Только один дракон из тех, что принадлежали ярлу Освальду, отделился от остальных. На носу его стоял Хальвдан. В тот день третий сын мелкого бонда получил под свою руку свой первый хирд, который признал его хевдингом. Три десятка воинов и кормчий, пусть не полная команда. Но радости Любимца богов не было границ.

— Я верю в то, что норны плетут тебе серебряную нить жизни великого и славного воина, Хальвдан, — сказал тогда еще не кровный брат ему Бьерн. — И я хочу, чтобы мое имя называли рядом с твоим. Когда старики будут рассказывать о подвигах великих героев темными зимними вечерами.

Хотел ли тогда еще мальчишка, получивший свой собственный дрэкки, убив ярла Освальда, чтобы могучий кормчий Бьерн делили с ним и славу, и добычу? Да он и мечтать о таком не мог. Мало кому удавалось подобное в его годы. И он мысленно поклялся, что принесет великую жертву богам по возвращению домой. И обязательно возьмет жреца, предрекшего ему великую удачу, в свой хирд. С тех самых пор Хальвдан всегда верил слову Хельги. И сегодня тоже не сомневался ни минуты. Разве что в том, что девчонка и правда та, о которой говорил жрец.

— Хальвдан, я знаю тебя не первый год, — сказал Бьерн, толкая калитку в один из дворов, — тебя всегда любили боги. И только поэтому смолчу в этот раз.

Хевдинг знал, о чем смолчит его добрый друг. Его кровный брат, с которым они смешали кровь по древнему обычаю. Который прикрывал ему спину и делил пиршественную чашу. Да, он промолчит. И остальные промолчат, веря в его удачу. По крайней мере, в этот раз.

Хальвдан не стал ждать, когда его воины войдут в еще сонные дома и быстрым шагом двинулся к крайнему дому, где встретил ту странную девчушку.

За спиной, послышались первые крики женщин, рык мужчин и злой смех его воинов. Они не станут убивать просто так. Но вот уже месяц, как они не знали женщин…

Черный ворон, размером с взрослого сильного орла, пролетел над головой хевдинга и сел на калитку того самого дома, где он на днях просил воды. Пронзительный крик черной птицы огласил всю округу и Хальвдан улыбнулся. Чутье не обмануло его. Это действительно та девчонка.

С души вождя словно камень свалился. Теперь под его знамя встанет не один корабль. И он станет не просто хевдингом, а ярлом. Ярл Хавльвдан Любимец Богов. Или может даже Конунг. Кто знает, как причудлива пряжа норн?

ГЛАВА 7. Наследие ведьмы

Порой мы сетуем на однообразность и повседневность. Называем свою жизнь скучной и бессмысленной. Мечтаем о приключениях и незабываемых событиях. Грезим переменами. И когда вдруг эти самые перемены стучатся в наш дом, оказывается, что совершенно к ним не готовы.

Вот и Берта была не готова.

Комната ещё тонула в предрассветных сумерках. Тянуло дымом от давно остывшей печи и скреблась мышь в углу, умудрившись отыскать сухарь в этом убогом жилище. Этот звук раздражал настолько, что и без того уже проснувшаяся, Берта не могла сдержаться. А потому подобрала первое попавшее под руку полено и запустила в тот самый угол. Грохот был такой, словно это дом рушится. Даже Гесса зашевелилась под горой облезлых овчин и застонала так, будто это полено угодило по ней.

— Что шумишь? — спросила она непривычно живо.

Берта не сразу ответила. В её душе сквозь толщу дурных предчувствий, впервые за долгое время проскользнул лучик, пусть неоправданной, пусть робкой и едва дышащей, но все же надежды. Надежды на то, что она не останется одна. Что у неё ещё будет время наладить свою жизнь. И в то же время внутренний голос насмехался над ней, повторяя раз за разом, что её надежды так же пусты, как закрома по весне. И все же она спросила, стараясь не выдать голосом и доли своих чувств.

— Тебе вижу уже лучше?

Гесса некоторое время молчала. Только вздыхала, стараясь понять, лучше ли ей на самом деле.

— Подойди ко мне, Бертрада

Девушка послушалась. Хотя бы потому, что полным именем бабушка её никогда не называла, считая, что покойная невестка, назвав дочь в честь святой, просто хотела позлить её. И нужно сказать — ей это удалось. Гессу перекашивало каждый раз, когда кто-то называл внучку именем святой, а сама называла исключительно Бертой.

Она села на край жёсткой кровати, из которой Гесса не вставала уже два месяца. А потому пахло рядом с ней так, как и должно. Болезнью и немытым телом. Хоть Берта и старалась избавиться от этих запахов, но…

— Ночью ко мне подходила ОНА, моя дорогая.

Эти слова прозвучали подобно грому. Непреложная истина, что смерть никогда не уходит одна, затрепыхалась у самого горла, оставляя на языке горечь страха и чувства, что её предали.

— И кого ты отдала взамен своей жалкой жизни? — спросила Берта, выплевывая слова, словно они были ядовиты и могли убить ее на месте. — Меня? Вальда? Или Грэту?

Берта старалась говорить спокойно, но злость и отчаянье то и дело срывали её голос.

— Успокойся и выслушай меня, — рявкнула Гесса так, как и в лучшие свои времена сделать не могла. — Мне нужен был этот проклятый день. Ворон вот-вот будет здесь. Ты слаба с тем богом, которого почитаешь и рано или поздно все равно придешь к древним богам. Тебе откроется совершенно другой мир, Берта. И тогда тебе станет тесно здесь. Ты день за днем будешь смотреть, как умирает древний мир. Тот, который некогда верховенствовал, а теперь едва выживает. И поверь — ты не сможешь смотреть на это спокойно.

Берта не могла понять, почему эти слова так задевали её именно сейчас. Почему сердце пускалось вскачь, едва старуха, речи которой она уже давно не воспринимала всерьез, заговорила о том, во что девушка и не верила толком.

— Тебе достался великий дар. Но твоя голова забита соломой и трухой. И я не смогла встряхнуть их за столько лет. Поклянись, что хоть попытаешься думать, а не слепо верить, Берта! Поклянись!

Поклясться девушке не составляло труда. Может потому, что она все ещё считала, что это всего лишь предсмертный бред. Она кивнула.

— Клянусь, бабушка!

Гесса улыбнулась, словно эта клятва имела для неё гораздо большее значение, чем могла понять её внучка.

— А теперь почему она ушла, — старуха откашлялась, словно слова стояли комом в её горле. — Я выменяла этот день на тебя. Молчи и слушай! — оборвала она возмущение внучки. — Хель великанша. Она сильна и все кто ушёл в её туманы стали частью её воинства. Она может приходить туда, где клубятся её туманы. Может даже отметить тех, за кем будет охотиться сама… Но! Запомни, Берта, Хель не правит этим миром. Она может приходить только за теми, кто подло отнимал жизнь. Не на поле боя, не в жертву богам, а в спину. Держи свои руки чистыми и ей никогда не добраться до тебя.

Бертрада не верила своим ушам. Она только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, совершенно не понимая, как относиться к словам полоумной старухи-ведьмы.

— Вот и все, моя дорогая. Время вышло. Не показывай им своего страха и они будут тебя уважать.

Она резко рванулась, словно хотела коснуться шеи девушки, но лишь скользнула пальцами по воротнику. И в тот же миг с глухим хлопком лопнула кожаная веревка, на которой Берта носила материнский крестик. Он так и повис в сжатом кулаке ведьмы.

— Так надо! — сказала она, беря Берту за руку.

И только Берта хотела спросить, о чем речь, как дверь с грохотом открылась. Впустив в дом яркий утренний свет, что на миг ослепил обеих женщин.

Запахло паленым. С улицы слышались мужские голоса, женский плач и крик.

Берта бы обязательно запаниковала и попробовала сбежать. Правда, именно попробовала. Потому как что-то вселяло уверенность в то, что ни к чему это бы не привело. Её порог переступил самый страшный хищник, который когда-либо рождался на этой земле.

Ожила древняя сказка ведьмы Гессы. И разыгравшееся воображение даже уловило запах псины.

Северный волк.

Да что там, судя по той какофонии звуков, что наполнили деревню, целая стая. И скорее всего сейчас Берте придётся худо.

От этой мысли мир качнулся. И если бы она не сидела и не держала старуху за руку то, наверное, упала бы. Сухие тонкие пальцы сжали мозолистую ладонь Берты с неожиданной силой и в голове, словно наяву, громыхнули слова ведьмы Гессы: "Не показывай своего страха!"

Нет! Берта не перестала бояться того, что могло или, скорее должно было, произойти сейчас. Но и трястись и беспомощно скулить не собиралась.

Она с вызовом посмотрела на приближающуюся тень человека, очерченную светом, льющимся из дверного проёма.

И вот пальцы бабушки сомкнулись второй раз, едва Берта открыла рот, чтобы заговорить с пришлым. И тут же закрыла. Перевела непонимающий взгляд на Гессу.

— Кто ты? И с чем пришёл в мой дом? — спросила она на языке, который Берта всю жизнь считала лишь детской игрой. Тень застыла на месте.

Давно, когда Берта была маленькой и ещё любила слушать страшные сказки о северных волках, старуха научила её тайной речи, которую понимали только они двое. Порой девочке становилось смешно и даже казалось весьма дерзким, когда они за столом при маме и отце переговаривались на этом выдуманном Гессой языке. Мать злилась. Отец качал головой. А Берта чувствовала себя хранительницей страшной тайны.

И поначалу она даже подумала, что с Гессой снова плохо и выкручиваться из этого всего ей придется самой. Каково же было его удивление, когда он ответил на том же языке.

— Меня зовут Хальвдан по прозвищу Любимец Богов, — ответил он и Берте на миг показалось, что она слышала этот голос. Потому резко подалась вперед, чтобы рассмотреть пришлого, а он, словно нарочно, развернулся так, чтобы свет падал на его лицо.

И Берта закусила губу. Это без сомнения был он.

Она могла не узнать высокого воина с огромной секирой в руках. Могла не вспомнить его грубого, словно высеченного из камня лица. Но глаза…

Казалось, что эти глаза она запомнил на всю оставшуюся жизнь. Теперь она понимала, почему они напоминали ей хорошо промерзший лёд. Там в холодной Норэгр почти у всех глаза были если не льдом, то холодными водами фьордов.

Становилось ясно, почему странный паломник внушал ей безотчетную тревогу. И пусть на нем не было того плаща, а волосы его заплетены в замысловатую косу. Но стоило лишь раз встретится с ним глазами…

— Зачем ты пришёл в мой дом, славный воин? Как видишь, здесь нет ни добычи, ни славы…

— Мой жрец сказал иначе, — прервал её тот и сделал несколько шагов по направлению к женщинам.

И Берте вдруг стало понятно, почему их звали зверьми, а не людьми. Так мог двигаться только хищник, словно перетекая с одного места на другое. Хотя она назвала бы его скорее змеем…

— Мой жрец сказал, что в этом забытом всеми богами краю ещё рождаются вельвы. Поначалу я было подумал, что Хельги уже выжил из ума и не слышит советов богов, но теперь вижу, что ошибался на самом деле я.

— С чего ты взял это, Любимец богов?

Мужчина пожал плечами, словно и сам не понимал, как пришёл к подобному выводу.

— Так это или не так, но мне нужна эта девушка. Добром или силой. А я привык брать то, что мне нужно.

Гесса рассмеялась. У неё всегда это получалось зловеще. Теперь же, когда болезнь исковеркала её горло, её смех был похож на камнепад.

— Ты самонадеян, Хальвдан хевдинг Но я прощу тебе это. Только потому, что знаю, какую судьбу уготовили тебе норны, — сказала она отсмеявшись. — А взамен ты поклянешься мне собственным местом в Вальхалле, что не обидишь ту, кого я вверю твоим заботам. Не возьмешь её силой и будешь беречь, как собственную сестру.

Хальвдан молчал. Это была страшная клятва. Место в чертогах отца богов священно для любого воина. И меньше всего он хотел бы рисковать им. И все же получить опекаемую богами слишком большое искушение для любого. Особенно если жаждешь славы и почёта.

— Я клянусь собственным посмертием, что не причиню ей вреда, если она не попытается причинить его мне. Ты бы могла не просить об этом. Я не стал бы вызывать гнев богов, посягая на ту, кому благоволит Фригг. Это все?

Гесса улыбнулась довольная его словами.

— Нет. Но ей, — мотнула она головой в сторону притихшей, словно прибитой к земле, Берты, — не стоит ни видеть, ни слышать, о чем я тебя попрошу.

Берта поднялась, но не успела сделать и шагу, как Хальвдан заступил ей дорогу. Он оказался совсем близко и стоило его опасаться, но Берта почему-то подумала о том, что от него пахнет не псиной, а морем. А еще, что он гораздо выше её и ему не придется задирать голову, как другим мужикам, чтобы посмотреть ей в глаза. Эта мысль неожиданно развеселила, и она улыбнулась, чуть подняв голову и заглянув в холодные серые глаза.

— Великий воин боится, что его добыча сбежит? — спросила она на фракийском. — Не волнуйся, я не доставлю тебе такого удовольствия, как охота за мной.

Какое-то время он ещё колебался, но после отступил и пропустил её на улицу. Берта уже не видела, как он подошёл к кровати ведьмы. Как она шепчет что-то на его родном языке. Как он хмурится. И все же кивает. Как берет в сильные ладони её голову. И уж точно не слышала, как хрустнули позвонки старушечьей шеи.

Берта словно оглохла и ослепла. Она боялась. И в то же время казалось, что все это просто дурной сон. Она хотела просить помощи у Господа. Но едва подняла глаза к небу, слова молитвы застряли в горле.

Просто над её головой кружил огромный чёрный ворон.

ГЛАВА 8. Лагерь

Над стыдливо краснеющими углями исходил соком поросенок. Жир капал просто в кострище и недовольно вспыхивал каждый раз, как касался раскаленных углей. Но запах от этого был такой, что Берта то и дело глотала наполняющую рот слюну.

Ей не жаль было ни поросенка, ни старосту Мартина, который откармливал его ко дню Великой Пасхи. Ни даже его семью, которая, несомненно, ела бы мясо до середины лета.

Ее не пожалел бы никто, даже подыхай она с голоду под его забором. Или потребовал бы плату. Совсем не по-христиански. Так почему она должна жалеть кого-то?

«Так поступают добрые христиане, дочь моя!» — сказал бы отец Оливер, если бы она спросила его об этом. Но священника здесь не было. И наставить на путь истинный Бертраду было некому. Почему-то легче и приятней было вспоминать слова старухи Гессы, не отличавшейся жалостью никогда. Да и то, что она видела сейчас, душевному равновесию и христианскому человеколюбию не способствовало. И все больше думала о том, что Бога то и нет. Или он и вправду столь слаб, что не может или не хочет защитить тех, кто ему поклоняется.

Хальвдан по прозвищу Любимец Богов не позволил ей увидеть то, что его люди сделали с деревней. Она не видела ни пожаров, ни изнасилованных деревенских девушек и женщин, ни распятого кузнеца Жерома, который пытался защитить невесту Эльзу. И уж тем более она не видела того, что они сделали с Эльзой. А если бы и сказал кто раньше, что такое творилось бы в ее родном селении, вряд ли бы она поверила. Но вид сидящей напротив Мари, в объятьях воина, имя которого Берта еще не знала, не оставлял сомнений в том, что происходило в деревне.

А все же к ней относились хоть и настороженно, но с уважением.

— Я назвал ее родственницей! — сказал Хальвдан, передавая ее еще утром молодому воину, которого называли Снорри. — И ты отвечаешь за нее головой.

От Берты не укрылось, как парень, с виду ее ровесник, недовольно засопел. Но подчинился и увел ее к морю.

И только когда в лицо ударил соленый морской бриз, когда показался корабль с головой дракона на носу, он позволил себе выругаться на языке, который Берта считала выдумкой старухи Гессы.

— Ты злишься! Почему? — спросила она на том же языке, отчаянно надеясь, что ее сторож понял ее вопрос.

Поначалу он молчал и девушка, было подумала, что не правильно перевела свой вопрос на язык Норэгр. Но спустя несколько ударов сердца все же заговорил.

— Он до сих пор считает меня ребенком, — буркнул он себе под нос. Берта даже не уверенна была в том, что правильно его поняла. И не стала больше ничего ни спрашивать, ни говорить.

Вообще она как-то странно ощущала происходящее. Словно это было сном. Жутким и черезчур реальным, но все же сном.

Особенно когда воины Хальвдана с ним во главе вернулись из деревни к берегу моря.

Они волокли за собой ту немногую добычу, что смогли взять в ее селении. Среди прочего была даже черная коза Берты, которая уже несколько лет была единственной кормилицей их небольшой семьи. И пусть это прозвучит странно, но козу Бертрада жалела больше, чем волочащихся следом тех немногих деревенских, которых взяли в плен чужаки.

Их было трое. Женщин. Среди которых была и красавица Мари. По их виду легко было угадать, что довелось пережить этим днем. И возможно впервые в жизни в душе Бертрады шевельнулось нечто, что можно было расценить как жалость.

Некогда она была очень добрым ребенком. Но смерть родителей и тяготы связанные с ней выбили из девушки ненужные чувства, и душа Бертрады, не смотря на все старания отца Оливера, черствела и грубела с каждым днем.

— Готово! — прорычал седобородый мужчина, принюхавшись к отчаянно шипящей и плюющейся жиром туше над костром.

Он был столь огромен, что Берта рядом с ним чувствовала себя маленьким ребенком. И хоть и старался выглядеть добродушным, а может таковым и был, но от его взгляда по спине девушки пробегали толпы мурашек.

И она едва смогла сдержать дрожь в пальцах, когда он отрезал огромный кусок мяса и протянул ей.

Но едва еда обожгла ладони горячим соком, ей было уже плевать на все, что произошло или могло произойти в этом чертовом мире: жестоком и непостоянном настолько, что проще его принять таким, как есть. Просто чтобы выжить.

Берта еще не думала, что будет с ней дальше. Не знала, чего от нее хочет странный мужчина, которого старуха Берта звала Вороном. Но ей отчаянно хотелось жить. И еще она боялась, что ее младшие появятся в селении до того, как из него уйдут северные волки.

Напротив сидела Мари в объятьях одного из воинов, имя которого Берте еще не довелось узнать. Она напоминала набитую соломенной трухой куклу. Некогда живые и веселые глаза, цвета чистого неба, потухли. А сама она даже не шевелилась лишний раз. И только когда мужчина встал из-за костра и потащил ее за собой, затрепыхалась, как рыба, попавшая в невод. Неистово и отчаянно. И так же молча. Ни звука. Ни слова.

Берте почему-то вспомнилось, как Мари пела Рождественские песни и как хвалил ее отец Оливер. И как она звонко смеялась, кружась в синем платье с оборками из тонкого кружева.

Тогда Бертрада ей завидовала. Злилась. Мысленно желала ей самых ужасных кар Господних. Но теперь… Марию было жаль.

Жалко настолько, что мясо, о котором Берта мечтала уже не один месяц, казалось похоже по вкусу на старую тряпку. И все же она продолжала его жевать. Натянутая, как тетива отцовского охотничьего лука. Готовая ко всему. В том числе и к тому, что и ей придется отбиваться от кого-то. И только клятва Хальвдана смиряла ее с действительностью. Немного. Но достаточно для того, чтобы не показывать своего страха перед волками Норэгр.

Она старалась не смотреть на того, кто притащил ее сюда. Возможно, если бы она сразу решила, как к нему относиться, было бы легче. Ненавидеть за разрушенную жизнь. Или быть благодарной за то, что не отдал своим воинам и обещал защиту. Она не понимала, чего добивалась Гесса, когда связывала их судьбы клятвой. И злилась, что та не рассказала о своем замысле раньше. Потому избегала вождя Хальвдана. Но взгляд то и дело наталкивался на его высокую фигуру.

Он сидел отдельно от остальных воинов, у другого костра. В окружении еще троих мужчин. Один из них был тот, кто дал Берте мясо. Он был похож на медведя. Даже на расстоянии внушал страх. Про себя Берта назвала его Каменным Великаном. Как из сказки Гессы о Торе, сразившего великана своим молотом. Правда, Берта уже сомневалась, можно ли называть рассказы старухи сказками.

Второй казался поменьше. Хотя рядом с великаном любой казался бы маленьким. Его рыжие, как языки пламени, волосы были заплетены в замысловатую косу ото лба. А сам он напоминал… Огромного кота. Барса. По крайней мере, больше на ум ничего не приходило. Потому Берта и назвала его Барс.

Третий же был странным даже для внучки ведьмы, которую казалось, сложно было удивить. Он был стар. Возможно, его годы числом своим обогнали прожитые годы старухи Гессы. И в то же время он не был столь же немощен. Пусть волосы его были седы, а белесые глаза подслеповато щурились, Берта чувствовала, что видит он гораздо больше, чем кажется. И то, что должно было бы успокоить, наоборот пугало ее. Пугало в нем все. От этого взгляда, словно из-за грани миров, до сполохов, пробегающих по вплетенным в бороду кольцам. И этот страх затягивался тугим узлом где-то в животе, заставляя дыхание сбиваться.

— С тобой хочет говорить Хельги, — сказал Снорри, мотнув головой в сторону четверых мужчин, бывших причиной смятения Берты, и она вздрогнула от его голоса.

Задумавшись, она не услышала, как он подошел. Как и не расправилась со своим куском мяса. И только с жалостью взглянула на недоеденный ужин, бросая остатки в костер, обтирая ладони о и без того замызганный подол, и поднялась с места. Она слишком сильно тряхнула головой, прогоняя ненужные сомнения и страх, и черные волосы рассыпались по спине. Вскинула подбородок и решительным шагом направилась к дальнему костру, где и решится ее дальнейшая судьба.

Страшно ли ей было? До дрожи в поджилках. Но разве можно показывать свой страх хищнику?

ГЛАВА 9. Волк по прозвищу Лис

Порой один шаг, сделанный к чему-то, навек отрезает путь назад.

Берта его сделала. Не тогда, когда по велению Гессы ушла с чужаком по имени Хальвдан, а сейчас, глядя в выцветшие глаза старика с блестящими серебряными кольцами в бороде.

И не было ей дела до мужчин, полных сил, как молодые волки. Не было дела до их вожака. Каким-то внутренним чутьем она чувствовала, что именно от его слова зависит ее дальнейшая жизнь.

Рыжий Ульв подскочил на месте и каким-то текучим незаметным движением оказался с подошедшей Бертой лицом к лицу. На вид ему было около тридцати. Но кто знает, милостиво или жестоко было к нему дыхание Эгира. Может быть, лицо его выдубил соленый морской ветер, добавив лишних годов. Или наоборот. Рыжие волосы, выбритые на висках и заплетенные в тугую косу ото лба, падали на спину, словно огненная змея. А глаза, которые с недоверием и насмешкой разглядывали Берту, отливали звериной желтизной. Зря она назвала его Барсом. Сейчас он больше напоминал Лиса. Хитрого Лиса, что играет только за себя. И оттого опасного вдвойне. И все же Берта не боялась его больше чем странного старика, что теперь не сводил немигающего взгляда с дрожащего на ветру пламени костра.

— Только не говори мне, Хальвдан, что ты оставил себе из всех девок деревни самую убогую, — сказал Ульв на северном языке, пристально вглядываясь в лицо той, что стояла перед ним.

Он и сам не мог понять, зачем это сказал. Не потому ли, что не мог отвести глаз от тонкой высокой фигурки словно по раскаленным углям ступающей девушки. Ее страх он чувствовал, как горечь на языке, но ни одна мышца на лице не дрогнула. И еще он чувствовал в ней угрозу. Силу, с которой придется считаться. И не мог понять ни что это за сила, ни откуда она в этой фракийке.

— Ульв, оставь ее, — коротко бросил Хальвдан, даже не поднимая глаз на застывшую словно перед боем парочку.

— Она уже ублажила тебя?

Хальвдан рыкнул, словно недовольный зверь, приказывающий низшему подчиниться. И Берта, сама удивляясь собственной дерзости, усмехнулась в лицо, находившееся непозволительно близко, обнажив белые ровные зубы. Что ей еще терять? Даже если судьба ей разделить участь Мари, она не станет ее покорно принимать. Она встретит свою судьбу с гордо поднятой головой.

— Я поклялся, что стану защищать ее, как сестру. И если ты ценишь наше кровное родство, не заставишь выбирать.

На миг на лице, покрытом мелкими веснушками, мелькнуло удивление и тут же сменилось надменным безразличием.

Он не сказал больше ни слова, пройдя мимо и толкнув ее плечом так, что Берта едва не упала. И только благодаря стоящему позади словно тень Снорри, что подхватил ее под локоть, устояла на ногах.

Она благодарно улыбнулась юноше и снова развернулась к мужчинам, сидящим у костра.

Великан, которого она про себя назвала Медведем, смотрел нее, не скрывая улыбки, а в глазах его плясали добрые смешинки. Странно, но глядя на него сейчас, Берте становилось легче дышать, словно само присутствие этого доброго здоровяка обещало ей защиту. А вот хмуро сдвинутые брови Хальвдана пугали. Или пугала та неизвестность, будто она ступала по краю пропасти с завязанными глазами. И все они знали, куда ведет тропа под ее ногами. А она нет.

— Хельги Жрец, — не выдержав тишины повисшей вокруг, позвал Хальвдан

Его раздражало все происходящее. Внимание его воинов к девчонке. Дерзкое поведение кровного брата. И сама девица, пока принесшая больше недоразумений в его хирд, чем обещанной помощи.

Хельги встал, словно только и ждал, когда к нему обратятся. Его полуслепые глаза обежали присутствующих, остановившись на девушке и та, не удержавшись, закусила губу. Ее огромные глаза расширились, когда Хельги подошел к ней с ловкостью, на которое не способно казалось старческое тело. «Не так она и храбра и бесстрашна, как хочет казаться» — усмехнулся про себя Хальвдан. Но говорить ничего не стал. И когда старик взял ее за руку, уводя в темноту леса, только облегченно вздохнул.

— Когда боги хотят наградить мужчину, они дают ему женщину. Когда наказать — две, — сказал, ни к кому не обращаясь, Бьерн.

Хальвдан не понимал, к чему были эти слова. И уже хотел было спросить, как старик остановился у самого края освещенного светом костра круга и сказал, не оборачиваясь:

— Приведите мне черную козу.

Хальвдан кивнул, чувствуя, что вот-вот свершится что-то важное и подал знак юному Снорри, чтобы тот исполнил просьбу жреца. И молодой Иварссон тут же сорвался с места, спеша исполнить волю своего хевдинга. Заблеяла коза.

Хальвдан бы с радостью сделал это сам. Но положение не позволило. Не позволило отправиться следом за ними в темноту леса. Если бы это было нужно — Хельги позвал бы его сам. А так остается только ждать.

ГЛАВА 10. Древнее колдовство

Неровный свет костра плясал по застывшим в неподвижности кронам деревьев. Только резвый весенний ветер путался в тонких ветках, едва обзаведшихся первой листвой. Дым стелился по земле, скрывая под собой пожухлую листву, и смешивался с густым туманом.

Берте не было холодно. Даже, несмотря на тонкое не по погоде платье, в котором еще утром она покинула свой дом и то и дело срывающиеся с губ облачка пара. И все же она дрожала. От страха. Неизвестности. От одного взгляда на жреца, что расставлял сейчас вокруг костра долбленные деревянные чаши, почерневшие то ли от времени, то ли… не хотелось думать о том, что в них было до этого, но куда спрячешься от правды? Скорее всего, в них была кровь. Жертвенная кровь, о которой рассказывала ей некогда Гесса. Кровь такой же козы, что привел Снорри. Ее козы, что годами спасала маленькую семью Берты от голодной смерти, и которой суждено закончить жизнь жертвой.

Почему то ее было жаль до слез. Наверное, потому, что Берта все еще не верила в то, что больше нет деревни, где она жила. Что все, кого она знала с детства, покинули этот мир сегодня, а те, что остались в живых, могли им только завидовать. Она не верила. Может потому, что не видела ни горящих домов, ни разбросанных трупов на пустых улочках. Не слышала, как кричали вороны, подбирающие добычу за жестокими чудовищами. Она не видела этого. Не оплакала Гессу, что теперь, наверное, блуждает в инистых туманах Хельхейма. Но сомнений не было, что все было именно так. А порой, закрывая глаза, ей виделись жуткие картины, нарисованные ее воображением. И от этой мысли к горлу подступала тошнота. Берта запретила себе пока думать об этом.

Вместо этого она мысленно стала сравнивать жреца северных волков и отца Оливера.

Искала хоть что-то общее и не находила.

Отец Оливер был гораздо моложе этого северянина, но годы в молитвах и степенности сделали его тело обрюзгшим, не способным вынести даже пяти минут быстрой ходьбы. Этот же старик… Берта удивлялась — откуда в нем столько силы и ловкости. Она в свои семнадцать едва поспевала за ним, спотыкаясь о торчащие из-под земли коварные корни деревьев. Он же… словно знал наизусть каждый куст в этом чужом для него лесу. Или может, это древние боги и духи вели его?

Она вспоминала темную рясу из грубого сукна, в которую заворачивался отец Оливер. Даже на вид она была неудобной и колючей. И разглядывала Хельги. Его одежда мало чем отличалась от одежды остальных северян. Безрукавка из мягкой кожи, что оголяла руки до самых плеч и кожаные штаны. И, наверное, единственное по чему в нем узнавали жреца, было множество колец в бороде и браслеты странного плетения на запястья. А у отца Оливера был всего лишь большой серебряный крест на груди.

Наверное, странно было то, что находясь в лесу с человеком от которого не знаешь чего ждать, занимаешься тем, что сравниваешь его с христианским священником. Но это как-то неуловимо успокаивало. И еще… Берта была почему-то уверена, что он не причинит ей вреда. По крайней мере, не убьет. А сохранить жизнь это уже и так много.

К тому же, немного справившись с потрясениями, Берта начала подумывать о том, чтобы бежать, выгадав момент, к фракийцам. Может в обитель святого Бенедикта, где сможет спрятаться за высокими стенами от всего мира. А потом разыскать брата с сестрой и начать строить свою жизнь заново. А для этого нужно было, чтобы они не сомневались в том, что Берта и сама хочет остаться с волками.

В этом решении ей помог увериться Ульв, внушающий всем своим видом чувство опасности. И еще странное чувство, словно ее загнали в угол, из которого не выбраться.

— Расскажи о ней. Для дочери ты молода. Ты ей внучка? — спросил жрец на фракийском и Берта сжала пальцы, чтобы не выдать их дрожи.

Его голос. Глухой и гулкий одновременно. Казалось, что он говорил со дна колодца. И все же она послушно ответила:

— Если ты о Гессе, то более странной женщины мне не доводилось встречать.

Старик улыбнулся. И на миг показалось, что это нехитрое движение изменило всего его, превратив в простого старика, каких множество во Фракии. И тут же снова лицо его окаменело.

— Ты знал ее? — спросила Берта, сама удивляясь своей смелости и поджав губы.

Старик оставил свои чаши и мешочки с зельями и задумчиво посмотрел на Берту. Под этим взглядом становилось неуютно. Словно на тебя смотрит древнее могущественное существо, имеющее мало общего с человеческим родом.

— Ты похожа на нее больше, чем сама того хочешь, — сказал он и Берта поморщилась, не желая признавать его слова за правду. — Можешь кривиться, сколько хочешь, но я помню ее именно такой, как ты сейчас. И дело даже не в том, что у тебя ее глаза и дерзость в них. И даже не в том, что ты унаследовала ее дар, юная вельва. Дело в том, что ты, как и она, никогда не смиришься со сплетенной для тебя нитью судьбы. Но у тебя есть выбор. Стать такой, как она, теша свою гордость, или же…

Что было это «или» он не стал договаривать. Но Берте и не нужно было. Стать такой, как Гесса, хотелось меньше всего. Но и оставаться с чужими ей мужчинами… Пусть она и не была доброй христианкой, но и падшей женщиной, наложницей одного из волков, который несомненно сумеет уговорить взявшего ее под опеку Хальвдана, отдать ее ему, стать не могла.

Хельги тихо рассмеялся. И смех его был, как осыпающееся мелкое каменное крошево со склона скалы. Жуткий смех.

— Ты глупа и юна, Берта, если думаешь, что хевдинг рискнет тебя с кем-то делить. Он дал клятву и не нарушит ее. Полночная наездница знала, как заставить его оберегать тебя. Все же ее колдовство, которое она взяла от великанши, сильно.

— Почему ты называешь ее полночной наездницей? Старик побарабанил пальцами по деревянной чаше.

— Те, кто путаются с Хель — так зовутся. И мне остается просить богов, чтобы и тебя не постигла та же участь.

Берта еще многое хотела спросить о старухе Гессе. О том, что было тогда, когда ее знал Хельги жрец. Но получив такой ответ, больше не решилась спрашивать. И только задумчиво скребла пальцем схваченную весенним заморозком землю.

— Пора, — сказал жрец, расстелив на земле битое одеяло. — Ложись.

У Берты похолодело все внутри от дурного предчувствия. И не зря.

Едва голова ее коснулась земли, как жрец завел песню. Подобное она уже слышала однажды, когда в деревне была засуха, и старуха Гесса взывала к древним богам и приносила им жертву.

Тело Берты наливалось тяжестью. Постепенно отделяя ее от реальности. И уже совсем скоро она не могла пошевелить ни рукой, ни даже пальцем.

Почти по-человечьи вскрикнула коза, обрызгав ее теплой кровью, но она уже не видела этого. Глаза ее заволокло туманом. И Берта как-то вяло подумала, что это странно.

Она чувствовала, как ее шеи, оказавшейся обнаженной, груди и ног, касаются холодные пальцы, оставляя за собой липкую влагу.

Она не могла дышать. Не могла думать. Чувствовала, что уплывает куда-то. Но все же — старалась зацепиться за реальность. Из последних сил открыла словно налитые свинцом веки. И ужаснулась тому, что увидела.

За спиной Хельги жреца стояла женщина. Одна половина ее лица была белой, как первый снег, вторая же — синей. Берта хотела крикнуть. Предостеречь старика. Но не смогла открыть рта, издать и звука.

И только когда сознание ее покинуло совсем, она услышала крик ворона. И почему-то именно этот крик заставил ее успокоиться. Отдаться тому ветру, что уносил ее в неизвестный доселе мир.

ГЛАВА 11. Виконт де Фрюльи

— Побей меня гром небесный, если я ошибся, и здесь нет деревни, — в сердцах сплюнул Фульк. — Я уже представлял, как выпью местного пойла и приласкаю крестьянку помоложе.

Рене улыбнулся и поднялся на стременах, оглядывая окрестности, прищурил темные глаза. Вечерние сумерки окутывали долину, и разглядеть хоть что-то не было возможности. Но темнота не может спрятать запах. Запах дыма. А значит и очага. Деревня и правда была недалеко.

Рене привычным жестом поправил растрепавшиеся непослушные кучерявые волосы, черные, как и у всех представителей рода Фрюльи и оглянулся на друга, заговорчески ему подмигнув.

— Если семя, которое ты так щедро рассеял по всему побережью Фракийского моря, даст всходы, будь готов к тому, что придет время собирать урожай, — поддел он друга.

— Зато ты слишком набожен, чтобы бросить его хоть где-то.

— Я просто не бросаю его где попало, — рассмеялся Рене де Фрюльи, пришпорив уставшую лошадь.

Небольшой отряд фракийцев в два десятка человек, по старому обычаю объезжавший по весне владения графа де Фрюльи, спустился со склона по направлению, указанному их предводителем.

— Твой отец уже давно должен был отменить этот дурацкий обычай, Рене. Северяне давно стали просто легендой. Страшилкой, которой нянюшки пугают маленьких детей.

— Не тебе решать, прав ли твой господин, — жестко оборвал его Рене. Шестнадцатилетний наследник графства Фрюльи и сам давно об этом думал. Но пока он всего лишь наследник, и решать его отцу. И пусть он уже стар и немощен, но пока граф он, преданный сын не мог позволить кому-либо говорить о нем в подобном тоне. А вот когда отец отправится в Божьему престолу… правда, перед тем Рене должен успеть взять себе достойную знатную жену и обзавестись наследником. Иначе его положение будет весьма шатким. И братья не побрезгуют этим воспользоваться. А если у него будет сын. А лучше парочка…

— Стой! — выкрикнул Фульк, натянув поводья, словно налетел на невидимую стену, едва показались огни впереди. — Этот дым не от домашнего очага.

Теперь и Рене почувствовал нечто. Не так пахнет там, где есть живые люди. Здесь не пахло едой. А мелких огней тлеющих углей было слишком много. Лицо молодого воина окаменело. Его тонкие губы сжались в столь узкую полоску, что казалось, и вовсе пропали с лица, а черные брови сошлись к переносице. Он ударил коня пятками в бока, посылая вперед, но Фульк загородил ему дорогу, и пришлось снова натянуть повод.

— Господин, не думаю, что Вам стоит соваться туда лично, — отбросив побратимский тон, обратился к нему он. Не как друг. Как подданный.

Рене оглянулся на свой отряд. Воины молча ждали его указаний, но разве хорошим он будет предводителем, если будет прятаться за из спинами?

— С дороги, — рявкнул он, объезжая осмелившегося ему указывать вассала.

— Ваш отец поручил мне приглядывать за вами, — сказал он в спину виконту.

— Его здесь нет. И ты пока под моим началом.

Больше не сказав и слова, Рене направил лошадь в сторону деревни. Или лучше сказать того, что от нее осталось. Наверное, так выглядит Ад.

Рене был слишком юн, чтобы знать, что такое война. И уж тем более, как выглядит селение после набега северян. Потому то, что он увидел, поразило его до глубины души.

Разрубленные чуть не пополам трупы мужчин и женщин. Сгоревшие дотла дома. И запах… невыносимый запах смерти.

Не выдержав, молодой дворянин спешился и его вырвало. И только потом он увидел, что на тело какого-то старика. От этого его замутило снова.

— Господь Всемогущий, защити нас! — перекрестился кто-то из солдат его отряда. И Рене усилием воли взял себя в руки.

Но смотреть на это было выше его сил.

Вороны делили добычу с волками. И напоминало это Библейский Апокалипсис. То тут, то там мелькали огоньки догорающих домов, давая достаточно света, чтобы видеть все, как днем.

— Кто мог такое сотворить? — спросил кто-то еще.

— Северяне, — ответил другой, крестясь.

— Не говорите ерунды, — оборвал их Фульк. — Лучше посмотрите — не осталось ли кого в живых.

Отряд разбрелся по выгоревшей мертвой деревне. То тут, то там слышались их тихие проклятья или молитвы. Но больше ничего.

— Я не вижу здесь детей, — сказал Рене, скорее для того, чтобы заполнить тяжелую тишину. — Думаешь, они скрылись?

Фульк потер подбородок и отрицательно мотнул головой.

— Скорее всего, их забрала суровая зима. Как и везде на побережье.

Рене шумно выдохнул и снова глубоко вдохнул, стараясь собраться с мыслями.

— Как думаешь, кто мог такое сделать.

— Кто знает? Шайка разбойников, оголодавших за зиму. Или отряд солдат…

— Я должен знать наверняка, — сказал Рене, снова обретя способность мыслить.

— Конечно. Они не могли уйти далеко. Будем надеяться, что и их отряд так же малочислен, как наш.

Показалось ли, что в его голосе прозвучала некоторая ирония, которую Рене не мог допустить. Но поставить его на место не успел.

— Здесь есть кто-то живой, — выкрикнул кто-то, кажется Жак, с другого конца селения.

И Рене, решив отложить разговор на потом, помчался туда. Видит Бог, знал бы что увидит, так бы не спешил.

На грубо сколоченном кресте висел распятый мужчина. Каким он был при жизни, сложно было сказать теперь. Единственно, что не вызывало сомнений, это то, что был он настоящим здоровяком. Но и это не спасло его.

У подножья креста сидела женщина, раскачиваясь из стороны в сторону и бубня себе под нос что-то несвязное.

Рене присел возле нее на корточки и попытался коснуться ее, чтобы привлечь внимание. Но едва она подняла на него глаза, синие, как июльское небо, как тут же закричала. И Рене от неожиданности отскочил назад.

— Мда. Туго ей пришлось, — сказал Фульк, склоняясь над девушкой, и ничуть не страшась ее крика. — Кто так с тобой?

Рене уже готов был наброситься на бывалого вояку с кулаками, но к его удивлению девица забормотала, видимо, отвечая на его вопрос.

— Волки… Много волков… Они рвали меня… Других… Загрызли… Жан… — заголосила она на одной ноте.

— Нужно поставить в известность Вашего отца, — сказал Фульк, потеряв к женщине всякий интерес.

Виконт де Фрюльи согласно кивнул.

— Отряди кого-то. И позаботься о ней. Думаю, она сможет найти приют в обители святого Бенедикта. А после настоятель решит, как быть дальше.

Фульк тут же подозвал одного из солдат, молодого и преданного. Рене все никак не мог запомнить их имена. Возможно потому, что они не представлялись ему важными.

— Вам лучше поискать место для ночлега, а я скоро к вам присоединюсь.

Виконт не стал дожидаться, когда его отряд соберется воедино и, вскочив в седло, поспешил покинуть кровавое побоище.

Он не видел, как раздавал указания Фульк. Не видел, как скрылся в темноте гонец. И уж тем более не видел, как старый вояка, обнажив меч, вонзил его в тело все так же завывающей женщины.

— Покойся с миром, — сказал он, выдернув холодную сталь из трепыхнувшегося в последний раз тела и вскочив в седло гнедого, пустил его вслед остальному отряду.

ГЛАВА 12. Дары норн

Это было странное чувство. Берте одновременно было страшно и интересно. Лихорадочное возбуждение охватило ее всю. И в то же время казалось, что это и не она вовсе. Кто-то другой. Чья душа сейчас смотрела на мир ее глазами. Принадлежала ли она ей? Кто знает.

Казалось, ее собственная душа покинула тело и отправилась в путешествие, опасное, но захватывающее.

В какой-то миг ей показалось, что она стоит среди пришлых северян. Слышит их речи и даже может различить их суть.

— Не говори мне, Хальвдан, что ты спутался с полуночной наездницей, — рычал злой, как исчадье ада, Ульв. — Колдовство никогда не доводило до добра.

— Она не колдунья. Жрец говорит, что ее избрали боги… — ответил ему не менее злой Хальвдан.

— И ты веришь ему? Слушаешь этого вышившего из ума старика?

— До сего дня его советы мне сослужили добрую службу. Ульв в сердцах пнул какой-то тюк.

— Я мог понять еще, когда ты прислушивался к жрецу. Но если женщина станет управлять твоим разумом…

— Ты стал бояться женщин? — встрял раздражающе спокойный Бьерн.

— Я не хочу подохнуть здесь потому, что мой предводитель думает, что сможет сыскать добра от фракийской потаскухи.

— А может ты просто сам хотел бы задрать ей подол?

На миг лицо Ульва изменилось до неузнаваемости. Ярость исказила его черты, так что Берте захотелось закрыться от него.

— И сделаю это с радостью, как только вы поймете, как ошибались, доверяя ей.

И тут же Берту словно охватил вихрь, унося куда-то. Горечь от услышанного отступила.

Теперь она была в богато обставленном зале.

По бокам, под стенами стояли высокие канделябры, которых ранее ей не доводилось видеть и горело такое множество свечей, как в обители святого Бенедикта на праздник Рождества Христова. Пол был застлан свежим тростником, а за столом из темного дерева, заставленным различными яствами, сидели мужчины. Фракийцы. Воины и знатные господа.

— Никто не должен узнать о том, что на берег вышли северяне, — заговорил седой, еще довольно крепкий воин. — Весна время посевов, и если люди хлынут под защиту монастырей, то зима станет для нас адом на земле.

— И что? Оставить тогда все как есть? — спросил молодой парень с копной непослушных каштановых волос. — Отдать им то, за чем они пришли и отпустить, чтобы они вернулись следующей весной?

— Я не говорил этого… Но в твоих словах есть истина. За год мы подготовимся достаточно, чтобы встретить их не как агнцы.

— Пока у них мой сын, я готов хоть собственную душу продать дьяволу, лишь бы он остался в живых, — устало сказал третий, облаченный в богатые одежды, мужчина.

— Если они хотят серебра, я отдам его им.

И снова вихрь закружил Берту, унося из неизвестного доселе места.

Теперь она стояла на скалистом берегу. Дул ветер, такой силы, что мог смести даже скалы на своем пути.

Но нет. На берегу стояла женщина, кутаясь в мех лисьего плаща, и вглядывалась в ночное море. Она была высока и красива. И совсем не похожа на фракиек. Рыжие, как пылающий огонь, распущенные волосы взметались вверх и опадали в такт дуновению ветра. И снова мир смазался.

Теперь Берта была в маленькой комнате-келье. Она никогда не видела, как живут монахи, но почему-то казалось, что именно так.

На узком ложе слились воедино два тела. Мужчины и женщины. Раньше ей не доводилось видеть, как это происходит. И она вмиг смутилась. Но когда разглядела, кем они были, едва смогла сдержать удивленный вскрик.

И снова картина сменилась. Теперь она видела свою деревню. Видела, как неистовствовали северные волки, вырезая ее жителей. Как один за другим падали мужчины. Как кричали, отбиваясь от насильников, женщины.

— Видишь Берта, что они сделали с твоим домом, — прошелестел совсем рядом бесцветный женский голос. — Мне так жаль тебя.

Женщина обошла ее по кругу, не смея приближаться, и застыла в нескольких шагах. Горький ком страха подступил к горлу. Это была она. Та, кого она видела на поляне.

— Ты же не хочешь, чтобы души твоих земляков остались неотомщенными? Правда?

— спросила она, безразлично разглядывая кровавое действо. — Убей Любимца Богов! Убей! И в награду ты получишь гораздо больше чем сладость мести. Я дам тебе силу, с которой будут считаться и северяне и христиане.

На миг Берте ее предложение показалось более чем заманчивым. И она уже хотела дать согласие…

Черная тень мелькнула между двумя застывшими женщинами. И в общую какофонию звуков влился крик ворона, отрезвивший Берту и вернувший способность мыслить. Она тряхнула копной темных волос.

— Нет!

Черты жуткого лица пошли рябью, словно кто-то бросил камень в отражение на воде. И женщина повернулась к сидевшему на дымоходе ближайшего дома огромному ворону:

— Ты не сможешь ее защищать вечно. Я все равно получу то, что мне обещано. Сизый, холодный туман окутал ее с ног до головы и спрятал от глаз Берты. Она посмотрела на черную птицу, огромную настолько, что казалась порождением древнего колдовства.

Но сказать ничего не успела. Вихрь снова подхватил ее. В этот раз вернув душу в ее тело.

Берта едва смогла открыть глаза и сделать глубокий вдох, будто вынырнув из воды. И тут же провалилась в темноту. В этот раз, слава Богу, без странных видений.

ГЛАВА 13. Господь забыл меня

Крупная дрожь била Берту. Не помогало ни вонючее варево, которым чуть не силком поил ее жрец, ни битое шерстяное одеяло, в которое она пряталась, как гусеница в кокон.

Она чувствовала острую необходимость снова оказаться среди людей. Снова почувствовать себя человеком. Живым человеком, а не бесплотным духом, блуждающем в междумирье. И пусть даже это будут кровожадные северяне. Сейчас это не было важно. Важно было снова услышать человеческую речь. Снова вдохнуть запах горячей пищи. Об остальном она подумает потом. О том, что видела и слышала.

— Это никогда не бывает легко, — сказал Хельги, забирая чашу из ее рук и протягивая кусок зажаренной на огне козлятины.

Есть ее было невозможно. То ли от того, что коза эта была ровесницей Вальду, то ли от того, что одна мысль о том, что придется ее съесть, вызывала у Берты острый приступ тошноты. Потому она просто держала его в руках.

— То, что я видела… — начала она и запнулась, не в силах задать мучивший ее вопрос.

Жрец глотнул недожеванный кусок мяса.

— Я не знаю, что ты видела. Вельвы видят нити, сплетенные норнами, жрецы — волю богов. Может быть, ты видела прошлое, может — будущее. Возможно — настоящее. Я не знаю, которая из норн открыла тебе свои знания. Единственное, что мне ведомо, судьба и твоя и моя, и Хальвдана, и даже богов в руках, плетущих и путающих нити. Они приходят к каждому, едва мир услышит его первый крик. Старуха Урд, что ведает прошлое, средняя Верданди — настоящее, и юная Скульд- предопределяя будущее и предназначение новорожденного. Они и прядут нить жизни. У кого-то она длинная и ровная. Кому-то достается короткая, с множеством корявых узлов. И если ты сейчас здесь и твоя судьба сплетена с моей, Хальвдана и Ульва, Бьерна и Снорри, других воинов… Если для того, чтобы ты приняла ее, они лишили тебя всего, то этому есть причина.

Девушка кивнула. Об этом она слышала раньше. Об этом твердили сказания старухи Гессы. Как наивна она была, считая их просто сказками.

— И ты думаешь, я смогу принять ее? — спросила Берта, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Я верю в это. И не я один.

— Гесса… — прошептала она, сжав кусок мяса так, что сквозь пальцы брызнул красноватый сок.

Хельги кивнул.

— Она была сильной вельвой. Ее не любили воины Олафа. Считали колдуньей. Не могли понять, почему еще тогда простой, но удачливый король моря, прислушивается к ее словам. И если бы не Гуннар…

— Расскажи мне. Я хочу знать, почему она всю жизнь просидела на берегу моря, выглядывая корабли с севера. Что такого хорошего она взяла от них, что не могла смириться со спокойной жизнью, отмерянной ей? Хочу понять…

— Не повторишь ли ее судьбу? — закончил за нее Хельги. — Берта, Берта… — покачал он головой, и кольца в его бороде жалобно звякнули. — Не бывает двух одинаковых нитей. Но бывают очень похожие. Я не стану пока рассказывать тебе о прошлом. Ты должна сделать выбор сама. Такова воля богов. Но потом… — усмехнулся он. — Если ты захочешь, я расскажу, как еще безусым юнцом на побегушках у Гуннара жреца, встретил прекрасную фракийку, которую в наших землях помнят и по сей день, называя Гессой Колдуньей.

Берта не стала просить дважды, понимая, что все равно не дождется ответа. Она встала и положила нетронутый кусок мяса на пень, на котором сидела.

— Гесса говорила, что у леса есть своя душа. Духи, что властвуют здесь. Пусть еда жертвенной козы достанется им.

Хельги хмыкнул. Стоящая спиной к нему Берта не видела, как радостно блеснули его бесцветные глаза. Гесса щедро делилась знаниями с внучкой. А ему останется только подтолкнуть. Совсем немного. Вернуть то, что даровано богами для его народа, туда, где место этому дару. Туда, куда еще не добрались убогие жрецы в черных рясах, не способные ни защитить себя, ни доказать силу своего бога. Доказать, что он действительно так могуществен, как они о нем говорят.

Хельги не раз встречал таких, в походах к берегам Бригии. Когда греб наравне с воинами, искавшими удачи на борту дрэкки Хальвдана. Они вызывали в нем чувство брезгливости. Даже прикасаться к таким казалось осквернением тех, кому жрец служил всю свою жизнь. А их речи о могуществе милостивого бога были столь же смешны и пусты, как и они сами. И все же Хельги понимал, как губительны зерна, посеянные служителями единого бога, для тех устоев, что сложились со времен рождения мира. Милосердие. Как глупо думать, что мир рожденный из тьмы Нифльхейма, когда-то сможет жить в мире. Само существование Мидгарда это вечный бой. И как только ассы ослабнут… Но этого не будет, пока северные воины способны держать в руках сталь.

— Я хочу вернуться в лагерь, — сказала Берта, вырвав Хельги из его нелегких мыслей.

Старик качнул головой. Звякнули бесчисленные серебреные кольца, которые он годами вплетал в бороду, отмечая тем самым каждый раз, когда боги отвечали ему на заданные вопросы. Придет время и он предстанет перед отцом богов. И тогда ему не составит труда вспомнить каждый их совет, каждый ответ на его вопрос.

— Идем Берта, — сказал он поднимаясь с еще по-весеннему холодной земли. — Нас уже заждались.

На миг на лице девушки мелькнуло сомнение. Но она упрямо тряхнула волосами.

— Возьми, — протянул он ей маленькое серебряное колечко на раскрытой ладони. — Вплети в волосы, чтобы не забыть.

Она не стала спрашивать, что ей нужно помнить. Приняла подарок жреца, зажав его в кулачке. Другой рукой она все так же стягивала на груди одеяло. Ей все еще было холодно. Она все еще дрожала, как осиновый лист на ветру. А еще она хотела смыть с себя липкий страх и засохшую кровь, все так же покрывающую шею и грудь, которую она прятала за разорванным воротом платья. Как добрая христианка, она должна была бы смутиться. Возмутиться. Разозлиться на человека, что касался ее обнаженного тела. Но, наверное, слишком устала. Или же это постепенно таяла ее и без того слабая вера в Христа.

Будь здесь отец Оливер, может было бы все по-другому. Но в шаге стоял только старый жрец северных богов. И его присутствие мало способствовало приступу христианской добродетели.

Бертрада передернула плечами, силясь прогнать чертову дрожь, и направилась следом за Хельги, закинувшим сумку со своими снадобьями и чашами на плечо. В последний раз оглянулась на поляну, что стала для нее дверью в другую жизнь и, досадливо поджав губы, опустила голову.

Спина Хельги спряталась уже в первых зарослях, когда Берта тихо прошептала:

— Господи, дай мне знак, что ты меня не оставил, — и затаила дыхание, надеясь не пропустить божественное знамение.

Но вместо него услышала только насмешливый крик ворона.

ГЛАВА 14. Удача Ворона

Хальвдан чертил тонким прутом в пыли черточки, кружочки и линии.

— Вот. Здесь корабль сможет пройти мимо острых скал и тогда мы высадимся на берег всего в полудне ходьбы от храма Распятого, — сказал он, ткнув пальцем в рисунок и проложив путь мимо двух линий.

Он много думал о том, как подступиться к берегу именно с моря. И пусть то, что он сейчас говорил — чистое безумие, все же хотел рискнуть.

Не зря ему пришлось переодеться нищим. Многое удалось выведать о том, как добраться до храма. Можно было по суше, как говорила Берта. Но оставлять корабль так далеко он не хотел. Потому и расспрашивал, можно ли подойти к нему с моря. Крестьяне утверждали, что это невозможно. Что там сильное течение и коварное дно. К тому же над водой то и дело возвышаются валуны. Но если обойти их чуть западней и проплыть по узкой речке, что впадала в море в этом месте…

— Тогда мы сможем подобраться даже ближе, чем ты говоришь, и не оставлять драккар на милость богов, — улыбнувшись, закончил его мысль Эрик.

Его воины молчали. Он обвел их пристальным взглядом.

— Это рискованная затея. Но мне нравится, — сказал Ивар. Остальные один за другим высказали свое одобрение.

Хальвдан улыбнулся. Зря он думал, что его воины сомневаются в его удаче. Ведь, чтобы пойти за ним в зубы самому Ньерду нужно верить в то, что их предводитель все так же любим богами.

Он снова обежал взглядом лица своих друзей, братьев по оружию. И нахмурился, не отыскав среди них Ульва.

— Где Ульв? — спросил он, повернувшись лицом к Бьерну. Тот пожал плечами.

— Тролли его знают. Я не нянька ему, чтобы следить за каждым его шагом.

— Мы выйдем на рассвете, — отдал он короткий приказ и воины тут же разошлись каждый по своим делам.

Кто-то варил еду, кто-то чистил оружие, кто-то тешился с рабынями, взятыми в деревне.

Но Хальвдану было не до того. Он злился на брата. За то, что смел ему перечить при всех. За то что, не сказав ни слова, умчался носиться невесть где, как обиженная девица.

Да и вообще, на сердце было как-то неспокойно.

— Ульв просто ревнует тебя к этой фракийке, — сказал Бьерн. — Он едва мирится с тем, что ты любишь меня не меньше, чем его. И это только благодаря тому, что мы вместе проливали кровь в битвах и делили пиршественную чашу в Йолль, — усмехнулся он, вспоминая добрые времена у большого домашнего очага.

Это было его самое любимое время в году. Когда в очаг кладут огромное бревно и не смеют спать, пока от него не останется один пепел. Когда эль льется рекой, а жены закрывают глаза на то, что их мужья тешатся с молодыми рабынями. Когда старики рассказывают древние легенды, передавая их мудрость следующему поколению, а мужи хвастают отвагой, как на словах, так и на деле, сходясь врукопашную. Когда женщины заводят песни, подобно альвам, чаруя своими голосами… Эх. Как хотелось домой.

— Но едва он поймет, что она не так бесполезна, как он думает, остынет, — продолжил кормчий, вернувшись из своих воспоминаний. — Но тебя мучит не это, правда?

Хальвдан растер лицо ладонями.

— Куда они запропастились? — наконец спросил он.

— Тебе так не терпится узнать свою судьбу или ты тревожишься за фракийку? — ухмыльнулся Бьерн. — Может, ты думаешь, что она могла сбежать?

— От Хельги так просто не сбежала бы. Да и вообще. Мне кажется, зима была суровой в этих землях.

— Она не так слаба, как хочет казаться.

Да, это среди сильных воинов закаленных в битвах и честью сидеть за веслом, она казалась маленькой и хрупкой. Но он прекрасно помнил, с каким упорством она сражалась с бревном в их первую встречу. С таким видим Воинственная Хильд мчится на Слейпнире в гущу битвы.

Хальвдан и сам не заметил, как стал улыбаться, вспоминая об этом.

— Мне кажется, что девчонка тебе интересна не просто, как вещунья, — сказал Бьерн, подставляя лицо яркому весеннему солнцу. — Не потому ли ты не стал брать на ложе рабынь, взятых в деревне.

Хальвдан тут же перестал улыбаться.

— Ульву не следовало вырезать всех, — сказал он.

— Он был зол. К тому же пока мы не разведаем как следует местность, лучше, чтобы о нашем присутствии поменьше ходило слухов.

В чем-то кормчий был прав. Выжившие легко могли разнести вести по окрестностям. А опыт набегов говорил, что внезапность — лучшее оружие. Хотя с кем тут воевать? Если бы у их берегов посмел пристать вражеский корабль, то уже давно отправился бы в лапы Ньерда. А здесь… Глупо не брать то, что так и просится в руки. А глупцами северяне не были.

— Смотри! Вот и они, — ткнул он пальцем куда-то за спину Хальвдана и тот резко развернулся.

Хельги и Берта едва показались из густого подлеска, но от взгляда хевдинга не укрылось ее состояние. Казалось, на ногах ее держит одно упрямство. Бледная, что было странно для смуглой фракийки, с потухшим взглядом. Сейчас она была похожа не на воинственную валькирию, а на потерявшегося в лесу ребенка.

— Он что на ней верхом по лесу скакал? — спросил Бьерн, ни к кому в принципе не обращаясь.

— Даже если так, то меня сейчас это волнует меньше всего, — буркнул Хальвдан, сам не понимая, чем так могли разозлить его слова Бьерна.

На что брат только беззлобно рассмеялся.

— Зато вид у тебя такой…

— Заткнись, — сказал он, уже направляясь навстречу жрецу.

Хельги не спешил, подстраиваясь под усталый шаг Берты. А когда увидел идущего навстречу Хальвдана, и вовсе остановился.

— Скажи, что ты принес добрые вести, — обратился к жрецу вождь, едва сдерживая раздражение.

Хельги с улыбкой покосился на Берту и кивнул.

— Думаю уже то, что в этих землях тебе удалось отыскать вещунью, добрая весть.

— И что она видела? — все так же не глядя на девчонку, спросил Хальвдан.

— Как ты вырезал мою деревню, не щадя ни мужчин, ни женщин, — глухо сказала Берта, прежде, чем Хельги успел раскрыть рот. — Видела реки крови, из которых ты поил свое тщеславие.

Хальвдан удивленно вскинул бровь. И оскалился, тем самым и правда став похожим на волка.

— И ты конечно же мне захочешь отомстить, — наконец повернулся он к Берте. Девушка поджала губы и мотнула головой.

— Если я стану мстить, то чем тогда буду лучше тебя? — как то обреченно сказала она.

— Слава ассам, — насмешливо протянул хевдинг. — Иначе я боялся бы уснуть, страшась принять смерть от руки женщины и отправиться прямиком в Хель.

Но запнулся, когда она подняла полные ярости глаза.

— Вы и правда такие чудовища, как рассказывала Гесса. Не могу понять одного, почему она так восторженно о вac отзывалась.

— Может потому, что эти земли давно перестали рожать настоящих мужчин?

— Или потому, что была действительно безумна, как о ней говорили, — прошипела она, глядя в глаза тому, кого должна была бы бояться. Или опасаться хотя бы.

Хальвдан смерил ее пристальным взглядом, отметив, как сжались кулачки, придерживающие на груди одеяло. И внезапно еще больше разозлился, до конца не понимая на кого. На Бьерна с его намеками. Или Хельги… Или самого себя, что придает какое-то значение таким мелочам, вместо того, чтобы думать о предстоящем набеге. Он развернулся, процедив сквозь зубы:

— Скажи Снорри, пусть проследит за тем, чтобы она смыла с себя кровь и переоделась.

И ушел куда-то в сторону моря, так ни разу больше не оглянувшись.

ГЛАВА 15. Волосяная нить

Мирозданью нет дела до человечества. Ему безразличны человеческие чувства. Их желания, стремления, сомнения. Их боль.

Чтобы ни случилось с тобой сегодня, завтра все равно взойдет солнце. Все так же будут плыть по небу облака, распускаться по весне деревья и сбрасывать листья по осени. Все так же море будет облизывать волнами скалы, а чайки петь свою грустную песню, разрезая дыхание ветра.

Об этом думала Берта, сидя на поваленном дереве и подставляя мокрые волосы жаркому солнцу. Уж лучше об этом, чем о том унижении, что пришлось вынести.

— Отвернись! — потребовала она у Снорри в устье реки, впадавшей в море недалеко от лагеря.

— Хальвдан велел не спускать с тебя глаз, — осклабился он. — Поверь, я уже видел женское тело, и твое не лучшее из того, что мне встречалось.

Он говорил с ней на языке Норэгр. Но Берта хорошо понимала его речь. Она и сама удивлялась, как легко ей оказалось вспомнить язык, которому ее учила старуха Гесса. Еще ночью у костра с Хельги… И все же она не поверила своим ушам.

Берта сопела и краснела. Долго возмущалась и отказывалась лезть в воду, пока Снорри глазеет на нее. И все чего добилась было то, что Снорри просто подхватил ее на руки и бросил в реку.

Вода была ледяной. Это и не удивительно. Весна время непостоянства и изменчивости во всем. Утром может светить солнце, днем душить жара, к вечеру сгуститься тучи и небо прорвет дождем, а ночью по земле поползут холодные змеи заморозка.

Берта еще никогда не мылась так быстро. Летом она любила поплескаться в речке, а зимой смывала грязь в лохани. И пусть мылась всегда после брата с сестрой и в порядком остывшей воде, позволяла себе полежать подольше. Это было ее слабостью, привитой покойной матерью с детства.

«Чистота тела не менее важна, чем чистота души» — говорила она, поливая ее горячей водой и намыливая дорогим щелоком волосы.

Но ледяная река не место, где можно насладиться купанием. Да и грязь с себя пришлось смывать не снимая липшего к телу платья. Это было жутко неудобно. Но снова раздеваться перед мужчиной было выше ее сил. Одно дело старик Хельги. Другое — молодой здоровый Снорри. И пусть слово Хальвдана служило ей защитой, но все же недостаточно прочной для того, чтобы Берта могла за ним прятаться, не страшась ничего.

Особенно рыжего Ульва. Внутренности Берты завязывались узлом, стоило только вспомнить его звериные желтоватые глаза.

— Хальвдан велел дать тебе одежду, — сказал Снорри, когда мокрая и промерзшая до костей Берта все же выбралась на берег, отбивая зубами частую дробь. — Она конечно будет велика тебе, но другой не нашлось. — Протянул он ей мужскую рубаху и штаны.

Они правда оказались достаточно велики. Штаны пришлось подвернуть дважды, да и в поясе болтались так, что хоть держи руками, чтобы не упали. А рубаха, которой полагалось быть едва до средины бедра, за малым не доставала до колен. Слава Богу, или богам, Снорри не стал упрямиться в этот раз, и когда Берта попросила его отвернуться, все же послушался. Правда после того, как она пригрозила, что останется в мокром разорванном платье и умрет от простуды. Но все же…

— Держи, — протянул он ей кусок веревки, заливаясь от смеха. — А то похожа — на огородное пугало.

Берта надулась. Но глядя, как искренне он веселиться….

Было что-то в этом парне. Что располагало. Может то, что они были ровесниками и сложись все по-другому, могли бы стать друзьями. Или так действовал его легкий нрав… Но Берту не тяготило его присутствие. Казалось, что вовсе не пленница северян, а… гостья? Пожалуй, да.

— Зачем вы пришли? — спросила она, глядя, как пляшут веселые искры в глазах юноши. — Все это… Ради чего?

Все веселье с него слетело, как и не было.

— Наша земля прекрасна, Берта. Спроси меня — где лучшее место в Мидгарде и я отвечу тебе, что оно в Норэгр. Если по воле норн ты когда-нибудь увидишь величие фьордов. Водопадов, что скользят по скалистым склонам… — глаза Снорри уже не видели Берту. Он был там — в далекой прекрасной стране.

— И все же вы покидаете ее. Проделываете опасный и далекий путь. Ради чего? Зачем все это? Слава? Богатство? — вернула она его обратно.

— И то и другое, — улыбнулся он. — Невозможно попасть в Вальхаллу, не рискнув жизнью. Но есть и более простая причина. Наши земли так же скупы, как и прекрасны. За посевами приходиться ходить, как за малыми детьми. И они все равно гибнут. А скот на зиму выбивают и солят, оставляя единицы, чтобы разводить его снова по весне. Наши дети умирают, не пережив зиму. А потому слабых с рождения отдают альвам.

— То есть, — ужаснулась Берта. — Вы убиваете собственных детей?

— Они все равно не выживают. Я же говорю, что Норэгр сурова к своим детям. Их уносят в лес…

Снорри замолчал, оставляя Берте додумать самой, что с ними случается потом.

— Но бывает так, что боги щадят таких детей. Говорят, что Хальвдан родился слабым и в очень суровую зиму. Он едва дышал. И его отец Ульв следуя обычаю, отнес его в лес. Но поутру колыбель стояла на пороге их дома. А сам Хальвдан был жив и здоров, — Снорри улыбнулся. — Ульв думал, что это подменыш, что альвы принесли ему на порог своего ребенка. А с такими поступают не лучше чем со слабыми… Но едва он взял секиру, на колыбель сел огромный ворон. Ходят слухи, что это сам Один послал своего слугу, чтобы защитить того, кому отмеряна великая судьба… Но кто знает как было дело. Сам Ульв предпочитает молчать об этом. Но имя ему дал Хравн.

— Ворон? Но ведь вы зовете его Хальвдан…

— У него много имен. Почти как у отца богов, — усмехнулся Снорри. — Полуданом его назвали после того, как он вернулся из Дании, где его воспитывал старый друг его отца Олаф Удачливый. С его сыном он впервые ходил в море на спине дракона. Тогда и назван был Любимцем Богов.

— Сколько имен у одного человека, — улыбнулась Бертрада. — Не много ли?

— Боги отмеряли ему много удачи. И однажды я буду хвастать перед детьми, что сражался с великим Хальвданом Любимцем богов бок о бок.

— Если доживешь, — буркнула Берта подбирая мокрое платье, услышав о предстоящих сражениях.

— Наши судьбы в руках прях… — пожал плечами Снорри.

Эти слова развеяли всю легкость с души Берты, которая едва появилась благодаря молодому северянину.

— Пойдем назад, — сказала она и первой поспешила по направлению к лагерю.

— Только выбрось эту тряпку. Даже если и заштопаешь, вряд ли она будет удобней мужских одежд.

Берта дернула завязавшиеся в огромный колтун волосы и тяжело вздохнула. Вот и все. Придется избавиться от того, что она считала чуть не самым красивым в ней. Но расчесать волосы не представлялось возможным, а значит… Волос было жалко до слез. Она не резала их уже несколько лет. Длинные, послушные и мягкие, они напоминали ей о матери. Нет, не тем, что были такими же. Просто, прикасаясь к ним, Берта вспоминала, как мать вечерами сидела рядом, разбирала прядь за прядью и заплетала в косы… сейчас же… Что ж, все в жизни меняется и, расставаясь с прошлой жизнью — это будет не самой большой ее потерей. Пусть и придется обрезать последнюю нить, связывающую ее с прошлым.

— Снорри, дай мне нож, — попросила она, повернувшись к рядом сидящему парню.

— Это еще зачем? — нахмурился он.

Берта закусила губу, не решаясь сказать о том, что собиралась сделать.

— Мне тоже интересно, — прозвучал за спиной голос, который Берта предпочитала бы не слышать сегодня. А лучше вообще никогда.

Она не стала поворачиваться к говорившему. Но и отвечать не стала.

— Иди Снорри, я посторожу фракийскую ведьму.

Берта видела нерешительность на лице Снорри. Но ослушаться брата своего хевдинга не решился. Бросив короткий взгляд на девушку, он поднялся и пошел к остальным воинам. Сейчас Бертрада жалела о своем желании не приближаться к северянам слишком близко. Жалела, что решила просохнуть у кромки леса. Из лагеря хорошо видно было место, где она сидела, но реши Ульв перерезать ей горло… Ком страха встал в горле, едва рыжий Лис сел рядом на бревно и требовалась немалая выдержка, чтобы не отодвинуться тут же. Берта хорошо помнила слова Гессы о том, что не стоит показывать своего страха. И уж перед кем, а перед ним она не собиралась демонстрировать эту слабость.

— Ты ведь боишься меня, ведьма. Хочешь казаться храброй? — насмешливо спросил он.

Она не стала отвечать. Мало того, продолжала, как ни в чем не бывало, раздирать спутанные волосы.

— Так зачем тебе нож? — не унимался Ульв.

И снова Берта молчала, дергая колтуны с такой злостью, что выдирала пряди с корнями. И все же боль не позволяла потерять самообладание.

Но она никак не ожидала, что Ульва это только разозлит Одним движением он вцепился в ее шею, сжав так, что из глаз брызнули слезы. Он держал ее подобно ястребу, поймавшему неразумную перепелку. И сомнений не было, вырваться из этой хватки самой у нее было столько же шансов, как у той перепелки из когтей ястреба.

— Зачем тебе нож? — прошипел он у самого ее лица.

Берта чувствовала его дыхание на своей похолодевшей коже. Понимала, что ему ничего не стоит сейчас свернуть ей шею…

— Волосы… — выкрикнула она, и когда его бровь удивленно изогнулась, добавила. — Я хочу их обрезать.

Он разжал пальцы так же стремительно, как и схватил ее шею. И Берта не удержалась от того, чтобы растереть ее.

«Только не плачь. Не при нем» — повторяла она про себя, кусая губы.

— Я не верю тебе, колдунья. И что бы там ни говорил Хальвдан… — он поднялся, стоя к ней спиной, и тень, которую отбросило его тело, казалось, прижала Берту к земле, неподъемным грузом. — Если ты что-то против него помышляешь, ведьма, твоя участь будет мучительной настолько, что ты будешь молить не о пощаде, а о смерти.

И только когда он сделал шаг по направлению к лагерю, Берта украдкой перевела дыхание. Но Лис резко развернулся. Она и глазом моргнуть не успела, как сгреб ее волосы в кулак и, выхватив охотничий нож, отсек одним резким движением. И больше, не сказав и слова, ушел, насвистывая что-то себе под нос. А Берта сидела, не в силах сдвинуться с места и смотрела на рассыпавшиеся у ее ног волосы.

Крупные слезинки катились по щекам. Но это была минутная слабость. Нервными движениями она утерла слезы. Подняла одну длинную прядь и сплела в косичку. Достала из-за пазухи висевшее на обычном кожаном шнурке серебряное колечко и продела в него волосяную нить.

— Чтобы не забыть… — повторила она слова Хельги жреца и спрятала его под одеждой.

Она будет помнить. Помнить этот день.

Бертрада встала, отряхнула с себя остатки волос и пошла следом за Ульвом.

Она не собиралась показывать свой страх. Не хотела, чтобы он понял, как напугал ее. Бросил ей вызов? Вот и ладно. Теперь девушка точно знала, как сделать, чтобы больше он не смел к ней даже приближаться. Она должна была стать не просто важной, а незаменимой для Хальвдана.

В памяти всплыло видение. Полутемная келья и два сплетенных обнаженных тела на узком ложе.

Берта сглотнула вязкую слюну. Что ж, норны спряли странную нить для нее.

ГЛАВА 16. Тетушка Маргрэта

Вечер выдался на удивление теплым. Таких вечеров люди ждут долгие зимние дни и радуются им, зачастую, не спеша прятаться под крышами своих домов. В такие вечера хорошо оказаться на берегу реки. Рядом с любимым человеком. Если он конечно есть… Но уж никак не посреди военного лагеря.

Берта была благодарна Снорри за то, что он не стал ее ни о чем спрашивать, когда увидел, что стало с ее волосами. Меньше всего хотелось ему что-либо объяснять. И все же он косился на нее с таким виноватым видом, что хотелось спрятаться от его взгляда, подобно улитке в свою раковину. А потому она старалась на него не смотреть. Молча жевала подгорелую говядину, на вкус напоминающую подошву. По другую сторону костра сидел воин, кажется, Торин и еще один, имя которого она пока не знала. Один прижимал к себе Мари, второй Лиз.

Мари все так же напоминала куклу, сшитую из тряпичных лоскутов. Она едва реагировала на то, что Торин чуть не здесь же задирал ей подол одной рукой, ощупывая обнаженные бедра. Глядя на это, кусок в горло не лез. Но Берта упорно жевала, не в силах отвести взгляд. Но все же не выдержала, когда Торин цапнул ее за руку и, оттащив всего на пару шагов от костра, повалил на землю. Мари не издала ни звука. Берта силилась вспомнить хоть слово, произнесенное ею после нападения на деревню, и все тщетно. Вот и сейчас, не смотря на гул у костра, казалось, что Берта оглохла, насколько немым было действо, происходящее всего в паре шагов от нее.

Она не могла смотреть на резкие движения навалившегося на Мари сверху воина, на то как содрогаются при этом раскинутые в стороны ее тонкие ноги… Это было выше ее сил. Но что она могла сделать? Попросить Хальвдана? Так кто она такая, чтобы просить о чем-либо хевдинга?

И все что оставалось, только отвести взгляд. И тут же он остановился на Лиз. Лиз давно овдовела. Конечно, тетушка Маргрэта третья женщина из деревни тоже теперь овдовела, но Лиз потеряла мужа задолго до этого. Он погиб на охоте четыре года тому назад. Ходили разные слухи о том, что тогда случилось. Поговаривали, что староста Мартин подстрелил его специально, чтобы забраться в постель к молодой и красивой вдове. Но тот утверждал, что все получилось случайно. Он просто спутал его со зверем. Конечно же, никто ему не поверил. Особенно, когда тот стал наведываться к Лиз. Берта не могла ее осуждать. Молодой вдове с трехлетним сыном на руках не сладко одной. Еще недавно она и сама едва не примерила подобную жизнь на себя. Но увы, таких как Берта было не много. Тетушка Маргрэта не раз устраивала скандалы. Трепала ее имя на каждом шагу… До этой зимы. Когда бог забрал малыша Ги. А Лиз попыталась выставить Мартина за дверь. Но это у нее не получилось. Староста поколотил ее так, что Гесса не отходила от Лиз неделю. А после поклялась, что если подобное повторится, то проклянет его и весь его род до седьмого колена. Это стало причиной новых сплетен, распускаемых Маргрэтой. Что ж, теперь им уже некого делить. Да и судьба их сравняла, сделав обеих потехой язычников северян. Но не это привлекло внимание Бертрады.

Лиз не стремилась отстраниться от мужчины. Да и на сломанную Мари она была мало похожа. Наоборот.

Берта едва могла сдержать удивление, глядя, как она прижимается к северянину. Как робко ему улыбается. И как доверчиво берет его за руку, когда они уходят от общего костра подальше.

— Чертова шлюха сможет хорошо устроится даже в аду, — сказала Маргрэта, сидящая отдельно от всех.

Она говорила на фракийском, потому не многие поняли о чем вела речь тетка. Кроме Берты, конечно.

— Разве мы можем ее за это осуждать? — спросила она. Лицо Маргрэты окаменело.

— Конечно, разве ведьма станет осуждать шлюху, — пошипела она подобно гадюке. — Но Господь всеведущ. И кара Его еще обрушится на ваши головы, — последние слова она выкрикнула, за что заработала такую оплеуху от Бьерна, что повалилась на землю.

Это заставило ее замолчать. Но слова, брошенные ею, оставили дурной осадок на душе. Берта не могла больше сидеть здесь.

Она встала и отошла от костра ровно настолько, чтобы Снорри мог ее видеть, и настолько, чтобы не заметил ее состояния.

И только отойдя достаточно далеко, она дала волю чувствам.

Так, наверное, чувствует себя выброшенная на берег рыба. Хватает воздух ртом, в бессмысленной надежде продлить свою жизнь.

Бертрада и не думала, что после всего ее могут уязвить просто слова. Но нет. Слова, брошенные Маргрэтой, больно ранили. Разве хотела она такой судьбы. Себе, Мари, Маргрэт, Лиз… и уж тем более она не желала того, что случилось с Мартином, Жаном… Гессой… Так почему же теперь в словах Маргрэты ей слышалось обвинение? Или может она придумала это? Услышала то, чего та и не думала говорить?

— Зачем ты обрезала волосы?

Вопрос застал ее врасплох. И Берта сделала пару глубоких вдохов, прежде чем повернуться к задавшему его. И все же не смогла до конца скрыть свои чувства. Как и понять видел ли ее смятение Хальвдан.

— Они мешали, — ответила Бертрада, чуть помедлив.

Она не видела лица, из-за света костра и полной луны за его спиной. Не видела, как нахмурился хевдинг.

— Завтра мы выходим в море. И я хотел спросить, что ты видела?

Берта поморщилась. Кто бы сомневался, что ему нужен только ее дар. Проклятый дар старухи Гессы, от которого она бы с радостью отказалась. Знать бы еще, как это сделать.

— Ты хочешь разграбить обитель святого Бенедикта, — сказала она.

Девушка не обратила внимания на то, как напряглись его плечи при этих словах. Как изменилось дыхание.

— Тебе это удастся.

И только хотела обойти Хальвдана, чтобы вернуться к костру, как он остановил ее, схватив за руку повыше локтя. Его хватка была крепкой, но не причиняла боли. И все же жар, исходивший от его руки, обжигал. Чуть ощутимым покалыванеим расползался по телу.

— И это все? — спросил он.

Берта развернулась к нему. Теперь, когда лунные лучи упали на его лицо, можно было разглядеть и насупленные брови, и настороженность во взгляде. Хмурую складку на лбу, которую захотелось разгладить касанием.

Но ветер, напоенный ночной влагой бросил непослушные, неровно обрезанные волосы Бертраде на лицо, скрыв его всего на миг от ее взгляда. Но и этого мига хватило.

— Что ты хочешь услышать еще? — спросила она устало, опустив взгляд, и запнулась.

По земле тянулся туман.

Казалось бы, что странного и пугающего может быть в тумане? Ничего, если бы Берта не видела его раньше. Тогда у постели Вальда, и позже — возле умирающей Гессы.

Берта не успела и рта открыть, как туман стал клубиться, сворачиваться, пробираться все ближе к людям у костра. И в то же время, обтекая светлый круг, обрисованный светом живого огня.

Но там, где падал свет луны, он становился гуще, холоднее. Высасывал тепло из тела. Из Берты. Она неосознанно сделала шаг к единственному, что казалось, могло отогреть ее. Прижалась к жаркому телу. И судорожно вдохнула, когда из тумана показалась она.

Жуткая женщина. Теперь она знала, как ее называть. Не знала одного — зачем она здесь.

Хель улыбнулась ей, как старой знакомой, оскалив синие клыки. И повернула голову, предлагая и Берте посмотреть.

Мари. Она снова сидела у костра. Уже с другим воином. Имя которому Берте было неизвестно. Он целовал ее шею, шарил рукой под разодранным подолом. Но миг- и Мари напряглась, дернулась…

— Нет! — выкрикнула Берта. Но было слишком поздно.

Мари выхватила охотничий нож из-за пояса северянина и воткнула его просто в шею. По ее плечу, груди, рукам потекла горячая, исходящая паром кровь. Кто-то ударил ее и она, казалось, потеряла сознание, оттащил за волосы, бросив, словно куль. И никому сейчас не было до нее дела, кроме Маргрэты.

Мужчины обступили раненого со всех сторон, но смерть не уходит одна. Ее жуткий смех резанул по ушам так, что Берта зажала их руками, согнувшись пополам.

— Мы скоро встретимся, — пообещала та, что ходит в тумане.

И это было последним, что видела и слышала Берта, перед тем, как ноги ее подкосились, а разум затуманился, затянутый инеистым туманом мира мертвых. И она обязательно упала бы, подобно срубленному древу, но обжигающе горячие руки подхватили ее тонкое тело. Оторвали от земли. И Берта, сама не понимая, что делает, прижалась к телу мужчины, ища тепла и защиты.

ГЛАВА 17. Последний корабль

Существует множество способов уйти из жизни для мужчины. Славная смерть в битве, когда сами посланницы богов спускаются за павшим воином. Или удостоиться чести стать жертвой богам, придя прямиком к золотому престолу Отца богов. Возможно, это гибель в схватке с диким зверем в лесной чащобе. Или же в собственной постели, зажав в руке верную спутницу, боевую сталь. И даже спокойная кончина может привести в Вальхаллу, если сумеешь пройти к золотым вратам по тонкой кромке оружия.

Но нет позорней и ужасней смерти, чем пасть от руки ребенка, старика или женщины. Рабыни. Такой конец не откроет золотых врат. Воину, умершему столь бессмысленной смертью, одна дорога. В туманы Хельхейма. О нем не сложат песен. Его имя не станут восхвалять скальды. Оно просто затеряется во времени. Его слижут волны лет, как следы с мокрого песка.

Это действительно страшная смерть. Жуткое проклятье, которого страшился каждый сын Норэгр. И если и есть способ испугать северного волка, то только предсказать ему подобный конец.

Знал ли Ивар, как оборвется нить его жизни? Видят боги, если бы знал, то в жизни бы не подошел ни к одной женщине и на полет стрелы. Но его судьба была неведома ему…

Знал ли Хальвдан, как закончит свой поход его добрый боевой товарищ? Если бы знал, то ни за что не пустил бы его на борт своего корабля.

— Не вини себя, — сказал ему Бьерн. — Никто не может знать, где оборвется пряжа, сплетенная для нас норнами.

Он был прав. Прав во всем, но все же Хальвдан не мог избавиться от тяжелого чувства. И молчаливое осуждение во взгляде Ульва только подливало масла в огонь.

— Это все колдунья. Это из-за фракийки боги отвернулись от нас, — шипел он, когда Хальвдан, оставив едва живую, холодную, как лед, вельву, и вместе со всеми стал готовить Ивара к последнему плаванью. — Избавься от нее, пока мы все не отправились к великанше.

Может его слова и не задели бы Хальвдана, если бы не помнил, как вела себя Берта перед смертью Ивара. Как побледнела, глядя на воина. Как холодна стала. Она точно видела, что должно случиться. И от этого становилось не по себе. Но вместе с тем, он не мог забыть, как доверчиво она жалась к нему. Словно хотела согреться, спрятаться от того, что видела. Как вместо того, чтобы насторожиться, он, как юнец, поддался порыву, обнял ее, вдохнул ее запах. Сейчас Любимец богов мог бы поклясться, что Берта и не заметила этого. Она снова куталась во все, что давал Хельги, и стучала зубами о край деревянной чаши.

— Я доверяю Хельги, — отрезал Хальвдан, тем самым оборвав все гневные речи Ульва.

И все же то, как уходил Ивар, не могло оставить его равнодушным. Он заслуживал большего, чем маленькая старая рыбацкая лодка, найденная на берегу. И уж точно не заслужил того, что ему уготовано по ту сторону.

Многие из его хирда сейчас вспоминали, как Ивар Дан стал частью команды. Это было тогда, когда Хальвдан объявил о походе на Бригию, три года тому. Тогда Ивару было тридцать шесть лет. Не считая Бьерна и Хельги, он должен был стать самым старшим в его хирде. Многие слышали о том, как он ходил к берегам Иссилдера на борту Скалящегося, принадлежащего даннскому ярлу Рагнару. Тем более его появление удивило молодого хевдинга, у которого был то всего один корабль.

— Я слышал о твоей удаче, Хальвдан Любимец богов. Слышал, что сам Один посылает своего Ворона, тебе в помощь. И хочу, чтобы моя секира служила тебе.

— Зачем мне такой старик, как ты? — усмехнулся Хальвдан, принимая из рук бригийской рабыни серебряный кубок, привезенный из его первого похода и отпивая добрый эль, что умели варить только в Норэгр. И протягивая его гостю лично.

Ивар усмехнулся.

— Ты можешь спросить ярла Рагнара, чего стоит Ивар Дан.

— Если ты уверен, что ярл будет щедр на похвалы, почему тогда здесь?

— Говорю же, хочу закончить свою жизнь рядом с тем, кому благоволят боги. Может и мне достанется часть твоей удачи, — сказал он, утирая пену с бороды. Хальвдан рассмеялся. Не насмешливо, скорее радостно.

— В таком случае, на Режущем Волны найдется весло для тебя.

— Клянусь молотом Тора, ты не пожалеешь об этом.

Он и правда не жалел. Ивар был прекрасным бойцом. И уж точно не заслуживал того, что случилось. Как так вышло, что он достался великанше Хель? Что на миг ослабил бдительность…

Если бы Хальвдан знал, что так будет, то не позволил бы ему даже рта открыть в тот день, когда Ивар переступил порог его дома.

Хельги завел песнь, взывая к богам, обходя по кругу лодку, на которой лежал восково-желтый Ивар. Есть ли смысл просить у них? Тех, кто не знает жалости и не прощает ошибок?

Подвели рабыню. Ту самую, что оборвала жизнь прославленного воина. Никто не скрывал ненависти, глядя на нее. Но похоже, это мало ее заботило. Кажется, дух давно оставил это тело, оставив только пустой сосуд. Но пустое тело не смогло бы сделать то, что сделала она.

Хельги все так же распевая песню, вытащил нож, подняв его над головой, показывая воинам и богам. Рабыню поставили на колени в лодке, лицом к Ивару и Хельги одним сильным движением перерезал ей горло.

Хальвдану оставалось только надеяться, что боги передумают, получив жертву. А если нет, то в морозных туманах Ивару не будет так одиноко.

В полной тишине спустили лодку на воду, проводив достаточно, чтобы волны сами оттащили ее от берега.

Свистнули зажженные стрелы, и щедро политое растопленным свиным жиром судно объял огонь. В небо поднялся черный столб дыма…

И все это в полной тишине. Только шелест волн по отполированной годами гальке. Никто не сказал ни слова. Не выказал надежды на новую встречу, боясь накликать такую судьбу и на себя.

И все же не смогли они сдвинуться с места, пока море не скрыло маленькую лодку. Пока не проглотило остатки славы великого воина Ивара Дана.

ГЛАВА 18. Режущий волны

Море. Величественное и прекрасное. Бескрайнее и опасное. Оно может отдать свои дары, спасти от голодной смерти. А может разгневаться. Забрать в свое холодное чрево, высосать жизнь и выбросить, как мелкую щепку на берег. Бертрада знала море разным. Жестоким. Забравшим у нее отца. И щедрым. Всегда готовым поделиться с ней своим богатством. Она знала его злым. Ревущим, как голодный зверь. Когда казалось, что морские чудовища, описанные Гессой, вот-вот выйдут на берег. И ласковым, как домашняя кошка, что ластится к ногам. Но всегда оно заставляло ее чувствовать себя маленькой, слабой. Щепкой, что качается на его волнах.

Но сегодня все было иначе.

Гесса рассказывала, что корабли северян подобны морским чудовищам, живущим на дне и служащим старику Ньерду.

Берта усмехнулась, проведя пальцами по резной оскаленной голове дракона. Если морские чудовища столь же прекрасны, то она не против с ними встретиться. Никогда в жизни не приходилось видеть подобного.

Режущий Волны. Так его звали северяне. Он и правда разрезал их, как раскаленный нож — масло. И даже скрип снастей и гул ветра, натягивающего полосатый сине-красный парус, казался дивной музыкой.

Берту восхищало все. От низких бортов с множеством обитых кожей щитов, до черного ворона, раскинувшего крылья на флаге. От соленого ветра, бросающего холодные брызги в лицо. До яркого солнца. Хотелось распустить волосы, сплетенные по совету Снорри на норэжский лад, раскинуть руки. Взлететь навстречу ветру, подобно чайке. Она хотела смеяться и в то же время забывала дышать.

— Нравится? — вернул ее к реальности Хальвдан.

Берта смутилась, не зная, куда деть глаза. Эти два дня она не представляла чего ожидать от хмурого, как грозовая туча, Хальвдана. Боялась, как бы в смерти воина не обвинили ее. И в то же время не отходила от Снорри, взявшегося ее опекать с еще большим рвением. Хоть это была хрупкая защита. Вряд ли он бы осмелился сказать хоть слово, если бы было решено, что Берта должна разделить судьбу Мари. Она не видела, как проходят похороны у северных волков. Слишком слаба была вчера. Но слышала, как молилась за упокой души несчастной Мари тетушка Маргрэта.

Бертраде было жаль красивую молодую девушку. Но думалось о другом. О том, как жесток, оказывается, Господь, если позволил ей пережить подобное…

— Ты злишься на меня из-за той рабыни? — снова заговорил Хальвдан, как оказалось все еще ждавший ее ответа.

— Расскажи о нем, — попросила Берта, снова касаясь головы дракона и пропуская мимо ушей неприятный вопрос.

Хевдинг улыбнулся и обвел корабль и команду таким взглядом…

Так, наверное, ее отец смотрел на мать. Взгляд, будто в мире нет ничего ценней. Теплый, ласковый. Казалось, что он любил Режущего Волны. Не как корабль, а как живое существо.

— Можно сказать, что мне его подарили сами боги. Давно, еще в первом моем походе. У меня тогда не было ни корабля, ни своей команды. Только место у весла. Да и то в середине. Ульрик до последнего не верил, что я вообще отправлюсь в тот поход. Но боги рассудили иначе. В том походе я не только выжил, но и получил его, — сказал Хальвдан, погладив резную голову на носу, и Берта быстро убрала руку. — С тех пор я и ношу прозвище Любимец Богов. А он несет меня по владениям Ньерда и оберегает от сетей великанши Ран. Он дал мне хирд, богатства и… — Хальвдан умолк, словно прикусил чуть было не сорвавшиеся с языка слова. Те, что Берте говорить не хотелось. Хоть все равно рано или поздно она узнает, но не сейчас. И, гладя куда-то, где небо смешивалось с морем, продолжил. — На его палубу до сего дня не ступала нога женщины.

— Ты ни разу не брал рабынь в походах?

— Рабыни это другое. Я говорю о вольных женщинах, Берта.

— Не значит ли это, что я вольная женщина? Хальвдан кивнул.

— Ты моя гостья. Я бы не посмел осквернить богов, назвав тебя рабыней.

— И это значит, что я могу уйти? — растерянно спросила Берта. — Могла и раньше? Мужчина задумчиво побарабанил пальцами по борту.

— Можешь, если захочешь. Но сначала поможешь мне, в этом походе.

Берта стиснула борт корабля так, словно палуба вот-вот грозилась уйти из-под ее ног

— Если и мне достанется часть добычи, — сказала она, едва сдерживая волнение и кусая губы, страшась собственной наглости.

Она не решилась посмотреть на Хальвдана. Иначе увидела бы, как удивленно изогнулась его бровь, прежде чем он расхохотался. Да так, что все команда, что сейчас занималась — кто чем, доверившись попутному ветру, повернула к ним головы.

— Наверное, слова Бьерна о том, что в тебе течет кровь Норэгр, не такая уж бессмыслица, — сказал он отсмеявшись. — Я подумаю над твоими словами.

Берта едва смогла сдержать улыбку. Но не возможная часть добычи ее обрадовала. Теперь, наконец, она понимала свое место на этом драконе. И оно было не рядом со связанными по рукам и ногам рабынями.

— А теперь ты… Скажи мне, Берта, что так напугало тебя тогда, когда убили Ивара? Вся радость развеялась, как пепел по ветру, стоило снова вспомнить о той, что ходила в тумане. Бертрада с радостью бы промолчала. Но стоило только увидеть, как блеснули сталью глаза, цвета хорошо промерзшего льда — стало ясно, что ей это не удастся.

— Сложно сказать. Гесса звала ее той, что ходит в тумане. Женщина. Страшная женщина. Одна половина ее лица синяя, вторая — белая…

— Ты видела Хель? — спросил Хальвдан, схватив ее за плечи так, что Берта вскрикнула от боли. — Ты якшаешься с великаншей?

Лицо хевдинга было так близко, что можно было разглядеть каждую морщинку исказившую его. Ярость полыхающую в его глазах. Гневно раздутые ноздри…

— Я не якшаюсь с Хель, — ответила Берта, чувствуя, как по щеке скользнула слеза незаслуженной обиды. — Я боюсь ее.

Понять, поверил ли Хальвдан ей, было невозможно. Но хватка его ослабла. А после он и вовсе отпустил ее, отвернувшись.

— Не стой на носу, Берта. Это не лучшее место для тебя.

Ей не нужно было повторять дважды. Девушка резко развернулась и пошла в самый хвост. Туда, где стоял у руля кормчий Бьерн и сидели связанные Маргрэта и Лиз.

Но, уже подойдя к ним, она замешкалась, не совсем понимая, куда ей деваться.

— Берта, — тихо позвала ее Лиз, разрешив тем самым ее сомнения.

Девушка подошла к двум, сжавшимся женщинам и села, скрестив перед собой ноги.

— Берта, — заговорила Лиз. — Я хочу тебя попросить… Ты знаешь речь северян…

— И ты хочешь, чтобы я научила и тебя, — закончила за нее Берта, радуясь, что может занять голову чем-то более стоящим. И когда Лиз кивнула, добавила. — С радостью.

Она не видела, как в это время хитро улыбнулся кормчий. Ни как настороженно поглядывал Эрик, заявивший единственное право на рабыню. Ни злорадное выражение лица Ульва. Или обеспокоенное Снорри. Ни улетевшего к золотому престолу Хельги. И уж тем более ей не удалось бы увидеть, задумчивое и даже чуть виноватое лицо Хальвдана. Да и никто не видел.

И только не замеченный никем ворон, севший на верхушку мачты, видел все. Сегодня он принесет веселые вести отцу богов.

ГЛАВА 19. Улыбка Фрейи

Как бы ласково ни было море, и как бы ни был добр Эгир к морякам, все же к вечеру они ступили на берег.

Ночевать лучше на твердой земле. У костра, черпая из казана горячее варево. Тем более если день грядущий обещает быть не из легких.

Застыли, глядя в ночь, часовые. Уснули уставшие воины, что день ворочали веслом. Затихли даже вечные духи, прячущиеся в лесных чащах, скалистых берегах и морских волнах.

И только Берта, словно неупокоенная душа, сидела на берегу, вглядываясь в темное небо, по которому, словно жемчуг, рассыпались яркие звезды. Шум прибоя, казалось должен был убаюкивать утомленную непривычно долгим плаваньем и изучением языка с Лиз Бертраду. Ан нет.

— Не спится? — села рядом Лиз. И дождавшись едва заметного кивка, добавила: — И мне.

— Думаю, как бы сложилась моя жизнь, не приди в деревню северные волки. Чтобы стало со мной? Вальдом и Грэтой…

Лиз тяжело вздохнула.

— Не лучше моей. Ты знаешь, я ненавидела Мартина. За то, что он сделал с моим мужем. Со мной… — она помолчала, поджав губы, силясь совладать со слезами, что всегда появлялись на глазах, стоило ей вспомнить о погибшем. — И ты знаешь, мне ни капельки его не жаль.

— А других?

— Других… Берта, я натерпелась за свой короткий век больше, чем каждому из них было отмеряно на всю жизнь. И что? Единственной, кто был ко мне добр, оказалась старуха Гесса. Ведьма, которой приписывали связь с самим дьяволом. Так что теперь я должна чувствовать по-твоему?

Берта не ответила. Наверное, сейчас Лиз говорила о том, о чем она задумывалась и сама. Стоят ли те, кому было плевать на их судьбу, чтобы их жалели? Отец Оливер сказал бы, что несомненно — да. Жрец Хельги — только посмеялся бы. Старуха Гесса, будь жива, велела бы выбросить из головы всякие глупости. А мама… сложно сказать, что бы сказала она. Но наверное, что-то подобное тому, что и святой отец.

— И ты не боишься северян?

— Было бы глупо — не бояться. Они совсем не такие, как мы. Но мужчины не очень отличаются. Хоть фракийцы, хоть норэжцы. И порой руки, что всю жизнь держали оружие, гораздо нежнее тех, что знали только рыбацкую сеть или лопату, — она помолчала немного и продолжила. — Мне хоть как не уйти от своей судьбы. Так почему бы не сделать ее терпимей. Эрик не делит меня с другими воинами. Так что моя участь позавидней той, что постигла бедняжку Мари. А сам он…

Берта кивнула.

В словах Лиз была изрядная доля истины. Во всех.

— Спой Берта, — попросила Лиз. — Как тогда в лесу.

— Я думала, меня никто не слышал, — смутилась Берта. — Иначе бы… Это не лучшая затея.

— Брось. Даже лесные нимфы завидуют твоему голосу, — улыбнулась она. — Спой! Бертрада никогда не пела, если были слушатели. Только Гесса порой просила ее петь, и учила песен, что переняла у сынов Норэгр. Да знала она их всего две, может три. И вряд ли они бы понравились Лиз. И все же…

— Позволь тишине говорить… В безмолвии я нашёл дорогу вглубь…

…к тому, что прорастает и тропу покрывает.

Язык молчания раскрывает старые дорожки, для тех, кто ищет мощь Альгиза.

У Берты и правда был красивый голос. Сильный, низкий, глубокий, словно он поднимался с самого дна ее души. Таким голосом не споешь Рождественский гимн. Скорее — древнее заклятие. Слова легко вплетались в чуждый мотив, растекались над морем, смешивались шумом ветра в ветвях. И песня, и та, кто ее пел, становилась словно продолжением, полноправной частью мира. Наделенной силой и властью, которой покорялись даже боги.

Северяне всегда чтили тех, кому удалось испить из чаши меда, который сам Один, что обернувшись орлом, бежав от соскучившейся по мужской ласке Гуннлед, вынес из скалы, где его прятал Суттунг.

— Ветер движется вперёд, вперёд. Шепчет в деревьях. Разрывает меня.

Я сам поднимаюсь. Путь проясняется, тишина говорит.

Призываю тебя…

Выводил голос, словно поднявшегося из морских глубин морского духа, заманивающего в сети Ран неосторожных мужей.

Берте уже было все равно. Как всегда, когда она позволяла себе петь. Не существовало больше ни боли, ни сомнений. Защитная руна Альгиз отсекла все. Не было ни воинов, что, как зачарованные, прислушивались к песне, и не надеясь услышать ее в далеких землях. Ни даже застывшей Лиз. Только песня. Древняя песня, которой ее научила старуха Гесса.

— …к тому, что прорастает и тропу покрывает.

Ворон летает в небе кружа,

в лесу гостит старый мудрец. — пропела Берта последние слова песни. Но казалось, что и море и ветер все еще поют ее, унося к небесам.

— О чем эта песня? — спросила Лиз, когда обрела способность говорить. Берта пожала плечами.

— Это песня о том, кто ищет защиты, — ответил за нее Хальвдан на фракийском. — О том, кому ведом путь между мирами.

Лиз подскочила, словно ее ужалили, и пробормотав что-то невнятное, поспешила вернуться туда, где спала не смотря ни на что Маргрэта. Или просто, чтобы убраться подальше от предводителя северян. А может, понимала, что ей здесь не место сейчас?

— Откуда ты знаешь ее? — спросил Хальвдан, опустившись на то место, где только что сидела Лиз.

Бетра опустила лицо, смущаясь его взгляда.

— Гесса научила, — ответила она, гладя на серый песок под ногами. Хальвдан нахмурился на миг.

— Та старуха… Это была Гесса Колдунья? — спросил он.

— Если верить словам Хельги, то — да.

— Даже и не думал, что она еще жива, — хмыкнул он.

— Была.

На время повисла тишина. Словно у обоих закончились слова.

— Она была больше дочерью Норэгр, чем Фракии, — сказала Берта, сама не понимая зачем это говорит — Всю свою жизнь она ждала, что северные волки вернуться за ней. Жаль, что дождалась тогда, когда… Бертрада умолкла. В носу предательски защипало.

— Не горюй об ушедших, Берта, — сказал Хальвдан, убрав за ухо упавшую на ее лицо прядь.

И от этого незатейливого жеста Берта смутилась еще больше. Но не того, что он видел ее слезы, а того, как неожиданно приятно было его прикосновение. Никогда она раньше не думала, что от прикосновения мужчины может становиться так неспокойно. Словно в груди вместо сердца поселилась маленькая весенняя птичка, трепыхающаяся и норовящая вырваться наружу. Она думала, что они так же мерзки, как и облапивания Мартина, когда он застал ее одну в сарае. Но нет. Бывает от одного прикосновения по телу пробегают сотни мелких мурашек.

— Иди спать, Берта. Завтра будет трудный день. И все что она могла — только кивнуть.

Вскочила, словно распрямившаяся тетива, и быстрым шагом направилась к своему месту. Даже не глядя, как потемнели глаза Хальвдана. Как, словно мальчишка, улыбнулся он ей вслед…

И только Хельги жрец знал, что сама Фрейя смотрела недавно на пару, сидящую у кромки моря. Видел, как улыбнулась великая богиня юной вельве и великому воину, связав их тем самым самыми сладкими узами, что знали когда-либо люди.

ГЛАВА 20. Распятый Храм

Pater noster, qui ts in caelis…

Взлетали ровным пчелиным гулом под деревянные своды храма слова вечерней молитвы.

Время, когда святой отец Оливер снова и снова просил прощения у Господа. Время, когда он день за днем просил простить грехи его, как свершенные, так и грядущие.

Люди слабы духом своим. Порочны и подвержены соблазнам. Грешны. Даже святые отцы, посвятившие себя служению Господу нашему Иисусу. День за днем, месяц за месяцем, год за годом, каждую вечерню он посвящал тому, что просил Его простить свершенное. И наделся, что милость его достаточно велика, чтобы он мог спать спокойно. Хоть одну ночь. Хоть одну единственную ночь, за все эти годы.

Давно, еще когда Эдвульф был молод… сколько тогда ему было? Пятнадцать? Шестнадцать? А впрочем, важно ли это сейчас, спустя столько десятилетий? Его, как и многих других из его деревни на окраине графства Утрехт, соседствующего с Фрюльи, постигла участь, которую оплакивают матери и которой гордятся отцы. Он стал солдатом. Воином. Как гордился кожаной броней и ржавой сталью, что выдали ему в оружейной графа Утхерда. Мечтал о подвигах, любви женщин. Богатстве. А потом была война. Нет, не такая, когда войско идет под королевскими знаменами. Другая. Мелкие стычки на границе. Вырезанные деревни. Порушенные жизни. Грязь и скверна. И никакой доблести. Никакой славы. Забывались имена павших, а на их места приходили такие же безымянные. Голод и болезни толкали солдат на самые жуткие преступления против законов божьих… Тогда он и решился. Бежал. От страха пасть и быть так же забытым, как многие другие. От мерзости, что окружала их небольшой отряд. И ему даже удалось. Не вышло одного — сбежать от совести.

Графство Фрюльи приняло его не многим лучше, чем приняло бы родное. Много дней он топил чувство вины в забористом самогоне, а по ночам кричал от ужаса, убегая от тех невинных душ, что пали от его руки. А на утро все начиналось снова. Пока однажды в вонючей канаве не нашел его бродячий монах… Тот день он никогда не забудет. Даже на смертном одре он будет помнить глаза, полные мудрости и смирения.

— Ты тратишь свою жизнь, убегая от прошлого день за днем. Вместо того, чтобы покаяться и искупить свои грехи, — сказал он тогда и ушел.

А Эдвульф смотрел, как становиться маленькой серой мошкой сухонька фигура, медленно движущаяся на восход.

Тогда он и решился. Пришел в небольшой тогда еще Храм. Обитель святого Бенедикта. Он хотел просто креститься, а вышло…

Нет, отец не жалел о своем выборе. Он страшился того, что могло бы быть с ним, не встреться ему святой паломник.

И все же ужасы прошлого не желали отпускать его. Каждую ночь они приходили снова и снова. Сколько бы он ни молился, сколько не ставил бы свечей. А потому он всецело отдал себя помощи тем, кто в ней и правда нуждался. Помогал, чем мог. Наставлял на путь истинный. Постился и молился. Но и это помогало мало.

И тогда он в ежедневную молитву добавил новые строки.

— И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Или избавь нас от боли, что терзает души наши, — просил он Господа.

Но то ли Господь оставался глух, то ли Оливер не искупил и сотой доли своих грехов, но все оставалось, как прежде.

Amen, — закончилась вечерняя молитва.

Но Оливер не спешил подниматься вместе с остальными. И пусть его колени, стершиеся до крови, и покрывшиеся мозолями, нестерпимо болели от холода каменного пола, он не спешил покинуть молельню и отправиться в свою келью.

— Сын мой, тебе следует отдохнуть. Этот день ты трудился. Не терзай свое тело слишком сильно, дабы и завтра ты мог послужить Господу нашему в трудах своих, — обратился к нему настоятель Бенедикт.

— Да настоятель, — послушно поднялся с колен Оливер, — Доброй ночи! — и, шаркая почти истоптанными сандалиями, направился к выходу.

Он всегда был немногословен. Говорил ровно столько, чтобы его не сочли немым. Но был один человек, с которым он мог говорить часами. Бертрада.

Милое дитя, запутавшееся и несчастное. Сколько бед и испытаний Господь отмерял сиротке, знал только он сам. И все же Оливер верил, что и она сможет найти свой путь. Может в обители святой Магдалены? Или…

Эту мысль ему додумать не удалось. Дверь распахнулась всего в шаге от него. Резкий толчок в грудь и уже немолодой монах рухнул навзничь на каменный пол, больно приложившись головой. И хорошо. Потому как все те ужасы, что происходили позже, казались просто одним из его кошмарных снов. То как упал настоятель, заливая собственной кровью, хлынувшей из словно второй рот вскрытого горла. Как истошно кричали обитатели монастыря во дворе. Как падали на пол чаши для подношений и кубки для причастия. Все это было сном. Жутким сном, от которого не останется и следа, стоит ему открыть глаза. Жуткий кошмар, преследующий его годами и обретший новую форму. Новое подобие. Жутких зверей, посланных Господом во искупление грехов человеческих. Демонов, вышедших из Преисподней…

— Отец Оливер. Отец Оливер, вы слышите меня? Слышите?

Этот голос. Он узнал его. Может потому, что Берта была последней, о ком он думал перед нападением. А может, придумал. Хотел, чтобы это был она.

Холодные пальцы сжали подбородок с такой силой, что казалось, могли бы вывернуть челюсть. Повернули голову. Карие огромные, как у оленицы, глаза смотрели на него. Глаза Бертрады. И не ее. Кто-то другой завладел ее голосом, ее телом.

— Демон. Ведьма. Изыди. Господь защитит меня от тебя, исчадье ада!

Он выкрикнул эти слова, едва обретя способность говорить. И демоница отпрянула. Отскочила, словно обожглась. Словно испугалась мольбы, с которой Оливер обратился к всевышнему, превозмогая жуткую боль в сломанных ребрах.

— Защити нас Господи, — повторял он. — Избави нас от мучений.

Все неистовей молился. Особенно, когда подошел еще один демон. Еще одно дьявольское отродье, измазанное в невинной крови… Он спросил что-то у того, что притворялся Бертрадой.

Она посмотрела на молящегося отца Оливера с такой невыносимой тоской, что казалось, взвыла бы, помоги это хоть чем. Но не поможет. И с этим нужно жить. «Ты никогда не сможешь стать своей в мире, где каркают эти полудохлые вороны!» — говорила Гесса.

И сейчас, глядя с каким ужасом в глазах смотрит на нее отец Оливер, она отчетливо поняла, что никогда не сможет жить здесь. Не просто нормально. Но даже так, как жила раньше. И пусть все, что творилось вокруг, вызывало у нее ужас, пусть весь Храм заволокло туманом и от холода стучали зубы. Пусть… Но она до сего дня и на долю не чувствовала никогда себя более своей. Выходя в распахнутые двери молельни, Берта не стала оглядываться. Она никогда не сможет убивать, но смерть больше не казалась ей такой пугающей. Больше всего ее страшило то, что на нее снова будут смотреть так. Со смесью ужаса и отвращения.

— Эрик, — схватила она за руку входящего под своды обители святого Бенедикта. — Не убивай, пожалуйста, того человека, — попросила она, сама не узнавая собственный голос.

— Это того, что воет на полу? — заглянул он внутрь. — Зачем он тебе?

— Просто сделай, как я прошу. Хочу поговорить с ним, когда успокоится. И легко соскочив со ступенек, пошла прочь.

Мимо разжигающихся костров, где калили железо, желая допросить случайно выживших и выведать — где спрятано церковное серебро. Мимо опустошающих кувшины с монастырским вином веселых воинов. Мимо бьющихся в предсмертных конвульсиях овец, которым судьба стать ужином сегодня. И мимо настороженно поглядывающего на нее Хельги.

И не было ей дела до того, что Снорри снова как тень шел позади. И до того, как хмурился Хальвдан, пробуя вино из монастырских погребов. И даже до того, как кричали монахи, прося пощады у язычников и милости у Бога. Не будет милости. Он так же жесток, как и боги северян. Только прячется за маской милосердия. Он отворачивается от таких, как Берта. Кому и правда нужна была его защита и милость. И ласкает тех, кому и так досталось все. Он играет людьми, словно ребенок деревянными игрушками. А если сломается… Не беда. Будет другая.

И если ему нет дела до нее, то и она не станет больше мучиться совестью. Еще этим утром Берта, стоя на носу корабля, терзалась из-за того, чему не смогла бы помешать. И уже совсем не так она восхищалась кораблем, что словно морской змей проскальзывал между острыми скалами, что наводили ужас на моряков. Чертова расщелина. Так звалось место, по которому рискнул пройти Хальвдан. И ему это удалось.

Берта помнила, с каким ужасом смотрела на скалы Маргрэта, как бормотала, сложив руки в молитвенном жесте, слова святого писания Лиз. Берта и сама была не далека от того, чтобы обратиться к Нему…

Но права была старуха Гесса, сами морские чудовища несут на своих спинах корабли северян. А может это Бьерн, лучший кормчий в подлунном мире, способен вывести корабль даже из туманов Хелльхейма. Да что там — из самого Нифльхейма… И все же Бертрада не могла найти себе места. Ее мучило знание того, что должно было произойти.

— Фракийка, — обратился к ней Ульв, едва они ступили на скалистый берег. — Готова ли ты к тому, что увидишь?

Нет, его не волновали чувства Берты. Просто наслаждался ее душевными терзаниями. А потому есть ли смысл отвечать ему? Она и не стала. Промолчала. Да и что говорить?

И все же она была не готова. Не хотела видеть, как падают, словно подкошенные деревья, монахи. И единственное, что еще могла — помочь отцу Оливеру. Но и это принесло больше боли, чем облегчения.

— Славная добыча! — не скрывая восторга, сказал Снорри. — С такими богатствами, я смогу взять себе жену, которую захочу сам. Не хуже, чем Инглин Олафсдоттир. Берта рассеянно кивнула.

— Не знаю как ты, вельва, а я голоден, как проснувшийся по весне медведь.

— Да, — кивнула она. — Идем.

И как бы ей не хотелось сейчас оказаться подальше от всего, что творилось в еще вчера богатом монастыре, пришлось вернуться.

Теперь это ее новая жизнь. Жизнь, в которой ее будут вести сильные боги северных воинов, а не лицемерный милостивый Бог. Так какой же смысл прятаться от своей судьбы?

ГЛАВА 21. Прощанье с Богом

— Ты не передумала? — с сомнением оглядывая комнатку, скорее похожую на гроб, спросил Снорри.

— Я останусь здесь, — жестко сказала Берта, усаживаясь на кровать. Снорри поморщился, но говорить больше ничего не стал.

Там, во дворе храма, сейчас полным ходом шел пир. Завтра соберут серебряный урожай и отнесут его на корабль. А сегодня будут восхвалять богов и поднимать чаши с вином в их честь. И хорошо подвыпившие мужчины станут горланить похабные песни, которых никогда не слышали своды этого монастыря. Но Берте не хотелось сейчас быть там.

— Где отец Оливер? — спросила она, тем самым удивив Снорри. — Старик, которого я просила не убивать, — пояснила она, заметив его замешательство.

— Во дворе.

И Берта, резко поднявшись, вышла из кельи.

Огонь костров рассеивал ночную тьму. Его свет плясал по выглаженному до блеска шарканьем монашеских сандалий камню двора. Танцевал между тенями монастырского сада.

Взрывы хохота перемежались истошным криком монахов. А воздух, напоенный сладким запахом цветов и вечерней влагой, становился тяжелее от примеси вони горящей плоти.

Берта решительно подошла к Оливеру, сжавшемуся под одним из деревьев. Его руки и ноги были связаны, а голова бессильно упала на грудь. И только губы продолжали бормотать слова святого писания.

Бертрада села рядом, поджав колени и уткнувшись в них подбородком. И пусть глаза ее смотрели сейчас на пир северных волков, душой она была не здесь. Ее мучило другое. И за помощью она пришла к тому, у кого вряд ли имела право ее просить. Потому и не решалась начать разговор.

— Эти исчадья ада посягнули на святое, — с такой злостью сказал святой отец, что Берта вздрогнула. — Господь покарает их.

Девушка усмехнулась.

— А как же «простим врагов наших», отче? Разве не о всепрощении и доброте вы столько лет твердили мне.

— Пришедший с мечом…

— Да-да. Я помню. Не стоит читать проповеди теперь. Ваш бог не может ничего сделать. Он не защитил жителей моей деревни. Верных своих слуг. Он слаб, отче.

— Его сила не в этом. Его сила в смирении. Он посылает нам несчастья, чтобы испытать крепость веры нашей.

Берта рассмеялась.

— В таком случае он проиграл. По крайней мере, для меня. Я устала смиренно терпеть все его удары, — и тут же став серьезной, заговорила о том, зачем пришла.

— Я уйду с ними, святой отец. На север. Не знаю, что ждет меня там, но и жить среди людей, почитающих лицемерного бога, больше не хочу.

— И ты пришла мне сказать об этом?

— Я пришла просить Вас о помощи. Отец Оливер горько усмехнулся.

— Тебе не кажется, что ты просишь не того? Берта спрятала лицо в поджатых коленях.

— Ты стала похожа на этих демонов. Надела их одежду. Заплела волосы, как они. И даже говоришь на их языке. И все же я надеюсь, что твоя заблудшая душа рано или поздно найдет снова дорогу к Богу. Я чувствую, что твоя вера еще не умерла.

— О! Сейчас она как раз бьется в агонии, — усмехнулась Берта, откинувшись на ствол яблони.

Некогда она любила собирать сладкие яблоки под ней. Почивший настоятель не разрешал срывать их с дерева, но не запрещал подбирать с земли. Как по-христиански: «Возьми то, что мне самому не нужно. И благодари за это»

— Одумайся, дитя… — взглянул на нее отец Оливер и Берта отвернулась.

Она не хотела видеть его таким. Несчастным. Связанным. И все же слепо верящего в милость Господа.

— Хватит, — резко оборвала она его и уже более спокойно продолжила. — Я пришла, чтобы просить вас, отче, позаботится о моих брате и сестре. Я не знаю, что ждет меня в землях Норэгр. Не рассчитываю на теплый прием. И вряд ли вообще мне будут рады.

— Зачем тогда решила уйти? Берта поджала губы.

— Такова моя судьба. Теперь я понимаю слова старухи Гессы, о том, что мне так и не найдется места среди христиан. На меня будут коситься и проклинать за спиной. А может и того хуже…

— Она была безумна.

— Ее разум был намного трезвее моего, — вздохнула Берта. — Так я могу рассчитывать на вас?

Оливер неуверенно кивнул.

— Грэта и Вальд в селении у тетушки Лауры. Я вверяю их жизни в ваши руки, и могу только надеяться, что слова ваши не расходятся с делом.

Берта поднялась, не говоря больше ни слова. На душе стало легко, как бывает, когда все решения приняты, а мосты позади пылают

— Берта, ты еще можешь одуматься, — выкрикнул отец Оливер.

Она не оглянулась. Не остановилась. Словно и не услышала его слое.

— Пойдем Снорри, — снова заговорила она на норэжском. — Я хочу поднять чашу во славу богов.

Снорри просиял улыбкой.

— Наконец-то. А то я уже думал, так и будем слоняться, словно призраки по этому мрачному местечку.

Она не оглядывалась на свое прошлое. Больше его не существовало. Если норны сплели ей странную нить жизни, стоит смотреть вперед.

Гомон стих, стоило ей подойти. Она обвела взглядом тех, с кем предстояло провести остаток своей жизни. Короткой она будет или долгой, ведомо только пряхам. И все же Берта не собиралась снова становиться изгоем. Снова слоняться на окраине жизни.

С хитрой улыбкой Бьерн протянул ей серебряную чашу для причастия, полную до краев вина. И Берта приняла, чувствуя, как в крови нарастает радостное чувство. Так бывает только тогда, когда в душе нет сомнений.

— Славься Великий Один, даровавший удачу храбрым воинам, несущих его имя! — выкрикнула она, подняв чашу, в повисшей тишине. — Славься Тор, величайший из воителей, даровавший им силу, перед которой не может устоять ни одна стена…

— Славься Фригг, — добавил Хельги, не скрывая своей радости, — что даже во фракийских землях наделяет своим даром детей Аска и Эмблы.

Берта улыбнулась ему, и осушила чашу до дна.

— Славься! — поднял чашу Хальвдан.

— Слава Одину, — подхватил Эрик.

А за ним нестройным гулом и другие. Снорри, Бьерн и Хельги. И другие, что пришли во Фракию за богатствами или славной смертью. И даже Ульв, с подозрением косящий на непривычно оживленную вельву.

ГЛАВА 22. Песнь валькирии

Хальвдан вместе со всеми собирал в сундуки и мешки награбленное добро.

— Нужно побольше набрать их пойла. После выпитого вчера думал, головы не соберу. Ан-нет, — говорил Эрик, сгружая серебро и камни в мешок, ничуть не заботясь об их сохранности. — Интересно, как там наша вельва? Вчера в нее словно темный альв вселился.

Хальвдан улыбнулся, вспоминая вчерашнее. Как она пила, вместе со всеми, во славу богов. Как разрумянилась, а огромные карие глаза приобрели блеск. Ей шел румянец. И этот огонь в глазах, когда он ловил ее чуть затуманенный вином взгляд. А как она пела… Что-то веселое. Об эльфах, что водят хороводы в лесной чаще и заманивают неосторожных юношей в свой танец. И пусть понимали слова этой песни не многие, но все же никто не смог устоять перед ее чарующим голосом. Он развеивал грусть. И суровые воины улыбались, как дети, слушая, как она поет. Что там! Хальвдан и сам не мог сдержать улыбку. И даже хмурый уже несколько дней Ульв. Что тогда говорить о других?

Но даже когда она уже совсем обессилела и начала клевать носом, облокотясь на плечо Снорри, веселье не отпускало воинов.

— Я сам, — сказал Хальвдан, когда племянник собирался отнести уснувшую Берту в одну из монастырских комнат.

Малец не стал перечить. Ему не хотелось оставлять веселье и снова стеречь вельву в унылых стенах монастыря.

Хальвдан поднял ее на руки. Какой же она оказалась легкой. Словно ребенок. И такой же тонкой. Даже тощей. И как она прижималась к нему…

Но даже не это его волновало, а то, что почувствовал он, когда нес ее через пустые коридоры монастыря. Хотелось прижать ее крепче и не выпускать из объятий. Хотелось снять с нее одежду и разделить с ней ложе. Хотелось срывать с ее губ сладостные стоны и чувствовать тепло ее тела под своими ладонями. Хотелось… Но он не решился взять ее, пока она не смогла бы сопротивляться. И даже не из-за клятвы старой ведьме, что теперь казалась проклятьем. А просто… Просто он хотел, чтобы и Берта желала его так же, как и он ее.

И уложив ее в келье на монашескую койку, Хальвдан поспешил вернуться. Даже не смотря на то, как она сжалась под тонким одеялом. И на ее тихое «не уходи»… Кто бы узнал, что в эту минуту Любимец Богов бежал от женщины, засмеял бы. И только ему было совсем не смешно.

— Хальвдан, там отряд фракийцев! — подбежал Улье. Все посторонние мысли тут же вылетели из головы.

— Сколько? — коротко спросил он. Улье пожал плечами.

— Точно не скажу. Десятка три, может четыре… направляются сюда.

— Далеко?

— Скоро будут здесь.

Хальвдан молча кивнул. Сюда он пришел с двумя третями своих людей. И даже если фракийские воины вполовину не так сильны, как северяне, то все равно грядущий бой сулит потери.

— Что случилось? — подбежала встревоженная едва проснувшаяся Берта.

— Наконец-то я омою в битве сталь своей Скегги, — предвкушающе оскалился Кьяртан. — Думал, что так и буду подобно мяснику резать этих овец.

— Ты видела, вельва, чем закончится этот бой? — спросил Хальвдан, глядя куда-то на восток.

Берта мотнула головой.

— Нет. Но я верю, что боги даруют вам победу.

Берта не было места на поле боя. Вельва не воительница, и вреда от нее может оказаться гораздо больше, чем пользы. Да и вообще, какая из нее может быть польза?

Она смотрела, как выходят воины за невысокий монастырский забор. Как готовятся к бою… Юный Снорри держал в руках оружие рядом с ними. И Берта подумала о том, что лучше бы он был сейчас рядом с ней. Дурное предчувствие, как ядовитый змей сплетший гнездо б животе, терзало ее. Даже Хельги взвешивал в руке секиру, улыбаясь.

Видела, как оскалился подобно зверю, Ульв, вытаскивая из кожаных ножен парные мечи. Как крякнул Бьерн, несколько раз крутанув в руке секиру, которую Берте и от земли не оторвать.

Что может грозить таким воинам? И все же Берте было неспокойно.

— Видишь Берта, я ведь говорил тебе, что возмездие все равно настигнет этих демонов, — выкрикнул в спину отец Оливер. — Господь не оставит своих детей.

Берта не стала отвечать ему. Взобралась на высокий придорожный камень и выпрямилась во весь свой рост.

Теперь она хорошо видела облако пыли, приближающееся к монастырю. Воинов во фракийском облачении, верхом на лошадях.

Сомкнувшиеся в один строй и поднявшие окованные железом и обтянутые кожей щиты, северяне, нерушимой стеной застывшие в пяти десятках шагов от нее.

И все же, когда всадники налетели на сынов Норэгр, казалось, прогрохотал гром. Заворчал, вместе со ржанием раненых лошадей и криками умирающих людей. Невозможно было отвести глаз от этого кровавого действа и смотреть, как падают на землю и северяне и фракийцы не хотелось. Но Берта смотрела. Стояла прямо, и ждала, когда затянет инеистый туман поле боя. Но нет! Она видела другое.

Как, словно из ниоткуда, прилетели два ворона и стали кружить над полем боя. Огромные, настолько, что казалось само небо смогли бы закрыть своими крыльями. Как грохотали копыта восьминогого Слепнира, высекая искры, а на спине его сидела женщина.

Прекрасней ее, Берте не доводилось видеть когда-либо. Ее огненные волосы развевались, а в руках она держала меч, что светился, подобно солнцу. И она пела.

Не слышали северяне ее песни, за грохотом стали. Только Берта. Не каждому выпадет честь услышать, как поет валькирия. Ее песни не услышит раб или старик, проживший жизнь у домашнего очага и так и не познавший азарта битвы. Ее не услышит женщина, которой суждено беречь огонь в доме и рожать детей. И уж тем более не услышит ее трус, показавший спину врагу.

Но услышит ее воин, что не боится битвы.

«Наточим ножи о камень,

Настало иное время

Подросток мужчиной станет

Доставши ногою стремя…»

Пела она, восседая на своем коне, и Берта зачарованно слушала. Некогда она слышала ее от Гессы. И даже почти верила, что старуха переняла ее у валькирий. Теперь же и она услышала песню воинственных дев. Не могла оторвать глаз от гордой воительницы, которая предрешит исход боя.

Как она легко соскочила с коня, поднимая свой меч над головой. Как влилась в бой, закрывая щитом то одного, то другого. На миг, Берта заметила, как щит валькирии отразил удар одного из фракийцев, направленный на Хальвдана. Казалось, в этот миг чуть было не оборвалось ее сердце. И думала, что забыла, как дышать… И единственное, что могла…

«Мы дети волков из стаи,

И внуки волков-одиночек,

Здесь жажда убийства правит…

Здесь смерть каждый день пророчат

И ярость- сестра отваги

Подмогою в битве будет…

Погибших накроют флаги

Их вряд ли теперь забудут»

Ей не сравниться с валькирией и все же она пела. Пела, вкладывая в слова свою душу. Пела, чувствуя, как глаза застят слезы, а голос грозился сорваться на каждом слове.

И казалось ни ее песне, ни этому бою не будет конца.

Но всему рано или поздно приходит конец. Самой кровавой битве тоже. Берта после сама не могла вспомнить, как соскочила с камня. Как бежала, спотыкаясь на каждом шагу, через горбатое поле, еще не вспаханное и не засеянное зерном. Бежала, желая задержать прекрасную воительницу. Не дать ей увести хоть кого-то. И все же не успела.

Видела, как она склонилась над воином с развороченной грудью. Как коснулась губами уже безжизненных губ. Как он поднялся, беря ее за руку, и Берта всхлипнула, узнав в мужчине Снорри.

А валькирия все ходила, целуя то одного, то другого павшего воина… семеро. Все семеро сидели на спине могучего восьминогого Слейпнира и воительница, вскочив на коня впереди них, оглянулась. Посмотрела просто на бессильно опустившую руки Берту и улыбнулась, как старой знакомой.

«Нам только слегка за двадцать,

Куражится смертью сеча…

Положено улыбаться-

Тому, кто уходит в вечность…»

Пела она, поднимаясь, сдавливая бока Слейпнира и направляя его вверх. В Вальхаллу. А Берта, онемев и оглохнув, смотрела, как уходят ввечность отважные воины.

— Что ты тут делаешь? — рванул ее за руку Хальвдан так, что та грозила оторваться. Но Берта не чувствовала боли. И даже обиды.

Просто обняла его и уткнулась в пахнущую потом и кровью грудь.

— Не плач! — сказал Хальвдан, погладив ее волосы. — Сегодня они поднимут чашу за столом отца богов.

— Он собирался жениться на самой прекрасной женщине Норэгр! — почему-то пробормотала Берта, едва вытолкнув слова из сжавшегося горла.

Хальвдан прижал ее крепче, словно старался утешить или успокоить. И Берта была благодарна за то тепло, которым он делился с ней.

— Теперь ему в жены достанется валькирия. За такую награду каждый из нас готов сражаться и пасть в бою, — сказал Хальвдан. — Иди, Берта. Не оплакивай того, кому досталась честь войти в чертоги Одина.

И Берта развернулась. Шла, переступая изломанные и изрезанные тела, отрубленные конечности. Глухой рык послышался за спиной.

— Не оглядывайся, Берта, — велел, словно из-под земли появившийся, Хельги. — Гери и Фрэки сегодня будут править пир, подбирая тела павших. И нужно успеть похоронить воинов, до того, как зайдет солнце.

Берта слышала о том, как пируют волки Одина, потому и не удержалась. Оглянулась. И может — увидела, а может — показалось, как глядели из маленького подлеска на нее огромные желтые волчьи глаза.

ГЛАВА 23. Святой Источник

Во многом отказывают себе монахи. В еде. Отдыхе. Удобствах. Нормальной одежде. Но не в купании. Говорят, омовение в церковном источнике смывает скверну с человеческого тела, а вместе с ней и помогает очиститься душе. Берта больше не верила в это. И все же наслаждалась прохладной водой источника, спрятанного в подземельях храма. Полумраком, созданным светом всего трех свечей. Тишиной, которой ей не хватало последнее время. Здесь она отдыхала. Смывала с себя копоть погребальных костров. Они еще дымились недалеко от поля боя, разгоняя воронов, слетевшихся на запах крови. Еще поднимались столбы едкого черного дыма к небесам. Берта следила за каждым движением Хельги, что раскладывал оружие, которое принадлежало павшим воинам, рядом с их остывшими телами. Как подвели пленного фракийца, чтобы обрызгать кровью погребальный костер. И уже не испытывала ужаса, когда полоснул по горлу мужчины отточенный нож. И капли крови разлетелись над головами всех присутствующих. Как поднес зажженный факел Хальвдан.

— Сегодня, — сказал он, — великое воинство отца богов пополнилось семью воинами. Семью сильными мужчинами, не знавшими страха в бою и снискавшим великой чести войти в чертоги Вальхаллы. Сегодня они поднимут чашу, пируя за столом Одина и разделяя мясо вепря. Будут пировать и славить воителя Тора. И я надеюсь, что мы еще встретимся с ними. Каждый в свое время. Когда пряжа норн оборвется для каждого из нас. И это будет радостная встреча. Он обошел по очереди каждый из костров, и жадное пламя объяло сухое дерево и спрятало от глаз ушедших в Вальхаллу воинов.

А после снова и снова поднимали чаши, с натянутыми неживыми улыбками. И запивали горечь утраты, пряча ее на дне чаши с вином. Прижигали и перевязывали раны. Чистили от крови оружие.

А Берта нет-нет да оборачивалась, словно надеясь за спиной увидеть молодого светловолосого парня. И, конечно же, не находила.

И вскоре ей наскучило это горькое веселье, и она спряталась там, где казалось, ее не найдут.

Завтра решат, что делать с пленниками. И, наконец, уйдут на север. Берта еще не говорила с Хальвданом о своем желании уйти вместе с ними. И, положа руку на сердце, страшилась отказа. Наверное, потому и не решалась завести этот разговор. Ведь если он не захочет взять ее на корабль…

А что тогда? Слоняться по свету и выживать из ума подобно старухе Гессе. От этой мысли стало жутко. Лучше уж сразу броситься со скалы во владения старика Ньерда.

И сама усмехнулась. Как легко ей оказалось принять северных богов. Словно всю свою жизнь только того и ждала. Бежала от того, чего было не избежать.

— Значит, вот где ты спряталась, — сказал Хальвдан и эхо подхватило его слова.

От неожиданности Берта едва не вскочила, но поскользнулась и ушла с головой под воду. И тут же вынырнула, отфыркиваясь, словно норовистая лошадь. Зарделась, увидев, как Хальвдан стащил рубашку, развязал завязки штанов. Берта не знала, куда и глаза деть.

— Помниться ты давал клятву, — напомнила он, разглядывая узоры на стене, нарисованные тревожным светом свечей.

— Я не собирался ее нарушать, — хмыкнул Хальвдан.

Тихий плеск, совсем рядом. И Берта готова была уже вскочить и хоть нагой бежать отсюда подальше. Но не потому, что боялась его. Скорее себя. Тех непонятных чувств, что он вызывал в ней, стоило им остаться наедине. И в то же время, они ей нравились. Они были сладки и пьянящи. Разгорались где-то внизу живота, словно костер. И жаром пробегали по телу, выбивая россыпь мурашек.

— Можно? — забрал Хальвдан из ее рук пучок мочала, и Берта поспешила отвернуться.

Зря, наверное. Потому, как злосчастный мочал прошел по спине, плечам. Это было так волнующе и приятно, что Берте хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться этими ощущениями. Но едва вместо мочала к коже коснулись его ладони, она отпрянула.

— Боишься меня? — лукаво прищурился Хальвдан.

— Нет, — почти не соврала Берта.

— Тогда ты не откажешь мне в ответной услуге? — протянул он ей мочал.

Берта сомневалась в том, хорошая ли это затея, но заметив, как Хальвдан вздрагивает от сдерживаемого смеха, едва сдерживая смех, вскинула подбородок и чуть не вырвала из его рук злосчастную тряпку.

— Ты коварен словно Локки, — проворчала Берта, со злостью шаркая по его спине.

— Мне кажется, ты поминаешь не тех богов, Берта. А еще собираешься содрать с меня шкуру, — рассмеялся он, резко развернувшись и перехватив ее руку одной рукой, а второй прижав к себе.

И вот теперь, когда она прижималась к его обнаженному телу, а во рту пересохло, то ли от страха, то ли от того самого сладкого чувства, что сейчас заставляло ее сердце стучать у самого горла, Берте меньше всего хотелось думать о богах.

— Мне кажется, что сама Фрейя вскружила мне голову, Берта. Или же стоит поверить словам Ульва о том, что ты меня околдовала?

А вот это неожиданно разозлило девушку. Она резко рванулась. И может и не держал ее воин достаточно крепко, раз она выскользнула из его хватки. Злость притупила чувство стыда, и она легко встала в полный рост, выпрыгнула из источника. И натянула просто на мокрое тело одежду. И все это время она не смотрела на него. Иначе заметила бы, как сжались его челюсти и потемнели глаза.

— Ты можешь думать, что хочешь, хевдинг. Но все же я скажу, — процедила она, повернувшись к источнику спиной. — Я не стала бы колдовать, чтобы привязать тебя к себе, даже если бы умела.

— Я настолько тебе не интересен?

— Именно, — бросила Берта и поспешила к ступеням ведущим во двор.

Никогда она еще не испытывала только чувств разом. Смятение. Желание. Злость. Страх… Еще какое-то неведомое ей до сегодня чувство.

Берта тряхнула мокрыми волосами, прогоняя их остатки, и перевела дыхание.

Подняла глаза к небу и улыбнулась, подставляя лицо бледному свету полной луны.

Не только Хальвдану вскружила голову юная Фрейя. И если это безумие разделено на двоих, то оно лучшее, что можно получить в дар от богов.

ГЛАВА 24. Жертва древним богам

В эту ночь Бертрада долго не могла уснуть.

Она ворочалась с боку на бок на жесткой монашеской койке. Вставала и проходила по маленькой комнатке едва в пять полных шагов. И снова ложилась.

Ей было то холодно, то вдруг тело начинало гореть. Порой казалось, что спины снова касаются покрытые мозолями пальцы Хальвдана. И от этого сердце начинало колотиться быстрее, а живот наливался тяжестью. И в то же время ставилось сложно дышать, будто воздух становился подобно камню, и давил на грудь.

Она старалась не думать о том, что произошло в источнике. Но мысли снова и снова возвращали ее в прохладную воду, к сильному горячему телу.

Вконец измаявшись, Берта решила, что уснуть ей все равно не удастся и, натянув штаны, вышла во двор.

Ночь была теплой. Пахла ночными маттиолами и пела голосами цикад. И даже запах дыма от погасших костров не казался горьким.

Берта вдохнула свежий, напитанный ночной влагой воздух, и медленно выдохнула. Порой, когда ей долго и быстро приходилось идти в гору и так же становилось сложно дышать, это помогало. Но в этот раз не очень то и спасло. Разве что дышать стало чуть легче. И холоднее. Берта даже передернула плечами, словно хотела сбросить сырой холод ночи.

Воины спали просто под открытым небом у почти погасших костров. Даже во сне они не выпускали рукояти клинков и секир из рук. Так предписано богами. Мужчина не должен далеко отходить от своего оружие потому, что неизвестно, когда оно им может понадобиться. И не мучили их ни жесткий камень, ни его холод. Это Берта все время мерзла, им же было все нипочем.

— Это разве холод? — говорил ей Снорри, улыбаясь. — Да у нас летом холоднее, чем сейчас здесь.

И тут же шмыгнула носом. Нет больше улыбчивого Снорри. И все же воины строго настрого запретили плакать о нем. А Берта не смела ослушаться. Часовые прохаживались, вглядываясь в темноту. Иногда перекрикивались. И им испугано отвечали ночные птицы. Ворочались раненные. Молча, не желая показать своей слабости. И Берта удивлялась тому, что им это удается. Никто не проронил ни звука, не дернулся, даже когда Хельги прижигал открытые сочащиеся кровью раны. И она не смела обидеть ни одного из них жалостью. С каменным лицом перевязывала раны найденными в обители святого Бенедикта бинтами. Хотя какой уже обители. Вряд ли кто-то сможет переступить порог храма после того, как его омыла кровь ее обитателей.

Сжались под деревом пленники, которых стерег смешливый Кнут. О них тоже позаботились. Правда, те не скрывали своей боли и северяне морщились, будто видели перед собой кучу навоза, глядя, как они извиваются и слыша, как кричат. К ним и направилась Берта. Остановилась в паре шагов и заговорила на языке Норэгр, глядя на неудачливых воинов.

— Что с ними будет?

Кнут пожал плечами. Ему сторожить выпало до самого рассвета. Это не лучшее время. Часто именно на рассвете часовые начинали клевать носом. Но не Кнут. Можно было подумать, что ему и вовсе не нужен сон. В битве ему досталась всего пара царапин и силы его не таяли так же стремительно, как Кьртана или Аудуна.

— Это рабы. Если переживут плаванье. Если нет — пойдут на корм рыбам.

Берта всматривалась в лица пленников. Совсем молодые. Немногим старше Снорри. Отец Оливер среди них казался сущим стариком. Одежды их были изорваны и забрызганы кровью. А в глазах читалась обреченность и страх. Кроме одного.

Темноволосый и темноглазый парень, ровесник Берты по виду, даже борода была еще словно пух цыпленка. Он смотрел на вельву с ненавистью и яростью. Если бы взгляд его мог испепелять, Бертраду бы уже объяло пламя. Столько ненависти. Столько злобы.

Берта присела на корточки, приблизив свое лицо. Что-то казалось знакомым в его чертах. Словно она видела его уже однажды. И в то же время нет. Слишком редко ей доводилось видеть благородных господ, чтобы забывать их лица. А то, что парень благородный, сомнений не вызывало. Уж простолюдина от высокородного отличить не сложно.

Девушка прищурилась и закусила губу Казалось важным вспомнить…

— Твои чары на меня не подействуют, ведьма, — сквозь зубы прорычал пленник, не особо и надеясь, что она его поймет.

Берта усмехнулась, но не стала говорить и слова. Кажется, она знала откуда ей знакомо это лицо.

— Где Хальвдан? — спросила она, поднявшись и повернувшись к Кнуту.

Тот пожал плечами и сказал, что хевдинга не видел с вечера. Но если вельва хочет его найти — ей лучше спрашивать Бьерна или Ульва.

Берта поморщилась. Бьерн был добр с ней. И все же она робела, едва оказывалась рядом с ним. И пусть он ни разу не сказал ни одного дурного слова ей. Все же немного страшила его огромная стать. Ульва же она вообще боялась. Рука сама поднялась и накрыла маленькой колечко на волосяной нити.

— Я поищу его сама. Приглядывай за этим, — ткнула она пальцем в пленника. — У меня дурное предчувствие.

Лицо Кнута стало суровей, добавив ему сразу годов. В свете луны же и вовсе стало похожим на суровую маску ледяного етуна. Он серьезно кивнул.

— Да, вельва.

Берта едва сдержала улыбку. От северных воинов не укрылось то, что она пела во время боя. И многие говорили, что тем самым она спросила богов и помощи. И те откликнулись. Отдали победу северянам. Сынам великой Норэгр. И даже к богатой добыче добавили несколько сильных и выносливых рабов. Теперь на высокую тощую фракийку смотрели с уважением. Никто не косился подозрительно. И стремились разделить с ней чашу с вином.

— Да. Я хочу принести жертву норнам и спросить их о грядущем, — сказала Берта, прохаживаясь вдоль ряда пленников.

— Тебе лучше поговорить об этом с Хальвданом, — неуверенно сказал Кнут.

— Да будет тебе. Я выберу самого немощного раба.

— А норны не разгневаются?

— Они не гневались за козу. С чего им гневаться, если получат более сильную жертву? — усмехнулась Бертрада. — К примеру, вот этого жреца, — ткнула она пальцем в отца Оливера. — Из него все равно не получится сильного раба. Его годы слишком велики, чтобы можно было поручить ему тяжелую работу. Но он жрец распятого. И норны будут довольны такой жертвой.

Кнут все так же нерешительно косился то на жреца, то на вельву. С одной стороны не следовало бы без разрешения хевдинга разбрасываться даже самыми никудышными рабами. С другой — его просила сама избранная богами. Не разгневает ли он ассов, отказав ей? И все же гнев богов был страшнее, чем Хальвдана. Потому Кнут кивнул.

— Забирай жреца. И пусть норны разделят с тобой сегодня свои знания. Берта улыбнулась.

— Я верю, что они мне не откажут, — сказала она, распутывая веревки на ногах святого отца и пропуская один конец через узлы на руках. — И я хочу попросить тебя дать мне свой нож.

Это была смелая просьба. Мужчина чтит оружие свое больше, чем что-либо другое. Ибо без оружия не попасть в золотые чертоги. И то что Кнут молча вытащил из-за пояса длинный нож, было великой честью даже для мужчины, и нереальной для женщины. Потому Берта брала его осторожно, словно наибольшую ценность, что мог дать ей северный воин.

— Я верну его тебе, — сказала девушка. И воин кивнул, чуть улыбнувшись.

Берта дернула за другой конец веревки, к которой был привязан отец Оливер.

— Идем, жрец. Сегодня ты встретишься с по-настоящему сильными богами, — сказала она на фракийском.

Лица пленников исказил ужас. Благородный юноша рванулся в путах.

— Ты будешь гореть в аду. Чертова ведьма, Господь покарает тебя, — выкрикнул он. Берта лишь улыбнулась на его слова и посмотрела на поднявшегося отца Оливера. Весь его вид источал смирение. И разочарование. На Бертраду он смотрел с такой болью, что сердце девушки сжалось. Но она дернула за веревку сильнее и потащила его в сторону пролеска, позади монастыря.

Было страшно отходить от костров и людей. Этой ночью Гери и Фреки правят пир. И кто знает, хватит ли им тех, чьи тела они уже собирали на поле боя. Но и лучше времени для того, что она решила сделать, сложно придумать. Луна послушно светила под ноги. Сухая прошлогодняя трава, взмокшая от предрассветной росы, цеплялась на штаны и монашескую хламиду святого отца. Промокли мягкие сапоги, а по спине катился пот от быстрой ходьбы и страха. Небольшого подлеска они достигли, когда уже занялся розовый, как новорожденный младенец, рассвет на востоке. А луна стала настолько блеклой, что напоминала кружево.

Берта вздохнула, ступая под сень деревьев. Вытащила длинный нож Кнута. Святой отец усмехнулся.

— Да, Берта. Ты стала слишком на них похожа.

Она ничего не сказала. Сделала шаг вперед и резкими нервными движениями разрезала веревки на его руках.

— Ступайте, святой отец. И помните о том, что мне обещали.

Отец Оливер потер затекшие, истертые веревками запястья, глядя на Берту. И резко сделал шаг к ней. Не по возрасту сильные руки сжали плечи девушки.

— Идем со мной, — быстро заговорил он. — Скоро здесь будут люди графа де Фрюльи. И снова будет проливаться кровь. Молодой девушке не место там. Один из пленников молодой виконт…

Берта усмехнулась. Последние сомнения расселись. И теперь она могла с уверенностью сказать, что значило то видение. Следует срочно поговорить с Хальвданом. Пусть решает, что сделать с молодым де Фрюльи. Что до ее будущего… Может, и правда его окрасили норны в цвет крови и смерти. Но ведь она сама его выбрала. Потому просто мотнула головой.

— Ступайте отче. Мне не следует задерживаться.

— Они убийцы. Везде, где ступает нога северян, только кровь и смерть.

— И эти убийцы единственные, кроме вас, кто относился ко мне хорошо. Единственные, кто не смотрел с презрением, — выкрикнула она глядя ему просто в лицо. — А знаете ли вы, как дорого ценит человек, не знавший добра ни от кого, даже малую его кроху?

Оливер отпустил ее так же резко, как если бы она была соткана из адского пламени.

— Я верю, что однажды ты снова вернешься к Господу. И мы еще встретимся, Берта. Я буду молиться, чтобы Он дал тебе силы, и твоя жизнь стала легкой. И, хоть ты больше и не веришь в милость Господа, я буду просить его о спасении твое души. Берта не стала говорить ему о том, что душу ее вряд ли получиться спасти. Что старуха Гесса выменяла ее на один день для себя. И Берта не знала, сможет ли удержать свои руки чистыми и не стать прислужницей великанши.

— Я буду вспоминать вас, — толкнула его в грудь. — Идите отче.

Она еще долго невидяще смотрела на подлесок, что скрыл отца Оливера. Вспоминала прошлое. Как приходила к нему за утешением. Рядом с ним позволяла себе быть слабой. Плакать, ткнувшись носом в колючую сутану. Его тихие спокойные слова. Наставления. Советы.

Непрошенные слезы навернулись на глаза и Берта быстро их стерла. Повернулась к монастырю и… встретилась лицом к лицу с Хальвданом.

Липкий страх прополз по спине и скатился капельками пота к пояснице. Она сглотнула горький ком, что враз стал мешать дышать.

Лучи просыпающегося солнца освещали его лицо, но лучше бы было темно. И не видно было серой злости в его глазах. Сейчас как никогда Хальвдан напомнил, кто есть на самом деле. Жестокий воин. Любимец древних богов, не прощающих мягкосердечия. Он и сам напоминал каменное изваяние древнего бога. Но, несмотря на страх, что внушал он всем своим видом, Берта вздернула подбородок. Свою судьбу стоит встречать лицом. Только трусы покажут спину опасности. Потому она смотрела просто в его глаза, ожидая его решения. Казалось время застыло. Только стук собственного сердца отмерял его, делая будущее настоящим, а настоящее — прошлым. Хальвдан медленно вытащил длинный нож из-за пояса, закатил рукав и полоснул себя по предплечью. Темно-красные змеи поползли по его руке. Расчертили ладонь, каплями стекли с пальцев и затаились на тонкой сухой траве.

— Испиши тело кровью, — глухо сказал он и Берта, словно стрела спущенная с лука, что долго был натянут, рвано подошла к нему.

Быстро наносила кровь, не особо заботясь том, чтобы знаки были хоть немного похожи на то, что рисовал на ней Хельги жрец. Руки ее дрожали, а во рту было солоно от непролитых слез.

— Кто тебе этот жрец? — спросил Хальвдан, когда Берта уже перевязывала его рану, оторвав кусок ткани от рубашки.

— Он заменил мне отца, когда я осталась одна.

— Разве ты была одна? У тебя ведь была бабка.

— Можно и с кучей родственников быть одной. Гесса никогда не заботилась о близких. Точнее не так, как то делают обычные люди. Она могла отогнать злых духов, испросить удачи или вступиться за меня перед соседями. Она даже могла спорить со смертью или судьбой. Но я не помню, чтобы она просто обнимала меня или гладила по голове. Когда я падала, говорила подняться и не показывать своих слез. Теперь я понимаю почему. Тогда… тогда единственным, кто утирал мои слезы и помогал встать на ноги, когда казалось уже совсем не осталось сил, был отец Оливер.

Берта перевела дыхание. Казалось, на эту короткую речь она потратила больше сил, чем было в ее теле. Даже ноги чуть было не подогнулись. Но тут же подобралась. Не стоит показывать своей слабости.

Хальвдан задумался. Как бы поступил он, если бы его названный отец и наставник попал в рабство? Точно так же. Нет ничего хуже для сына Норэгр, чем рабский ошейник. Раб не имеет права даже просить защиты и помощи у Тора.

— Идем. Ты не спала всю ночь.

— И сейчас не время, — мотнула головой Берта, подвернув край повязки. — Не сегодня-завтра здесь будут люди графа.

И запнулась. Перед ней стоял не мужчина из крови и плоти. А воин из стали. И глаза, подобные хорошо промерзшему льду, словно отточенный меч, отражали солнечные лучи.

— Нам нужно убраться отсюда, — коротко сказал он и первым направился в сторону монастыря.

— Подожди. Мы могли бы взять еще больше серебра и золота, — сказала Берта и потерла лоб.

Кровь, засыхая, стягивала кожу. От того тело начинало чесаться, а мысли разбегаться. Или это оттого, что второй восход солнца Берта провела на ногах? Но хевдинг остановился. Обернулся как волк, услышавший блеянье овцы.

— Что ты хочешь сказать?

И Берта сбивчиво и быстро затараторила:

— Одни из пленников, сын властителя этих земель. Мне было виденье…

— Сегодня? — усмехнулся Хальвдан, но Берта не обратила внимание на насмешку в его голосе.

— Нет. Тогда. В прошлый раз. Граф де Фрюльи отдаст тебе много золота и серебра за него. Нам просто нужно продать виконта отцу.

— Что помешает им убить нас потом?

— Клятва. Во Фракии так же чтут силу клятвы. Особенно если она именем Господа. И они боятся вас. Граф уже стар и не может вести за собой войско. Молодой виконт у нас, а младшие его сыновья слишком молоды и горячи, чтобы доверить им переговоры. Прибудет его советник. Его голова седа и он осторожен настолько, что сыны Норэгр назвали бы его трусом. Он не хочет бессмысленно пролитой крови. И сделает все, чтобы она не пролилась.

Хальвдан не перебивал ее. Слушал внимательно ее сбивчивую речь. Но после улыбнулся и кивнул.

— Если ты права, то мы будем очень богаты. Если нет — погибнем. Но разве настоящий воин боится смерти? Я рискну.

Берта спрятала улыбку, наклонив голову.

И только черный ворон, пролетевший над их головами, одобрительно каркнул.

ГЛАВА 25. Выкуп

Послы от графа прибыли утром второго дня. Ждали их в том же монастыре. Лучше было не показывать где Режущий волны. Он надежно прятался в расщелине и тот, кто не знал, вряд ли бы смог его отыскать. И если что пойдет не так, выжившие вернутся домой. Если же что-то случиться с кораблем… Берта сидела на ступенях монастыря и ждала. Кто бы спросил чего, не смогла бы ответить. Просто чувствовала… непонятное чувствовала.

Она была не первой, кто увидел въезжающий во двор отряд из шести человек. Но царапнуло что-то. От одного взгляда на воина, по правую руку от того самого седобородого, что в ее видении сетовал за перемирье. Он был опасен. Как змей в высокой траве. И Берта решила не спускать с него глаз.

По левую был другой, тот, который говорил, что северян нужно перебить. Трое простых солдат позади тащили сундук. Судя по тому, как они потели и гнулись, набитый до самого верха, если не камнями, то немалым богатством. Седой воин спешился и сделал шаг вперед.

Он не кланялся. Но в его взгляде не было ни страха, ни презрения. Так смотрят на равного противника. Он коротко кивнул в знак приветствия и спросил, понимает ли его северный воин.

— Я знаю твою речь. В наших землях еще есть рабы, что помнят родной говор, — усмехнулся Хальвдан. — И скоро появятся новые. Зови меня Хравн.

По лицу немолодого фракийца прошла тень.

— Меня зовут Эд Лавьи. Я пришел говорить о пленниках. Хочу выкупить их.

— И сколько стоит, по-твоему, жизнь наследника вашего ярла? — склонил он голову к плечу. — Большого вождя по-вашему, — пояснил Хальвдан, заметив, как нахмурились брови Эда.

Тот потер бороду. И глаза его блеснули лукавством. По знаку Эда вынесли вперед сундук и откинули крышку. Берта сделала шаг и застыла. Еще никогда ей не доводилось раньше видеть такое богатство. Множество украшений, тонких женских и более массивных мужских, серебряные кубки украшенные камнями, каких не было даже в монастыре. И, конечно же, монеты с ликом короля.

— Сколько зерна можно купить за это? — спросила она на фракийском, слабо представляя ценность блестящего метала.

Пожилой воин снисходительно посмотрел на нее, даже не удивившись ее речи, и как ребенку пояснил:

— На это можно купить зерна столько, что хватит прокормить пол графства. Его слова отдавались горечью во рту.

— И вы позволили умирать детям и старикам от голода? — прошипела она, положив руку на рукоять ножа, что Кнут оставил ей.

И только сделав шаг к воину, поняла, какую ошибку сделала.

Словно охотящийся змей, обвились руки воина, что вызвал опаску в ней с самого начала. И у горла оказалась острая сталь. Холодная, как стылые туманы, что расстелились тут же под ногами.

Кто-то что-то выкрикивал. Кто-то молчал. Змеем шипел в ухо фракийский воин. Но Берта не слышала их.

Она смотрела, как привычно жгутами скручивается туман. Чувствовала, как ползет по ногам. Забирается под рубашку. И, казалось, стихли все звуки. Выпитые туманами, и женщиной, что пряталась в них.

— Берта-Берта, — покачала она головой. — Вот мы и встретились снова. Ты рада?

— Нет! — просипела она, чувствуя, как тепло покидает ее тело.

Губы уже едва шевелились. А пальцев на руках и ногах и вовсе не чувствовала. Стылые туманы обнимали ее, и стало ясно — в живых ей не остаться. Слишком близко подобралась Хель, чтобы отпустить.

— Я могу забрать кого-то другого. Выменяй жизнь любого из них на свою, Берта. И ты останешься жить. Долго жить. Познаешь счастье быть женой и матерью…

— Ты не знаешь этого, — совсем тихо сказала она.

Женщина с сине-белым лицом оскалилась синими клыками. Сделала шаг вперед и провела кончиками пальцев по лицу девушки. И тут же изморозь разрисовала ее кожу белым кружевом.

— У всех женщин судьба одинакова, — сказала она. — Подумай, Берта…

Но даже если бы она и хотела ответить согласием, не смогла бы. Холод сковал ее горло. И совсем немного оставалось до того, чтобы остановилось сердце. Она не чувствовала, как чуть сильнее прижалась острая сталь к ее горлу и потекла еще горячая кровь за воротник. Она криво улыбнулась жуткой великанше. И поджала губы, не желая даже сейчас связываться с ней. Если такова нить ее судьбы, пусть так и будет.

И уже смирилась с судьбой, когда тело ее начало заваливаться на бок, увлекаемое весом другого, более тявжелого тела. А холод медленно и неохотно отступать. Но об этом Берта подумала как-то вяло. Казалось, что туманы высосали слишком много тепла из ее тощего тела. Ее сотрясала крупная дрожь. И коснувшиеся ее лица руки показались обжигающе горячими. Настолько, что хотелось отпрянуть. Но они все равно подхватили ее, прижали так, что казалось, будто ее окунули в кипящее масло.

— Тише, Берта. Не нужно отбиваться, — сказал Хальвдан, обжигая слишком горячим дыханием ее лицо.

Он еще никогда так не боялся. Никогда его сердце не знало страха. Но сегодня… если бы стрела Ульва не оборвала никчемную жизнь труса, что прикрылся женщиной, он бы не дал умереть ему так легко. Выменять пленников на вельву… да они все вместе не стоили и волоса с ее головы. И сейчас Хальвдан готов был показать им, как мало стоят их жизни. Даже то, что если до заката послы не вернуться во фракийских лагерь, полторы сотни воинов выйдут против них, не остановило бы его.

— Сделай что-нибудь, — просил он Хельги, кутая Берту во все, что мог найти в этом убогом жилище никчемного бога.

— Я бессилен, — отвечал тот, пожимая плечами. — Она всегда будет слишком близко к великанше. Гесса Колдунья крепко связала их нити.

Хальвдан скрипнул зубами. Резко развернулся и вылетел во двор, где его ждали уже пять связанных фракийских послов. Он хотел крови. Хотел, чтобы они кричали от боли и просили пощады. Словно это могло помочь. Вернуть его вельву назад. Тяжелая рука Бьерна легла на плечо и сжала так, что могло показаться, тот хотел вывернуть его.

— Ярость правит твоим разумом, Хальвдан. И как твой кормчий скажу, что такой корабль не пристанет к берегу. Его пожрет Ран, и только щепки вынесет на берег. Думай не как влюбленный юнец, а как хевдинг.

И тут же отпустил. Хальвдан повел плечом, прогоняя остатки боли.

— И что теперь?

— Улье отомстил за нее. Да и чувствую, что девочка выкарабкается из жадных лап Хель. А ты поговори с Эдом. Я уверен, что он не хотел такого. Он расстроен и зол на своего человека. Я вижу это. Твои воины пойдут за тобой в Вальхаллу хоть сейчас. Но хочешь ли ты сам этого. Или все же лучше вернешь женам мужей, а детям отцов.

Любимец Богов неохотно кивнул. Перевел дыхание. И быстрым шагом направился к связанным послам.

Эд сидел, свесив голову на грудь. Он не сопротивлялся, когда люди Хальвдана его связали и бросили на землю. Не просил пощады, а только выслушать его. Что ж, хевдинг готов был слушать. Пока.

— Скажи мне, почему я не должен тебя убивать, — рыкнул Хальвдан ему в лицо. Пожилой воин прищурился, словно плохо видел.

— Ты можешь убить меня. И моих людей. И погибнуть сам. Но я скажу, пусть ты и не поверишь, что Фульк действовал не от моего имени. И даже не от имени Его Милости. Он был в той битве.

— Трус, что показал спину врагу.

Эд не стал ничего говорить на это, просто продолжил:

— Мы встретили его два дня тому.

— Ты шел с откупом, откуда знал, что ваш наследник у меня?

— Кто не знает мальца де Фрюльи, тот может и не понял бы, что он первым делом поскачет защищать святую обитель. И я скорее надеялся, что он жив, чем знал наверняка. Фульк отговаривал его. Твердил, что даже с отрядом Вертена им не справиться с вами. Но парень слишком горяч. И думает не головой, а сердцем. Я молю Господа нашего, чтобы это выветрили из него годы. Но даже не это тревожило Фулька больше всего. Он все твердил, что в ваших рядах есть ведьма, что плела колдовство во время боя. И если бы не она, то фракийские воины одержали бы победу. Он винил ее в смертях своих солдат. Пленении Рене… во всех неудачах, что обрушились на наши земли, — Эд поджал губы, словно искал подходящие слова. — Хравн Северянин я не хочу, чтобы пролилась кровь. Я хочу только мира нашим землям…

Хальвдан молчал. Сжимал и разжимал пальцы, что то и дело тянулись к Великанше Битв.

— Я отпущу тебя. Но добро, что ты принес, останется. Уйдут и люди, что пришли с тобой. Но пленники останутся. Я отпущу сына твоего ярла. Но когда мои люди взойдут на корабль. И если увижу, что следом за нами идут твои люди — отправлю их всех в Хель.

— Как я могу тебе верить?

— Так, как и я тебе. Никак. Я не стану тебя убеждать довериться моим словам. Потому как сам не знаю, хочу ли этого. И все же выбирать тебе.

— Я доверюсь тебе. Потому, что вижу, ты человек слова, — ответил Эд, глядя ему в глаза.

Хальвдан поджал губы. Не такого ответа он хотел. Но нужен был именно такой.

— Отпустите их, — велел он Кьяртану. У воина заходили желваки на щеках.

— Они чуть было не убили вельву, — процедил он сквозь зубы.

Хальвдан похлопал его по плечу и не сказал ни слова. Он едва дождася, когда фракийцы покинут стан и сыны Норэгр соберут добычу. И только после этого чуть не побежал снова к Берте.

Путь обратно казался слишком долгим. И, едва его скрыла от глаз людей из его хирда, темнота переходов, как Хальвдан побежал так, словно за ним гнался Фенрир. И все равно казалось, что опаздывает.

Но когда влетел в келью, где оставил Берту, застыл, не в силах ни сдвинуться с места, ни отвести глаза.

На узком ложе лежали двое. Его вельва и его же брат Ульв. На них не было одежд. А тела их сплелись. Он смотрел, как руки Берты обвиваются вокруг тела Рыжего Лиса. Как она прижимается к нему все тесней. Как он склоняется к ее лицу… Хальвдан вышел тихо. Чтобы не тревожить их. Еще никогда ему не было так больно. Словно его сердце вырвали и вместо него залили расплавленное железо. И оно твердело. Застывало.

Что же, Ульв заслужил награду. Это его стрела пробила глаз труса по имени Фульк. Да и кто ему вельва? Дар богов. Он ведь сам говорил, что никто не сможет заменить ему Инглин.

И какой из богов преподнес ему такой дар? Фрейя? Или может Локки? Или норны были не в духе, спутывая нити их судеб?

Хальвдан растер руками лицо.

— С Бертой все хорошо? — спросил Кнут, хмурясь и скрипя зубами.

— Лучше, чем ты себе можешь представить, — холодно ответил Хальвдан.

ГЛАВА 26. На север!

Берта стояла на корме Режущего волны и смотрела на юг.

Уже много дней прошло с того момента, как гордый дрэкки отчалил от берега. Много дней назад, столько, что все они смешались в один долгий день и одну не менее долгую ночь, утонул в море родной берег. Много дней дыхание Эгира натягивало полосатый парус. А Бьерн направлял морского дракона на север. И много дней Берта не решалась заговорить с холодным, как и его глаза, хевдингом. Порой она вспоминала, что стало причиной его холодности, и тут же бросала взгляд на Ульва. А тот ей отвечал открытой улыбкой, что казалась насмешкой. И тут же отворачивалась.

В том проклятый день Берта проснулась, едва занялся рассвет. Странный сон все не отпускал ее. Все казалось, что она лежит нагая и замерзает посреди ледяной пустоши. И только огромный лис с шерстью, подобной огню, окутывает ее теплом. Берта тянулась к этому теплу. Запускала пальцы в густой мех. А он дышал ей в лицо. Обвивал огромным пушистым хвостом.

Это не очень помогало согреться. Но она все равно льнула к нему. Прижималась всем телом.

А когда проснулась, едва не закричала от ужаса. Лис, к которому она так доверчиво прижималась, был что ни на есть настоящим. И он, усмехаясь, смотрел на нее своими желтыми звериными глазами. На Ульве, как и на Берте, не было одежды. И не стоило сомневаться в том, что случилось. Берта рвано выдохнула.

— Как… — начала она и умолкла, даже не представляя, что говорить.

— Незабываемо, — сказал Ульв, широко улыбнувшись.

Берта так стремительно вскочила с кровати, что едва не упала, запутавшись в тонком монастырском одеяле. И тут же лицо ее залила краска, едва она увидела своего недруга в том виде, котором он пришел в этот мир.

— Пожри тебя великанша Хель, — закричала она, отведя глаза. — Чтоб перед твоим носом закрылись врата Вальхаллы. Что бы ты умер от руки женщины… Что б… Договорить он ей не дал. Вскочил с кровати и прижал к стене так, что она чувствовала все изгибы его тела. А рот закрыл ладонью, и все ее слова стали только мычанием. По щекам ее текли горячие соленые слезы. А сердце разрывалось от обиды.

— Это твоя благодарность, вельва? Тому, кто спас твою жизнь и отогревал твое тощее тело всю ночь?

Глаза Берты округлились, а мычание стихло. И едва он убрал руку, она спросила.

— Это значит…

— Что твое тело вряд ли способно пробудить в мужчине желание. К тому же если оно холодное, как льды во фьордах. Я предпочитаю женщин горячих, как пламя ассов. И ты вряд ли такова, — пояснил Ульв. — Одевайся давай. Нам пора выступать.

Берта судорожно кивнула. Вот и сбылось еще одно предсказание норн.

Выступили они, едва Берта успела умыть лицо и перекусить куском холодного мяса.

Северяне обступили ее со всех сторон.

Никто не говорил, что рад ее возвращению из стылых туманов. Но Берта чувствовала их исполненные радости взгляды. И на душе становилось легче. Она могла бы даже примириться с тем, что случилось этой ночью, тем более, что предосудительного не случилось ровным счетом ничего. Если бы не слова Хальвдана о том, что Берта быстро нашла, как согреться.

Это было обидно и горько. И почему-то она чувствовала себя виноватой. Особенно, когда он посмотрел на нее со смесью презренья и злости.

Любимец богов больше не обращал на нее никакого внимания и даже почти не разговаривал.

И о том, что произошло, рассказывал Бьерн и Хельги жрец. Что-то говорил Кнут и Аудун. Что-то поведали Кьяртан и Эрик. О чем-то она узнавала от Сигурда. И даже Ульв, ухмыляясь во всю свою лисью морду делился новостями. Только Хальвдан Любимец Богов не удостоил ее и словом.

И все те дни, что смешались в один и все те ночи, что стали одной, Берта засыпала, устроившись под боком Бьерна. Под его плащом и его защитой. Из раздумий Берту вырвал очередной приступ рвоты Лиз. Бедняжка раз за разом отдавала все съеденное морю. А сама с каждым днем становилась слабее. И как ни странно, но заботилась и вытирала лицо ей тетушка Маргрэта. А Берта хмурилась, не зная чего и ждать от этой перемены.

— Морская хворь уже должна была оставить ее, — нахмурился Бьерн. — Если она больна, лучше ее отдать Ран, пока болезнь не расползлась по всему кораблю. Умом Берта понимала, что так было бы правильно сделать. Но одна мысль о том, что Лиз опустится на дно моря, вызывала дрожь в пальцах. И каждый раз она говорила, что это скоро пройдет.

Вот и сейчас она пробежала мимо двигающих по доске фигурки воинов и опустилась между пустующих скамей, рядом с женщинами.

— Когда это пройдет? — спросила она у Маргрэты.

Тетушка Маргрэта изменилась. Стала спокойней. И больше не смотрела зверем на Берту и Лиз. Да и говорила намного меньше. К тому же в пути мужчины больше не прикасались к ней, что несколько примирило ее со своей судьбой.

— Скоро, — ответила она, обтирая Лиз мокрой тряпкой.

— Если так будет и дальше, этого «скоро» может и не наступить, — буркнула Берта. — Ее выбросят за борт. Уже заговорили о том, что стоит избавиться от источника болезни. Нужно бы что-то…

Маргрэта так скрипнула зубами, что Берта поморщилась. Женщина встала в полный рост. И посмотрела просто на Берту сверху.

— Иди и скажи им, что если хоть пальцем ее тронут, я перережу им всем глотки, пока они будут спать. А ее болезнь обычна для женщины, в чреве которой ребенок.

И прополоскав тряпку в деревянном ведре, снова принялась обтирать Лиз.

— Это ребенок Эрика? — спросила Берта, и Лиз хватило лишь на короткий кивок, прежде чем она снова свесилась через борт.

— Почему не сказала? — спросила она уже у Маргреты.

— Тебе все некогда. Киснешь, словно это тебя силой увезли от дома. Смотреть противно. А сама она не знает, как сказать это на их языке.

Берта не могла понять, радоваться этой вести или огорчаться. Но прошла обратно к хвосту дракона и громко сказала на уже ставшем родным языке.

— У Лиз во чреве дитя. Она не больна, — и тут же посмотрела на расплывшегося в улыбке Эрика. — Она носит твое дитя.

И больше не говоря ни слова, снова села возле ног кормчего. Тот ухмылялся, глядя вперед. Туда где небо встречается с морем.

— Его жена не смогла понести. И могу отдать свою правую руку, если эта рабыня родит ему мальчика, то он признает ребенка и сделает законным наследником. А может и на нее не станет надевать рабский ошейник.

Берта улыбнулась. Впервые ей захотелось спросить совета у норн. Но Хельги жрец все реже приходил из странствий между мирами, а сама она не решилась бы просить открыть ей будущее. Потому просто взмолилась всем известным ей богам, чтобы нить судьбы Лиз хоть теперь оказалась ровной и гладкой. А ее ребенок родился здоровым и сильным. И мальчиком.

А когда ночь опустилась на море, а небо раскрасили звезды, Эрик забрал Лиз и положил рядом, накрыв своим плащом, как сделал бы, будь она ему женой.

ГЛАВА 27. Огненнокудрая Инглин

— Корабль во фьорде! — влетел подобно порыву ветра в дом Освальд. — Мама, слышишь? Там корабль. Слышите все. Дьорт! Корабль во фьорде! — и тут же умчался на берег встречать тех, кто шел в их дом.

Инглин Олафдоттир выбежала следом за мальчиком, распутывая передник.

— Чей корабль, Освальд? — крикнула она в след мальчику, но кажется ей и не нужен был ответ. Ее сердце рвалось из груди так же, как и всякий раз, когда Режущий волны входил во фьорд.

— Отца, — все же ответил Освальд. — На флаге ворон, — и снова пустился в бег. Наконец. Как долго она ждала этого дня.

Он ушел, когда льды еще едва треснули, не дождавшись обычного времени, словно темные альвы гнали его на юг. Сколько не просила Инглин, он был полон решимости, как никогда прежде.

— Однажды твой отец уходил на юг и он стал ярлом. Я верю, что и меня ждет удача не меньше. Или ты не хочешь стать женой ярла, моя Огненнокудрая Инглин?

Инглин хотела. Еще как хотела. Младшая дочь ярла Олафа Удачливого, что однажды проделал долгий путь во Фракию и привез богатую добычу и не меньшую славу хотела стать женой ярла. Да что там. Она бы не отказалась стать женой конунга. Но сталось, как сталось.

Инглин часто вспоминала, как стала женой молодого хевдинга. Настолько молодого, что поначалу она даже не верила, что все это серьезно. Хальвдан был младше ее на семь зим. И порой она чувствовала себя старухой в свои тридцать две зимы рядом с ним. А тогда…

Сначала она смеялась над его смелостью. Но когда поняла, что юнец, третий сын мелкого бонда, не шутит, негодовала и кричала. Не притрагивалась к богатым дарам, что он принес ей. Даже бросалась на него с ножом. И в то же время ее восхищала смелость юноши. И… кто знает, когда их дом осветил дар Фрейи? Тогда, когда она сама пришла к нему чтобы разделить ложе. Не потому, что этого хотел он, а потому, что этого требовало ее тело. Или тогда, когда он поднял над головой сына Освальда? Или Дьорта? А может тогда, когда поняла, как пусто в их доме, несмотря на всех рабов, что он привез из Бригии, если его нет рядом? Никто не знает, когда случилось так, что Инглин стала выходить на берег и всматриваться в темное ночное море, выглядывая корабль с флагом Ворона…

Но каждый раз она встречала Хальвдана Любимца Богов. Встречала не как жена хевдинга, а как дочь ярла.

Потому и сейчас надевала рубашку и сарафан из крашеного сукна, подхватывала поясом тонкого серебряного плетения, с множеством подвязок. Вплетала серебро и золото в волосы и надевала на шею тонкие цепи. И только руки ее украшали одни брачные браслеты. Чтобы он знал — не стыдится Инглин Олафсдоттир своего мужа, пусть и не равен он ей.

Она осмотрела себя в отполированный серебряный диск, который рабы натирали так, что можно было видеть себя, и почти не искажал отражение. И осталась довольна тем, как выглядела.

Инглин шла через селение, как дочь ярла. Гордо вскинув голову. И пусть сердце ее сжималось от дурного предчувствия, никто не видел этого.

Огненнокудрая была прекрасна, как рассвет над фьордами. И время не касалось ее тела, словно обходило стороной. Это видели другие. А она… она замечала, что кожа ее с каждым годом покрывается все новыми и новыми морщинами, тело после двух беременностей расписано белыми трещинами. Особенно на ногах и животе. А грудь уже не так пышна и упруга. И каждый раз, когда дрэкки под флагом Ворона входил во фьорд, ей становилось страшно, что ее муж заметит это. А место на его ложе займет какая-нибудь молодая рабыня. Но и этого никто не смог бы увидеть. Инглин научилась улыбаться так, чтобы не было видно мелкой сетки вокруг глаз и глубоких борозд вокруг рта. А чтобы беременности не портили ее тело, стала пить отвар, что не давал ребенку зародиться в ее чреве.

И даже зная, что нет красивей женщины во всех землях седой Норэгр, все равно тревожилась.

С такими неспокойными мыслями Инглин и вышла на берег. Прошла по широкой дощатой пристани. И вместе с другими стала ждать, когда гордый Режущий волны пристанет к родному берегу.

Закусив по-девичьи алую губу, она сдерживала нетерпение, когда дрэкки вспорол носом песок и мужья и отцы, сыновья и братья перепрыгивая просто через борт или сбегая по веслу, выходили на берег, чтобы обнять родных. И едва сдержала радостную улыбку, сменив ее более сдержанной, когда хлюпнула вода и на землю ступил ее муж. Семилетний Освальд и пятилетний Дьорт тут же бросились к отцу. А он со смехом подхватил на руки младшего и трепал по волосам старшего. Как обнимал мать Ансвит…

— Я не вижу Снорри, — выкрикнула Астрид, старшая сестра Хальвдана.

И муж ее вместо того, чтобы обнять жену, ссадил на землю Дьорта и обнял сестру. И этим было сказано больше, чем смогли бы пояснить все слова. Она судорожно выдохнула. И Инглин поморщилась. Ни одна дочь Норэгр не показала бы своего горя на людях.

— Он пирует в Золотых Чертогах, сестра моя. И ты должна гордиться тем, что вырастила такого сына. Он был храбрым воином и в день, когда Фенрир вырвется из заточения, я молю богов, чтобы и мне выпала честь стоять с ним плечом к плечу. Астрид побледнела. Застыла подобно ледяному изваянию. И только спустя несколько ударов сердца смогла кивнуть, принимая весть о смерти сына.

И только теперь пришел черед Инглин. Она встретила мужа, как и полагается жене — с чашей крепкого свежего эля и улыбкой на устах.

— Рада, что боги вернули мне тебя невредимым, мой муж. Снова. И надеюсь, что так будет еще не раз, — сказала она то же, что говорила всегда.

Он принял чашу и сделал несколько больших глотков. И наконец, обнял ее. Но не с привычным смехом. Не сжал так крепко, что она начинала ворчать, не закружил вокруг себя, а едва коснувшись. Не искал ее губ, а едва коснулся виска, скользнув по нему холодным поцелуем. И у Инглин опять заворочалось внутри дурное предчувствие. Хотя может он просто еще горюет о Снорри? Мужчины не выливают горе слезами, подобно женщинам. Хоть и не каждая женщина станет лить слезы, если ее родила холодная северная земля.

— Был ли твой поход удачным? — спросила она, повернувшись к кораблю. — Я вижу только три рабыни…

— Две, — буркнул Хальвдан и тут же улыбнулся. — Берта вельва. Она славно помогла нам во Фракии и я не мог отказать ей, когда она выказала желание отправиться с нами. Но вместо рабов я привез много серебра и золота. Тебе понравится.

И Инглин окончательно потеряла интерес к рабам и даже вельве, когда сундуки и мешки с добром один за другим стали спускать на берег. В этот раз и правда была необычно большая добыча.

А после мужчины вытащили и почистили от ракушника корабль, пока женщины накрывали столы и раскупоривали бочки с элем.

Маргрэту забрали с остальной добычей в дом хевдинга, чтобы потом решить ее судьбу. А Лиз Эрик передал матери, не доверив жене.

Берту же, как почетную гостью забрала в дом Хальвдана его мать. И она шла следом за высокой женщиной тех годов, когда красота ее еще не увяла совсем, но голову покрыла седина. А все же сложно было сказать годы это или долгое ожидание на берегу моря, посеребрили ее волосы.

И Берта шла. Шаг за шагом. И шаги ее глухо отзывались эхом в пустой груди. Как так вышло, что ее сердце вырвал тот, кому оно и не нужно было? В ее глазах темнело, когда вспоминала, как Хальвдан подхватывал ребенка на руки. Как гладил по голове другого. Как обнимал ее. Женщину с волосами, подобными языкам пламени и лицом вечно юной Иидун.

— Ты ведь не думала, что Любимец Богов не обзавелся спутницей? — спросил, щурясь, Бьерн.

А Берте показалось в этот миг, что она умерла. Что осталось стоять на пристани ее тело, а сама она снова в инеистых туманах. И сама Хель насмехается над ней. Она знала. Тогда… И сейчас доносился до оглохшей Берты ее сухой трескучих смех, словно через толщу воды.

Кормчий говорил еще что-то о том, что нити сплетенные норнами причудливы и путаны и никто не знает, как повернется их жизнь. А Берта видела только женщину, красивую настолько, что казалась светлым альвом.

И все же она делала шаг за шагом. Ступая за женщинами из селения, что даже не спросили ее имени. Переступала порог дома. Принимала чашу с горьким элем и хлеб, что принесли расторопные рабыни.

— Ты понимаешь нашу речь? — спросила старшая их женщин. И Берта кивнула.

— Ты ведь Берта? Называй меня Ансвит, я мать Хальвдана. А это моя дочь Астрид, мать Снорри, — на имени внука ее голос охрип и сорвался, но спустя несколько ударов сердца снова заговорила ровно. — Я хочу услышать о походе от тебя, а не от этих хвастливых вечно пьяных драчунов.

А Берте ничего не оставалось, как просто кивнуть. Собственное несчастье казалось таким мелким по сравнению с горем женщины, что потеряла сына. Но она не собиралась лезть к ней со своей жалостью. Она уже знала, что ее не поймут. А потому просто не знала, куда себя деть. И едва Астрид, забрав кружку с недопитым элем из рук Берты, ушла к другим женщинам, даже облегченно вздохнула.

— Вечером будет пир в честь возвращения мужчин. И тебе лучше бы отмыться и переодеться, — сказала Ансвит спустя какое-то время.

И пусть Берте хотелось забиться в угол и спрятаться от всего мира, упиваясь своей болью, она не смела отказать хозяйке.

— Спасибо, Ансвит.

— Я слышала, что Хельги жрец предсказал Хальвдану большую добычу и славу, а так же помощь богов, пока ты будешь с ним рядом, — сказала она и Берта снова задохнулась от боли обиды. Знать бы раньше, перерезала бы себе горло, лишь бы не видеть его больше никогда. — А потому благодарить тебя должна я.

На этот раз у девушки не было сил даже на то, чтобы просто кивнуть.

— Тебе плохо?

— Не привыкла к долгим походам по владениям Ньерда и Эгира, — сдавленно сказала Бертрада.

Ансвит еще какое-то время смотрела на побледневшую Берту, но после кивнула и велела рабыням греть воду.

— Мы смоем твою усталость. И горечь с твоего сердца, — пообещала она.

Но Берта уже не верила, что это когда-то покинет ее. Казалось, что до сердца все же добрались стылые туманы Хель. И теперь в груди ее был кусок холодного льда.

ГЛАВА 28. Пир

Нет больше счастья для женщины, чем возвращение мужа или сына домой. Нет больше радости, чем обнять отца или брата, что вернулся целым и невредимым из долгого похода. Нет лучше способа, чем принести жертву великим богам, чтобы выразить их. Чтобы отблагодарить богов за то, что ни сталь, ни жалящая стрела не оборвали нить жизни дорогого человека.

Ансвит, мать и старшая женщина рода, наряженная в лучшие одежды, стояла на возвышении в кругу всех жителей селения. На празднестве не было места только рабам, но и они издали наблюдали за действом. Только Лиз стояла позади Рагны, жены Эрика потому, что носила во чреве своем ребенка великого воина. На том же возвышении был привязан огромных размеров черный бык. И Берта не могла отвести глаз от животного, казавшегося еще большим от множества факелов, танцующих в ночной темноте и искрами пробегающим по его сытым бокам. От его налитых кровью глаз и раздутых ноздрей.

Ансвит не говорила долгих речей. Но те слова, о благодарности ассам и ваннам, слышали и люди и боги. Ее голос был сильным и проникал в сердце каждого присутствующего. А площадь огласилась радостным криком, когда она одним ловким движением перерезала горло огромному черному быку и кровь его по длинным желобам потекла в подставленные деревянные чаши, а небо отозвалось глухим рокотом грома.

— Боги приняли нашу жертву, — сказала она и опустила руки в еще горячую кровь.

После ею окропили всех, кто в это время был на площади. А мужчины освежевали и разделали тушу жертвенного животного, чтобы она стала угощением на пиру.

— Так ты и есть та самая вельва? — спросила Инглин.

Берта не могла сказать, когда она подошла. Жена Хальвдана умела ступать неслышно, невзирая на множество серебра и золота на ее одеждах. Вблизи она казалась еще красивей, что заставляло почувствовать собственную ущербность и неказистость. И даже капли свернувшейся крови на лице не портили ее. И пусть Берту так же одели в длинную рубаху, крашенного в красный сукна, и сарафан, чуть темнее цветом, рядом с этой высокой красавицей она чувствовала себя нищенкой. Пусть на поясе ее был пояс из золота, а волосы украсили золотыми колечками, она казалась самой себе худшей рабыней. И это чувство отдавало горечью на языке, которую не мог смыть ни эль, ни колючий сидр, ни даже привезенное из ее родной Фракии вино.

— Я должна благодарить тебя, что вернула мне мужа, а моим сыновьям отца.

— Так решили боги. Благодари их, — сказала Берта глухо.

— Не скажи. Они ведь не зря послали тебя ему. А я умею быть благодарной.

Инглин взяла Берту за руку. Ее кожа была так нежна, как лепестки цветов и чуть прохладной. И на запястье Берты щелкнул серебряный браслет.

— Я буду рада тебе в своем доме. Избранницы богов приносят с собой и их благословение, — улыбнулась Инглин.

Она больше ничего не сказала, вернувшись и встав подле мужа. А Берта потирала запястье, что теперь казалось тяжелым, как камень и холодным, как лед. А после был пир, где мужчины много пили, а жены сами наполняли их чаши снова и снова. И когда муж хватал лишку и засыпал за столом, их женщины уводили их домой, или укладывали на скамье, отделенной от пирующих шкурами. И ложились рядом, соскучившись по родному теплу. И даже детей не спешили в этот день уложить в постели, позволив им побыть рядом с отцами.

Берте же все это казалось ужасной пыткой. Расспросы женщин, что сидели за отдельным столом. И рассказы о походе, что причиняли больше боли, от осознания своей глупости и детской наивности.

А что она и правда себе думала? Почему с самого начала не подумала о том, что в его жизни уже есть женщина… А ведь норны предупредили ее. Показали красавицу Инглин. Сама виновата, что впустила в сердце ядовитую змею, которая теперь травила ее разум и причиняла боль. Сложно было сказать, почему от одного взгляда на величественно восседавших на возвышении Хальвдана и Инглин, становилось сложнее дышать. И потому она отводила взгляд, отпивая ставший горьким и терпким, хмель.

— Что тревожит тебя, вельва? — спросила Ансвит обняв Берту за плечи. — Ты не рада, что пришла с моим сыном в эти земли?

Берта мотнула головой.

— Нет. Просто нужно привыкнуть… — бросила она короткий взгляд на Хальвдана и тут же отвела, заметив, как обняла его жена.

— Ну да! — задумчиво проследила за ее взглядом Ансвит. — Ко многому придется привыкнуть. Но судьба наша изменчива. И кому как не тебе знать, что нам не ведомо, за каким несчастьем нас поджидает счастье.

— Или горе.

— Горе женщине, что хоронит своего ребенка, Берта. Это то, что может убить. Остальное можно пережить.

И Берта посмотрела на сидящую напротив Астрид. Казалось, душа ее покинула тело и уже блуждала в холодном Хельхейме. А в глазах плескалось море непролитых слез. Она не ела и не пила. И со стороны казалось, что и не дышала больше.

— Ей нужно выплакать свое горе, — почему-то тихо сказала Берта.

— Она дочь Норэгр и не станет давать волю слезам. И я боюсь, что именно это убьет ее.

И Берта не могла отвести глаз от холодного бледного лица Астрид. Потому, наверное, и заметила, как она тенью выскользнула из дома. И сама не понимая, зачем последовала за ней, улыбаясь, но отказывая всем, кто хотел разделить с ней пиршественную чашу. Шла по опустевшему селению, под хор цепных волкодавов. К самой пристани, на которой застыла подобно каменному столбу, освещенному лунным светом, Астрид.

Берта не умела ходить так же неслышно, как Инглин. Но даже на ее громкие шаги не обернулась Астрид, поглощенная своим горем, что захлестывало и утягивало ее, подобно морской пучине. Грозило сомкнуться над головой.

— Ему было пятнадцать зим, — сказала глухо Астрид, словно в груди ее была пустота. — Боги лишили меня всего, что было дорого. Забрали мужа. А теперь и Снорри…

Берта не знала, что следует говорить. Не знала, как следует себя вести. Она даже не смогла бы объяснить, зачем вообще пришла сюда. Ее душили слезы, что, как и Астрид, не позволяла себе пролить. Но когда заговорила, голос ее звучал ровно и так же глухо.

Она говорила о Снорри. О том, что видела, какая жена досталась ему. И о том, что ни одна женщина во все мире не сможет сравниться с прекрасной валькирией. И еще много слов, что кто другой бы посчитал просто пустыми. Но лицо Астрид дрогнуло. Покатились по щекам крупные слезы. Из груди вырвался судорожный всхлип, словно она захлебывалась. Осела на землю, словно враз лишись сил. И Берта, поддавшись порыву, встала на колени, прижала ее голову к своей груди, не умолкая ни на миг и так же давясь слезами, выплескивая и собственную боль. Никто не увидел двух женщин, что оплакивали свою судьбу в этот миг. Никто не узнает, что даже дочери суровой Норэгр и вельвы, избранные богами, на самом деле просто женщины.

Кроме двух мужчин, что скрывались в темноте под сенью величественной ели.

— Оставь ее Хальвдан. Играл ли ты ею, или и правда твою голову вскружила сама Фрейя, но ты принесешь ей больше бед, чем счастья. И несчастным будешь сам. Дай ей жить своей жизнью. Найти мужа. Родить детей. Инглин не позволит тебе взять ее в дом второй женой, да и Берта не согласиться на крохи…

— Ты правду говорил, Бьерн, когда сказал, что боги наказывают нас, даровав двух женщин. Теперь я понимаю, насколько жестоко они меня наказали.

Хальвдан вернулся в пиршественный зал. Впервые он не притворялся пьяным, чтобы жена скорее увела его, и они предавались любви до самого рассвета, а то и дольше. Он и правда напился так, что уснул просто за столом. Потому как не хотел касаться к женщине, что назвал женой. А той, с которой хотел бы разделить ложе в эту ночь, коснуться не смел.

ГЛАВА 29. На берегах седой Норэгр

Люди везде одинаковы. Будь ты во Фракии, Бригии или в Норэгр. Это там мужчины были воинами и искателями удачи. Но едва остаются позади звон стали и долгий морской путь, они снова становятся землепашцами, рыбаками и охотниками. Любят жен, растят сыновей и балуют дочерей.

Берта удивлялась этим переменам. Но не долго. Скоро она привыкла к тому, что ее жизнь вошла в обычное для любой женщины русло. После того пира в свой дом ее забрал Бьерн.

— Надеюсь, прославленная в походе вельва не откажет старику кормчему в просьбе почтить его дом, погостив в нем? — спросил он, когда Берта вернулась в пиршественный зал.

И она кивнула, чувствуя облегчение и благодарность.

Дом Бьрна был меньше, но это все чем отличался от дома хевдинга. Разве что, еще пустотой.

— У тебя нет жены? — удивилась Берта, глядя на встречающих хозяина рабов.

— Что тебя удивляет? Порой Фрейя одаривает нас любовью к тем, кто нам не предназначен.

— Ты мог взять в жены женщину. Для этого не обязательно ее любить, — сказала Берта, на деле считая с точностью да наоборот.

Бьерн усмехнулся.

— Я привык брать лучшее, а не довольствоваться абы чем. Так и началась спокойная жизнь вельвы, избранной богами.

Спокойная и ровная жизнь простой девушки, что она вела во Фракии. Разве что не было старухи Гессы и младших. Порой она тосковала по брату и сестре. И глушила эту тоску тяжелой работой, наравне с рабынями. А соседи не косились на нее, как на зло, посланное из самого ада. Скорее наоборот. Каждый стремился приветствовать ее и узнать всем ли довольна. На что она неизменно отвечала, что большего не смела и желать.

Хальвдан остался верен слову и часть добычи, что досталась Берте позволяла жить не приживалкой в доме Бьерна. Но все равно она чувствовала себя обязанной. В ее долю попала и тетушка Маргрэта. Но Берта не знала, как себя с ней вести. Вроде и рабыня в ошейнике, а вроде…

Но Маргрэта быстро сама обозначила свое место. Она взяла на себя управление домом и другими рабами. Под ее твердой рукой и не менее твердой волей дом Бьерна из поросшей мхом и паутиной берлоги превратился в уютное жилище, в котором всегда пахло едой и покоем. В такой дом всегда хотелось возвращаться. И даже старые рабы удивлялись тому, как много времени хозяин стал проводить в его стенах. К тому же его лицо было теперь не так сурово, да и сам он взялся за работу. В доме начали появляться новые столы и лавки. И даже несколько кроватей.

Под руководством Маргрэты вывели из шкур вшей и блох, а в доме невозможно было найти ни пылинки, как бы кто ни старался.

Спустя месяц двор огласило мычание. И Берта с радостью возилась с коровой и маленьким телком.

— В доме, где живут женщины, они будут не лишними, — сказал Бьерн, усмехаясь в густую бороду. — А еще я люблю пироги с творогом.

И уже через неделю в доме кормчего пахло пирогами с творогом, яблоками и мелко рубленым мясом. А Маргрэта все чаще садилась за стол вместе с Бьерном и Бертой. Но едва девушка заговорила с ней о том, чтобы снять ошейник, отказалась сама.

— Что я буду делать с этой свободой? А так — знаю свое место и всем довольна, — сказала она.

И Берта только пожала плечами. Для свободы, и правда, нужно иметь смелость. Ведь тогда и решения за себя пришлось бы принимать самой. Частой гостьей в доме была Лиз. Она подолгу рассказывала о жизни в доме Эрика. О том, как добра к ней Рагна и сам Эрик. О том, что молит Господа о сыне.

— И жена терпит все это? — спросила Берта однажды.

— А что ей остается? Она не смогла родить ему ребенка. Ее чрево пустое. И это терзает не хуже каленого железа. Эрик мог бы выгнать ее и взять жену, которая родила бы ему много сыновей. Но не сделал этого. Потому она и терпит меня, молча. Мне жаль Рагну. Порой она смотрит на меня с такой болью, что сердце обливается кровью. Но такова наша судьба. И мы не можем ее изменить.

И Берта была с ней согласна.

Она старалась не думать о Хальвдане. Но селение было не таким большим, чтобы не сталкиваться с ним совсем. Правда, это случалось не так часто. Всего пару раз. Да и он не говорил с ней, обходясь только приветственным кивком или короткими словами. И тут же спешил по делам. Ну а Берта потом долго не могла уснуть ночью, кутаясь в теплые шкуры. Зато Ульва она видела чаще, чем кого-либо.

Он заходил в гости и подолгу говорил с Бьерном или расспрашивал о жизни в Норэгр Берту. И девушка первое время едва обходилась парой фраз. Но Ульв никогда не распускал рук и не выказывал неуважения. И со временем она сидела с ним, слушая о походах на Бригию или зимней охоте. Смеялась вместе с ним. А порой даже пела. И казалось, что они если не брат с сестрой, то уж точно старые друзья.

— Тебя нужно выдать замуж, — однажды сказал Ульв. — Я бы взял тебя в жены сам, но уж прости, твои кости меня мало привлекают. И предпочитаю, чтобы женщина грела мне постель, а не я отогревал ее…

— Зачем тогда… — начала Берта и умолкла, поджав губы. С Ульва тут же слетела все веселость.

— Я думал, что делаю услугу брату, избавляя его от нелегкого выбора. Все же у него гордая и суровая жена. Теперь я не так уверен.

— Что ты хочешь этим сказать?

Улье помолчал, решаясь говорить ей или лучше промолчать, но глядя, как она кусает губы, ответил:

— Он почти не появляется дома. Инглин уже вся извелась, не зная, как завлечь его на свое ложе. Да и со мной он едва разговаривает. А сам стал похожим на дикого зверя. Бросается на всех подряд… В общем, для всех будет лучше если ты выберешь себе мужа. По осени многие придут в твой дом с дарами.

Берта не стала ничего говорить Ульву. Может потому, что слова его принесли радость и утешение. Отец Оливер сказал бы, что нехорошо радоваться чужой беде. Но ей уже давно было плевать на то, что он ей говорил когда-то. И едва получалось скрыть от Ульва злорадную улыбку.

В остальном ее жизнь оставалась ровной. Если бы не одно «Но!». Каждый раз, стоило умереть человеку, чьи подвиги Один не счел достаточным, или же и вовсе не державшему в руках оружие, приходила Она. И каждый раз Берта видела проклятый туман и женщину, что ходила в нем. Порой это доводило до отчаянья. Ведь чем дальше, тем отчетливей понимала вельва, что ей не скрыться от Хель. В жизни или посмертии, великанша все равно ее настигнет.

И ближе к осени Берта стала мучиться вопросом, может ли женщина попасть в Золотые чертоги? Ульв только смеялся и говорил, что это точно не для нее. Ведь нужно быть воительницей. А из Берты воительница, как из етуна светлый альв. Но Берта не унималась. Ходила за Бьерном, а однажды расплакалась у него на плече и рассказала о своих встречах с жуткой великаншей. И добавила, что лучше падет в первом же бою, чем попадет ей в лапы.

— Я видела. Там где звенит сталь, нет места ее туманам. И знаю, что даже если пролью кровь в бою, все равно ей не достанусь.

Бьерн утирал ей слезы, усадив на колено, как маленького ребенка. И гладил по отросшим чуть ниже плеч, волосам. Но не говорил ничего. А утром проснулась от того, что на грудь упала боевая секира.

— Вставай, будущая воительница. Иначе я передумаю.

И Берта влезла в штаны и рубаху, которые надевала, отправляясь в лес или к скалам. И вылетела во двор так быстро, что едва не снесла рабыню на пути. Но уже через час жалела о своем решении. Бьрен валял ее в пыли, лупил палкой, что держал как секиру, а тяжелый щит уже поднять не было сил, не то, что отражать им удары. И вскоре она валилась с ног от усталости и боли.

— Можешь отказаться от своего решения, — сказал Бьерн, когда Берта уже не могла встать. — Не всем пировать за столом Одина.

И девушка скрипела зубами и стонала от боли, но поднималась. И в кои то веки думала о том, что тяжелая мужская работа вo Фракии сослужила ей добрую службу. Потому что в противном случае ей вряд ли удалось бы даже стоять с оружием и щитом в руках.

— Уворачивайся от ударов, Берта. Ты слабее меня, но меньше и юрче. Используй ловкость. Будь быстра, как ветер…

И Берта вертелась. Кружилась и уворачивалась. А порой даже пыталась наносить удары.

А вечером не могла уснуть от боли во всем теле. Но она отвлекала ее от тяжелых мыслей и вселяла веру в то, что сможет противостоять проклятью старухи Гессы.

С каждым днем ей все больше нравилось в Норэгр. Ее фьорды, и скалы, омытые водопадами. Ее леса и горы. И синее море. Даже дышать было легче здесь. А еще у нее теперь были те, кто заботились о ней. Тетушка Маргрэта и Бьерн. И Берта не раз думала о том, как причудлива пряжа норн, что связали их судьбы. Вспоминая женщину, что была женой старосты и нынешнюю Маргрэту, порой она думала, что это два совсем разных человека. Да и кто бы подумал, что отца ей заменит кормчий с корабля, на котором придут в ее дом кровожадные северные волки. Донимал только холод, что на исходе лета был таким, как во Фракии поздней осенью. Но от него Берта пряталась под теплыми шкурами или в меховом плаще, что сшила ей Маргрэта из шкур лисиц, подаренных Ульвом.

Но чаще мерзнуть не получалось. Бьерн гонял ее так, как Тор великанов. Даже в самый холодный из дней, казалось, что она скачет по раскаленным углям. В средине осени, когда землю уже засеял снег, а по водам фьорда пополз лед, за таким занятием их застал Хальвдан.

Берта не сразу заметила его, уворачиваясь от ударов Бьерна, что все реже настигали ее. Зато заметил Бьерн.

— Позволишь? — вытащил он секиру из-за пояса, не сводя глаз с раскрасневшейся Берты.

И не дожидаясь ответа, нанес первый удар. Берта едва успела отскочить, как за ним последовал еще один. Еще и еще. Некоторые она отражала, но больше вертелась, как и говорил Бьерн. Иногда пыталась наносить их сама. И скоро увлеклась этим танцем. Губы ее растянулись в улыбке, а кровь вскипятил азарт. И видела, как стал улыбаться Хальвдан, снова и снова стараясь достать ее. Наверное, из-за этого она и замешкалась, получив по ноге тупой стороной Великанши битв. И свалилась на мерзлую стоптанную землю. И тут же с досадой сплюнула.

— Кажется, по весне я смогу пополнить хирд не только воинами, но и воительницами, — сказал Хальвдан, глядя на хмурого Бьерна. — Как думаешь?

— Думаю, что весной еще рано брать ее с собой. Но вот следующей…

— Я буду готова до весны, — сказала Берта, поднявшись.

— Берта, до весны не так много времени, — попытался вразумить ее Бьерн.

— Я справлюсь. И для меня будет честью занять место за веслом Режущего Волны, Хальвдан Любимец Богов.

— Что ты творишь? — рычал Бьерн, когда Берта скрылась в доме. — Зачем тебе это?

— Кто бы мне самому ответил на этот вопрос, — обронил Хальвдан, с тоской глядя на дом своего кормчего и кровного брата.

ГЛАВА 30. Йоль

Инглин, дочь ярла Олафа Удачливого, жена хевдинга Хальвдана Любимца Богов, сидела перед отполированным диском из серебра в доме отца и смотрела на свое отражение. И оно вызывало теперь глухую злость.

За столь короткое время померкла ее красота, что сравнивали с рассветом над фьордами. Женщина, которая смотрела на нее, была измучена. Кожа ее посерела, а под глазами залегли темные тени. И винила она в том своего мужа, что вернувшись из похода, не касался ее. Разве что раз. И то был настолько пьян, что его ласки приносили больше боли, чем наслаждения. Поначалу Инглин что только не делала, чтобы снова увлечь мужа. Долго откисала в горячих ваннах с молоком, чтобы кожа ее снова была нежной. Прикладывала к лицу куски свежего сырого мяса. И порой казалась самой себе моложе своих лет. Но он все равно даже не смотрел в ее сторону.

О причине она узнала позже. От смешливого Кнута, который, не желая того, рассказывая о походе уже в сотый раз, посеял сомнения в сердце Инглин. А уж доброе семя быстро выросло в подозрение и расцвело уверенностью, что фракийская колдунья украла любовь ее мужа. И если бы Инглин не пожертвовала столь многим, смирившись с тем, что стала его женой, то может не так бы грызло ее это. Но фракийка была не так хороша собой и со временем, может Хальвдан бы пресытился ею, и вернулся на ложе Инглин. Только она знала наверняка, что муж даже не подходит к колдунье. Разве что раз. Но это вряд ли можно было назвать свиданием влюбленных. А значит, он просто разлюбил жену. И это разжигало в груди Инглин такой пожар, что грозился испепелить ее дотла. Она могла простить ему то, что он брал на ложе других женщин. Но простить пренебрежение было выше ее сил.

Треснул в руках деревянный гребень и тут же полетел в замешкавшуюся рабыню. Молоденькая девушка. Ее бабкой была фракийка, что отец привез из похода, после которого прославился, как ярл Олаф Удачливый.

Норны отмерили отцу Инглин долгую жизнь, потому, наверное, так много на ней узлов. И так мало даровали ему детей. Сразу после того, как не вернулся из похода Ульрик, Торнвист сдала. Остальных ее детей боги забирали еще младенцами. И пока его бороду не посеребрила седина, а тело его было сильно, отец взял еще одну жену в дом. Красавицу Сванхильд. Они не ладили с первой женой. И, кажется, Торнвист вздохнула с облегчением, когда Сванхильд отправилась к Хель, произведя на свет Инглин. Но и девочку не позволяла себе обижать, страшась гнева своего мужа. Вскоре и саму ее забрали боги. Инглин было уже больше двух десятков зим. А отец ее стал настолько стар, что не решился взять в дом новую жену. Хотя Инглин знала, что причиной было другое.

— Это потому, что я отказался от наибольшего дара, что могли подарить боги, — сказал он однажды, когда его спросили о том, почему он не возьмет еще одну жену и не обзаведется, наконец, сыном. — Они прокляли меня, за то, что позволил ей остаться. И будет нечестно обрекать на смерть еще одну женщину. Все знали, о ком он говорил. И шептались, что это не боги, а Гесса Колдунья прокляла Олафа Удачливого. И пусть он стал ярлом, а корабли его всегда возвращались полными добра и в том же количестве, что отплывали от берегов Норэгр, но он все равно не знал покоя. Да и может ли обрести покой тот, чье сердце осталось на далеком берегу Фракии.

Зато Инглин досталась вся любовь отца. Она не знала нужды, а все ее капризы исполнялись тут же. А когда отец порывался оторвать голову Хальвдану, то именно Инглин отговорила его. Заверив, что рада замужеству.

Даже сейчас, стоит сказать одно слово и отец бы вызвал Хальвдана на суд богов. Но Инглин не пошла бы на это. В руках отца уже не было прошлой силы, а лишить его жизни… Даже если он и отправится в Золотые Чертоги. А ее Хальвдан сможет изгнать. Даже не смотря на то, что рожала ему сыновей.

С этими совсем не праздничными мыслями Инглин и вышла в пиршественный зал. Но едва на лицо упал свет — тут же улыбнулась, как привыкла, едва. Чтобы к серости ее лица не добавились проклятые морщины. Обвела взглядом то множество народа, что съехалось со всей округи, дабы пировать под крышей дома ярла Олафа Удачливого.

Их было великое множество. Воины и простые бонды, их жены и дети. Были и бродячие скальды, что по проходу праздников разнесут в своих висах и кенингах весть об удаче вернувшихся из похода воинов. И станут петь о красоте Инглин Огненнокудрой. А дочь ярла не смела показать перед ними слабости. Дочь великого прославленного воина должна сохранить свое обычное, чуть холодное, выражение лица.

Именно такой, холодной и неприступной она подошла к отцу, и улыбнулась, глядя в серые, как сталь его меча, глаза. Но он не взглянул на нее. Смотрел в зал, и лицо его выражало недоумение и неверие в то, что видел.

— Ты словно увидел свою фьюлью, — усмехнулась она, глядя как округляются его глаза, и резко развернулась.

— Боюсь, что так и есть, и боги призовут меня совсем скоро.

— О чем ты? — нахмурилась Инглин.

— Скажи дочь, ты видишь девушку с темными волосами и огромными глазами в лисьем плаще? Или мне следует готовиться к погребальному костру?

Инглин отыскала взглядом ту, о ком говорил отец.

— А, нет! Не спеши в Золотые Чертоги. Пируй сегодня здесь. Это фракийская вельва, что Хальвдан привез с собой. Ее называют Бертой Фракийкой, — и тут же встрепенулась. — Ты знаешь ее?

Но отец не ответил. Он спустился с возвышения и прошел сквозь толпу, словно его дрэкки, разрезая ее клином. И остановился в шаге от девушки, что дочь назвала Бертой Фракийкой. Поначалу он подумал, что это и правда боги послали ему предупреждение о скорой смерти в образе той, что годами занимала его мысли. Но теперь видел, что это не так. Девушка была из плоти и крови. Смеялась, подставляя горячему очагу озябшие пальцы. И куталась в меха, прячась от холода. Отвечала на шутки Рыжего Ульва и Бьерна Кормчего. Но завидев ярла, умолкла, прищурилась, словно старалась увидеть что-то не видимое другим.

— Так вот ты какой, ярл Олаф Удачливый, — улыбнулась она и заметила, как что-то мелькнуло на лице старика. Досада?

Берта жутко нервничала, отправляясь на Йольский пир в дом того, кто был ее дедом, и которого не видела ни разу. С одной стороны было страшно встречаться с ним. С другой — интересно, кто тот человек, которого Гесса, которую в Норэгр знали как Колдунью, прождала всю свою жизнь.

Годы пощадили его. Серебро в его бороде еще не стало молоком. А движения не были старческими. Хотя и Хельги Жрец двигался так, словно годы проходили мимо него. Его взгляд был остёр и, можно быть уверенным, что рука еще способна держать оружие. Но в глазах не было юношеского огня. Его заменила старческая мудрость.

— Скажи, что я не выжил из ума и ты не Гесса по прозвищу Колдунья, — сказал он хриплым от волнения голосом.

— Нет! — мотнула головой Берта. — Но я хорошо ее знала.

Теперь и ярл видел, как жестоко обманули его глаза. Берта Фракийка была и правда похожа на его Гессу, но гораздо выше, черты лица мягче, а сама казалась моложе той вельвы, что он знал.

— Поговаривают, что и в твои глаза посмотрела Фригг при рождении? — спросил Олаф, не в силах подобрать нужные слова.

Берта поморщилась, словно хлебнула кислого эля.

— И это все, что тебе интересно? — спросила Берта, не скрывая досады. — Да! Я тоже избрана богами, как и моя бабка. Хочешь, чтобы я рассказала о ней?

Олаф не знал, хочет ли. Он никогда не знал страха в бою, но сейчас боялся. Меньше всего ему хотелось знать о том, как сложилась судьба Гессы. Неведенье лучше правды, какой бы она ни была. Он часто представлял, как там вo Фракии Гесса Колдунья стала чьей-то женой. И ярость растекалась по его жилам. Или наоборот, что она осталась одна и несчастна. Но тогда и Олаф тосковал и запивал тоску элем. Даже жены и рабыни не смогли развеять воспоминание о жарких ночах, что подарила ему когда-то фракийская вельва. А время не стерло память о ее ласках и стонах.

— Позже ты расскажешь мне о ней, — сказал ярл Олаф. — А пока пора праздновать Йоль. Иначе инеистые великаны придут к нашим домам.

Берта кивнула. Не такой она видела эту встречу. Но и на другую не рассчитывала.

— Пора поджигать костры, ярл Олаф, — подошел к ним седой воин, имя которого Берта не знала.

Но и он не сводил глаз с лица вельвы. Словно не верил им. И Берта вздернула подбородок и улыбнулась ему, будто подтверждая его догадку.

— Ярл, тебе не стоит задерживать людей, — сказала она. — Мясо лучше есть горячим, а эль пить холодным, если не хочешь, чтобы гости твои роптали.

Олаф отвел глаза и направился мимо все так же улыбающейся девушки. И только когда почти все гости, накинув на себя звериные шкуры, чтобы защитится от темных злых духов, которые особенно злы в Йольскую ночь, покинули дом, улыбка ее померкла.

— Сегодня нельзя грустить, Берта. На рассвете родится молодое солнце. Не пускай в мысли темноту, что особенно сильна в эту ночь, — сказал Бьерн, обнимая ее за плечи, и Берта снова улыбнулась.

И правда, не стоит грустить о прошлом. К тому же ничего не изменить, так зачем ворошить раны, что давно остались только шрамами? К тому же не ее.

А потому Берта веселилась со всеми. Танцевала у костров под бой барабанов и песни лиры и тагельхарпы. Принимала благословение великих богов, что каплями крови жертвенного быка разлетались над толпой с руки Хельги Жреца.

И только когда во рту стало сухо, а тело разгорячилось так, что она то и дело порывалась снять лисий плащ, Берта покинула площадь, чтобы хоть немного промочить горло.

Бочка с водой нашлась не так далеко, и девушка зачерпнула воды, утоляя жажду.

— Знаешь ли ты, как опасна Йольская ночь, Берта, — спросил низкий чуть хриплый голос, который она узнала бы и на поле битвы. — В ней таятся темные альвы, что утаскивают молодых девиц. Потому и не отходят от костров далеко. Только колдуньи не боятся темноты этой ночи.

Берта повесила опустевший ковш обратно на бочку и развернулась лицом к говорившему. Он давно бросил шкуру с оскаленной головой волка, и только лицо его так же осталось перемазано сажей.

— Ты боишься за меня, Хальвдан? Или меня? Я уже не раз говорила, что не знаюсь с колдовством, — сказала Берта и попыталась обойти его, чтобы снова вернуться к гуляниям.

Но не получилось. Руки Хальвдана крепко обхватили ее стан и сама не заметив как Берта оказалась прижата к грубо обтесанной бревенчатой стене.

— Лучше бы ты зналась с колдовством. Проще было бы объяснить то, что твориться со мной, — прошептал Хальвдан у самых ее губ, и сердце Берты ответило на эти слова таким гулким стуком, что кровь прилила к щекам, а в голове зашумело.

— Тебя ждет жена, — сипло сказала она, чувствуя, что во рту снова пересохло, словно и не пила воды совсем недавно.

— Как я могу думать о ней, если все время ищу тебя взглядом?

— Что ты хочешь от меня? — устало спросила Берта.

Но вместо ответа его губы накрыли ее, и тело мимо воли откликнулось уже знакомым ей жаром, не меньшим, чем от Йольского костра. Берта не могла оттолкнуть его, слишком неравны были силы. Да и если говорить по правде, не хотела. Ее мысли разлетелись, как стая испуганных воробьев, и остались только чувства, что сжигали ее изнутри. Пожар, что горел в животе и не давал дышать. Скрипнула дверь за спиной, и они оба ввалились в клеть, где хранилось сено для скота.

Упал под ноги длинный плащ, сшитый из лисьих шкур. А за ним и рубашка из крашеного сукна, со строгой мужской вышивкой.

И когда ладонь покрытая мозолями накрыла девичью грудь, спрятанную под слоями ткани, клеть огласил стон, похожий на всхлип.

Хальвдан сам бы не мог сказать, зачем все это делает Но слишком долго он обманывал себя, уговаривая, что это наваждение пройдет Слишком сильно желал ее. Воспротивься она, и все равно не смог бы уже остановиться. Даже если бы пришлось заплатить за это своим посмертием. Он лихорадочно гладил ее тело. Горячее. Податливое. Теперь оно не было таким тощим, каким он запомнил его во Фракии. Оно не было по-женски нежным. Долгие тренировки с Бьерном сделали его таким, каким должно быть тело воительницы, а не жены и матери. Ее ноги, длинные и сильные, как ноги оленицы… его разум мутился, когда рука скользнула под подол длинного сарафана, поднялась выше…

Он не видел ее лица. Слишком темно было, но отдал бы многое, чтобы увидеть затуманенный взгляд огромных темных глаз. Зато слышал, как прерывалось ее дыхание и с всхлипами вырывалось из груди.

И когда руки ее обвились вокруг его тела, а маленькие ноготки прошлись вдоль спины, он уже не мог сдерживаться.

Слишком быстрыми и резкими были его движения. И слишком громким вскрик Берты, когда тела их слились, и он даже не сразу понял, что он был от боли. Только тогда, когда она начала отбиваться и отталкивать его, осознание того, что произошло, немного отрезвило его разум.

— Тише-тише. Сейчас это пройдет, — шептал Хальвдан быстро, почти лихорадочно, целуя ее лицо, шею, плечи, лаская небольшую упругую грудь.

Он был нежен с ней. Нежен настолько, насколько умел. И вскоре Берта снова стала задыхаться и сама подаваться ему навстречу.

— Почему ты не сказала, что еще не была с мужчиной? — спросил он, когда жар, испепеляющий их, рассыпался искрами и погас, как йольский костер на рассвете. Берта, казалось, и не шевелилась, все так же цепляясь за его плечи, обвив ногами его тело. Но стоило ему заговорить — отпрянула. И Хальвдан пожалел, что вообще открыл рот. Хотелось и дальше лежать так, обнимая ее. Даже мороз Йольской ночи не кусал, обходя их стороной.

— Это многое бы изменило? — усмехнулась она, отстранившись, словно не было ничего. — Йолькая ночь и правда дурманит разум колдовством, Хальвдан. Но не стоит придавать этому много значения. Теперь надеюсь, твои мысли вернутся туда, где им место, — сказала она, поднявшись и подобрав свой плащ.

— Берта… — выкрикнула темнота клети, что осталась за ее спиной, но она не оглянулась. Не вернулась. Даже не откликнулась.

Сердце ее разрывалось. А к горлу подступал соленый ком. Но никто не заметит этого.

— Стоять, — перехватил ее Ульв, пока никто не увидел ее растрепанного вида. — Довольна?

— Более чем, — с вызовом посмотрела она на Рыжего Лиса.

— Даже не сомневаюсь, — процедил он сквозь зубы в ответ. — Идем. Даже слепой увидит, чем ты занималась. Потопчемся где-то. Пусть лучше думают, что со мной. Иначе Инглин сживет со свету и тебя и Хальвдана, — добавил, выбирая сено из ее волос.

Берта улыбнулась. В улыбке этой было больше горечи, чем радости.

— Уже жалеешь? Берта пожала плечами.

— В любом случае, лучше жалеть о том, что сделано, чем тосковать о том, чего не сделал.

Ульв покачал головой. Он был явно не согласен с ней. Но говорить об этом не стал. И Берта была благодарна за это.

— Сама Фрейя вскружила вам головы, но как бы не стало так, что из-за этого безумия прольется кровь, — сказал он глядя, как мужчины тащат в дом ярла огромное полено. И растрепал ладонью свои волосы. — Идем. Будем пить, Берта. И ты будешь петь и веселиться, как будто ничего не случилось.

И Берта пила, пела и веселилась. Правда, танцевать не решалась, чувствуя, что тело откликается ноющей болью. Но много смеялась и шутила. И никто бы не подумал, что больше всего ей хотелось быть дома. Под теплым боком рабыни Маргрэты и защитой Бьерна.

Благо, твердое плечо не отходящего и на шаг Ульва, не позволяло сбежать сквозь темноту Йольской ночи.

И только Фрейя, что следила в эту долгую ночь за случившимся, загадочно улыбалась. Невидимо ступая между пировавшими и связывая новые и новые пары, она смотрела на своего любимца и избранную матерью ее. И улыбалась. Она знала, что как бы ни противились они дару ее, все равно он сильнее. И только время покажет насколько.

ГЛАВА 31. Полуночная наездница

Нет ничего печальней для женщины, чем осознание того, что годы не щадят тебя. Что с каждым годом красота и молодость покидают тело, а не смену им приходит старость и дряхлость.

— Мам, что с тобой? — спросил Освальд, заглядывая в глаза Инглин. — Ты зла, как вырвавшийся из неволи Фенрир.

— Уйди отсюда, — прошипела мать.

— Мам?

— Пошел ВОН, я сказала, — выкрикнула она и уже спокойней добавила. — Найди своего отца. Или займись чем-то. Оставь меня, Освальд.

Мальчик засопел, глядя, как мать снова поворачивается к отполированному диску.

— Это все она, да? Из-за нее ты несчастна? Инглин не ответила. Только плечи вздрогнули.

Нет. Не вельва была виновата в ее горе. И даже не муж. Виной всему был страх.

Страх превратиться в старуху. Страх потерять то, что было важно для Инглин. Ее красоту. И он был столь силен, что она готова была отдать все что угодно, лишь бы избавиться от него. Он приходил к ней по ночам, ложился рядом на пустующее ложе, касался ее сердца. И Инглин снилось, что ее отражение, еще не утратившее своей свежести, морщится и сохнет. Ее рыжие волосы блекнут и седеют, а глаза, синие, как воды фьордов, выцветают. Ночи ее превратились в пытки.

— Инглин-Инглин, — прошелестело ее отражение, голосом похожим на сухие листья.

— Ты ничего не сможешь сделать с этим. Старость — так же неизбежна, как закат солнца вечерами.

Инглин вздрогнула. Ее лицо исказил ужас, а по спине пополз мороз. Казалось, в доме стало холоднее, чем на дворе, в самую холодную зимнюю ночь.

— Ты состаришься. Твое тело иссохнет, а кожа сморщится. Собственное отражение станет тебе ненавистно, Инглин. Ты не нужна будешь ни мужчине, ни самой себе и будешь молить о смерти всех богов, которых знаешь.

Дочь ярла могла бы поклясться путанной пряжей норн, что не произнесла ни слова. И думала, не повредилась и умом, глядя, как шевелятся синеющие губы отражения.

— Кто ты? — выдохнула Инглин, и вместе со словами с губ сорвалось облачко пара.

— Та, кто не даст времени коснуться твоей плоти, — ответила женщина похожая на Инглин Олафдоттир, как две кали воды.

— Как? — не поверила она собственным ушам и подумала, что и правда разум оставил ее.

— Очень просто, — улыбнулось отражение, показав длинные синие клыки, и внутренности Инглин сковал ужас от осознания того, с кем сейчас разговаривает. — Я верну тебе силу и молодость. А ты взамен сослужишь мне службу.

Спутаться с Хель… Стать Полночной наездницей…

Хель никогда ничего не дает просто так. И Инглин с детства знала, что за ее дары придется платить дорого. Слишком дорого.

— Смотри, — выдохнуло отражение и отполированный диск пошел рябью.

И него смотрела уже не женщина, разменявшая четвертый десяток зим, а молодая и свежая девушка. Инглин коснулась лица, неверяще провела пальцами по снова ставшей упругой и нежной коже. Смотрела, как снова сияет румянец на щеках. И тут же видение исчезло. И все стало как прежде. Инглин стиснула зубы так, что они заскрипели.

— Что ты хочешь? — спросила она у той, что была по ту сторону серебра.

— Ничего особенного, — улыбнулось своей жуткой улыбкой отражение. — Убей Любимца Богов.

— Он мой муж. Я накличу проклятье на себя и своих сыновей…

— За все нужно платить, Инглин Олафдоттир, — шипя, оборвала ее Хель. — Убей его и клянусь туманами Хельхейма, ты до самой смерти останешься юной и прекрасной.

Инглин поджала губы.

— К тому же ты прекрасно понимаешь, что не за горами тот день, когда он прогонит тебя. Фракийка давно заняла его сердце. А ведь он клялся, что пока оно будет биться, будет принадлежать тебе. А ты останешься одна. Никому не нужная, покрытая позором. Но если молодость не оставит тебя, сможешь уйти и найти себе мужа достойного тебя, Инглин дочь ярла. Я не стану торопить тебя. Но и ждать долго не буду. Тебе решать, как повернется твоя судьба.

Отражение снова пошло рябью и на Инглин уже смотрела привычно уставшая измученная женщина. Некогда настолько красивая, что красоту ее сравнивали с рассветом над фьордами. Гордая дочь ярла Олафа Удачливого и прекрасной Сванхильд… Во что превратилась? Кем стала? Одна жизнь человека, которому она больше не нужна.

Жизнь человека, что уже две луны с празднования Йоля даже не входил в дом, прячась ото всех в охотничьем доме в лесу…

Жизнь человека, который обманул ее. Обещая сделать счастливой, растоптал ее гордость и честь. Только слепой не видел, что творилось в их доме, только глухой — не слышал, а немой — не говорил. На Инглин смотрели с жалостью, что вызывало только глухую злость или обжигающую ярость. Как стерпеть такое? Жизнь человека… Жизнь ее мужа…

Как мало, за то, чтобы всегда оставаться молодой. И так много…

Стать подругой Хель… Полуночной наездницей… Колдуньей… Ведьмой… Гонимой всеми и всеми презираемой.

Но всегда оставаться красивой, что о красоте ее будут петь скальды еще века после ее смерти…

ГЛАВА 32. Инеистые туманы Хель

— Я хочу знать, что норны уготовили мне, — сказала Берта Хельги жрецу. Много дней она решалась на это. Много ночей не спала, вглядываясь в темноту. Ее мысли путались, подобно пряже, что спряли норны при ее рождении. А тело горело огнем, едва вспоминала йольскую ночь. Казалось, что она еще чувствует, как касаются ее тела руки, покрытые мозолями. Казалось, чувствует губы на своих губах. Каждую ночь к ней возвращались видениями прошлого во снах. И каждое утро она заставляла себя забыть. И не могла. Они испепеляли ее. Но не оставляли.

Берта даже хотела уйти из селения. Говорили, что ярл Рагнар по прозвищу Лохматые штаны снова собирался на Бригию этим летом. И быть может, не отказался бы взять ее с собой. К тому же молва шла впереди нее. Скальды пели о ее даре и силе духа. А там… там, по воле богов, ее ждала бы ее судьба. Все лучше, чем каждый день рыскать взглядом по прохожим, в надежде хоть издалека увидеть его.

Берта злилась на себя за свою слабость. За то, что не могла совладать с собой. Не такой должна быть воительница. Не такой она саму себя видела.

— Ты виновата, — влетел однажды в дом кормчего Освальд, и Берта едва не упустила горшок с кашей. — Это все из-за тебя. Из-за тебя!

И все. Выкрикнув это, он снова убежал. А сердце Берты остановилось. Разорвалось на части. И все же она не стала его догонять. Не стала ничего говорить. Сама чувствуя вину.

— Не обращай внимания, — сказал Бьерн. — Перебесится. Повзрослеет и поймет. Что он должен был понять? Берта и сама ничего не понимала. И пусть Хальвдан не приближался к ней. Да она его даже не видела этих две луны. А груз вины все равно лежал на ее плечах. Не помогали его сбросить ни тренировки, ни тяжелая работа. И с каждым днем становилось все тяжелее держать спину прямо, а голову поднятой. Никто не винил открыто за раздоры в семье хевдинга. Но Берте казалось, что видит осуждение в глазах соседей. Может просто казалось? Может она и придумала это? Может просто хотела видеть? Или боялась?

Она запуталась. И не знала способа лучше, чем спросить у норн, как выбраться из этой паутины.

Ульв сгрузил с плеча черную овцу и сел напротив Хельги. Животное тут же забилось, силясь выпутаться из веревок и в который раз жалостно заблеяло. Жилище жреца было таким убогим, что Берта поначалу и не поверила своим глазам. Ведь знала, что Хельги неизменно получает часть добычи равную части хевдинга и кормчего. И быть не могло, чтобы дом его выглядел так, как клеть самого захудалого раба. Но было так. Только угли в большом, обложенном камнем очаге, отличали его от рабской лачуги.

— Что ты хочешь знать? — спросил Хельги, и кольца в его бороде нестройно звякнули.

Берта хотела знать многое. Но в первую очередь, хотела знать, как ей жить дальше. Но сказала:

— То, что они посчитают нужным мне сказать.

Хельги кивнул и принялся вытаскивать чашу за чашей из своего полотняного мешка.

Берта следила, не мигая, за его движениями и сердце ее сжималось от дурного предчувствия.

В этот раз она сняла рубашку и легла ближе к очагу, чтобы холод седой Норэгр не выпил остатки тепла из ее тела. Или туманы Хель, если снова она придет. Хотя «если» не то слово. Скорее «когда». Когда придет жуткая женщина, чтобы снова и снова говорить о силе и могуществе, что подарит ей, если Берта согласиться служить ей.

— Тогда я заберу у тебя все, Берта, — шелестела она, путаясь в сизых холодных туманах.

— Ты и так заберешь, если на то воля Богов и Плетущих.

И Хель, шипя, отступала. Оставляя тревогу за близких, сомнения и усталость. Загудел словно ветер в ущелье, голос Хельги, выводя древнюю песню. Вскрикнула овца и замолчала, захлебнувшись своей кровью. Мокрые липкие пальцы заскользили по телу Берты, и оно стало наливаться тяжестью. А дух ее стал таким легким, что порыв ветра подхватил его. Закружил, путая прошлое с будущим, а будущее с настоящим. И вот она на носу корабля в куртке с коротким рукавом и пояс оттягивает секира. Соленый ветер ласкает обожженную солнцем кожу, и сильные руки обнимают ее сзади, пряча от мира в плотном кольце.

— Что, маленькая вельва, готова к тому, что нас ждет? — спрашивает Ульв419. И Берта откидывает на его плечо голову и прикрывает глаза.

И снова ее подхватывает сильный ветер. Несет сквозь время. И вот она стоит в туманах, наполненных голосами и шепотом, столь густых, как молоко и таких же холодных, как пустоши седой Норэгр.

Черный ворон пролетел перед самым лицом, но Берта видела только смазанную тень. Неясные синие огоньки мелькали то тут то там. И голоса. Множество голосов и шепота.

— Не слушай, — проскрипел голос Гессы из тумана. — Иди за вороном.

И снова ветер. Снова мир смазался и Берта, словно сухой лист, полетела увлекаемая чужой волей.

Жарко натопленная комната. Единственная в доме. И мужчина, что не оставлял ее мыслей много дней, спящий на широкой лавке. Его грудь мерно поднималась и опускалась, а лицо хмурилось во сне. Его едва видно было в свете тлеющих углей в большом очаге.

Серая тень шмыгнула, словно мышь, своровавшая сухарь. Ее поступь была неслышна, и Берта смутилась того, свидетелем чего должна была стать. Кому дозволено видеть то, что происходит на ложе между мужем и женой? Только богам. Да и не хотела Берта смотреть на то, как они будут предаваться любви. Слишком больно было это. Но и не смотреть, сдвинуться с места или отвести взгляд не могла, ведомая чужой волей. Отдав свой разум на волю великих норн. Потому смотрела. Видела, как она склоняется над лицом своего мужа. Вглядывается, едва дыша, как вытаскивает из-за пояса длинный охотничий нож, которым Ансвит приносила жертву богам. От ужаса Берта не могла сказать и слова.

Не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Или может это воля тех, что привели ее сюда? Хотела броситься, помешать. Но вместо этого смотрела. Как опускается длинный нож, пробивает грудь и погружается по самую рукоять, словно сама великанша держала его в руках, а не человеческая женщина. Как удивленно открылись глаза Хальвдана. И жизнь стала таять в них. А с выдохом изо рта хлынула кровь. Густая и черная, как боль и отчаянье, что захлестывало Берту и разрывало на части. Что душили, мутили рассудок.

И снова ветер. И в этот раз он вынес ее в лачугу старика Хельги. И казалось, что не вернулась она в свое тело, а умирала там, в полумраке маленького охотничьего дома.

Темнота наваливалась на нее камнепадом, душила, захлестывала. И Берта дрожащими руками цеплялась за что-то, за кого-то. Словно старалась вырваться.

— Да что с ней? — выкрикнул кто-то голосом Ульва.

— Не знаю! — ответил Хельги и Берта услышала растерянность в его голосе.

— Ты же жрец. Сделай что-нибудь, — зло рычал Лис.

— Она сама делает хуже, стараясь удержаться от беспамятства.

Что-то горькое потекло в рот, и Берта выплюнула отвар, страшась, что он может усыпить ее.

Тени кружились вокруг. Жгутами сворачивались стылые туманы. И смеялись голосом той, что приходила их Хельхейма.

— Ты опоздала Берта. Уже опоздала, — прошелестел самый ненавистный голос в девяти мирах Игдрассиль. — Ты можешь выменять его жизнь. Я отступлюсь, если ты принесешь мне хорошую жертву.

— Найди Хальвдана. Инглиин… — прохрипела Берта надеясь, что Ульв поймет ее слова, едва вытолкнув воздух из легких, и мир ее померк.

ГЛАВА 33. Источник Урд

Холодный туман обнимал Берту со всех сторон. Проползал по телу. Кусал за руки и ноги, жалил лицо. Застил глаза, вползал в ноздри и оседал жгучим льдом во рту. Запах гниющей плоти и тлена, заставлял желудок сжиматься.

Хельхейм стонал, шипел и урчал сотнями голосов, тех кому суждено блуждать в стылых туманах. Пока Фенрир не разорвет путы свои и не сожрет солнце. Пока землю не покроет снег и лето перестанет сменять зиму три долгих года. А великий змей не поднимется с морского дна, для последней битвы с Тором. И тогда Хель выведет их для последнего боя. А Один возглавит великих воинов, что пируют сейчас в Золотых Чертогах. И наступит Рагнарек.

Но не сегодня. Сегодня они тянулись, шептали Берте что-то, и слов она не могла разобрать, сколько не вслушивалась.

Темная тень мелькнула перед самым лицом и Берта, не дожидаясь слов старухи Гессы, побежала за ним, скорее чувствуя его, чем видя.

Его тревожное карканье тонуло в тумане коротким всплеском, как камень, брошенный в озеро. И невозможно было понять, впереди он был или сзади, справа или слева.

Но Берта бежала, боясь потерять хоть его тень. Бежала, пока легкие не начало разрывать от густого тумана с запахом тлена. Бежала даже когда в глазах начало темнеть, а трезвый разум грозился оставить ее, потонуть в шелестящем шепоте, в завывающих стонах бесславно погибших. Казалось, несколько раз мелькали в густом тумане знакомые лица. Ивар, ушедший в Хель от руки Мари. И сама Мари. Отец, запутавшийся в сетях Ран. Старуха Гесса… Какие-то дети… Воин, приставивший к горлу ее острую сталь… Староста Мартин…

Множество лиц из прошлого скрывали стылые туманы. Множество тех, кого Берта знала или не знала. И все они говорили. Тянулись к ее теплу. Теплу еще живого человека.

Но Берта бежала. За серой тенью, что скользила впереди, разгоняя туман черными крыльями.

Густой настолько, что не давал видеть дальше вытянутой руки. И потому Берта не заметила, как твердая земля закончилась под ногами.

Она падала. И падению этому не было конца. Кричал ворон, срывая голос, подобно раненому старику.

И Берта закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступают слезы отчаянья. Вот и все. Хель все равно победила. Теперь она останется в стылых туманах и будет блуждать, как те, кого видела. И никогда больше не увидит дорогих ей людей. Не увидит Хальвдана. И он будет так же блуждать в туманах, умерев от руки женщины. Черный ворон, размером больше огромного орла пролетел мимо, подцепив крылом ошметок сизого холодного тумана и Берте показалось, что она застыла на месте. Словно невидимая рука удерживала ее, а сама она могла ступать по воздуху. И тут же знакомый ветер подхватил ее, как мелкую щепку и мир смазался. Потускнел и расцвет невиданными красками.

Корни Мирового Древа, огромного настолько, что первой ветви его не видно было от земли. Настолько могучего, что чувствуешь себя мелкой и никчемной. Мельче муравья, что ползет по стволу столетнего дуба.

Журчал подбрасывая воды на камнях источник Урд, искрясь под лучами солнца. Пели птицы невиданных раскрасок. И бродили животные, не знающие ни голода, ни страха. Это место напоминало Рай, о котором рассказывал отец Оливер. И только раскинувшаяся в разные стороны путанная пряжа из тонких, как человеческий волос, нитей и три женщины возле нее не давали забыть о том, где на самом деле оказалась Берта.

— Зачем ты здесь? — спросила старуха Урд, что ведала прошлое, каркающим голосом, похожим на треск поленьев в костре.

Она была настолько стара, что волосы ее истончились и были белыми, как молоко. Как и глаза, что утратили цвет, побелев, и только двумя черными мошками ползали по ним зрачки. Рот ее лишился зубов и если бы не воды источника Урд, она бы давно покинула все миры. Став только памятью о себе самой. Берта прочистила горло, стараясь не отводить взгляд.

— Я пришла просить вас изменить судьбу Хальвдана Ульвссона при рождении названного Хравном и прозванного Любимцем Богов, — громко сказала Берта, глядя просто в старческие глаза.

Голос ее не дрогнул, как бы не дрожали, подобно струнам лиры, в груди тревога и страх.

— Такова его судьба, — отвернулась старуха, силясь распутать пряжу, но только еще больше путая и обрывая нити, свитые юной Скульд и зрелой Верданди.

— А моя? Моя тогда какая? — едва сдерживая злость и слезы, спросила Берта. Верданди, правящая настоящим, встала и отошла от веретена.

Ее голос был сильным и красивым. И почему-то напомнил об Ансвит. Ансвит… Она не переживет такого позора, что упадет на весь род, вместе со смертью сына. «Горе матери, что хоронит сына. Это может убить» — вспомнились ее слова, и Берта судорожно вдохнула.

— Твоя судьба Берта, выйти замуж и родить сыновей. Из твоего чрева выйдут великие воины, о которых будут слагать легенды. Великие воины, имя которых не сотрет время. Ты станешь полночной наездницей, и в руках твоих будут жизни людей, и их судьбы.

Берта почувствовала, как по щекам покатились слезы.

— И я после смерти попаду в Хель.

— Такова твоя судьба. Как и Гесса Колдунья ты не можешь противиться ей.

— Мне не по нраву такая судьба, — сказала Берта, вытерев слезы и вскинув подбородок.

— И что? — каркнула старуха Урд.

— Я останусь здесь, — сказала Берта и села, скрестив ноги. — Мне не нужна такая судьба, где руки мои будут омыты невинной кровью, а люди, которые мне дороги, станут ненавидеть и бояться меня.

— Ты… — прошипела потревоженной змеей Урд. — Кто ты такая? Даже ассы не смеют перечить нам, принимая свою судьбу и свой долг.

— Я не богиня. Я женщина, сердце мое не так сильно, как у мужчин. А потому… — Берта дерзко улыбнулась, так как человек, которому нечего терять. — Я боюсь возвращаться.

И когда старуха Урд поднялась, с перекошенным от злости лицом, юная Скульд, что вплетает в нить жизни долг и прядет будущее, звонко рассмеялась.

— Она нравится мне, — сказала Скульд и склонилась к источнику жизни и мудрости, зачерпнув в чашу воды. — Но даже ей я ничего не дам просто так. Ты пренебрегла долгом, что я спряла для тебя. И потому, я заберу самое дорогое, что дается женщине — возможность рожать сыновей. Согласна ли ты Берта, которую назовут Бесстрашной, на такое.

Берта закусила губу, взвешивая жизнь того, кого любит, и собственную сломанную судьбу. И обреченно кивнула.

— Тогда возьми. Воды источника вернут жизнь в тело. А я спряду новую нить за этим узлом на ваших судьбах.

Берта взяла. Как наибольшую драгоценность в девяти мирах, за которую она заплатила наибольшую цену, которую может заплатить женщина.

— Иди. И помни, что эту судьбу ты выбрала для себя сама, — сказала Верданди.

И снова ветер подхватил Берту, напомнив, что она всего лишь сухой лист, который носит судьба туда, куда угодно ее ветрам.

Улье в бессильной злости сжимал и разжимал кулаки.

То, от чего он так старался оградить своего кровного брата, все равно случилось. А ведь он чувствовал, что дурным закончится затея забрать ее в земли Норэгр. Чувствовал. И все же не настоял. Поверил, что сами боги послали ему фракийку. Разве что сам Локки приложил к этому свою руку.

Раненого Хальвдана и бесчувственную Берту перенесли в дом Бьерна. И сейчас фракийская рабыня зашивала и обрабатывала его рану.

Кому, как не Ульву, видевшему не раз бою подобные ранения, знать, что толку от ее повязок, как от листа подорожника.

И все же она не сдавалась. Ее движения были точными, а слова короткими. И только капли пота и краснеющие глаза напоминали, чего стоит ей держать себя в руках. Две рабыни помоложе подбрасывали поленья в очаг, и в доме скоро стало невыносимо жарко. А над огнем булькало варево Хельги жреца.

— Я убью ее собственными руками. Вырву сердце и скормлю псам, — сказал Ульв холодным, как льды во фьодах, голосом.

— Оставь эту месть богам, — устало сказал Бьерн. — Пусть они решат ее судьбу. Не опускайся до мести женщине.

— Я верю в вельву. Она упрямая, как бык. И дух ее силен. А еще она умеет жертвовать собой… Она справится, — сказал Хельги жрец. И добавил, переступив мертвую девушку-рабыню, горло которой было перерезано от уха до уха, чтобы кровью ее открыть дорогу к источнику мудрости и жизни. — Уберите жертву.

Улье и Бьерн взяли ее за руки и ноги, и потащили во двор, чтобы потом предать тело огню.

Хельги Жрец ждал. Он ждал слишком долго. Много зим миновало с тех пор, как Гуннар предрек ему славу и долгую жизнь, а еще мудрость, которой владеет только Один. Он ждал и верил, что маленькая вельва и есть та самая, кто даст ему мудрость источника. И силу его телу, что дают его воды.

Он ждал. Не сводил глаз с почти неживой Берты и все равно не заметил, как в руках ее появилась чаша с водой, чистой настолько, что казалась пустой. Взял из рук не пришедшей в сознание девушки и дал обоим по глотку. Остальное же допил сам, чувствуя, как тело его снова наполняется силой. Как исчезает боль старых шрамов и сломанных костей.

И ему уже не было дела до того, как подскочила Берта и сразу же бросилась ощупывать Хальвдана, едва открывшего глаза.

Ему не было дела до того, как он обнял ее. И она сама склонилась к его губам, чтобы поцеловать, смеясь и рыдая одновременно.

Ему не было дела. Его ждала судьба великого воина и конунга. Пусть не в этих землях. Пусть земли, которыми ему доведется править далеко на юго-востоке. И путь к ним так же труден, как пешком пройти владения Ньерда. Хельги ждал этого дня слишком долго, чтобы сдерживать радость, особенно в теле с силой молодого воина.

Он вышел во двор, хватая ртом морозный сладкий воздух ночи. И закрыл глаза, ощущая, как по жилам, словно жидкий огонь растекается сила источника Урд. — Хельги Жрец, ты разгневал меня, — звонким голосом сказала молоденькая девушка. — Каждый, кто испил из источника Урд, должен заплатить. И я не стану спрашивать, согласен ли ты платить, потому как вода его уже досталась тебе. А заплатишь ты посмертием Хельги Жрец. Сколько бы битв ты не прошел, сколь бы ни велики были твои победы, ты все равно отправишься в стылые туманы великанши, приняв смерть от единственного существа, которого будешь любить. Не оставляло сомнений, что сама Скульд предрекла в этот миг его судьбу. И Жрец похолодел.

С тех пор он не подпустит к себе женщин. Ни одна не займет места на его ложе и уж тем более в его сердце. А единственным существом, которое он будет любить, станет конь, подаренным царем далекого Золотого Города, который в Гардарики зовут Константинополь.

Инглин Олафдоттир бежала, утопая в глубоком снегу и путаясь в подоле длинного сарафана и собственном плаще.

Да, теперь она была молода и прекрасна, но в то же времени одинока и гонима собственным родом. Никто теперь не возьмет ее под защиту, едва весть о смерти Хальвдана расползется по землям Норэгр. Разве что податься к конунгу Хрерку… Да и там вряд ли дадут ей кров. Лучше исчезнуть пока все забудут о том, что она сделала. А там все наладится. Золота и серебра она взяла достаточно, чтобы прожить безбедно до конца дней.

Она поднималась в гору, спеша, словно гнались за ней полчища темных альвов. Но резко остановилась, едва не сорвавшись с высокого обрыва. Только мелкое каменное крошево осыпалось в ущелье.

Выдохнув свой испуг, Инглин развернулась. Нужно взять себя в руки, иначе сама Норэгр сожрет ее, и даже тело Инглин не найдут по весне. Успокоится. Все уже сделано и все позади. Впереди новая жизнь. И эту жизнь Инглин Олафсдаттир проживет по-другому. Лучше. Она не станет разменивать ее на любовь. В этот раз она все же станет женой конунга.

Инглин улыбнулась своим мыслям и прикрыла глаза. Так и будет.

Полная решимости, она уже сделала шаг в противоположную от обрыва сторону…

И в этот миг ее лицо, с хриплым криком ворона, обожгла боль. Когтистые лапы впились в помолодевший лик дочери ярла и полуночной всадницы.

Ей не ведомо было, что играя со смертью, рискует и сама оказаться в ее лапах. Она старалась отбиться. Отогнать ворона. Но только оступилась и, неловко взмахнув руками, полетела вниз. Эхом по ущелью прокатился крик и треск сломанных костей.

Смерть никогда не уходит одна. Будь ее бабкой Гесса по прозвищу Колдунья, она бы это знала.

Смерть всегда заберет то, что ей полагается.

ГЛАВА 34. Последняя

Розовый рассвет занимался над величественными фьордами. Это зрелище было столь же прекрасно и величественно, сколь вечно. Заливали розовым светом утренние лучи синие воды, делая их особенно прекрасными. Берта сидела на огромном валуне, нагретом солнцем, подобрав ноги и уткнувшись подбородком в колени, вертя в руках мелкий камушек.

Шумел водопад, не позволяя никому расслышать, как тяжело вздыхает молодая вельва.

Казалось бы, после всего она заслужила счастья, вырвала его зубами, подобно волчице, у великанши Хель. Но…

— Прячешься? — словно из под земли, появился Ульв Рыжий Лис. — Все тебя обыскались, а ты снова прячешься. Скажи мне Берта, что еще мучит тебя?

Берта не решалась о том говорить никому. То, что чрево ее пусто — стало ее тайной и ее болью. Именно потому она раз за разом сбегала от Хальвдана, едва он заводил разговор о том, чтобы ввести ее в свой дом женой. Как бы жарко он не любил ее чуть не каждую ночь, Берта снова и снова возвращалась в дом Бьерна. И молча, глотала горечь, накрывшись с головой шкурами. Но Ульву она могла сказать всё. Или почти всё.

— Я отдала жизнь своих сыновей за жизнь Хальвдана, — глухо сказала Берта, наблюдая за лениво выбирающимся из-за края земли солнцем.

Ульв помолчал. Сел рядом с ней и притянул ее к себе, крепко сжав в объятьях.

— Ты жалеешь? — спросил ее, уложив подбородок на ее макушку.

— Нет, — тут же ответила Берта, и правда, ни капли не жалея о том, что сделала. — Но я не посмею лишить его радости качать на коленях сыновей. Не этого он заслуживает. Род славного воина должен продолжаться и множиться. А я… Что я могу? Он возненавидит меня, едва поймет…

— А чего, по-твоему, заслуживает Хальвдан? Слоняться по деревне, как неупокоенный дух, не зная, что с тобой не так. Ты жестока к нему, вельва. Он знает о твоей сделке с норнами?

— Нет. Зачем?

— Если незачем, тогда брось его. Войди в дом мужчины женой и хозяйкой и живи своей жизнью. И дай жить ему. Перебесится и снова найдет себе жену. Будет любить ее. Приходить к ней на ложе, и она станет каждый год рожать ему сына. — Девушка вздрогнула от этих слов, и едва смогла совладать с всколыхнувшейся в душе злостью. — А ты, Берта… Ты тоже найдешь своей счастье. Свыкнешься с человеком, которого никогда не полюбишь. И твоя жизнь не будет казаться тебе такой уж пустой и несносной…

— Кому я нужна? — зло прошипела Берта.

Улье хмыкнул, щурясь и подставляя веснушчатое лицо солнцу.

— Так и быть, Берта Фракийка, я возьму тебя в жены. Но уж прости. Делить ложе с тобой не буду. Люблю, когда женщина не гремит костями, едва на нее взберешься. Берта задрала голову, возмущенно сопя. И тут же улыбнулась, поймав его насмешливый взгляд.

— Знаешь, Рыжий Ульв, я бы пошла за тебя только для того, чтобы посмотреть, как ты отказываешься от своих слов просто перед жрецами.

— Что? Лис никогда не отказывается от своих слое, Берта Фракийка! Что бы ты знала.

— Ах, так…

Эпилог

Соленый морской ветер ластился к обгорелой под жалящими лучами солнца коже. Шипели и плевались брызгами волны за бортом. Гудел сине-красный парус. Берта собственными руками вышила ворона, на трепещущем замени. И теперь он раскинул крылья, ловя дыхание Эгира, что гнал гордый и быстрый дрэкки на юг. К берегам богатой на серебро и золото Фракии.

Скрипели позади две снэкки и три дрэкки, что в этом походе тоже шли под флагом Ворона. Они достались ярлу Хальвдану от Олафа Удачливого. Он так и не набрался смелости спросить о судьбе Гессы Колдуньи и умер в своей постели с мечом в руке, чтобы пробежать по его лезвию в Вальхаллу. И только Берта знала, что ладонь его разжалась не после того, как последний вздох слетел с его губ. А ярл Олаф Удачливый отправился в Хель. Искать свою вельву, что прождала его всю жизнь. И Берта надеялась, что ему это удастся. А честь быть ярлом, как и все добро Олафа Удачливого перешли Хальвдану. Как и его корабли. Быстрый юркие снэкки и сильные дрэкки. Но не им тягаться с гордым Режущим Волны.

Берта коснулась резной головы на носу.

Как же соскучилась она по старому другу. Семь зим. Семь долгих зим она не выходила в море. Семь долгих весен и лет, что провела она на берегу Норэгр, выглядывая парус ярла Хальвдана Любимца Богов.

Семь долгих зим, что он запретил ей ходить в походы. После того одного — к берегам Бригии. Семь зим рассказывали о воительнице, что сражалась не хуже мужчины, и молва о Берте Бесстрашной катилась по берегам Норэгр… Семь долгих зим…

И вот она снова оседлала морского дракона. Чтобы, наконец, снова почувствовать этот ветер и соль на лице.

— Что маленькая вельва, готова к тому, что нас ждет? — заключил ее в объятья Ульв. И Берта откинула голову ему на плечо. Чуть улыбнулась, коснувшись сильной руки.

— Я ждала похода семь зим. Если бы еще одна, сошла бы с ума от скуки.

— И даже если набег будет на Фракию? Помнится мы славно поживились на ее берегах.

— Они подготовились, Ульв. Больше не получиться взять добычу, почти не окрасив сталь кровью. Этот поход будет не легче, чем тот, что мы совершали на Бригию.

— Берта Фракийка стала страшиться битв? — усмехнулся Хальвдан, встав рядом, глядя вперед.

Берта Фракийка… Как мало осталось в ней от фракийки, что закидывала сети в море, чтобы прокормить младших и старуху Гессу. Как мало осталось от испуганной девчушки, тощей, как старая кляча землепашца. Как мало осталось от отчаянья и безысходности в ее сердце… только память. И волосяная нить с серебряным колечком на ней. Чтобы не забыть. Чтобы не казалась та маленькая вельва кем-то другим.

— Берта Фракийка осторожна и умеет думать головой, — передразнила Берта Хальвдана, гладя вперед — туда, где небо касается моря. — К тому же ярл Хальвдан Любимец Богов должен помнить, что ее ждет дочь дома. И если она не доведет до безумия Бьерна, Анствит, Астрид и Маргрэту, и не сожжет пол селения… или не загоняет близнецов Эриксоннов, — улыбнулась Берта, вспоминая, как дочь дерется на палках с как две капли воды похожими на Эрика близнецами, что родила ему Лиз.

О! как праздновали их рождение. Эрик опустошил все запасы эля на исходе той зимы. А Рагда возилась с младенцами, как с собственными, пока Лиз отходила от родов.

— О да! Аслауг сама подобна пожару, — рассмеялся Ульв.

— Я говорил, чтобы ты оставалась дома, — рыкнул Хальвдан.

— Угу. Семь лет говорил.

— Место женщины дома возле детей.

— Место вельвы и воительницы — в битве.

Хальвдван резко выдохнул. И повернулся, наконец, к Берте лицом. И она подобралась, готовясь к очередной перепалке. Но он только усмехнулся:

— Ульв, убери руки от моей жены, пока я тебе их не оторвал. И брат хевдинга отскочил, делая вид, что испугался угрозы.

— Я все еще зла, — напомнила Берта.

— Я тоже, — обнял ее Хальвдан, коснувшись губами виска.

— Ты не имеешь права лишать меня посмертия в Золотых Чертогах, — сказала Берта, обнимая его.

— И все же не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Берта как никто понимала его. Слыша, как на поле боя поют валькирии, она раз за разом оглядывалась на Хальвдана. Но и в инеистые туманы возвращаться не хотела. Как и говорить об этом сейчас.

— Освальд и Дьерт не захотели встать под твои знамена?

Тень набежала на дорогое лицо, на котором она знала каждую черточку. И хмурая складка залегла между бровями. Берта легким касанием пальцев, ее разгладила, словно избавляя от тяжелых мыслей.

— Хельги Жрец предсказал им большую удачу в Гардарики, что за Белым морем. Они выступят через год. Под знаменами Хререка. К тому же Хельги и сам отправится в этот поход и приглядит за ними.

Берта закусила губу.

— У меня дурное предчувствие. Отговори их, когда вернемся. Хальвдан мотнул головой.

— Они оба вправе следовать своей судьбе, а не покориться моей воле. Освальду семнадцать. Я в его годы уже ходил к берегам Бригии. К тому же они неплохие воины.

Берта вздохнула, затолкав подальше скребущее чувство.

Пусть мальчики Хальвдансонны не смогли принять ее, сердце Берты все равно тревожилось за них, как если бы они были ей сыновьями.

— Я вижу землю, — выкрикнул зоркий Скафти.

И тут же убрали парус, чтобы не выдать себя раньше срока. А мужчины сели на весла, и вскипела вода за бортами от опустившихся весел.

— А что ты видишь, вельва Берта Бесстрашная? — спросил Хальвдан, щекоча дыханием шею.

— Удачу и добычу, ярл Хальвдан Любимец Богов, — улыбнулась Берта, сказав то, что говорила всегда.

И плевать, что напряли норны для них в этот раз. Главное, что они вместе. Вместе дома. Вместе на борту Режущего Волны. Вместе в бою и на супружеском ложе. И даже если удача будет не на их стороне, то вместе отправятся в Вальхаллу на восьминогом Слейпнире, чтобы сесть за стол великого и мудрого Отца Богов. Главное вместе…

Content

Елена Гуйда
СЕВЕРНЫЕ ВОЛКИ

ГЛАВА 1. Сказки старухи Гессы

ГЛАВА 2. Паломник

ГЛАВА 3. Та, что ходит в тумане

ГЛАВА 4. Хельги жрец

ГЛАВА 5. Сделка со смертью

ГЛАВА 6. Искатель удачи

ГЛАВА 7. Наследие ведьмы

ГЛАВА 8. Лагерь

ГЛАВА 9. Волк по прозвищу Лис

ГЛАВА 10. Древнее колдовство

ГЛАВА 11. Виконт де Фрюльи

ГЛАВА 12. Дары норн

ГЛАВА 13. Господь забыл меня

ГЛАВА 14. Удача Ворона

ГЛАВА 15. Волосяная нить

ГЛАВА 16. Тетушка Маргрэта

ГЛАВА 17. Последний корабль

ГЛАВА 18. Режущий волны

ГЛАВА 19. Улыбка Фрейи

ГЛАВА 20. Распятый Храм

ГЛАВА 21. Прощанье с Богом

ГЛАВА 22. Песнь валькирии

ГЛАВА 23. Святой Источник

ГЛАВА 24. Жертва древним богам

ГЛАВА 25. Выкуп

ГЛАВА 26. На север!

ГЛАВА 27. Огненнокудрая Инглин

ГЛАВА 28. Пир

ГЛАВА 29. На берегах седой Норэгр

ГЛАВА 30. Йоль

ГЛАВА 31. Полуночная наездница

ГЛАВА 32. Инеистые туманы Хель

ГЛАВА 33. Источник Урд

ГЛАВА 34. Последняя

Эпилог