Михаил Алексеевич Ланцов

Николай Хмурый. Империя очень зла!

© Ланцов М., 2020

© ООО «Издательство «Яуза», 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Николай Александрович отпил немного кофе из миниатюрной, поистине «жлобской» чашечки и уставился ничего не видящим взглядом за окно. Высокоскоростной поезд мчал его вдаль от Парижа. Несмотря на кризис и всеобщую политическую истерию, он все еще держался… а вместе с ним и его бизнес. Но легче не становилось. Вот и сейчас он пытался найти способ обойти совершенно дурацкие запреты и обеспечить взятые на себя обязательства по поставке промышленного оборудования.

В вагон-ресторан он не пошел. Шумно. А здесь было можно подумать и попытаться просчитать предстоящие переговоры. Надежды немного, но он все равно хотел попробовать. Вдруг удастся найти подход? Хотя кого он обманывал?

Тяжело вздохнув, он еще раз глотнул кофе. С разочарованием посмотрел на керамическое донце пустой чашки и с сожалением поставил ее на блюдце. И тут его взгляд зацепился за странного сотрудника железной дороги. Тот был одет в широкую накидку, явно предназначенную для другой погоды, и глаза имел натурально безумные.

– Аллах-бабах! – вдруг выкрикнул этот странный индивид. Дернул что-то. И в Николая Александровича ударил яркий свет. А потом, следом, что-то упругое… бесформенное… и очень сильное, то, что играючи вжало его в кресло до такой крайности, что, казалось, перехватило дыхание и затрещали кости…

Но ненадолго. Казалось, он пару мгновений пробыл в таком зажатом состоянии. Потом моргнул, тряхнул головой, пытаясь избавиться от этого наваждения, и оказался на неудобном деревянном сиденье в каком-то антикварном вагоне-ресторане. А перед ним – незнакомые люди в старомодной одежде, напряженно смотрящие на него с беспокойством в глазах. За окном же медленно ползли пейзажи. После порядка трехсот километров в час, с которыми летел поезд Париж – Лион, теперь казалось, что состав едва движется, подозрительно покачиваясь и опасно поскрипывая. Общую идиллию портил только лишь каменноугольный дым, «аромат» которого угадывался в воздухе…

– Avec toi tout est bien? – поинтересовалась юная особа с неподдельным участием в голосе.

Но ответить Николай Александрович не успел. Раздался очень неприятный и громкий звук, как если бы лопнула крупная металлическая деталь, и вагон стал заваливаться, падая под высокую насыпь… Все замелькало перед глазами. Перекошенные ужасом лица. Стены. Потолок. Фрагменты еды… или это была не еда? Ну вот наконец все утихло. Вокруг была темнота и какая-то гудящая, прямо-таки звенящая тишина в ушах.

«Какой у меня странный финал…» – пронеслось в голове Николая. Он только сейчас успел осознать, что там, в поезде Париж – Лион, его жизнь оборвал религиозный фанатик и убийца-психопат, хотя, вероятно, отличий в этих эпитетах, по существу, и не было. Это было так странно – лежать и думать о том, как умер. И куда он «загремел»? Это что, такой ад? Скучный. У того, кто его придумал, не было ровным счетом никакой фантазии. А если не ад, то что? И главное – почему все так по-дурацки?

Потихоньку слух восстановился, и Николай Александрович отчетливо стал слышать дыхание людей где-то рядом. Разное. Где-то неустойчивое и рваное, где-то мерное, где-то вообще сдавленные хрипы… а где-то там, за непонятным барьером, роль которого выполняли, вероятно, обломки вагона, раздавались даже крики…

А потом на него нахлынули, словно волна, словно ураган, какие-то слова, мысли и чувства, закружившие Николая в круговороте воспоминаний. Такие чужие и далекие, и такие близкие, яркие, сочные, объемные и фактурные. Они оказались настолько увлекательными и сильными, что он перестал слышать и видеть все вокруг…

Сколько это продолжалось? Он не знал. Но первое, что он увидел после возвращения в этот сон, оказался лейб-медик. Тот нагло совал ему под нос какую-то склянку с чем-то вонючим. Почему он решил, что перед ним лейб-медик? Ну так форма была характерная, да и знал он его… почему-то… Наконец, поморщившись, Николай Александрович выдавил из себя:

– Merde.

Почему по-французски? А как ему разговаривать во Франции? Ведь где произошло крушение? Да, одежда странная. И вообще непонятно, откуда все эти люди взялись. Но мало ли у него какие сбои в работе сознания из-за контузии или какой еще травмы мозга?

Кто-то что-то буркнул в сторону, и его начали куда-то укладывать. Вроде как даже на импровизированные носилки. «Этого еще не хватало!» – пронеслась в голове шальная мысль. Чувствовал он себя погано, но все тело прекрасно ощущал. А недомогание сводилось к отвратительному настроению и легкой тошноте. «Видно, сотрясение все же заработал. Не самый плохой исход. Такой близкий взрыв мог и убить. Хотя галлюцинации интересные. Когда еще такие посмотришь?» С этими мыслями Николай Александрович оттолкнул назойливые руки и попытался встать. На удивление, это получилось вполне успешно. Тем более что те самые «руки», что пытались уложить его на носилки, стали всемерно помогать подняться.

Он встал. Встряхнул головой и уставился на свежий труп человека в пяти шагах от себя. Это была женщина в годах. Доской обшивки ей пробило грудную клетку. И он ее знал… откуда-то знал… Помнил.

В нос ударил запас парного мяса, крови и нечистот, что непременно сопровождают смерть. У смерти характерный запах, и это отнюдь не цветочный букет. Стало страшно. Очень. Слишком уж странные это галлюцинации. Такие натуральные. И удивительно реалистичная картинка и запах. Он протянул руку и провел пальцами по обломку доски, подспудно отмечая, что тактильные ощущения также на очень высоком уровне.

«Так это что получается? Неужели это не сон? Неужели это реальность? – остро прозвучала в его голове мысль. – Нет… так не бывает… Бред…» Он отшатнулся от покойной. Окинул взглядом «поляну» и обалдел от того, насколько все было бестолково и неустроенно. Люди, конечно, пытались что-то делать, но не все и как-то вразнобой. Прямо иллюстрация на тему того, что анархия и самоорганизация народных масс – полный бред и безнадежная мечта экзальтированных идеалистов. Толку от их действий почти не было. А стоны раненых, заваленных обломками, хорошо были слышны.

Николай Александрович попытался взять командование на себя. Начал приказывать, но говорил на французском. Отчего люди хоть и слушали его, да понимали далеко не все. Минуты через три-четыре его это достало. Он с раздражением глянул на одного такого непонятливого. Тот заглядывал ему в рот, ловя каждое слово, но, очевидно, ничего не понимал. Посему Николай вздохнул и еще раз попытался втолковать поручение.

– Не разумею я, Ваше Императорское Величество, – наконец страдальческим голосом произнес этот мужчина.

– Императорское Величество? – невольно переспросил Николай Александрович уже по-русски. Скорее на автомате, чем осознанно. – Чего ты такое мелешь?

– Так батюшка ваш… Александр Александрович… преставился… – извиняющимся, прямо-таки дрожащим голосом сообщил собеседник.

Николай Александрович схватился за голову. Бред. Бред! БРЕД! Какой император? Что он несет?! И отца его звали не так. Да, Александр, но Анатольевич. Да и вообще… почему он в казачьей форме? Что вообще, черт побери, происходит?! А впрочем, какая разница? Император? Подчиняются? Ну и бес с ними! Сейчас главное – дело делать. А с остальным потом разберется. Поэтому, взяв себя в руки, Николай начал командовать этими людьми по-русски. И они, что удивительно, охотно подчинялись. И весь тот хаос, что окружал место железнодорожной катастрофы, в считаные минуты заменил деловитый порядок…

Часть 1

Николай Кровавый

– Хороший? Плохой? Главное – у кого ружье!

Глава 1

1889 год, 3 февраля. Санкт-Петербург

Первые минуты и даже часы после «попадания» Николай Александрович не задумывался ни о чем, кроме дела. Люди же умирали. И он не мог просто так взять и начать рефлексировать. Дурные мысли накатились позже, когда ему удалось уединиться в вагоне прибывшего из Харькова поезда. Несмотря на всю неказистость этого самого обычного состава, ему выделили прилично места. Во всяком случае, достаточно, чтобы побыть одному и подумать. Так-то по-хорошему нужно было отдыхать, но в эти часы ему было совсем не до сна.

К прибытию в Санкт-Петербург рефлексия в целом прошла. Не тот у него был характер, чтобы истерики устраивать. Да – шок. Да – полное непонимание того, как это все произошло. Ну и что? Он же не всеведущий. А в этом мире, без всяких сомнений, есть масса того, что еще долго не смогут даже предположить.

Но главное, пришло осознание – он попал. Во всех смыслах этого слова. Теперь вынужден отдуваться за милого хипстера Ники, известного также как Его Императорское Величество Николай II Александрович. Того самого, что стал главным позорищем России в XX веке, конкурируя за первое место в этом деле с Хрущевым и Горбачевым…

То есть картина «Приплыли». Ведь если по уму, то у него был только один сценарий поведения – принять сложившуюся ситуацию как данность и попытаться выжить. Хотя бы тут. Ведь, по сути, там, в скоростном поезде, идущем на Лион, погиб не он, а цесаревич. Опосредованно, конечно. Бедолагу ведь вышвырнуло из тела ворвавшимся туда инородным сознанием, которое, в свою очередь, поспешно эмигрировало из своего былого обиталища. От несчастного цесаревича остались лишь воспоминания, обрывки мыслей да кое-какие навыки. И все.

Николая Александровича немного беспокоил тот факт, что в железнодорожном крушении погиб император. Об этом событии он и слышал, и читал. В реальности этого не было. А тут вот – пожалуйста. И император, и второй его сын – Георгий, а еще младшая дочка – Ольга. Почему так? Единственным объяснением, которое придумал наш герой, стало отсутствие предопределенности. То есть заранее ничего не известно. И раз событие произошло еще раз, то и «кубики кинули» заново с совсем другим результатом.

Впрочем, иллюзий от того, что выжил и стал императором, да еще на восемь лет раньше, Николай Александрович не испытывал. И на то были очень веские причины. Он плохо знал историю эпохи и региона. Только какие-то ключевые даты или выборочные эпизоды с персоналиями. Но и этого хватало, чтобы вкупе со сведениями покойного предшественника и взрослым, зрелым и неплохо развитым умом нарисовать ужасающую картинку.

Несмотря на устоявшиеся стереотипы, из последнего «трио» императоров собственно самодержцем был только Александр II. Да, странный и непоследовательный либерал. Но правил он самостоятельно и самодержавно. Этакий просвещенный либеральный тиран.

Александр III, сменивший отца в 1881 году, к престолу совершенно не был подготовлен. Хуже того – пошел характером в мать. Из-за чего за внешним фасадом крупного, крепкого и довольно брутального мужчины скрывался рохля и подкаблучник. Страной же по факту правила его супруга – Дагмара. Насколько это вообще возможно при столь опосредованной схеме управления.

Эта маленькая, хрупкая женщина держала в своих крохотных кулачках не только яйца мужа-увальня и детей, ходящих по струнке, но и всю остальную страну. Однако ей хватало ума оставаться в тени, из-за чего создавалась иллюзия могущества личности Александра III. О том, что это совсем не так, Николай Александрович узнал, только попав сюда. Покойный Император был не страшный русский медведь, а милый плюшевый мишка, чем пользовались без всякого зазрения совести все, кому не лень. Ведь Мария Федоровна не всегда была рядом и не всегда могла надавать по рукам всяким интриганам. Что влекло за собой самые кошмарные последствия. В частности – серьезное усиление великих князей – братьев Императора.

Вот и выходило, что, вступив на престол, Николай Александрович оказывался критически стеснен властной мамой и не менее амбициозными дядями. Ситуация усугублялась еще и тем, что он сам был полноценным продуктом эпохи и окружения. От природы неглупый малый страдал от того, что его голова была забита религиозной чепухой, посеянной там Победоносцевым. А достаточно твердый характер, немало взявший от волевой мамаши, был совершенно вывихнут откровенно идиотским воспитанием и не позволял ему действовать в должной степени жестко и решительно. Особенно по отношению к близким людям.

И чем дальше, тем ситуация становилась хуже. Великие князья прирастали могуществом, Мария Федоровна ширила и укрепляла свой двор, превращая его в альтернативный центр власти. В довершение всего Николай Александрович вляпался еще и в Алису, которая только усугубила и без того мрачное положение дел. То есть с 1881 года в Российской империи начал стремительно прогрессировать кризис власти, а ее саму стали разрывать внутренние противоречия. На самом верху. Как в той басне про Лебедь, Рака и Щуку. Кто во всем этом был виновен? Прежде всего Александр II, который допустил наследование империи сыном-рохлей. У него было из кого выбирать, но он о том не думал. Завершили же «картину маслом» родители Николая II, не только распустившие великих князей, но и изуродовавшие сына бестолковым воспитанием…

И вот в это тухлое болото влетел наш герой. К счастью, не успев вляпаться в Алису. Но это помогало не сильно. Однако осознание само по себе – важное дело! Если не понимаешь, что происходит, то и разрешить этой беды не удастся. Но, несмотря на некоторый оптимизм, что делать, обновленный Николай Александрович пока не знал. Ведь за дядями стояли реальная власть, сила, деньги и вооруженные люди, верные и обязанные им. Пойди их задвинь. Мигом оливкой подавишься. О печальной судьбе Павла Петровича наш герой и до того знал и, что любопытно, почерпнул немало деталей из воспоминаний реципиента. Тот тоже о нем нередко думал, видно, неспроста. Поэтому наш герой на первых порах старался избегать резких движений. Поначалу, во всяком случае. Окружающие же эту осторожность и некоторую замкнутость принимали за последствие душевной травмы от крушения поезда и гибели родителя с братом и сестрой…

Так или иначе, время шло. Николай осматривался. Фиксировал свои наблюдения в дневник. Анализировал их. Сводил и агрегировал. Производил там подсчеты. Действовать вслепую было глупо. А адекватность сведений, что валялись в голове экзальтированного и глубоко религиозного молодого человека, доверия не вызывала.

И работал со своим ближайшим окружением. Очень плотно работал. Так, например, он смог в считаные дни потерять доверие к командиру собственного Его Императорского Величества конвоя – Шереметьеву Владимиру Алексеевичу. То есть фактически начальнику телохранителей. Что с ним было не так? Все. Так-то да, он был предан Императору, но совершенно не понимал, что творит, в силу природного скудоумия. Любитель покутить на широкую ногу и ввязаться в безумную авантюру, а потом страстно уговаривать его спасти… снова влипать… и так до бесконечности. Шумный, бестолковый и невероятно пыльный. И эту пыль он постоянно пытался метать в глаза всем подряд. Напрямую, скорее всего, не предаст. Но поставить этого кретина начальником личной охраны мог только Александр III… да и то из сострадания к бедолаге, чтобы был под рукой и можно было вовремя его одергивать, не позволяя влипать в дурацкие истории.

Поняв, что с командиром каши не сваришь, Николай Александрович постарался познакомиться поближе с младшими офицерами и нижними чинами. Выискивая среди них тех, на кого можно было положиться. Ради чего у Императора появилось новое увлечение – fun-shooting. То есть стрельба из огнестрельного оружия по разнообразным мишеням. Но не в одиночку же палить? Тем более что рядом есть всегда те, кто составит компанию. Ради чего это самое оружие начинает потихоньку накапливаться в жизненном пространстве нашего героя. Тут винтовочка, там револьверчик. Да и общение пошло…

Вот после такой очередной стрельбы Николай Александрович и принял Анатолия Федоровича Кони, ведущего расследование по факту крушения царского поезда. Тот вошел. Раскланялся. Сел на указанное ему место. И начал вещать.

Вопрос складывался из «святой троицы»: трусости, глупости и воровства. В чем это выражалось? В том, что многие служащие выполняли свои обязанности спустя рукава, «на отвяжись». Например, министр путей сообщения Константин Николаевич Посьет не только ничего не смыслил в железных дорогах, но и бравировал этим: дескать, ему не нужно вдаваться в эти совершенно лишние детали, чтобы блестяще управляться всем. То есть этот человек просто плевал на свои обязанности, воспринимая пост как лишенную всяких хлопот «кормушку», данную ему по старости за заслуги в прошлом.

Не лучше обстояли дела и с Петром Алексеевичем Черевиным, генералом, состоящим непосредственно при Императоре и отвечавшим за его безопасность в целом. Так-то он был и умным, и честным, и здравомыслящим, и даже храбрым, с опытом боев и прекрасными рекомендациями. Но имелся в нем и недостаток, а именно алкоголизм. Все знающие его люди утверждали, что хоть чуть-чуть, но он был выпивши всегда и непременно. Это не мешало Петру Алексеевичу иметь «товарный вид» и самостоятельно говорить, передвигаться, производя впечатление в целом адекватное. Но не более того. Так как это было всего лишь фасадом, укрывавшим сознание, непрерывно пребывающее в алкогольном дурмане.

Хватало и других удивительных вещей. Например, императорский поезд шел намного быстрее положенного и был серьезно перегружен. Все об этом знали и молчали. Тяжелые вагоны поставили не следом за паровозом, а посередине. И тоже – тишина, хотя очевидная же всем причастным вещь. Автоматические тормоза, каковыми оборудовали императорские вагоны, вышли из строя загодя, но это никого не смутило. Подумаешь! Тормоза? Что, из-за этого Императора задерживать? Даже кондуктора, что должен был, согласно расписанию, дежурить у ручных тормозов, и то прогнали, отправив помогать слугам по обиходу августейшей фамилии. И так далее, и тому подобное. То есть государственные служащие творили черт-те что, либо не понимая этого, либо целенаправленно злодействуя.

– Кошмар… – покачал головой Николай Александрович. – Мрак… один сплошной беспросветный мрак…

– Ваше Императорское Величество, случались и просветления… – осторожно заметил Кони. А потом поведал о выявленной им истории Сергея Юльевича Витте. Тот еще на пути в Крым нашел серьезную неисправность одного из вагонов. Довел это до сведения сервисного персонала. Но те отмахнулись, дескать, в Севастополе посмотрим. Там он им напомнил. И что вы думаете? Снова отмахнулись. Едет же, значит, и трогать вагон не стоит, а то еще возьмет и развалится. То есть классический ответ: «Не трогай то, что пока работает». Но Витте был довольно разумный человек, и его эта «отмазка» не устроила. Он пошел к Посьету. Но был вежливо послан со своими замечаниями с рекомендацией записать их на бумаге и запихнуть их себе… хм… подать по инстанции. И что же? Сергей Юльевич все записал и подал чин по чину, прекрасно понимая, что его рапорт похоронят в ворохе «лишних бумаг». И похоронили бы, если бы не трагическое крушение.

Николай Александрович слышал о Витте. Там, в XXI веке. И слухи эти были очень неоднозначные. Кто-то его хвалил. Кто-то ругал. Кто-то называл настоящим патриотом и светлой головой в области финансов в России. Кто-то клеймил предателем, шпионом и врагом народа. Подробностей этого старого «холивара» Николай Александрович не знал и знать не хотел. Не интересно было в свое время. Однако то, как повел себя Витте в ситуации с поездом, отрекомендовало его лучше всяких слов. Сразу стало понятно, кто и почему его ругал. Осознанно, во всяком случае. А то, что потом подхватили красивые лозунги широкие массы, – дело десятое…

В общем, вырисовывалась на редкость гнилая система. Но это было полбеды. Кони успел раскопать и удивительной наглости аферу, которая гармонично дополняла общую степень маразма. Дело в том, что строил Курско-Харьковско-Азовскую железную дорогу по концессии Самуил Соломонович Поляков – известный концессионер и делец Российской империи. Братья которого были видными банкирами и финансистами.

Самуил Соломонович строил очень «экономно»: шпалы укладывал редко и плохие, насыпи проводил безобразно, да и с рельсами мухлевал. Про людей и речи нет – платил мало, требовал много и постоянно обманывал. После постройки дороги стало не лучше, так как эксплуатировал он ее отвратительно. Года не прошло, как посыпался сплошной поток жалоб на злоупотребления и прочие непотребства. Дошло до того, что правительству, после серии комиссий и инспекций, порекомендовали выкупать дорогу в казну. Ибо дальше так продолжаться не могло. Вопиющий бардак! Но и тут Поляков отличился, заключив с правительством очень интересное выкупное соглашение. В нем было прописано, что Самуилу Соломоновичу и его акционерам в течение следующих шестидесяти лет правительство обязывалось ежегодно выплачивать сумму, равную среднегодовой прибыли за последние семь лет эксплуатации дороги. Любопытно? Очень. Поэтому-то Поляков и до того, держа дорогу «в черном теле», стал откровенно сходить с ума, урезая расходы до самой крайности и даже больше. Фоном же шли «малые шалости» вроде афер с углем…

– Это все? – спросил Николай Александрович, когда Кони закончил.

– Да…

– Самуил Соломонович умер и, увы, не может предстать перед судом. Поэтому я прошу вас проверить деятельность его братьев – Лазаря и Якова. Уверен, что без их деятельного участия не обошлось. Тем более что они, насколько мне известно, унаследовали все состояние покойного брата. А значит, несут всю полноту ответственности за его незавершенные дела.

– Ваше Императорское Величество, – растерялся Кони, – так не принято поступать…

– Вы знаете иной способ вскрыть этот гнойник? Если сейчас всех виновных примерно не наказать – подобные аварии будут продолжаться. И каждый новый труп окажется на нашей с вами совести. Хотим мы этого или нет. Так что берите скальпель и вскрывайте этот гнойник.

– Вы думаете, это возможно? – осторожно поинтересовался Кони.

– Не забывайте о том, что ежели в силу злого умысла, лени или головотяпства в России еще нет подходящих законов, позволяющих наказывать виновных, то всегда остаюсь я. Знаю, вам не по душе такой подход к делу. Но если мы хотим спасти многие тысячи невинных жизней, нужно довести это дело до конца, какой бы вой ни поднимали вокруг. Вы сделаете это?

– Я… я не уверен.

– Зато уверен я…

Кони ушел в странном состоянии духа. Да, дело скверное и очень громкое. Но копать дальше? Анатолий Федорович был не дурак и сообразил, что Император намекал не только на братьев Поляковых, но и на всех, кто покрывал их деятельность. Но ведь это кошмар! Ужас! Сколько уважаемых людей сядут на скамью подсудимых?! Но и какая репутация у него в случае успеха этого дела получится! И не только в России, а и в мире!

Николай Александрович же выдохнул, отпуская Кони. С великим облегчением. Потому как отложил на месяц – а может, и на два, – принятие решения по столь непростому вопросу. Несмотря на чудовищное раздражение, ему хватало выдержки не сорваться. За всеми этими людьми наверняка стоял кто-то сверху. А значит что? Правильно. Придется схлестнуться с кем-то из высших аристократов. Возможно, даже с представителями августейшей фамилии. Да чего уж там! Какое возможно? Точно совершенно. И Алексей Александрович, и Владимир Александрович вон как засуетились. Наверняка им гешефты отходили немалые.

И Посьет, и Поляковы, и прочие, несомненно, были виновны. Но они лишь вершина айсберга. Большого и опасного, от которого было несложно и апоплексический удар табуреткой заработать. Можно, конечно, все спустить на тормозах. Как оригинальный Александр III и сделал. Но это создавало прецедент, который потом сложно будет преодолеть, что в свою очередь вело к закономерному финалу с расстрелом в подвале. Патовая ситуация? Может быть. Во всяком случае, пока Николай Александрович не видел путей ее разрешения, но и не терял оптимизма…

Глава 2

1889 год, 24–27 февраля. Москва

Вот и настал день коронации, которую Николай Александрович стремился провести со всей возможной поспешностью. Его, конечно, отговаривали от столь опрометчивого решения, дескать, подожди до весны, а еще лучше до лета. Но он был непреклонен. Причин на то хватало. Начиная с ускорения формальной легализации и заканчивая большой провокацией. Как ни крути, а коронованный царь в те годы – что-то да весил в обществе. А провокация? О! Ничего хитрого в том не было. Все на виду…

Что такое коронация? Каждый скажет то, что ему ближе. Кто-то вспомнит про народные гуляния, кто-то про церковный ритуал, кто-то про пышные приемы. И все они будут не правы. Потому что коронация – это прежде всего деньги. И очень большие деньги. Поспешная особенно. И эти деньги можно освоить.

Собственно, мнения вокруг Николая Александровича разделились. Те люди, что были хоть сколь-либо здравомыслящи и смелы, пытались отговорить его от поспешной коронации, ссылаясь на то, что это очень дорого, и на то, что не сумеют наши головотяпы все толком подготовить. Александр III полтора года занимался этим вопросом, и то напряженных моментов хватало. Но были и те, кто с горящими глазами хватался за дело, предвкушая куш. Это-то нашему герою и требовалось. Тем более что нарисовались «все те же лица», то есть люди, так или иначе связанные с великими князьями – братьями Александра III. А наш герой и рад стараться. Подкидывая им бюджет и не вмешиваясь в дела. Разумеется, великие князья, как и было принято, работали не сами. У этих «товарищей» хватало подручных, таскающих им каштаны из огня с риском для собственной шкуры.

Мама, кстати, тоже держалась в стороне и наблюдала. Как кошка в засаде. Изредка навещала сына, но посматривала на него с подозрением и даже опаской. Поначалу-то она пыталась взять его в оборот, но тот постоянно выскальзывал. Раз за разом. И дело с железнодорожной катастрофой тянулось все дальше и глубже. Анатолий Федорович Кони буквально землю рыл. Не хуже крота. А теперь еще и эта странная, поспешная коронация. Она была опытным игроком, чтобы понять – сынок что-то затеял. Только что?

Так или иначе, но 24 февраля 1889 года Николай Александрович вышел из тронного зала Кремлевского дворца и направился к Успенскому собору. Небольшая прогулка по тщательно убранной брусчатке в окружении толпы людей. И вот – храм. Жаркий, душный и какой-то сальный из-за того, что в довольно компактном помещении постоянно сжигалась масса свечей и лампадного масла. Как обычно, впрочем. Эта волна духоты прямо ударила его, словно лопатой, когда он вошел внутрь. Да так, что он аж пошатнулся. Но устоял и направился дальше. Мимоходом отметив, что «выписанные» им почетные гости все-таки прибыли. Он и не надеялся, право слово. А они взяли и приехали. По правде говоря, ему и не хотелось особо их видеть. Просто решил «тыкнуть палочкой» и «позырить», зашевелятся или нет. Зашевелились. Неожиданно.

Собственно, о ком речь? О трех восточных патриархах: Александрийском, Антиохийском и Иерусалимском, которые прибыли, несмотря на возраст. А также бывшем патриархе Константинополя Иоакиме III. Почему бывшем? Потому что он был поставлен в 1878 году, сразу после победы русского оружия в очередной войне с Османской империей как последовательный сторонник России. И просидел до 1884 года. Сменивший же его в Иоаким IV был ставленником Рима и посему действовал не совсем в гармонии с российскими интересами на Балканах. Но это было бы полбеды, если бы в 1886 году его не сменил Дионисий V – ярый русофоб и туркофил, который даже в годы Русско-турецкой войны 1877–1878 годов всячески проявлял свою позицию. И так довыступался, что его чуть местные греки не растерзали, если бы не казаки, спасшие этого «кадра». Разумеется, приглашать Дионисия Николай Александрович не стал, ибо не видел в том смысла. Он враг, открытый и последовательный. Поэтому его стали подчеркнуто игнорировать. Более того, в приглашении, направленном Иоакиму III, обращались к нему, как действующему патриарху Константинополя.

Иерархи прибыли. За деньгами, ясно дело, о чем в приглашении говорилось отдельно. Но это и неважно, ибо за кадром. Главное, что для людей верующих это было очень большим, знаковым событием. Давненько на коронации православного государя не собирались все восточные патриархи знаменитой Пентархии. Так, пожалуй, бывало лишь в первые века Византии. А вот если бы приехал еще и Папа Римский – был бы вообще фурор с «косплеем» Константина I Великого или Феодосия I и тоже Великого. Папе Льву XIII приглашение было послано, но он уклонился от визита, сказавшись больным. Врал или нет – неизвестно. Но официальных представителей своих прислал с подарками и наилучшими пожеланиями…

Николай Александрович же погрузился в долгую и утомительную службу, после которой его ждало миропомазание и возложение короны. Час, долгий и мучительный час. Могли и больше, но он сразу оговорил – после аварии плохо переносит духоту, и если рухнет без сознания, это будет на совести священников со всеми вытекающими последствиями.

Но вот – финал. На него водрузили корону, перекрестили в очередной раз и отпустили с миром. Дескать, действуй-злодействуй.

Он обернулся к народу, набившемуся в собор, и вяло улыбнулся. Наконец-то эта пытка подошла к концу. Да и вид его неловкость вызывал от всех этих аляповатых атрибутов власти. Скоро XX век уже наступит, а он вырядился этаким не то клоуном, не то павлином. На голове огромная и весьма тяжелая шапка совершенно дурацкого вида, то есть большая императорская корона. В левой руке пушечное ядро с воткнутым туда крестиком – держава. В правой – декоративная булава, называемая скипетром. На груди – роскошная цепь ордена Андрея Первозванного, заливающая блеском драгоценных металлов и камней буквально «весь фасад». А на плечах мантия таких непомерных размеров, что ходить с ней без «заносителей хвоста» было крайне неудобно.

И вот эту самую мантию бросились поправлять дяди – великие князья. Чтобы сидела лучше и складки разгладить. Да так энергично ринулись, что умудрились сорвать с него цепь ордена Андрея Первозванного.

Николай Александрович не знал, что во время коронации оригинального Николая II в 1896 году произошла та же самая неприятность из-за косорукости или злого умысла того же самого великого князя. Только тот, настоящий, Коля растерялся, и орденская цепь упала к его ногам, став знаковым предзнаменованием. А наш герой успел отреагировать и подхватил украшение правой рукой. Той самой, что удерживала скипетр. Да так энергично и быстро дернул лапкой, ловя «цепочку», что засветил Алексею Александровичу скипетром по лбу, вынудив отшатнуться и упасть на попу.

Мгновение. В соборе наступила гробовая тишина. Все-таки событие неординарное. Настоящее предзнаменование!

Император же не догадался сделать ничего лучше, чем крутануть скипетром, наматывая на него орденскую цепь, и пойти вперед с самым невозмутимым видом. Дескать, так и задумывалось. Само собой, Владимир Александрович, что сорвал с него цепь, огреб ею по лицу во время наматывания на скипетр. Несильно. Но этого хватило, чтобы тот шагнул назад, оступился и упал. Николай Александрович же двигался вперед по коридору из людей и не обращался на шум и возню сзади. Было безумно интересно посмотреть, но он старался держать марку.

Пройдя по Успенскому собору, Император вышел на свежий воздух. С минуту простоял, пытаясь надышаться. И пошел в еще одно душное место – Грановитую палату, где все уже было готово для пира. А потом был бал. И танцы. Обновленный Николай Александрович не любил такие мероприятия, в отличие от оригинала. Он прекрасно понимал, что для высшего света балы были лишь предлогом, чтобы собраться, пообщаться и подыскать себе высокородную пассию на ближайшую ночь, а возможно, что и жену. Этакий массовый смотр всех всеми. Но поделать с собой ничего не мог – не нравились они ему. Так что довольную гримасу натянул на свое лицо с трудом.

И тут – спасение, настоящее спасение из очередной великосветской пытки – вошел дежурный офицер, сообщив, что случилась беда – давка и беспорядки. Казалось бы, Николай должен был расстроиться и опечалиться столь мрачными событиями. Но нет. Он с трудом сдержался, чтобы не обрадоваться. Какое уж тут веселье? И уже через полчаса он, верхом на коне, прибыл к месту трагедии. И сразу же влился в решение проблем и организацию помощи раненым. Более того, по его приказу поднялись солдаты Московского гарнизона, которым было поручено навести порядок в толпе. И, предотвратив давку, обеспечить раздачу подарков. Кроме того, армейцы стали ставить кухни, дабы накормить людей сытной и горячей едой, Бесплатно. За счет Императора. Все-таки столько стоят пусть и на легком, а морозе.

А сам монарх на крупном кирасирском коне курсировал по округе, чтобы «держать свой флаг» всюду. Само собой, не один, а в окружении всадников. Тут и бойцы лейб-конвоя были, и кое-кто из кирасиров да кавалергардов, что участвовали в коронационных торжествах.

Николай Александрович старался побывать всюду. Вот он снимает пробу с каши, которую должны раздать людям. А спустя совсем немного времени уже тащит носилки с раненым, помогая санитарам. Еще полчаса, и он несет надувное бревно… кхм… хотя нет, эта сцена из другой сказки. В общем, старался создать эффект присутствия повсюду. Так что уже к вечеру вся эта огромная толпа была уверена: Император где-то совсем рядом, он с ними, он за них. Ибо видели, а потом и пересказывали с выдуманными подробностями, доходя едва ли не до сказок о воскрешении наложением рук.

День кончился. Но наш герой не угомонился. Он начал объезжать больницы, выделенные для размещения раненых, и смотреть, как идут дела. И на следующий день продолжилась «движуха», а на третий – так и вообще – он возглавил траурное шествие, в конце которого устроил небольшой, но значимый митинг.

– Я не оставлю людей с бедами один на один! Всех пострадавших будут лечить за мой счет! А ежели потребуется, то и пенсию положу! А если погиб, то ближайшему родичу пенсия будет! – громко кричал Николай Александрович в рупор так, чтобы его услышала вся толпа.

И толпа, словно древнее чудовище, реагировала, радостно ревя. Волнами. Как какой-то рокочущий монстр. Разум если и был присущ этой химере, то очень примитивный.

Еще несколько коротких, рубленых фраз. И толпа вновь взревела. И еще. И еще. Это было так просто – говорить то, что хотят услышать люди. А потом он приказал взять под стражу московского обер-полицмейстера Александра Александровича Влавского и министра двора – Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова. Прилюдно. Публично. Ведь они отвечали за организацию торжеств. И не смогли все сделать по уму. А значит, должны ответить за свои злодеяния. О чем он толпе и сообщил. И вновь дикий, радостный рев. Только куда как громче, чем прежде. Толпа заколыхалась, заплескалась и натурально показалась чем-то живым и ужасающим.

Столетие назад такие же безумные монстры опустошили Париж во время Великой французской революции. А потом… вероятно… аналогичные создания терзали Россию, оставляя после себя только кровь и руины. Век бы их не видеть. Но они есть… и иногда образуются. А значит что? С ними нужно уметь договариваться, а еще лучше – использовать.

Наш герой знал о приемах взаимодействия с толпой только по книжкам и немало рисковал, готовясь к коронации. Импровизировал. Старался взять самые простые и самые эффективные приемы. Но у него все получилось. Неискушенная публика же. А потом, еще немного погудев, толпа рассыпалась на дискретные группы, которые расползлись в разные стороны. Все-таки хоронить всех погибших на одном кладбище было невозможно, да и глупо. А Император отправился на вокзал, к поезду, где уже все паковались, дожидаясь только его.

– Коронация сорвана, – мрачно произнесла Мария Федоровна, когда ей наконец удалось поговорить с сыном наедине.

– Напротив. Она удалась.

– Удалась?! – неподдельно удивилась вдовствующая Императрица.

– Вот что было бы, пройди она нормально? Несколько заметок в газетах. Унылые лица. И немного пустой болтовни. Мы не умеем устраивать зрелище, чтобы от восторга шатало весь город и за которым с замиранием сердца смотрела вся страна. К сожалению, ни гонок колесниц, ни гладиаторских игр, ни других острых забав. Для аристократов то не диво. А простым людям что? В общем – скука. А тут невольно они создали возможность развернуться.

– Как ты можешь так об этом говорить? Погибли люди! – наигранно возмутилась Мария Федоровна, которую, очевидно, это совершенно не трогало.

– Верно. И виновные будут наказаны, – серьезно произнес Николай Александрович. – Но оно того стоило. Ты видела толпу? Ты слышала ее рев? Прекрасное зрелище, не правда ли?

– ПРЕКРАСНОЕ?! – ошалело переспросила вдовствующая Императрица.

– Да. Ощущение, словно кормишь с руки древнее хтоническое чудовище. Или даже два. Сцилла, к ноге! Харибда, голос! А потом за ушком почешешь, и это страшное, всесокрушающее чудовище урчит, словно верная овчарка. Просто удивительно… волшебно… непередаваемо…

– Ты серьезно? – дико смотря на сына, спросила мать.

– А как еще? Первым Императором, который завел себе свору таких ручных чудовищ после перерыва почти в две тысячи лет, был Наполеон Бонапарт. И вся Европа зашаталась, едва устояв от ярости своры этих французских лягушек. И да. Сначала он пустил кровь, а потом приласкал этого побитого, скулящего монстра. Толпа ведь не ведает ни зла, ни добра. Толпа – очень примитивное животное, из каких бы гениальных людей ни состояла. Удивительная метаморфоза. Вот были профессора да академики, деятели культуры и просто образованные люди. Раз. Сбились в толпу. И вот уже зарычали, обнажив первобытное естество. И если по отдельности этих робких да застенчивых людей не стоит и опасаться, то в толпе им потребуется плотный ружейный огонь да картечь, дабы их рассеять и вновь превратить в людей. Если, конечно, у тебя хватит смелости или трусости применить оружие.

– Трусости?

– О да! Ты не знала? Самые выдающиеся примеры отваги происходят из-за приступов безнадежного, отчаянного страха, когда сознание совершенно парализуется от ужаса и перестает воспринимать угрозу трезво. Мама, крыса, загнанная в угол, невероятно опасна. Или ты этого не знала? – хмыкнув, спросил Император.

Мария Федоровна внимательно посмотрела на сына, с подозрением прищурившись. Но, не дождавшись развития темы, едва заметно фыркнула, переключаясь на смежную.

– Ты считаешь, что они виновны?

– Воронцов-Дашков и Влавский?

– Да.

– Безусловно. Кроме того, кого-то нужно скормить толпе. Почему не их?

– Потому что они положили свою жизнь служению твоему деду и отцу. Нельзя вот так взять и все перечеркнуть.

– Мама, они целенаправленно испортили мою коронацию. А тебе ли не знать, как много это значит для простых людей? Особенно в наши дни. Этот мистицизм и символизм стали совершенно невыносимы. Опийные безумцы всюду бегают и бредят своими навязчивыми идеями, смущая честный люд.

– Ты не знаешь наверняка, нарочно они так поступили или случайно.

– Ты шутишь? Мама, я это знал в Санкт-Петербурге… еще до Рождества. При том подходе, которым они вели это дело, ничего хорошего выйти попросту не могло. Если я во что-то не вмешиваюсь, не значит, что не приглядываю. Они хотели оступиться. Я дал им эту возможность. Тут же, когда я ходил по больницам, много общался с простым народом… слушал… спрашивал… уточнял… И знаешь, что все в один голос сказывают?

– Что?

– Будто бы эти мерзавцы ни черта не делали! Понимаешь? Деньги взяли, а дела не сделали! Может быть, они и отцу с дедом так же служили? Чувствуется хватка, опыт, навык. Или, скажешь, нет?

– Жениться тебе надо, – тяжело вздохнув, констатировала мать. – Найти женщину, чтобы гасила в тебе эту злобу, что проснулась после крушения поезда. Чтобы повзрослел уже наконец и о другом думал, о семье, а не об этих мелочах.

– Боюсь, что сейчас это невозможно, – холодно произнес Император, чрезвычайно раздраженный словами Марии Федоровны. Ей-то, понятно, было бы очень выгодно, чтобы сынок занялся семьей и не мешал ей править. Впрочем, очень быстро поборов свое раздражение, он поинтересовался: – Или ты кого-то мне присмотрела?

– Присмотрела. Очень достойную девушку. Дочь графа Парижского, главного претендента на французский престол – Елену Орлеанскую.

– Вот как? И зачем она мне? – со снисходительной улыбкой поинтересовался Николай.

– Что значит зачем? – опешила Мария Федоровна от такого вопроса.

– С одной стороны, она не соответствует закону Павла Петровича и Александра Павловича. Строго говоря, брак с ней является морганатическим. Но это мелочи. Царь я или не царь? Закон всегда можно изменить. Главное в другом. Что мы получаем с этого брака? Какая польза для империи и нашей семьи?

– Этот брак укрепит отношения России и Франции.

– Ты серьезно? – удивленно повел бровью Николай. – Во Франции республика. Каким образом брак с частным лицом, за которым не стоит ровным счетом ничего, укрепит отношения с Францией? Кроме того, Елена родилась в Англии, выросла там и, по сути, англичанка до мозга костей. А ее отец давно оставил французские дела, держась, по сути, интересов Великобритании. Она с отцом – изгои, потерявшие престол в силу бестолкового руководства их предков.

– Народ любит их!

– Ты сама-то веришь в этот бред? – насмешливо фыркнул Николай Александрович. – Вот корсиканское чудовище народ Франции действительно любит. Просто обожает. Восстань он из мертвых – через неделю бы вся Франция ему присягнула. Несмотря ни на что. А этих скорее игнорирует. И вся их мышиная возня с претендентами на престол никому не интересна. За ними не стоит ничего. С тем же успехом они могли провозгласить себя претендентами на престол Луны.

– У тебя есть кто-то на примете? – после долгой паузы спросила Мария Федоровна. Очень долгой. Сложно было сказать, задели ее слова сына или заставили задуматься, но с виду она лишь слегка нахмурилась.

– Если следовать строго букве закона, то у меня не такой и большой выбор. Сестры кайзера Вильгельма: Виктория и Маргарита. Только какой смысл в браке с ними? Улучшит ли он отношения между нашими странами? Не думаю. Германия рвется к гегемонии в Европе, и тяжелая война с ней в конечном счете неизбежна. Да и каких-то реальных, материальных выгод этот брак не несет и принести не может. Великобритания выпадает, так как у королевы Виктории все дочери заметно старше меня и давно замужем. Да и гемофилия в той крови гуляет. Дешевые портовые шлюхи и то безопаснее, чем связь с этими особами.

– Выбирай выражения! – вскинулась Мария Федоровна.

– Тебя так смущает правда?

– Это… это…

– Это простая и обыденная правда. К сожалению, потомство королевы Виктории – проклято. И гемофилия, и слабоумие, и слепота… чего там только нет. У них проблемы, как у Габсбургов. Доигрались с близкородственными браками. Но не суть. Мы отвлеклись. Кто у нас дальше? Бельгия? Да, у Леопольда есть младшая дочь – Клементина. Вполне возможный вариант, но у нее конфликт с отцом из-за того, что Леопольд не дозволяет ей морганатический брак с Виктором Бонапартом. Учитывая, что старшие дочери взбунтовались против своего отца, – весьма ненадежное дело. Вот. Кто еще? Испания, Нидерланды и Швеция выпадают – принцесс или нет, или подходящих не наблюдается. Дания – близкие родственники, да и проку никакого.

– Никакого проку? – удивилась Мария Федоровна.

– Мам, ты только не обижайся. Скажи честно, что выиграла Россия от того, что цесаревич взял тебя в жены? Денег ей добавилось? Земли? Заводов? Или, может, какой-то союз важный удалось укрепить?

– А разве союз не стал основой этого брака?

– Союз против кого? Против Германии. И выгоден он был в те годы только Дании. Россия же до того, как Бисмарк предал ее в 1878 году, держалась дружбы и союза с ней. Россия была нужна Дании для защиты от немцев, а Дания России – для защиты от англичан, с которыми мы традиционно были не в ладах. А теперь, положа руку на сердце, скажи, кого бы выбрала Дания, начнись война между Россией и Великобританией? Только честно.

– Точно на это ответить нельзя.

– Можно, мама. Можно. И ты прекрасно знаешь, что Дания предала бы интересы России без всяких сомнений. Ибо английский флот сильнее русского. Вошел бы в проливы и закрыл их от нас, совершенно обезопасив Данию от русских штыков.

– Допустим… – нехотя согласилась Мария Федоровна.

– Какие еще претенденты?

– Черногория.

– На кой бес нам эти «тридцать три квадратных метра головной боли»?

– Чего, прости?

– Черногория – это ничто. Крохотный клочок земли, лишенный каких-либо ресурсов. Брак с черногорской принцессой станет дырой в бюджете и кандалами на ногах. Им выгодно, нам обуза. Аналогично обстоит дело с Сербией, Румынией и Болгарией, будь у них даже подходящие девицы. В Греции еще хуже – близкие родственники, – произнес Николай Александрович и, тяжело вздохнув, подытожил: – Вот так и выходит, что, следуя закону предков, мне нельзя жениться, ибо не на ком.

– Остаются еще германские княжества.

– Нет, не остаются. Они не являются самостоятельными правителями. После 1871 года, во всяком случае. Брак с девицами их домов суть то же самое, что брак моего деда с Долгоруковой. – Дагмара от этого упоминания вздрогнула, как от оплеухи. Ведь княжна Долгорукова была любовницей Александра II и чуть не стала Императрицей, оттесняя от престолонаследия будущего Александра III – супруга Марии Федоровны. Больная для нее тема. Очень. – Да и толку России от этих браков? Пустая возня. Нужно менять закон или вовсе его отменять, ибо в нынешнем виде он совершенно не пригоден к делу.

– И как же ты его хочешь менять?

– Пока не решил. Однозначно только одно – браки членов августейшей фамилии должны приносить пользу империи. Реальную, ощутимую, материальную пользу. Землю, деньги, заводы… хоть что-то. Либо улучшать кровь.

– Улучшать кровь?

– Да, мама. Улучшать. Или ты думаешь, что близкородственные браки, которыми развлекаются веками все аристократы в Европе, не ведут к вырождению наших домов? Пять колен, мама. Пять колен должно быть между будущим мужем и женой, чтобы не накапливался негативный эффект. И не плодились хворые телом или душой более обычного. Поэтому время от времени надобно выбирать в невесты девушек породистых не по происхождению, а по экстерьеру или личным качествам. Ведь наследники берут свой облик и таланты не только от отца, но и от матери. Вспомни супругу Павла Петровича. Она была настоящим гренадером по росту и размаху плеч. Сам же Павел – деятельный малыш. Какими стали их дети? Вот! – назидательно поднял он палец. – С умом, талантами и характером то же самое, что и с внешностью. Берешь в жены забитую, безвольную серую мышку и имеешь все шансы получить таких же детей. А удержат они власть? Смогут ли сохранить династию? Ой сомневаюсь.

– Ты говоришь страшные вещи, сынок, – очень тихо произнесла Мария Федоровна.

– Правда всегда страшна и никому не интересна. Но если ты не хочешь, чтобы твоих внуков революционеры расстреляли в каком-нибудь грязном подвале, – тебе стоит над ней подумать.

– Почему в подвале?

– А тебе больше по душе гильотинирование при большом скоплении народа? Чтобы толпы черни потом веселились, нацепив отрубленные головы на палки и потрясая ими на потеху окружающим? Не забудь бунтовщикам об этом сообщить, а то еще перепутают.

– Сынок!

– Ты забыла судьбу Марии-Антуанетты? Ты забыла о том, какой кровью была залита вся так любимая тобой Франция? Ты забыла о том, что высокородных дам революционеры сначала коллективно насиловали, а потом раздирали на части и бегали по улицам с кусками их тел и органов? И это – просвещенная Франция! А у нас – Россия, в которой, как известно, бунты славны безжалостностью и беспощадностью.

– Ты очень сильно изменился, – покачав головой, произнесла вдовствующая Императрица. – Очень…

– Считай, что там, в поезде, меня уронили, и я наконец вылупился из яйца. Слишком прочная скорлупа. Без посторонней помощи не выбраться было.

– Ты полагаешь, что так ведут себя цыплята? – горько усмехнулась Дагмара.

– Из яиц не только они вылупляются. Или ты забыла, кто изображен на гербе Романовых? Грифон, мама. Грифон. Это чудовище с мощным клювом, сильными крыльями и могучими лапами, полными стальных когтей. Рядом с ним никто не может быть в безопасности… кроме матери. – Мария Федоровна вопросительно выгнула бровь, задавая молчаливый вопрос. Николай Александрович же улыбнулся, но развивать эту тему не стал. Сказано и так достаточно…

Глава 3

1889 год, 8 марта. Санкт-Петербург

Когда Николай Александрович вернулся в столицу, она напоминала растревоженный улей. Все обсуждали коронацию и громкие аресты. Аресты! Настоящие! Целый министр и глава полиции Москвы взяты под стражу! Невиданно! Неслыханно! Невероятно! На фоне этих новостей даже «дело железнодорожников» отошло на второй план, став не таким острым и злободневным. Ведь там никого не задерживали – все фигуранты находились на свободе.

Кто-то Императора ругал, дескать, не ценит уважаемых людей. Кто-то хвалил, восторгаясь тем, что наконец-то пришел тот, кто разгонит ворье и наведет настоящий порядок. Кто-то дрожал как осиновый лист, опасаясь привлечь к себе внимание. Большинство же были просто шокированы и возбуждены, увлеченно обсуждая эту тему. В этот вопрос погрузилась буквально вся страна – от мала до велика. И студенты, и солдаты, и профессора, и генералы. Невиданный прежде скандал приковал внимание каждого. Но, как и водится при таких перегревах, накал быстро стал спадать. Сенсация ведь товар скоропортящийся…

А тем временем Николай Александрович готовился для следующего удара по своим недругам. Главное – опережать и удерживать стратегическую инициативу. То есть управлять сценарием происходящего, а не выжидать.

Ожидаемый провал коронации был обставлен публичным кризисом и скандалом. Крайне неудобным для оппонентов Императора. И они, безусловно, пытались придумать, как его разрешить малой кровью. Ну и само собой, готовились к возможному повторению выходки «буйного самодержца». Но он не собирался повторять. Он стремился удивлять. Поэтому и заявился в гости к великому князю Алексею Александровичу прямо на заседание Морского ведомства, которое тот возглавлял. Нагрянув стремительно и внезапно. Без предупреждения. Как и полагается проводить проверки, ибо те, о которых сообщают загодя, толку обычно не приносят. Бестолковая возня. Сначала одни энергично «возводят потемкинские деревни», а потом другие с умным видом осматривают их и делают вид, что что-то там действительно проверяют. Цирк, да и только. Настоящая проверка должна быть резкой и внезапной, как понос.

Великий князь Алексей Александрович формально был заслуженной, почти героической фигурой. С десяти лет в море. Много путешествовал. Побывал даже в кораблекрушении, где не струсил и повел себя достойно. И даже военные заслуги имел во время войны 1877–1878 годов.

На первый взгляд – идеальный кандидат, прекрасно подходящий стареющему Константину Николаевичу на замену. Но при ближайшем рассмотрении всякий энтузиазм в отношении великого князя пропадал совершенно.

Да, много бывал в море. Но ходил он на парусных судах и, в сущности, парадным офицером, от которого ничего толком не требовали и делать не заставляли. Из-за чего его скорее можно было назвать любителем морского туризма, чем моряком. Хуже того – в современном железном флоте ничего не смыслил и разобраться не спешил. А тот боевой опыт, что он получил, был не военно-морской, а скорее относился к понтонной команде. Полезный, безусловно. Но к делу, ему порученному, не имеющий никакого отношения. Да и все, кто его знал, утверждали – человеком Алексей Александрович был сугубо штатским в самой безнадежной крайности. Все вокруг были абсолютно убеждены – одна лишь мысль провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку.

Усугубляло ситуацию то, что Алексей Александрович был безнадежным бабником, спускавшим на своих любовниц целые состояния. А деньги имели свойство заканчиваться. Вот великий князь и наведывался изредка в Санкт-Петербург, дабы пополнить свои запасы финансов. Появится. Пройдется по обязанным людям. Соберет «подарки». И обратно к месту постоянного проживания – за границу, бухать, гулять и вести красивый образ жизни самым безудержным образом.

В ведомстве, что ему поручили, творился натуральный бардак. А делами всеми заправляли почитатели гешефтов не хуже Полякова. То есть ладно бы генерал-адмирал воровал. Черт бы с ним. Это неизбежное зло. Нет. Этот мерзавец умудрялся и дело похерить, ему доверенное.

Все было настолько мрачно и беспросветно, что Император даже невольно стал подумывать о происках иностранных разведок. Тех же англичан или немцев. Но, подумав, отказался от этой идеи. С этим балбесом и врагов не надо. Сам все испортит без лишней помощи.

Почему Николай Александровича выбрал именно генерал-адмирала? Потому что он был самым уязвимым из четверки братьев покойного Александра III. Прежде всего тем, что Константин Николаевич Посьет, один из главных фигурантов «дела железнодорожников», был всецело его человеком, перейдя из «моряков». А значит, по мере муссирования расследования Кони генерал-адмирал неоднократно фигурировал в светских сплетнях в самом разном виде. В том числе и весьма нелицеприятном, ибо его похождения не были секретом ни для кого.

Ну вот и заветная дверь. Заседание только началось. Николай Александрович глубоко вдохнул, выдохнул и, энергично толкнув створки, вошел.

– Добрый день, господа. Надеюсь, мое присутствие не помешает?

– Ваше Императорское Величество? – удивленно произнес управляющий по Морскому министерству Николай Матвеевич Чихачев. Человек деятельный, энергичный и инициативный, но скорее по вопросам коммерческого характера, чем военно-морского. Что, впрочем, ему нисколько не мешало в карьерном продвижении по этому водоплавающему ведомству. Скорее, напротив.

– Проходил мимо, подумал, дай зайду. Признаться, стало интересно послушать разговоры умных людей о кораблях. Они ведь в наши дни – хай-тек, как говорят американцы, так как идут на острие научно-технического прогресса. Гордость и достояние любой державы. Но вы продолжайте, постараюсь вас не отвлекать, – произнес наш герой и скромно сел прямо напротив Алексея Александровича.

Николай Александрович не был военным моряком там, в XXI веке, до вселения в тело цесаревича. Но с этой темой сталкивался много и обильно. Брат у него был к этому вопросу всецело причастен, будучи настоящим фанатом не только флота, но и военно-морской истории и всего, что с этим связано. Как соберутся, так он на уши и присаживался. И хорошо рассказывал, интересно, посему сидел там твердо и уверенно. Наш же герой, не понаслышке знакомый с промышленным производством и серьезным, крупным бизнесом, мог оценить массу деталей, непонятных брату. Так что хоть формально он и не был причастен к теме, но вполне мог «забраться на броневичок» и прочесть очень достойную лекцию на многие общие вопросы, связанные как с военным судостроением, так и собственно военным делом на море. Больше, правда, ориентируясь на Первую и Вторую мировые войны, но и про ранний период «пароходов» ему было что сказать.

И вот началось заседание. Формально-то продолжилось, но присутствие Императора резко поменяло его характер и формат. Изначально-то что задумывал Николай Александрович. Послушать. Посмотреть. Сделать заметки. Да натравить на «любимого дядюшку» Кони. Не прямо. А на его людей, выбивая из-под ног почву, деньги и реальную власть. Однако с каждой минутой этого заседания Императора все сильнее и сильнее выводили из себя. Слушать ЭТО было просто невыносимо.

Эти удальцы догадались морочить голову через обильное употребление специфической терминологии. Но братец постарался, и Николай Александрович прекрасно понимал «иноземную речь» этих господ. И то, что скрывалось за их словесами. Больше всего Императора разозлил местный авторитет – полковник по Адмиралтейству Обручев. Тот красиво и увлеченно вещал о великой пользе для России от сооружения военно-морской базы в Либаве, прямо на границе с Германской империей.

Брат начальника Генерального штаба Николая Николаевича Обручева мог себе это позволить. Император – нет. Ибо слышал лишь бравурный лепет. Да, у Николая Александровича было знание сценария Первой и Второй мировых войн. Из-за чего кому-то его суждения покажутся предвзятыми. Но и тех сведений, которые имелись у местных обитателей, было достаточно для признания идеи создания главной военно-морской базы в Либаве полным бредом. Феерическим. И если не предательством, то лучшим способом освоить огромный бюджет на строительстве без всякой пользы для державы. В военном плане, во всяком случае.

Полноценная военно-морская база – это не причал, куда кораблики швартуются. Это мощная инфраструктура со складами и ремонтно-восстановительными мощностями, которые требуют серьезнейшего тоннажа регулярных поставок. То есть, даже если накрутить там мощную крепость, толку с этого не будет. Без постоянной и живой связи с остальной державой такой порт просто парализует. А потому ставить его на границе с Германией феерический бред. Торговый порт – да, там был нужен. Но никак не военный, а если и военный, то максимум – опорная передовая база и не более.

В общем, очевидные вещи. Даже людям, далеким от этой темы. Поэтому, очень скоро не выдержав, Император стал задавать вопросы. Без агрессии. Без напора. Просто очень неудобные и точные. И полковник посыпался. Быстро-быстро. Потому что не знал, что отвечать. Поначалу-то он пытался убеждать Николая Александровича в своей правоте. Но вскоре «поплыл» и попытался «соскочить», «переведя стрелки». Его постарались поддержать и прикрыть товарищи. Император стал задавать вопросы уже им. И пошло-поехало. Увлекся. Алексей Александрович же все это время по большей степени молчал и, тяжело пыхтя, наблюдал за происходящим. Аккурат до того момента, как раздраженный племянник не соизволил обратить на него внимание и не стал мучить уже его.

Прекрасно понимая, что начальник Морского ведомства не обязан владеть всеми деталями, Николай Александрович мучил дядю на общие темы. Как, да что, да почему. И тот «плыл» хуже, чем полковник Обручев, и вел себя как бестолковый студент на экзамене. Почему бестолковый? Потому что толковый, даже если не знает чего-то, старается домыслить или в крайнем случае придумать, предположить. Во всяком случае, пытается. Хотя бы даже и через ответ на другой вопрос, дескать, не так понял. А тут – красное лицо, обильная испарина и чуть ли не паника в глазах. Детский садик, в общем.

– Медика! Срочно позвать медика! – рявкнул во всю глотку Император, резко прерывая заседание.

– Изволите послать за лейб-медиком? – осведомился дежурный офицер, влетевший на крики в зал.

– Нет! Любого! И скорее!

– Слушаюсь! – козырнул офицер и, щелкнув каблуками, вышел вон. А спустя минут десять напряженной тишины в помещение вбежал запыхавшийся врач с встревоженным лицом.

– Ваше Императорское Величество, – поклонился он. – Вам плохо?

– Не мне. Моему дяде, генерал-адмиралу Русского Императорского флота сделалось дурно. Полагаю, ему надлежит немедленно приступить к лечению и отдыху при особом питании.

– Ох… – выдохнул врач.

– Анамнез, – меж тем продолжил Император, – вызывает подозрение на фимоз головного мозга, вызванный ожирением совести.

– Что, простите? – переспросил врач с совершенно непередаваемым выражением лица.

– Фимоз головного мозга, – повторил Император. – Насколько мне известно, при подозрении на такое заболевание рекомендуется изолировать больного от окружения, дабы не способствовать нервическим расстройствам. И особое внимание уделять рациону из овсянки и чистой родниковой воды, да и то – в небольших количествах.

– Вы полагаете? – с трудом сдерживая улыбку, переспросил врач.

– Во всяком случае, хуже не будет, – пожав плечами, произнес Император. – Так что, доктор, вся надежда на вас. Вручаю вам жизнь и здоровье моего любимого дядюшки. И проследите, чтобы все было исполнено надлежащим образом…

Не прошло и четверти часа, как генерал-адмирал с красным как помидор лицом отправился в свой дворец с запретом его покидать до окончания лечения. Диету, разумеется, соблюдать он не станет. Но это и не требовалось. Как оказалось, уже вечером о диагнозе великого князя знал весь Санкт-Петербург…

Новый скандал. Новая сенсация. И вновь Император в центре внимания. И вновь удар по столь высоко сидящему сановнику. Да какой! К концу третьего дня от события вся страна уже смаковала новый диагноз генерал-адмирала и его прегрешения реальные и мнимые. Поэтому мало кто обратил внимание на небольшое, но очень важное событие, что произошло в тот же день в Санкт-Петербурге. А именно утверждение Императорского комиссариата государственного контроля, во главе которого встал Победоносцев. Само собой, покинув пост обер-прокурора Святейшего Синода.

Константин Петрович был знаковым человеком эпохи. Будучи наравне с Михаилом Катковым, серым кардиналом правительства Александра III, стоял всецело за контрреформы его предшественника. Воспитатель и усопшего монарха, и новоиспеченного. Помимо управления «государственным православием», он играл ведущую роль в определении политики в области народного просвещения, национального вопроса, а также внешней политики. Именно он и был автором приснопамятного закона «о кухаркиных детях». Именно он стоял за разжиганием антисемитизма в России до совершенно удивительных высот, когда империя могла похвастаться сомнительным превосходством в первенстве по погромам и прочим мерзким делишкам. Что в конечном счете и определило самое деятельное участие этого этноса в подрывной, революционной деятельности.

В общем, кадр колоритный и, без всякого сомнения, удивительной разрушительной силы. Такого на пушечный выстрел к труду созидательному было нельзя допускать. Несмотря на красивые речи. При этом он не являлся врагом России, как и мерзавцем, что подобно Посьету или Алексею Александровичу манкировали своими обязанностями. Нет. Он был абсолютно убежден в том, что поступает правильно… и потому злодействовал самозабвенно, энергично и с энтузиазмом. Наломав к 1889 году уже немало дров.

Вот Император и решил воспользоваться гением этого природного злодея. Пусть проверяет работу других. И докладывает лично ему. И подчиняется лично ему. Он, конечно, оказался не в восторге от нового дела…

– Константин Петрович, вы поймите, мне просто больше некому доверить это дело. Ибо либо трусы, либо балбесы, либо и то, и другое одновременно. Вы же не хуже меня понимаете – беда пришла в Россию. Падение нравов отразилось на всем вокруг. И прежде всего на делах. Отсутствие крепкой веры в сердце ведет к самым мрачным мерзостям. Кому, как не вам, доверить это? Никто больше не справится.

Победоносцев промолчал, борясь с эмоциями. Обида из-за снятия с должности по церковному ведомству была сильна.

– Подумайте, Константин Петрович, – меж тем продолжал Император. – Я вас не неволю и не тороплю. Нет так нет. Бросите меня в столь тяжелые дни, посчитав недостойным дело, что я вам доверить хочу? Так и пусть. Не обижусь. Ибо понимаю… все понимаю… А теперь ступайте. Возьмите назначение и ступайте. Не примете – так и сожгите…

Победоносцев ушел. А уже утром следующего дня вышел на работу. В новом статусе. И принялся сразу же за Морское ведомство, как Император и просил. Именно просил, сетуя на то, что дела там запущены до совершеннейшего запустения, а осатаневший от своей безнаказанности Алексей Александрович спускает броненосцы на своих баб. Образно говоря. В формате стоимости.

Был ли уверен Николай Александрович в том, что этот гений реакции сможет разобраться в хитросплетениях Морского ведомства? Нет. Он вообще не сильно надеялся на то, что Победоносцев справится. Полагая, что Кони в принципе нужен кто-то для конкуренции. А именно его он хотел натравить на ведомство следом. А Константин Петрович? Он был предельно опасен для Императора из-за своих убеждений и веса в обществе. Его требовалось как можно скорее куда-нибудь утилизировать. Вот Николай Александрович и решил столкнуть этого экзальтированного психа с врагами Императора. Погибнет? Не беда. А хоть немного пожует супостатов – польза великая. Главное же, что в этой борьбе просядет и его общественный статус, растеряется и его общественный вес.

Понимал ли это сам Победоносцев? Неизвестно. Но Морское ведомство застонало в голос от того, с какой отчаянной яростью на него напрыгнул этот проверяющий…

Глава 4

1889 год, 12 марта. Санкт-Петербург

Фактический домашний арест великого князя, да еще в такой оскорбительной форме, взбудоражил не только всю общественность России. Нет. Прежде всего он растревожил августейшую фамилию, которая настояла на скорейшем семейном совете…

Николай Александрович вошел в помещение последним и едва не присвистнул. Здесь были все. Вообще все. Кроме совсем уж детей. Прибыли даже те родственники, что постоянно проживали за границей. Неслыханное дело! Разве что Алексей Александрович не мог присутствовать из-за домашнего ареста, от которого его никто не освобождал.

В общем, прошел Император в помещение. Сел удобнее. То есть так, чтобы никто сзади не подошел. И началось…

Буквально каждый считал своим долгом донести до Императора, что это позор, что нельзя вот так взять и посадить под домашний арест члена августейшей фамилии, да еще столь мерзко публично оскорбив. И по кругу. И заново. Дескать, теперь не отмыться перед обществом. Теперь о членах фамилии будут думать черт знает что!

– А что, – наконец произнес Николай Александрович, – когда член августейшей фамилии открыто гуляет по всей Европе со шлюхами, спуская на них огромные деньги, это не позор? Не позор, когда великий князь устраивает пьяные дебошы в публичных местах?

– Это не то! – воскликнул великий князь Сергей Александрович.

– ЭТО ТО! – рявкнул Император, заставив всех удивленно замолчать. Тихий, милый и застенчивый Ники «подал голос», да так, что завибрировали окна от этого выкрика. – Совершенно неприемлемое поведение дядюшки поставило под сомнение наше благородство, оно словно говорило обывателям – вон, смотрите, какие эти августейшие особы. Что твой пьяный матрос, вернувшийся из дальнего плавания. И мужчины, и дамы. Все. Из-за выходок нашего горячо любимого дядюшки все вокруг считают нас ничтожествами! Все, включая многих дворян, что честно пытаются служить империи, а не кутят по ресторанам, борделям да театрам в безудержном празднике жизни. Какой пример окружающим показывает Алексей Александрович? Пьянствуй, блядствуй и воруй у своих?

– Сынок! – воскликнула вдовствующая Императрица. – Что ты такое говоришь?!

– Причесанную и адаптированную версию, чтобы не поранить тонкую душевную организацию. Про дядю же нашего Алексея Александровича люди такое говорят, что и пересказывать тошно. Его поведение – позор! Настоящий позор! Или вы скажете, что о британском королевском доме говорят что-то подобное? Многие члены их фамилии себе такое позволяют?

– И все равно, – хмуро произнес Владимир Александрович, – нельзя было с ним так поступать. Это урон чести! Несмываемый!

– Дядя, вы хотите утонуть?

– Что?

– Алексей Александрович жил на средства Морского ведомства во Франции широко и богато. А чтобы деньги добывать, в Морском ведомстве развел ворье, которое лишало корабли наши должного содержания. Вот и представьте, дядя. Пошли бы вы на таком корабле по Финскому заливу. А он возьми, да и утони, ибо не имел надлежащего ухода, выучка же экипажа под стать слугам или официантам, умело полирующим блестящие поверхности. Вот я и спрашиваю, дядя, вы хотите утонуть? Или предпочитаете не плавать на российских кораблях?

Владимир Александрович ничего не ответил, нахмурившись. Император же продолжил:

– Почему при Константине Николаевиче этого не было? Почему он себе не позволял таких выходок? Что помешало ему воровать столь чудовищными объемами у своих? Да, человек слаб, дядя. Любой. Каждый из нас. И слабость можно простить. Однако не стоит путать слабость с преступной распущенностью, которая вредит всем нам…

Благодаря этому спичу разговор резко сменил свой формат. Настолько, что Николай Александрович в дальнейшем практически в нем не участвовал, лишь время от времени делая острые и очень болезненные уколы своими вопросами и ремарками. Основной же диспут завязался между Константином и Михаилом Николаевичем, с одной стороны, и Владимиром Александровичем – с другой, подпираемым своими сторонниками.

Тут нужно пояснить, что и Константин Николаевич, и Михаил были с детьми Александра II если не на ножах, но в весьма напряженных отношениях. Ведь после того, как Александр III взошел на престол, их серьезно подвинули. А в 1886 году, после принятия закона об императорской фамилии, так еще и по потомству их ударили.

Константин Николаевич, к примеру, был в 1881 году отстранен от руководства Морским ведомством. Весьма недурным, надо сказать, руководством. И отправлен в бессрочную отставку. Михаил Николаевич же был снят с должности наместника на Кавказе и вроде как повышен до председателя Государственного совета. Но там, на Кавказе, у него были и реальная власть, и свои люди, и большие финансовые поступления. А здесь, в Санкт-Петербурге, он превратился в парадного генерала, который был буквально повязан по рукам и ногам. Так что им хотелось бы многое вернуть. И этот намек Императора они прекрасно поняли.

Единственным сыном Николая I, который буйствовал и отчаянно отстаивал невиновность Алексея Александровича, был Николай Николаевич. Да и то он так действовал только потому, что имел очень близкое положение. Ведь в 1882 году Александр III наложил арест на имущество этого великого князя из-за того, что тот вел слишком расточительный образ жизни. Гулял, пил и по бабам лазил без всяких тормозов и ограничений.

Официальной причиной столь дикого поведения была злокачественная опухоль десны, давшая метастазы в головной мозг. Но, зная нравы великих князей, Николай Александрович сильно сомневался в этом. Да, опухоль десны вполне могла иметь место. Но она вряд ли была виной такому вызывающему поведению… Особенно если знать одну любопытную деталь. В конце войны 1877–1878 годов Александр II не позволил брату занять Константинополь. А ведь его уже никто не защищал и достаточно было только войти. Остановил в Сан-Стефано экстренной телеграммой. Вот Николай Николаевич с тех пор и в депрессии. Ведь ему обломили совершенно невероятный триумф – освобождение Константинополя, одного из трех наиболее значимых христианских городов, – из векового плена магометан. С тех печальных дней Николай Николаевич и пошел вразнос, словно с цепи сорвавшись. И закономерное наказание в 1882 году принял как новое желание его унизить и оскорбить. Поэтому, углядев в Алексее Александровиче собрата по несчастью, бросился с яростью его защищать. Как самого себя.

Так и сидели.

Николаевичи с Александровичами увлеченно ругались, стараясь не скатываться к откровенному мату. Император и его мама больше наблюдали за этим цирком. А остальные члены августейшей фамилии разделились между полюсами. Среди Александровичей только у Владимира были дети, но мало. А вот у Николаевичей потомства хватало. Из-за чего их сторона выглядела более значимой.

Однако такое положение дел не вводило Императора в чувство блаженных иллюзий. Он прекрасно знал, что за Александровичами стоит как минимум львиная доля флота, гвардия и столичный военный округ. Благодаря прикормленным людям, обязанным им карьерой и положением, связывающим свое будущее с этими великими князьями. То есть, несмотря на малочисленность, реальная власть была за ними, во всяком случае, в столице.

Поэтому-то Император сам и не стал с ними особенно собачиться, позволив заслуженным, но серьезно ослабленным в политическом плане старикам отчитывать дураков-племянников. Внемлют? Нет. Без всякого сомнения. Но Николаю это и не требовалось. Он вел другую игру. Из-за чего Мария Федоровна бросала на сына задумчивые, подозрительные взгляды. Она, очевидно, не понимала цель всей этой буффонады…

Глава 5

1889 год, 14 марта. Санкт-Петербург

Семейный совет закончился ничем. Августейшие особы не сумели договориться. Скорее окрысились друг на друга. Чего, среди прочего, Император и добивался.

А так как никакого единого мнения по провинившемуся генерал-адмиралу составить не удалось, Николай Александрович начал действовать самостоятельно. По своему усмотрению. То есть 13 марта 1889 года был подписан указ об отстранении великого князя Алексея Александровича от всех должностей и снятия со всех постов по состоянию здоровья. Более того, ему надлежало пройти комплексное обследование у ведущих медицинских светил, которых требовалось пригласить в Российскую империю. Когда-нибудь. А до того он садился безвыездно в своем дворце на набережной Мойки, придерживаясь строгой «лечебной диеты» и предельно суровой изоляции. Ни гостей принимать, ни письмами обмениваться ему не разрешалось. Сиди, жри овсянку на воде да читай книжки. И ни на йоту больше. Более того, дам нетяжелого поведения туда также не пускали, а слуг женского пола заменили мужчинами, утвердив для великого князя строгое воздержание.

Суровое наказание для человека, который привык жить весело, пышно, безудержно и ни в чем себе не отказывать. Очень суровое. Даже смертная казнь и то была бы гуманнее. Но Николай Александрович сделал то, что сделал, не просто так. Опальный генерал-адмирал должен был выполнять роль «красной тряпки» в предстоящей комбинации.

А чтобы все еще сильнее усугубить, он поставил новым командующим Морского ведомства великого князя Константина Николаевича. Своего двоюродного деда, который и руководил военными моряками с 1853 по 1881 год. В самый сложный и ответственный момент истории. Фактически именно Константин Николаевич и стоял у истоков русского парового флота. Конечно, и до него тоже ходили пароходы под Андреевским флагом, но их было очень мало. Он в кратчайшие сроки модернизировал имеющиеся линейные корабли и фрегаты в парусно-винтовые «посудины». А потом, с началом броненосной лихорадки в 1860-е годы, занялся этим новым и перспективным направлением. А так как промышленность в России в те годы была на организационном и технологическом уровне XVII века, то ему, по сути, пришлось с нуля создавать целый комплекс судостроительных предприятий, без которых строительство броненосного современного флота было бы невозможно. И знаменитый рывок империи в 1880–1890-е по военному судостроению – всецело его заслуга.

В 1881 году его уволили и за минувшие годы многих его ставленников уже подвинули. Однако не всех. Да и подвинутых можно вернуть. Кроме того, связи с промышленными и инженерно-техническими кругами у него оставались. Конечно, тот же Путилов Николай Иванович, звезду которого зажег Константин Николаевич, уже умер. Но хватало и других деятелей, общение с которыми у бывшего главы Морского ведомства не прерывалось.

Его назначение отлично сочеталось с ударом силами Победоносцева. Император был уверен – эти двое смогут в кратчайшие сроки перетряхнуть все Морское ведомство. А вместе с тем и лишить клан Владимира Александровича реальной поддержки среди моряков. И денег, что Морское ведомство позволяло откачивать из казны в их интересах. Ведь Алексей Александрович прогуливал в Париже далеко не все.

И все бы ничего, но Николай Александрович изначально не планировал так поступать. Это все вышло спонтанно. Не удержался. Нервы сдали.

Первый удар по слишком сильному и крайне опасному клану своего дяди он планировал нанести через Военное ведомство. Ведь солдаты – вот они, а корабли в стороне. Поэтому еще в Москве после коронации вызвал телеграммой из Крыма бывшего военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина. Без всякой надежды, впрочем. Тут и годы у него были немалые, и обида, полученная в 1881 году, – существенна. Да и последующая травля консервативными силами мало хорошего несла. Так, на всякий случай отбил телеграмму и начал искать кандидата помоложе и сговорчивее. А Милютин взял и прибыл 14 марта в Санкт-Петербург. И без всякой раскачки сразу поспешил на прием к монарху.

Николай Александрович еще там, в XXI веке, знал о том, что Милютин, уйдя в отставку, продолжил бумажную работу в своем крымском имении. И даже читал кое-какие из этих трудов. Так, выборочные фрагменты для ознакомления. И находил его размышления, несмотря на возраст и специфическую эпоху, весьма трезвыми и адекватными. Да чего и говорить? Милютин уже в 1890-е годы прорабатывал концепцию употребления автомобилей на войне. В 1890-е! В то время как и двадцать лет спустя, вплоть до начала Первой мировой войны, ни один генералитет мировых держав не видел в них особого смысла. Максимум – генеральскую задницу возить.

Именно этому человеку в свое время выпала тяжелая участь расчистки «авгиевых конюшен «Николаевской армии». Той самой, что «блистательно» проиграла Крымскую войну. Он был тем, кто принял армию, законсервированную в эпохе Наполеоновских войн, и оставил ее во вполне современном состоянии. Именно созданное им армейское устройство с незначительными изменениями воевало в Русско-турецкую 1877–1878 годов, в Русско-японскую, в Первую мировую… и даже в Великую Отечественную. Ведь РККА была построена на фундаменте Русской Императорской армии, которой и подражала. Да, конечно, после того, как в 1881 году Милютина отправили в отставку, наша армия пошла весьма заковыристым путем. Но не он тому виной. «При нем такой фигни не было…»

Сменивший Милютина Ванновский не был таким уж плохим министром. Нет, отнюдь. Он просто по своему духу, характеру и образованию совершенно не подходил на эту должность. Ведь на дворе была эпоха безудержного научно-технического прогресса. Эпоха, про которую конструктор-оружейник Федоров позже скажет, что в эти годы оружие уже успело получить нарезы, а мозги генералов – нет. Ванновский был неплохой генерал. Он просто категорически не поспевал за эпохой, не мог поспеть и не видел в этом смысла. Из-за чего выглядел изрядным обскурантом и якорем, тянущим Русскую Императорскую армию назад…

– Добрый день, Ваше Императорское Величество, – произнес не по-старчески бодрый и подтянутый генерал, «упакованный» по полной программе. Прибыл он в старой форме с погонами, которые украшали вензеля Александра II. Вполне правомерный шаг. Он ведь служил при нем. Да и форму имел право носить. В том числе и ту, старую. Что специально и подчеркнул, явно настраиваясь на сложный и неприятный разговор.

– Дмитрий Алексеевич, – вполне благожелательно произнес Император. – Проходите, присаживайте. В ногах, как говорится, правды нет.

– А в чем она есть, Ваше Императорское Величество?

– В делах, Дмитрий Алексеевич. В делах. Ибо сказано – по делам их узнаете. Давайте не будем ходить вокруг да около. Я вызвал вас, чтобы вы вернулись на боевой пост. Не прошло и десяти лет с вашего ухода, как наша армия вновь зарастает коростой, стремясь к блаженному состоянию болота или, если вам будет угодно, авгиевых конюшен.

– Я уже стар, Ваше Императорское Величество, – уклонился от прямого ответа Милютин, хотя в его глазах вспыхнул живой интерес.

– Знаю. Но кто, если не вы? Этот воинственный клоун Драгомиров? Пустой служака Ванновский? Кто? В наши дни нужно отчаянно бежать вперед, чтобы просто не свалиться с корабля современности. Научно-технический прогресс неумолим и не дает никому спуска и поблажек. А эти тупые бараны все за старину цепляются своими кривыми рогами.

– И как вы видите будущее? – осторожно спросил Милютин.

– Понимаю ваши опасения, – улыбнувшись, ответил Император. – Армия с каждым годом будет все сильнее и сильнее насыщаться техническими средствами и новыми видами вооружения. Например, прямо сейчас я вижу острую необходимость в том, чтобы на корпусном уровне создать постоянные парки паровых дорожных тягачей. Их много производят в Великобритании и Соединенных Штатах. Этот шаг позволит не только увеличить обоз в плане весовой нагрузки, но и уменьшить его протяженность на дорогах, что поднимет подвижность всего соединения.

– О… – выдохнул Милютин, подавшись вперед.

– В будущем, конечно, появятся более интересные виды техники. Например, весьма прогрессивный двигатель Отто сейчас работает на газе, но ничто не мешает адаптировать его к другим видам топлива. Например, к керосину или сырой нефти. Что, в свою очередь, позволит изготавливать более компактные, легкие и удобные в управлении двигатели, нежели паровые машины. А это даст нам новые технические средства. И более компактные, но мощные тягачи, и воздухоплавательные машины, что в корне перевернет все представление о войне.

– Ваше Императорское Величество, я никогда не слышал, чтобы вы увлекались техникой. Вот ваш брат – да. И я безмерно рад, что вас это волнует.

– Да, Дмитрий Алексеевич. Волнует. И мои представления о технике и ее роли в армии необычны, непривычны и в корне противоречат современному понимаю военной теории. Ведь тот же Драгомиров за что стоит? Чтобы оттащить нас в старину далекую. Отбросить все новшества и воевать, как древние варвары, на одной лишь силе духа. Против туземцев этот подход еще сгодится. Но не против цивилизованных народов. А Драгомирову подобные мелочи не интересны. Его голова настолько крепка своей массивной, звонкой костью, что он даже идеи Суворова осознать не в состоянии. Пуля – дура, штык молодец! И все тут! А то, что главной идеей Александра Васильевича было удивлять своего противника и действовать неожиданно для него, – он осознать не в состоянии. Вот и возносит отдельный тактический прием, связанный с особенностью оружия тех лет, в стратегическую доминанту.

– Не все идеи Михаила Ивановича плохи, – возразил Милютин.

– Не все, – согласился Император. – Но с такими теоретиками, как Драгомиров, и такими практиками, как Ванновский, мы обречены повторить позор Крымской войны. В самом скором времени. Вы нужны мне, Дмитрий Алексеевич. Мне и империи. Понимаю, что вы уже не в тех годах, чтобы лихо скакать на коне. Но этого и не прошу. Разгоните всю эту шайку мракобесов да подготовьте себе смену. И этого уже довольно будет.

– Вы ставите невыполнимую задачу, – горько усмехнувшись, заметил Милютин.

– Если бы она была легкой, то я вас не стал бы тревожить. А так… если честно, то я и сам не понимаю, что делать с этими баранами. Хоть по примеру Петра Великого зубы дергай из их консервированных рож.

– Каких-каких? – переспросил Дмитрий Алексеевич, мягко и как-то по-доброму улыбнувшись.

– Консервированных. Он же ратуют за консервацию всего и вся, помидоров там, огурцов, грибов, общества и даже собственных мозгов…

Если поначалу Милютин держался напряженно и отстраненно, то очень скоро оттаял и активно включился в беседу. Долгую и безумно интересную для него. Окрыляющую и вдохновляющую. Императору это не составляло трудов. Он-то знал, каким будет это самое будущее. Поэтому «футуристические фантазии» имел самые что ни на есть детальные. Отчего Дмитрий Алексеевич стал считать, будто бы наш герой просто ранее стеснялся своих убеждений, держась в тени отца. Ну или что-то в этом духе. А теперь получил возможность раскрыться.

Когда же он ушел, имея на руках указ о назначении новым военным министром, Император нервно выдохнул. И даже проглотил маленькую рюмочку коньяка. Больше он себе не мог позволить, а для успокоения нервов требовалось хоть что-то.

Так промахнуться… он ведь собирался заходить на своего главного оппонента с другого фланга. Через армию. Через постановку над гвардией и столичным военным округом человека, который Владимира Александровича на дух не переносит. Взаимно. А потому приведет очень скоро к серьезным затруднениям у «любимого» дядюшки.

В частности, наш герой планировал людей Владимира Александровича выводить «на повышение» за пределы округа, где и давить потихоньку. Благо что дисциплинарных и технических возможностей сломать карьеру офицеру было достаточно. Год, может быть, два, и опора на воинские контингенты у дяди поплыла бы, став зыбкой и крайне ненадежной. А там и с Морским ведомством удалось бы что-нибудь сделать, так же аккуратно и осторожно. Но не выдержал. Психанул. Снял Алексея Александровича. И вся затея полетела коту под хвост. Пришлось импровизировать. А тут еще и Милютин приехал. Неожиданно. Не отправлять же обратно? Второго такого шанса уже не будет.

Эти ключевые перестановки в Морском и Военном ведомствах вкупе с травлей Победоносцевым, что развил бурную деятельность против моряков, выглядели очень рискованным занятием. Почти блефом. Одной сплошной провокацией. Партией в «русскую рулетку», которая ставила на кон его жизнь самым натуральным образом. Потому что и дядя, и стоящий за ним клан могли начать бороться за свое положение. И пойти в этом деле до последней крайности. Ведь боролись бы не за страх, а за бабло и власть, которые стремительно начали утекать у них из рук.

В свое время Павел I в близкой ситуации попытался защититься посредством окружения себя верными бойцами гвардии. На этом и погорел, ибо гвардия оказалась не так надежна, как ему думалось. Вот и Николай Александрович из-за этого немало мандражировал, больше держась лейб-конвоя из казаков и горцев, чем гвардейцев. Да выбирая тех, что как можно более дикие и мрачные, желательно из самых глухих станиц и дальних горных аулов. Чтобы эти ребята видели в службе свой единственный шанс.

Но этих бойцов было мало. И наращивать свою личную охрану наш герой не мог. Точнее, мог, но боялся через это привлечь излишнее внимание и спровоцировать своих оппонентов. А потому и нервничал, отчетливо понимая – в случае «серьезного дела» этой горстки защитников может не хватить. Особенно сейчас, когда все неожиданно пошло вскачь…

Глава 6

1889 год, 21 марта. Санкт-Петербург

Император вышел из Зимнего дворца. Вдохнул прохладного, свежего мартовского воздуха. И направился к поданной ему коляске. Обычной черной и на первый взгляд неприметной. Таких была масса в столице.

Рядом с ней находились две ее товарки – вышедшие словно из-под одного и того же штампа. Даже лошади одной масти. Только в этих колясках, идущих авангардом и арьергардом, сидели бойцы лейб-конвоя. И не просто так, а настороже.

У каждого кроме карабина Winchester образца 1873 года с магазином на дюжину патронов. 44–40 WCF было и по шестизарядному самовзводному револьверу S&W «новой модели» образца 1881 года, приспособленному под такие же боеприпасы. Конечно, совсем недавно небольшую партию подобных револьверов, но под более слабый патрон, приобрели и поставили на вооружение в Русской Императорской армии под громким названием «револьвер Смит-Вессон, офицерского образца, двойного действия». Однако бесспорная тактическая выгода от унификации карабинного и револьверного боеприпаса лейб-конвоя вынудила Николая Александровича озадачить Шувалова «мониторингом» каталогов продавцов оружия. И очень скоро оказалось, что нет никакой необходимости делать срочный «дозаказ». Все уже имелось в наличии на рынке оружия.

Тут, правда, имелся важный нюанс. В те годы револьверы, а позже и пистолеты удерживали одной рукой. По старинке. Как старые кремневые поделки. Из-за чего быстрая стрельба из такого оружия была затруднительна, особенно из мощного. Вон армейские да флотские офицеры и от «облегченного» патрона в их S&W были не в восторге, стеная в голос. Поэтому Император решил немного помочь своим подчиненным, введя новый для них хват «коротко-ствола» двумя руками, а также новую стойку и манеру передвижения. Благо что, в свое время посещая тир и стреляя «для успокоения души», он мог кое-что показать. Самые азы. Но и этого хватило, чтобы, казалось бы, тяжелый и неудобный револьвер заиграл новыми красками, открывшись с неожиданной стороны. Особенно самовзводный.

Аналогично обстояли дела с карабином, хват и манера употребления которого серьезно изменились под «реверсным» влиянием традиций штурмовых винтовок. Во всяком случае, Императору так было удобнее стрелять, особенно если стрелять требовалось в движении. Так что получилась по тем годам уникальная ситуация. Каждый из бойцов лейб-конвоя мог не только обрушить на противника настоящий град пуль, но и сделать это быстро и относительно точно. Во всяком случае, на импровизированном стрельбище их показатели неуклонно росли день ото дня.

Вот эти ребята и сопровождали Императора практически всюду, готовые в любой момент открыть огонь. Одна пролетка с бойцами спереди – авангардом, вторая сзади – арьергардом, ну и наш герой посередине. А то мало ли? Слишком много в те годы было идейных психов. А умирать из-за навязчивых идей очередного безумца в планы нового монарха не входило.

Поднялся Николай Александрович в коляску. Уселся поудобнее. Подождал, пока рядом пристроится двоюродный дед – Константин Николаевич. И поехали. Разумеется, никаких прямых маршрутов. Он старался не быть предсказуемым. Командиру первой коляски сообщали, куда они отправляются, вот он и рулил, выписывая кренделя и петли.

В этот раз Император устремился на Балтийский завод. По пути планируя многое проговорить с новым Морским министром. А то как тот взялся за удила своего ведомства, так особо и не заглядывал с докладом.

Балтийский завод… краса и гордость Российской империи. Завод, который в 1890–1910-е годы построит львиную долю всех кораблей первого ранга. Нередко спорных конструкций, но это уже другой вопрос. И эти производственные мощности закладывались не один год. Что он забыл на нем?

Зайдем издалека. Император был прекрасно осведомлен о том, какие цели преследовала Мария Федоровна, проталкивая через своего супруга проект Транссибирской железнодорожной магистрали. В будущем. В том, которое уже не случится, ибо Александр III умер в 1888 году в железнодорожной катастрофе, в которой должен был бы выжить. Но не суть. Главное, что к этой дороге пока еще даже и не подступились, ведя разве что осторожные разговоры.

Зачем она была нужна? Николай Александрович откровенно потешался над «великими мыслителями» XX и XXI веков, что мнили, будто бы такой монументальный проект строили ради «маленькой победоносной войны». Бред же. К счастью, в реальности до такого уровня маразма в Российской империи не скатывались.

Принято считать, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой. Это очевидный перегиб. Потому что начинал он не только с остатками промышленности Российской империи, разгромленной за годы Гражданской войны. Да, она была не такая большая и развитая, как хотелось бы, но она была. И про Балтийский, Путиловский, Тульский и многие другие заводы забывать не стоит. А чего стоил Донбасс с окружающими его предприятиями? Проблемы у Иосифа Виссарионовича были не столько с заводами, сколько с рабочими. Ведь их много погибло в Гражданскую, сражаясь по обе стороны «баррикад». По обе, это не ошибка. Рабочий ведь совсем не синоним слова «красный». Хватало и тех, кто поддерживал белых, были и те, что выступали за зеленых, а имелись и те, что вообще пытались держаться сами по себе.

Смешно сказать, но в 1913 году в Российской империи квалифицированных рабочих было больше, чем, например, в СССР в 1935–1936 годах. Кто-то из этих спецов остался в промышленно развитой Польше или в иных осколках империи. Кто-то эмигрировал в США или Западную Европу. Ища там лучшую долю. А кто-то и погиб. Что же до неквалифицированной рабочей массовки, то ее и в середине XIX века хватало. Ведь до трети крестьян постоянно отходили на заработки. Именно эти вроде бы как селяне строили дороги, заготавливали лес, работали на шахтах и рудниках, выполняли обширные подсобные работы на заводах. Но они не считались рабочими, они числились крестьянами, в отличие от советского времени, где их учитывали так, как надо, хотя бы частью…

Но Россия после Гражданской, несмотря на разруху, имела все-таки относительно современную промышленность. Там было от чего плясать. Александр II же принял Россию у отца в таком состоянии, что хоть стой, хоть падай. Убогая полуфеодальная экономика с примитивной, архаичной и очень слабой мануфактурной промышленностью. В России не могли делать должным образом никаких современных промышленных товаров, а те, что как-то удавалось выпускать, были малочисленны и очень дороги. Не говоря уже про качество. И Александр II попытался это исправить.

Очень скоро выяснилось, что стремительно растущей промышленности тупо не хватает рынков сбыта. Российский был очень узким. Да и на нем хватало серьезных иностранных конкурентов. Но даже если бы все иноземные товары с него выгнали, все одно – он оставался слишком маленьким и не позволял российской промышленности выйти на достойный мировой уровень.

Начали думать о том, где брать эти самые рынки сбыта. В Европе страшная конкуренция и своих товаров некуда девать, которых не только много, но и качеством они были много лучше отечественных. Требовалась какая-нибудь большая и сочная колония. Но все уже поделили серьезные игроки без участия России. Вот и получалось, что нам оставался только один путь – в совершенно средневековый Китай, который лежал слишком далеко для наших геополитических противников. Для этого Транссиб, как будущая торговая магистраль, и строился.

Уже там, в XXI веке, Николай Александрович знал, что экспансия в Китай для России на рубеже XIX–XX веков так же естественна и необратима, как и столкновение с Японией. Ведь геополитические противники России просто не успевали застолбить за собой Китай, как ни крути. А потому, безусловно, стали бы выращивать боевого хомячка – Японию, – дабы сдерживать на этом направлении Россию. Пока они туда сами подтянутся. Завершение индустриализации и дальнейшее усиление нашего Отечества никому из крупных мировых игроков было не нужно. Даже для тех, что прикидывался нашими друзьями, той же Франции.

Посему и строительство мощного современного флота выглядело неизбежным. Конечно, можно было бы и отказаться от экспансии на китайские рынки. Но тогда что дальше-то? Задыхающаяся промышленность империи не имела бы должного развития и все сильнее отставала бы от своих конкурентов. А Россия в конечном счете начала дробиться и рассыпаться из-за чисто экономических проблем, как бывало неоднократно в этом мире.

Можно, конечно, попытаться концентрировать все ресурсы по советской схеме. То есть, загнав все производительные силы в руки единой управляющей компании в рамках всеобъемлющего государственного капитализма. Но история показала – это тоже не выход. Потому что даже при таком подходе рынок России оказывался слишком узким и маленьким для развития современной промышленности. И чем дальше, тем это становилось сильнее заметно. Уголь копать, сталь выплавлять и танки строить Союз еще мог, агрегируя для этих целей доминирующую массу прибавочной стоимости. А вот с товарами народного потребления уже не справлялся.

Николай Александрович прекрасно это осознавал. И много думал об этой ситуации, оказавшись здесь в теле новоиспеченного Императора. И каждый раз приходил к выводу – за Китай нужно драться. Отчаянно. Самозабвенно. До последней крайности. Потому что он – единственный шанс для России выбраться из этого тупика. И другого такого уже, вероятно, никогда не будет. А значит, требовалось готовиться, строя в том числе и мощный современный флот. Посему он и отправился на Балтийский завод… посмотреть, подумать, а возможно, и серьезно поговорить. Ведь интриги интригами, а и про дела забывать не стоило…

– Почему вы такой недовольный? – тихо спросил Император, въезжая на территорию завода. – Михаил Ильич же ваш ставленник. Я правильно понимаю?

– Правильно, – выдавив из себя кислую улыбку, ответил Константин Николаевич.

– Думаете, он вас неприятно удивит?

– Вряд ли. Я с ним поддерживал общение и после отставки. Он большой умница и все эти годы занимался модернизацией завода.

– Тогда что вас тревожит?

– Вы, Ваше Императорское Величество. Вы сильно переменились после железнодорожной катастрофы. Ваш гнев на Алексея Александровича был вполне справедлив. Но я не знаю, как вы отреагируете на дела Михаила Ильича. На заводе ведь не все ладно, есть и недостатки. А я не хотел бы, чтобы Кази снимали с должности. Он толковый человек, и найти ему замену будет непросто. Михаил Ильич вот уже десять лет как пытается проводить реконструкцию завода, стремясь сделать его самым передовым в России.

– Не переживайте, Константин Николаевич, – как можно более доброжелательно улыбнувшись, ответил Император. – Мы здесь по этой причине и появились.

– Серьезно? – немало озадачился великий князь.

– Серьезно. А вы что думали? С инспекцией?

– Да… – рассеянно ответил собеседник.

Управляющий Балтийским заводом появился, когда Император начал осмотр цехов. Зачем предупреждать о своих действиях? Так ничего настоящего и не увидишь – лишь сплошные «потемкинские деревни».

Николай Александрович ходил с небольшой делегацией по заводу и разговаривал с людьми. Смотрел на то, как они работают. Расспрашивал о жизни. О быте. О жилье. О детях. О проблемах с питанием. О навыках. Да и вообще задавал весьма нетипичные вопросы. Обычно высокое начальство таким не интересуется. А тут – нате. Понятно, что любой управляющий постарается выставить все в лучшем для себя свете. Поэтому Император хотел прежде всего услышать слова людей, а уже потом пообщаться с их руководителем.

Вместе с тем он смотрел на этих работников и оценивал их. Старался подмечать пьяных и дурных, заводил и авторитетов. И главное – настроения. Фиксируя все в блокнотик под кислыми взглядами Константина Николаевича и откровенно дергавшегося Михаила Ильича. Император засовывал свой нос куда ни попадя. Ведь кроме открытых производственных участков, привычных и обыденных для проверяющих, Николая Александровича интересовали и подсобные помещения. Осматривал он и места отдыха, приема пищи, и прочее, прочее, прочее. Даже сортиры для рабочих не упустил из вида. А они имели такое «ухоженное» состояние, что управляющий покраснел словно вареный рак, едва не провалившись сквозь землю…

– Михаил Ильич, что вы слышали о Чарльзе Крампе?

– Немного, Ваше Императорское Величество. Знаю, что в Филадельфии стоит судостроительный завод этого господина, и он, как сказывают, неплох.

– Неплох? – повел бровью Николай Александрович. – По организации труда он один из лучших в мире. Например, то же сверление, высечку и клепку он делает с помощью пневматических машин, которые повышают производительность труда в четыре и более раз. Более того, при том же качестве результата не требуют столь высокой квалификации рабочих, как, скажем, на лучших британских заводах. Он вообще работает существенно быстрее, дешевле, сохраняя при этом высокий уровень качества.

– Это делает ему честь.

– Бесспорно. Поэтому я хочу предложить ему провести модернизацию вашего завода, пообещав третью долю от владения.

– Ваше Императорское Величество… – опешил Кази.

– Не переживайте. Вы неплохо справляетесь. И сейчас Балтийский завод на хорошем отечественном уровне. Другой вопрос, что этот уровень совершенно негоден для современного судостроения. Но я вас не виню. Вы сделали то, что могли, и даже больше. Поэтому я надеюсь на ваше понимание и содействие в дальнейшем развитии завода.

– Конечно, Ваше Императорское Величество! Сделаю все возможное! – с придыханием выдал Михаил Ильич, прекрасно понявший намек. Откажись он или начни артачиться – сразу и уйдет. Император ведь явно недоволен тем, что увидел. И сортир… как же он о нем не подумал. А там какие-то творцы догадались всякие пакости «шоколадной краской» на стенах написать. Стыдоба! Позорище! И ладно бы Николай Александрович прошел мимо, фыркнув. Так нет – стоял и внимательно читал, даже спрашивал совета, пытаясь разобрать не вполне ясно изображенные буквы. Словно бы издеваясь над бедным управляющим, что стоял рядом и судорожно хватал воздух от переполнявших его чувств.

– И не тушуйтесь. Неделю вам сроку. Подумайте о том, как видите свой завод в будущем. Что вам нужно? Какие потребности имеете? И приходите на прием. Поговорим. А вы, Константин Николаевич, постарайтесь раздобыть к этому моменту подробную карту прилегающих к заводу территорий и выяснить, в чьей они собственности.

– Сделаю, Ваше Императорское Величество, – кивнул глава Морского ведомства.

– Также на ваши плечи ложится задача по сбору вот этих сведений, – произнес Император и, вырвав несколько листков из блокнота, протянул их двоюродному деду. – И листки не заиграйте. Как себе перепишете, верните.

– Да, конечно… – выдохнул тот, не понимая, что и ответить. Кого и чего там только не было. И какие-то химические производства, и электрики, и оптики, и специалисты по сварке металла, и строители, и многие, многие другие.

– И главное, господа, держите язык за зубами. Не нужно рассказывать всем и каждому о грядущих изменениях. А то набегут спекулянты, взвинтят цены, и мы попросту не потянем задуманные масштабы. Да и Крамп может вполне отказаться. Преждевременные слова о сотрудничестве могут выйти боком. Или нам, или ему. Надеюсь, вы меня поняли?

– Так точно, Ваше Императорское Величество, – охотно и практически синхронно произнесли они.

Не скажут? Вполне вероятно. Но это никак не помешает им проводить предварительные консультации и переговоры. Для умного человека – достаточно. Так что промышленные круги отчетливо возбудятся и заинтересуются Константином Николаевичем. А это, в свою очередь, укрепит его положение. Отсутствие же конкретики серьезно затруднит спекуляции. Во всяком случае, Император на это рассчитывал. Тем более что, строго говоря, Балтийский завод не стоял на балансе Морского ведомства. А значит, мысли если и возникнут, то в отношении других объектов…

Глава 7

1889 год, 20 апреля. Санкт-Петербург

Минуло уже чуть более чем полгода с момента попадания нашего героя в тело Николая Александровича при весьма печальных обстоятельствах. И весь этот небольшой отрезок, по сути, делился на две неравные части – до и после домашнего ареста великого князя Алексея Александровича. Если до этого случайного события, сделанного на нервах, новоявленный Император мог еще рассчитывать на относительно спокойное решение всех своих затруднений, то после – нет.

На первый взгляд казалось, что Владимир Александрович и его последователи проглотили нанесенную им обиду. Но наш герой уже довольно неплохо разобрался в психологии местных обывателей. Они были медленные и делами, и мышлением. А то, что совершил Николай Александрович, совершенно диссонировало с тем, как он вел себя раньше. Этот поступок был шоком. А клан «любимого дядюшки» просто еще не успел осознать и как-то отреагировать. Слишком медленное прохождение импульсов по нервам этого «доисторического чудища». Что будет дальше, предсказать было несложно. И он не желал, чтобы союзные Владимиру Александровичу силы консолидировались и оформились во что-то единое и значимое.

Восстанут или нет – не ясно. Но это было и неважно. Довольно было и того, чтобы они встали грудью на пути важных шагов по спасению тонущего корабля империи… и, как следствие, Императора. Да, конечно, всегда можно сбежать в Латинскую Америку, прихватив золотой запас. Но просто так сдаваться наш герой не хотел. Как и договариваться с этими кадрами, потому что они хотели вернуть «славные времена Екатерины», то есть времена развитого феодализма, крепостного права и прочих «удивительных вещей», гарантированно ведущих Россию в могилу. А значит что? Правильно. Их нужно было и дальше последовательно провоцировать на решительные действия. Желательно опрометчивые. И каждый день промедления играл не в пользу Императора.

И он начал действовать с ходу, с пробуксовкой.

За минувшие с семейного совета полтора месяца Николай Александрович перетряхнул весь Совет министров и Государственный совет, заменив многих… очень многих. Выдвигая на ведущие позиции либо «старую гвардию» деда, либо молодых да борзых. Таких, что ему будут обязаны своим продвижением и карьерным ростом. Так, например, Посьета он заменил Витте. Но не просто так, а поставив ему испытательный срок и вполне конкретный KPI на это время. Справится? Станет министром. Нет? Желающих толпа.

Вместе с перестановками в аппарате управления империи Николай Александрович игрался с законами. То выпустит указ об отмене циркуляра «О кухаркиных детях». То отдаст распоряжение о подготовке к переходу на метрическую систему. То подпишет указ о разрешении женщинам поступать в высшие учебные заведения Российской империи на общих основаниях. То прикажет Витте начать приготовления к переходу русской железнодорожной колеи на европейский стандарт. То поднимет вопрос об отмене выкупных платежей, дабы облегчить положение крестьян – основного податного сословия, через что увеличить внутреннее потребление товаров и налоговые сборы в казну. То подпишет указ о запрете выдавать дворянам ссуды или иной помощи в Дворянском банке, ежели они не служили хотя бы десяти лет. А также поручит пересмотреть все дела о ссудах, залогах и долговых обязательствах дворян, ведущих слишком разгульную или бестолковую жизнь. Ну и так далее.

За эти полтора месяца наш герой выдал больше официальных бумажек, чем его предшественник за несколько лет. И среди них были не только простые законопроекты, указы, распоряжения или поручения. Нет. Встречались и достаточно сложные и труднопонимаемые. Так, например, 1 апреля Император подписал указ «О банках», в котором постарался как можно лучше переложить закон Гласса – Стиголла на реалии 1880-х годов. Оригинал-то вышел лишь в 1933 году и в США, но был очень важным шагом в борьбе с регулярными биржевыми кризисами и непрерывными банкротствами коммерческих банков. Этот закон разделял банки на инвестиционные и коммерческие, запрещая коммерческим заниматься инвестиционной деятельностью, ограничивая их права на операции с ценными бумагами и вводя обязательное страхование банковских вкладов. В свое время это позволило очень серьезно стабилизировать ситуацию в банковской сфере США, облегчив преодоление острой фазы Великой депрессии. Да и в дальнейшем немало помогало, вплоть до отмены закона в 1999 году, что довольно скоро спровоцировало серию потрясений вполне характерного толка.

Но не суть. Главное – законов было много. Большинство из них носили откровенно шокирующий характер для охранительно-реакционных и консервативных сил общества. Будучи пощечинами их «общественному вкусу» и их ожиданиям. А частью и ущемляя их интересы. В особенности великого князя Владимира Александровича и его ближайших сторонников.

Но все его усилия не помогали. Да, Императору доносили о том, как его честили почем зря эти люди, не сильно стесняясь слуг. Но дальше подобных поступков не заходили даже в обсуждениях.

– Парализованные уроды! – в сердцах воскликнул Николай Александрович, вышагивая по кабинету после прочтения очередного донесения. – Мерзавцы! Да как они смеют бездействовать?!

Еще немного покипев, он решился на последнюю проверку, пустив слухи, будто бы готовится арест великого князя Владимира Александровича по обвинению в хищениях. А вместе с ним – ряда офицеров-гвардейцев, уличенных в пособничестве. Если и после этого они не дернутся, то можно будет смело начать наводить среди них порядок посредством арестов и судов.

И вот, подождав, пока слухи дойдут до нужных ушей, Николай Александрович отдал распоряжение о подготовке срочного переезда в Гатчину, «дабы побыть в тишине и отдохнуть». После чего был отправлен большой десант из слуг Зимнего дворца и лейб-конвоя во главе с самим Шуваловым. Причем все – в дикой спешке. Что дало злым языкам повод шутить, будто «сей отрок бежит в папенькино имение, ища у призрака гатчинского затворника защитника от превратности судьбы». При себе же Император оставил только самых надежных.

Таким образом, буквально на несколько дней Зимний дворец остался почти без охраны. А вместе с тем и сам Император. Прекрасный шанс! Отличный шанс! Или сейчас, или никогда! Тем более – он сам боится! Это же всем «умным» людям и так стало очевидно. А кто сразу не понял – услышал перешептывания, пущенные с подачи Императора. В общем – ату его! Ату!..

Бум! Начали стучать напольные часы, отбивая одиннадцать. За окном было уже темно. Николай Александрович выхватил револьвер из поясной кобуры и крутанул барабан, проверяя легкость хода. Рядом – напряженные лица немногих бойцов лейб-конвоя, что им были оставлены подле себя. Самые верные из самых диких.

Быстрые шаги. Бесшумно открылась дверь.

– Ну что там?

– У Главного штаба стоят коляски с людьми. Есть верховые.

– Много?

– Не очень. Но это то, что на виду. Что за поворотом, не ясно.

– Тушите свет. Имитируем отход ко сну.

Часть бойцов отправилась спокойно выполнять порученную работу. Без лишней суеты. Аккуратно. В соответствии с обычным порядком «отхода ко сну» тушить освещение дворца. А Император сел в кресло, чтобы уже не мельтешить.

– Идут, – коротко и емко произнес наблюдатель, что сидел в соседней комнате в полной темноте, дабы выглядывающую в окно мордочку было бы не различить.

В 23.45 парадные двери Зимнего дворца отворились, пуская в себя незваных гостей. Возбужденные взгляды. Раскрасневшиеся лица. Мундиры. Гвардейские по большей части.

Слуги, что находились в холле, прыснули в разные стороны, как тараканы. Но на них никто не обратил никакого внимания. Гости ворвались в парадную, поднялись по левой лестнице на второй этаж и ринулись в покои Императора. Прекрасно зная, где они расположены.

Первая дверь распахнулась под их напором. Вторая. Третья. И нигде никого. Четвертая. Пятая…

И вот, после того, как створки очередной двери едва не слетели с петель от прущей вперед толпы разгоряченных людей, они наконец увидели цель. Перед ними, в окружении группы бойцов лейб-конвоя с карабинами Винчестера, стоял Император с револьвером в правой руке и стеком в левой. Рядом с чем-то, напоминавшим крепостное ружье на треноге. Толпа инстинктивно притормозила, перейдя на шаг.

– Стоять! – громко крикнул Император и махнул стеком. И кончик ствола странного «ружья» расцвел вспышками, а зал заполнился грохотом выстрелов, пороховым дымом и свистом пуль над головами заговорщиков, а также ударами пуль о стены.

Ад… настоящий ад. Стрельба из пулемета в замкнутом помещении сильно давит на психику. Несколько ударов сердца, и этот ад прекратился. Лишь нос щипало от запаха пороха, изрядно ухудшилась видимость от дыма, и уши казались забитыми ватой. Ошарашенная толпа сгрудилась, сбившись в кучу, словно испуганные овцы. Первые ряды отпрянули, испугавшись огнедышащего жерла. Задние поджались, уходя от ударов пуль о стену и сыплющейся штукатурки.

– Это – пулемет системы Максима, – громко произнес Император. – Скорострельность – шестьсот выстрелов в минуту. Длина заряженной ленты – шестьсот патронов. Хватит всем. И не по одной пуле. Первых же нарубит в фарш. Поняли?

Да, это был тот самый 10,63-мм пулемет системы Максима, что в 1887 году демонстрировался еще Александру III. Тот самый, что проходил всесторонние испытания в Гатчине, оставив весь российский генералитет совершенно равнодушным. О нем и думать забыли. А вот Император озаботился тем, чтобы оружие разобрали и по фрагментам провезли тайно в Зимний дворец. Где хранили без какой-либо огласки.

Следом за краткой речью Императора раздался пронзительный свисток и какой-то топот. Это десяток лейб-конвоя, вооруженный «винчестерами» и револьверами, запирал заговорщиков, перекрывая им выход из зала. Дабы не сбежали. После чего Николай Александрович продолжил:

– Из этого зала у вас есть только два пути. Первый в Петропавловскую крепость для ожидания суда. Второй – в яму скотомогильника. Ворвавшись сюда, вы потеряли все: чины, награды, титулы и даже имена, данные вам при рождении. Вернуть их может вам лишь суд. До него – вы никто, и звать вас никак. Впрочем, до суда еще нужно дожить. Это сумеют лишь те, кто неукоснительно будет выполнять три простых правила: за неподчинение приказу – смерть; за попытку бегства – смерть; за попытку нападения – смерть. А теперь слушай мой приказ. Названные по одному выходят из строя, бросают на пол все оружие и, подняв руки, подходят к конвою. Первый пошел! – рявкнул наш герой и ткнул стеком в сторону великого князя Николая Николаевича Старшего.

– Ах ты гаденыш! – воскликнул тот и, ринувшись на Императора, попытался достать шашку.

Бах! Выстрелил один из бойцов лейб-конвоя, выбив этому старому генералу мозги. А Император, стараясь сохранять полную невозмутимость, произнес:

– Второй пошел!

Указав при этом на великого князя Владимира Александровича.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно произнес великий князь Павел Александрович, – вы нас не так поняли.

– Как вас следует понимать, будет решать суд и никто более. А сейчас – не задерживаться. Второй, – с нажимом произнес он, – пошел!

Владимир Александрович нервно сглотнул. Шагнул вперед и негнущимися пальцами начал расстегивать ремень. С трудом справился. Уронил шашку. Повернулся и сделал шаг к указанной двери, где ждали бойцы лейб-конвоя.

– Руки! – наставив на него револьвер, крикнул Император.

– Что? – как-то отрешенно переспросил великий князь.

– Руки вверх. И на виду их держи. Вот. Молодец. А теперь топай. Третьему, – короткий взмах стека в сторону Павла Александровича, – приготовиться. И очень рекомендую помнить о первом правиле: неподчинение приказу – смерть!

Великий князь Владимир Александрович вошел в комнату, где был принят парой бойцов лейб-конвоя. Из горцев. Они ему лихо заломили руки и повязали. После чего отвели в соседнее помещение и усадили на пол. А вторая пара уже принимала следующего.

Ночь же только начиналась. Требовалось не только принять и упаковать этих кадров, но и что-то делать с остальными. Ведь наверняка у них осталось прилично сообщников на свободе. Кто-то с конями и колясками у Зимнего дворца. Кто-то в гвардейских казармах, ожидая сигнала к началу действий. Кто-то еще где-то. За всеми не уследить. Но ночь только начиналась…

Глава 8

1889 год, 21 апреля. Санкт-Петербург

Утром вся столица замерла в ожидании. Как позже оказалось – о готовящемся перевороте знали многие. Слишком многие. И приличная часть старой аристократии делу Владимира Александровича вполне сочувствовала.

Император ведь не знал, сколько и каких соратников осталось у заговорщиков на свободе. Поэтому сразу после ареста начал допросы с применением не самых гуманных методов. Без членовредительства, конечно, однако легче от этого арестованным не стало. Некрасиво. Мерзко. Но это позволило понять общую картину в целом. Как и подозревал наш герой, часть заговорщиков дежурила в казармах верных им воинских частей в ожидании сигнала. Так что, не мудрствуя лукаво, Николай Александрович начал рассылать курьеров по тем полкам, что не ожидали экстренного подъема по тревоге. И стягивать их к Зимнему дворцу. Дабы иметь силы, способные парировать попытку штурма, если заговорщики на нее решатся. Так-то нет, глупо. Им теперь либо бежать, либо веревки готовить с мылом. Но мало ли? Вдруг решатся? Проиграть из-за самонадеянности было бы очень обидно.

Допросы показали весьма печальную картину. Оказалось, что почти вся лейб-гвардия была замешана в заговоре. Офицеры, во всяком случае. Поэтому Император отправлял курьеров больше в линейные части, а также собирал верных сотрудников полиции и жандармов. Из-за чего всю ночь, а потом и все утро в столице было очень волнительно. То небольшой отряд полиции куда-то пройдет организованной колонной. То батальон пехотного полка с частью обоза. То еще кто-то.

Очень помогало то, что руководители этого заговора были взяты в плен, а оставшиеся на свободе заговорщики толком не знали – кто с ними, а кто против. Поэтому это оживление действовало успокаивающе и опьяняюще. Ведь как поступил бы Император, провались на него покушение? Правильно. Послал за верной ему лейб-гвардией. Тут бы его и прижали. А так как в дело пошли полицейские и обычные армейские батальоны, то все выгорело, все хорошо. И гвардейцев просто не хотят марать всякой пакостью. Вот они и сидели, спокойно ожидая новостей.

Финалом «накопления сил» Императором стали десять часов утра. Когда к Зимнему дворцу подошел великий князь Михаил Николаевич, поднявший бригаду лейб-гвардии конной артиллерии, где был когда-то командиром. А по Неве «подгребла» небольшая эскадра под командованием Константина Николаевича, который держал свой флаг на «Петре Великом». Единственном действующем броненосце России на Балтике. Его, правда, скорее можно было квалифицировать как монитор, но это не имело никакого значения. Потому как ничего мощнее у России на Балтике просто не было.

Подошедшие корабли и артиллеристы поставили точку в финале этой пьесы. Михаил Николаевич принял командование сводным гарнизоном и начал отправлять колонны к выявленным полкам лейб-гвардии для разоружения и ареста подозреваемых. А Император смог наконец вздохнуть свободно и пойти уже позавтракать, раз уже выспаться не дали.

Но и с приемом пищи не сложилось. Только он уселся, как в столовую вбежала вдовствующая Императрица с красным, заплаканным лицом и в весьма растрепанном виде. Она только что прибыла, приведя с собой лейб-гвардии кирасирский Ее Величества полк, шефом которого являлась. Что сделало этих ребят первыми кавалеристами, что пришли на помощь Императору.

– Ты жив… – как-то нервно произнесла Мария Федоровна, уставившись на Николая Александровича как на привидение. К счастью, говорили они тихо, а окружающие не стали мешать встрече матери и сына после всего пережитого.

– Ты все знала? – тихо и сухо спросил он, когда слуги, повинуясь жесту, спешно покинули помещение и закрыли за собой дверь. Но она ничего не ответила, лишь поджала сильнее губы и чуть потупилась. – Знала и не предупредила? Мама… мама…

– Они обещали не убивать, – тихо, едва слышно прошептала она. – Просто заставить написать отречение. Если предупрежу, то за твою жизнь они не ручались. За твою и брата.

– Уезжай… – покачав головой, произнес Николай. – Не хочу тебя видеть.

– Сынок… – дернулась было она к нему, но натолкнулась лишь на холодный, безучастный взгляд.

– Признайся, они ведь советовались с тобой. Приходили. Говорили. И, возможно, не раз. Проговаривали, что я после крушения поезда тронулся умом. Так ведь?

– Так… – неуверенно произнесла она, поджав губы. – Но откуда ты знаешь?

– Как все предсказуемо, – покачал головой Николай. – Они шли меня убивать, мама. Убивать. Отца и Георгия они уже убили. Или ты думаешь, что крушение случайность? Оставались только я и Миша на пути Владимира Александровича к престолу. Он ненавидел и презирал «выводок злобного мопса», не собираясь оставлять в живых никого.

– Злобного мопса? – удивленно переспросила женщина.

– Он так назвал тебя. Он признался, что всегда тебя ненавидел. Ты ведь мешала ему безраздельно властвовать над папой.

– Нет… – покачала головой Мария Федоровна. – Нет… нет… нет…

– Да, мама. Да. Распустили вы их с папой. Чуть нас всех не погубили. Или ты думаешь, тебе бы сохранили жизнь? Зря. Это очень наивно. У тебя слишком большое влияние. Если бы ты все узнала – начала мстить. Оно Владимиру Александровичу надо? Правильно. Нет. Поэтому тебя ждала бы такая же судьба, что и меня с братом и сестрами. Нас бы всех перебили, а людям сказали, что умерли мы кто от горя, кто от зноя, а кто от диареи.

– Мерзавец… – прошипела вдовствующая Императрица, сверкнув глазами. От слез на лице не осталось и следа.

– От него не отстают и остальные. Сергей Александрович в своей манере просто фрондировал. Ибо обыкновенный заносчивый дурак.

– А Павел?

– Влияние Сергея Александровича не прошло для него даром. Его задел арест Алексея Александровича. В представлении дяди какой-то щенок посмел замахнуться на святое. Да и не было любви у него, как и у прочих братьев, к отцу. Они его презирали, считая, что он получил престол зря и несправедливо. И меня считали если не выскочкой, то выродком, ошибкой судьбы.

– За что мне это? – прошептала Мария Федоровна и тихо сползла на услужливо подставленный ей Николаем Александровичем стул.

– Что посеешь, то и пожнешь, – пожав плечами, ответил сын, направившись к столу, чтобы налить ей воды из графина. – Вы, мама, развели с папой этот гадючник. Начал, правда, дед. Но ему простительно – либерал. Он был слишком одержим воздушными идеями, опасаясь смотреть себе под ноги.

– А ты не либерал? – каким-то удивительно едким тоном спросила Мария Федоровна.

– Я? – удивленно переспросил Николай Александрович и хохотнул. – Нет, мама. Из меня такой же либерал, как и балерина. Даже если надену пачку – буду выглядеть сущим недоразумением. Мне нет никакого дела до светлых идей дурных мечтателей и крепких устоев заплесневелых консерваторов. Для меня важнее то, что пользу приращивает. Надо для пользы дела дружить с либералами? Буду дружить. Надо водиться с консерваторами? Даже не сомневайся – не побрезгую. Ибо главное – что человек может и какую пользу принесет. Все остальное – детали. Для меня нет ни либералов, ни консерваторов. Для меня есть только те, кто ворует, и те, кто дело делает честно. Те, кто бездельничает, и те, кто ответственно трудится. И так далее. А все эти ярлыки оставь для светских богословов, демагогов-болтунов и прочих злодеев. Благо что в России дураков еще лет на триста припасено и им есть где развернуться.

– Сынок… что же ты такое говоришь… – покачав головой, беззлобно возмутилась вдовствующая Императрица.

– Думаешь, эти либералы, которые все как один стоят за свободную личность, меньше жаждут грабить? Они ничем не отличаются от консерваторов по своей природе. Только одним есть что терять, и они за это хватаются, стараясь тащить в будущее давно прошедшие годы. А другие жаждут отвоевать себе место под солнцем и ищут варианты. Вот и все отличие. Но поверь, подвернись шанс любому из них, грабить будут с одинаковым остервенением. Ибо в природе человека нет ничего доброго и светлого. Поэтому-то поступок Владимира Александровича и был таким предсказуемым, мама. Словно открытая книга.

– Что ты имеешь в виду? – напряглась Мария Федоровна.

– То, что я знал о заговоре и специально спровоцировал этих мерзавцев действовать. Мне некогда ждать, пока эти уроды наберутся смелости и уже решатся на что-то. Дела не ждут. А идти вперед с таким тылом – глупая затея. Тебя это удивляет?

– Это… это кошмарно… – покачав головой, прошептала она.

– Что именно? То, что братья твоего мужа планировали вырезать всю его семью? Да, мама, это кошмарно. Ты ведь это имела в виду, я надеюсь? – с нажимом произнес Император. – Или твои рефлексии мешают трезво осознавать ситуацию? И затрудняют понимание того, что эти люди убили твоего супруга и твоего сына. И собирались убить твоих оставшихся детей, а потом и тебя саму. Серьезно?

– Боже… – едва различимо пролепетала вдовствующая Императрица и, уткнувшись в ладони, заплакала. Беззвучно. По вздрагивающим плечам только и можно было разобрать, что происходит.

Николай Александрович подошел к ней. Обнял и прижал к себе. Тихо приговаривая, пытаясь успокоить. И коря себя за то, что слишком грубо с ней обошелся. В конце концов, она была просто женщиной, попавшей в очень сложную, непростую ситуацию и пытавшейся защитить жизнь своих детей… как могла… А он повел себя совсем не так, как было принято в эту эпоху. Слишком жестоко, слишком коварно, слишком решительно. Такого ведь никто не ожидал от молодого мужчины двадцати одного года от роду.

За этой сценой его и застал Иван Дмитриевич Путилин, заведующий сыскным отделением столичной полиции. Постучался. Вошел. И смутился от созерцания совершенно не предназначенной для него сцены.

– Иван Дмитриевич, подождите за дверью, – произнес Николай Александрович. – Я сейчас к вам выйду. Ее Императорское Величество очень переживает. Ужасные дни. Страшные потрясения.

– Извините, Ваше Императорское Величество. Понимаю, Ваше Императорское Величество, – промямлил Путилин и вышел… эм… вылетел с очень приличной скоростью и ловкостью. Словно испарился.

– Ступай… – тихо произнесла Мария Федоровна, когда начальник сыска удалился. – Мне нужно побыть одной и подумать. А тебе не стоит все пускать на самотек в столь напряженный час. Пусть даже и на время…

Глава 9

1889 год, 1 мая. Санкт-Петербург

Девять дней. Девять тяжелых, напряженных дней. Аресты. Допросы. Ходатайства. Доклады. Слезы. Стоны. Ругань… все слилось в кошмарной канители. Голова раскалывалась, а волосы становились дыбом.

Изначальное желание «выжечь заразу» как-то поутихло по мере того, как всплывали новые фигуранты дела. Тут и кое-какие промышленники отличились, за которыми числились грешки по железнодорожным делам. Те же Поляковы, например, прекрасно понявшие, что под них копают. Но в основном сплошной и монолитной когортой шли крупные аристократы. Кто-то готовил, кто-то помогал, кто-то знал, но не донес. В общем, большая такая деревня с круговой порукой.

И что с этим делать, Император не понимал. Всех судить? Да буря поднимется такая, что его сдует, не заметив. А после того, как всплыло соучастие Победоносцева, он просто боялся читать дальше. Ну как соучастие? Он выражал заговорщикам сочувствие, всячески донося до них, что он и его последователи поддержат переворот, коли он случится…

– Вы воспитывали моего отца. Вы воспитывали меня, – холодно говорил Император, бросив перед ним на стол копию дела. – И так поступили. Вы даже не представляете, как я хотел вас повесить. Прямо вот так, в мундире, да при всем честном народе. А потом повелел бы похоронить за оградой кладбища с запретом отпевать. Ибо вы – мерзавец! Старый, никчемный мерзавец! Я доверил вам одно из самых важных дел в империи. А вы…

– Ваше… – тихо, почти едва слышно пролепетал Победоносцев.

– Молчать! – рявкнул Николай Александрович, отчего этот старик вздрогнул и сник. – Возьмите эту папку и почитайте, что о вас наперебой болтали ваши же дружки, полные высокой духовности и морали. Так вы говорили? В чем вас только не обвиняют. От мужеложества до признания духовным лидером заговора, будто бы это вы подбивали честных дворян на мерзости.

– Нет… нет… нет… – с полным отчаянием в глазах прошептал Победоносцев.

Император посмотрел на этого зловредного старика, совершенно раздавленного обстоятельствами, и с трудом сдержался от улыбки. Победоносцева не любили. Он многим отдавил мозоли своей принципиальностью. Участвовал ли Константин Петрович в заговоре? Без всякого сомнения. Но был там скорее фигурой, с которой вынужденно сотрудничали. Люди Владимира Александровича сыграли на раздражении бывшего обер-прокурора Священного Синода от «либеральных» шагов Императора. Он-то надеялся совсем на другие. Но оговаривали от души. Буквально каждый причастный называл Победоносцева, обличая едва ли не в том, что он злой гений заговора. Но вот беда – показания противоречили друг другу. Из-за чего совершенно ясно было только одно – Константин Петрович там был «попутчик», которого привлекли и терпели ради пользы дела…

– Простите… простите меня, – со слезами на глазах произнес Победоносцев, так и не открыв папку с делом.

– Бог простит. Мне, как Императору, этого невместно. Я – карающий меч правосудия, а не баран божий. А теперь идите и искупайте свои грехи. Трудом и усердием!

– Что? – не понял Константин Петрович.

– Идите работать. Нечего рассиживаться! Только кровью и потом можно искупить свою вину. Для пролития крови вы уже стары, да и войны никакой нет. Поэтому идите и трудитесь. Если меня устроит ваш труд, возможно, вы будете прощены. И я не шучу: узнаю, что еще раз вы где-то в чем-то против меня окажетесь замешаны, – повешу. Вы поняли меня?

– Да, Ваше Императорское Величество! – воскликнул Победоносцев, рухнув на колени.

– Хватить юродствовать. Я это не люблю. По делам их узнаете! Все. Свободны. У меня еще много дел на сегодня.

Константин Петрович часто закивал. Потом не по-старчески бодро вскочил и направился к двери.

– Папка.

– Что-что? – нервно переспросил он, остановившись и обернувшись.

– Папку возьмите. Почитайте, с какими мерзавцами вы связались. Вас они оговаривали так самозабвенно, что я понял – вы не так уж и глубоко завязли в заговоре. Иначе бы они нашли кого-то другого в качестве козла отпущения.

Победоносцев кивнул. Забрал папку. И поспешно вышел из кабинета. Нет. Вылетел. На этом аудиенция закончилась. Император вернулся к делам. А уже на следующий день – 1 мая – состоялось заседание Сената.

Николай Александрович не желал затягивать дело с заговорщиками. Просто опасаясь, что определенная нестабильность в обществе, связанная с провалом дворцового переворота, может вылиться во что-то большее. Поэтому 27 апреля он издал указ, который повелел напечатать во всех газетах России. И уже 1 мая собрал суд – сразу Сенат, чтобы некуда было подавать апелляцию, ибо выше него только монарх.

Указ был встречен населением империи неоднозначно. Кто-то ликовал. Кто-то ругался. Безразлично на него не отреагировал никто.

В своей сущности этот указ в немалой степени подражал знаменитой 58-й статье в Уголовном кодексе СССР дохрущевской эпохи. Только «контрреволюция» избавилась от совершенно неуместной приставки. Так что теперь под эту статью подпадало всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти империи или Императора.

Именно этот указ вводил такие понятия, как «измена Родине», «террористический акт», «государственная тайна», «шпионаж», «саботаж», «хищения имперской собственности» и так далее. И наказания – одно другого краше. Кровожадным наш герой не был, поэтому смертную казнь указывал лишь как крайнюю меру. Остальных ждали каторжные работы разной продолжительности и конфискация имущества. Ну и разные детали, усиливающие наказание. Например, запрет на встречи, передачу посылок и переписку на весь срок каторжных работ.

Иными словами, указ сводился к тому, что у Императора нельзя воровать, его власть нельзя оспаривать и уж тем более против него нельзя восставать. Точнее, можно, но наказание за это будет самое суровое. Куда там ссылки! Например, Владимир Ульянов за свои художества в 1897 году не в Шушенское должен будет поехать на три года, подлечиться на парном молоке и свежем воздухе, а на каменоломни отправиться лет на двадцать пять без права переписки. Да с конфискацией всего имущества семьи. То есть лишив свою мать, брата и сестер средств к существованию. Сурово? Может быть. Но иметь дело с психами-идеалистами и прочими мерзавцами Император не хотел. Пускай их лучше родственники сами по чуланам душат. Да и промышленников, снабжающих деньгами этих деятелей, тоже требовалось предостеречь от глупостей.

По большому счету, простого народа этот указ касался мало. Прежде всего из-за четко обозначенных критериев и «порогов вхождения». А вот всякого рода революционеров и промышленников с чиновниками – очень даже трогал. Поставил царю пушку бракованную – саботажник. Принял такую на баланс – изменник. Все просто, очевидно и доходчиво. Оставалось только сделать так, чтобы этот закон начал работать…

Заседание Сената проходило открыто и свободно. Так что журналистов туда набилось – масса. Кто мог – сидел. Остальные толпились, желая послушать и, если получится, посмотреть на все своими глазами. Ведь суд над заговорщиками после такого указа ожидал быть сенсационным.

И ожидания их не подвели. Великие князья Алексей Александрович, Владимир Александрович, Сергей Александрович, Павел Александрович и Николай Николаевич Младший как зачинщики заговора получили по двадцать пять лет каторжных работ без права переписки. Более того – они лишались всех прав и титулов, наград и достоинств, низводясь до самого низкого и презренного общественного состояния. А их имущество в полном объеме отписывалось в казну. Аналогичный приговор распространялся и на покойного Николая Николаевича Старшего.

Хуже всего пришлось Владимиру Александровичу. У него ведь были дети – три сына и дочь, которые также лишались всех прав, титулов и имущества. То есть среди прочего устраняясь из порядка престолонаследия и ссылаясь вместе со своей матерью на постоянное поселение на Сахалин под гласный надзор полиции. Мария Павловна, правда, была урожденной принцессой Мекленбург-Шверинской, и формально Император не мог лишить ее титула. Но он мог денонсировать его признание, не лишая подданства. Что вело к тому, что перед лицом нашего героя она была обычной женщиной без рода и племени.

Гвардейским офицерам, пошедшим за великими князьями в этом заговоре, повезло не больше. Их также лишали всех наград, титулов и званий, а их семьи, коли они были, высылались на вечное поселение на Сахалин под надзор полиции. Каторжные работы, правда, составляли не двадцать пять лет, а двадцать. Но это ровным счетом ничего не меняло, ибо их ждала гарантированная смерть на каторге. Столько там не живут.

Досталось практически всем. Кое-кого Император выгородил, потому что он был нужен и замарался не сильно. Как того же Победоносцева. О! Константин Петрович сидел на этом суде и смотрел с ТАКИМ выражением на своих недавних соратников, что как они живыми остались – загадка. Он ведь прочитал их показания. Прочитал и осознал.

Очень неожиданный приговор. Вся «прогрессивная общественность» России до самого последнего момента думала, что уж кто-кто, а великие князья точно соскочат, отделавшись легким испугом. А тут – вон как дело обернулось.

Еще и Император после оглашения приговора вышел и выступил с краткой, но пламенной речью о том, что родичи его – надежда и опора престола и всей России…

– А потому и спрос с них строже всего! – продолжал он. – Ибо кровь от крови! Кому как не им я должен доверять больше всего? Но ничего просто так не дается! За большое доверие и спрос велик. И если простого человека еще можно простить, то их – нет. Не пощажу. Как бы ни любил и ни ценил. Ибо империя превыше всего!

И зал вспыхнул аплодисментами. А Император с мрачным лицом удалился быстрым шагом.

Но хлопали не все… Да, в зал набилось очень много разного рода общественности, жаждущей посмотреть на то, как монарх станет «отмазывать своих». Поэтому-то этот поворот и вызвал у них сплошные восторги. Что у «прогрессивных», что у служивых, честно тянущих свою лямку. А вот супруга Владимира Александровича и мать Николая Николаевича Младшего сорвались с мест и бросились в ноги вдовствующей Императрице. Моля и прося их не губить. Прямо прилюдно. Сразу после того, как Император удалился. Но та даже слушать их не пожелала.

– Они шли убивать моего сына! – раздраженно прошипела Мария Федоровна.

– Нет! Нет! Это все наветы! Этого не может быть! – причитали две женщины, еще не до конца осознавшие, что уже сегодня их переоденут в самое простое платье и повезут на вечное поселение на острове Сахалин совершенно обычными обывателями. Ежели по правам смотреть, каковых за ними более не имелось, как и заслуг, титулов и родства, оного они были лишены в судебном порядке, будучи супругами заговорщиков.

– Я сделала что могла, – холодно процедила Мария Федоровна. – Поначалу он хотел всех повесить.

– Как повесить?! – опешили эти две дамы.

– А как прикажете поступать с бунтовщиками и изменниками?

– Но как же… – начали было лепетать эти дамы, но вдовствующая Императрица сделала жест, и жандармы их оттащили в сторону, заткнув рот. После того разговора с сыном, что произошел на следующий день после попытки переворота, она много думала. И чем дальше, тем больше ужасалась тому, во что они ввязались. Показания выглядели каким-то кошмаром. Но главное – все говорило о том, что ни ей, ни ее детям жизнь никто не планировал оставлять.

На самом деле она соврала. И это она уговаривала сына три дня до опубликования манифеста повесить мерзавцев. А еще лучше четвертовать или на кол посадить. Но Николай Александрович смог сдержать ее ярость и обернул расправу в хоть сколь-либо разумный и справедливый формат. Во всяком случае, слыша, какое ликование и радостное возбуждение звучит как в самом здании Сената, так и на улице, ему удалось угодить и черни, и общественности. В очередной раз. Как и тогда – в Москве, где, по слухам, про Николая уже сказки начали сказывать. Дескать, добрый и справедливый царь придет и всех мироедов разгонит.

Впрочем, вечером того же дня Николай Александрович собрал небольшой совет из оставшихся кровных родственников. Куда велел доставить и Владимира Александровича с супругой и детьми. Их уже переодели в одежду простолюдинов и посадили чуть в стороне от полноправных членов императорской фамилии.

– Мне жаль ваших детей, – тихо произнес наш герой, глядя в глаза своему дяде. – Кровавую мерзость задумали вы. Не они. Парни даже и знать не знали ни о чем. И ни в чем не принимали участия. Я прав?

– Да… – хрипло произнес осунувшийся Владимир Александрович.

– Не слышу?

– Так точно, Ваше Императорское Величество!

– Хорошо. Поэтому я хочу дать им шанс. Один. И чтобы не было никакого недопонимания, говорю об этом перед лицом всей фамилии. Но сперва нужно устранить даже саму возможность малейшей опасности для империи, которая может проистекать от вас в будущем. Ведь вы, – указал он на Марию Павловну, – лишившись всех российских титулов, остаетесь тем не менее сестрой Великого герцога Мекленбург-Шверинского и имеете право отъехать к своей родне. Ты же, – обратился он к Владимиру Александровичу, – достаточно молод, чтобы пережить каторгу, и после освобождения можешь попытаться найти приют у своей супруги под крылышком кайзера. И я бы был безумцем, оставляя в таких условиях ваших детей на свободе. Так что их ждет постриг и монашеский обет.

– Но… – промямлила женщина, – …но как же так?

– Если ты добровольно, подчеркиваю – добровольно, согласишься променять сытую жизнь в Германии на монашеский клобук, отказавшись от всех своих мирских имен и титулов. И то же самое сделаешь ты, дядюшка, согласившись после отбытия каторги отправиться в монастырь. То у ваших детей появится шанс прожить свободную жизнь на службе империи. Они получат фамилию Шверинские и личное дворянство. Никаких титулов, разумеется, им не перепадет. После чего они будут зачислены в любой кадетский корпус, кроме столичных, и, по их окончании, станут служить на благо России. Елена же будет зачислена в младший класс Смольного института в статусе личной воспитанницы моей матери, что убережет ее от перевода в Александровское училище. А потом, по завершении учебы, будет выдана замуж с приданым от моего имени. В общем – думайте. Или так, или…

– Я согласна! – срывающимся голосом воскликнула Мария Павловна.

– Тогда бери бумагу и пиши, – произнес Император, кивнув на небольшой столик. – Однако ты должна понимать – если твои дети не оправдают моих надежд, последуют за вами. У них не будет второго шанса. Узнаю, что связались с заговорщиками, предателями или бунтарями, – покараю без всякого снисхождения.

– Один шанс – это не так уж и мало, – твердо произнесла Мария Павловна.

– Это намного лучше, чем та судьба, которую вы уготовили мне… – печально усмехнувшись, согласился с ней Император, вынудив потупиться и сделать вид, будто она с головой ушла в «бумагу».

Глава 10

1889 год, 9 мая. Санкт-Петербург

Второго мая в Сенате слушали дело «железнодорожников», третьего – «О саботаже на коронации», четвертого – «О моряках». Император не стал тянуть кота за хвост и решил завершить эти тяжелые и в общем-то взаимосвязанные слушанья как можно скорее. Требовалось идти дальше, и иметь на плечах этот груз выглядело дурной идеей.

Воронцов-Дашков и прочие фигуранты по делу о саботаже коронации пополнили императорскую казну на тридцать семь миллионов рублей. Поляковы и прочие участники, осужденные по делу «железнодорожников», принесли Николаю Александровичу шестьдесят пять миллионов рублей. А «морское дело» собрало «урожай» порядка сорока двух миллионов рублей.

Солидно? Очень. Но главную прибыль принесли, конечно, заговорщики. Те самые, которые во главе с Владимиром Александровичем попытались захватить власть в стране. А также их последователи, которых оказалось на удивление много. Потрошил Николай Александрович, конечно, не всех. Но даже эта осторожная «жатва» принесла шестьсот двадцать миллионов по самым скромным подсчетам.

Кого там только не было! Самыми «вкусными», конечно же, оказались всякие аристократические дома, которые имели большие земли, а также разного рода предприниматели. Например, по этому делу были арестованы купцы Морозовы. Прямо всем кагалом, которым и отправились на каторгу. Николай Александрович, еще живя в XXI веке, слышал о том, что это семейство активно помогало революционерам всех сортов. А потому отреагировал на них очень остро, не желая ни прощать, ни понимать, ни входить в положение.

Отдельную радость Императору доставило то, что по делу заговорщиков оказался привлечен и Лев Николаевич Толстой. Очень уж не любил он его еще со школьных лет. До зубовной боли, ибо не цепляли его ни романтика в описании этого писателя, ни интриги, ни тем более военные сценки. Они, на его взгляд, были предельно пусты, скучны и занудны. Да, конечно, в отношении Льва Толстого все было неоднозначно с показаниями. И, по существу, его можно было не трогать. Но личная неприязнь, вкупе с крайне опасным и разрушительным для общества философским течением, которое проповедовал этот деятель, сыграли свою роль. Самую, надо сказать, удручающую для этого писателя.

Поначалу-то Николай Александрович хотел без лишней возни провернуть Льва Николаевича через аппарат и отправить на пожизненную каторгу. Однако мама шепнула на ушко, что делать этого нельзя ни в коем случае, ибо он такого поступка и добивается. Специально хочет пострадать от властей, чтобы обрести статус мученика или даже святого. Чего нельзя допускать. Поэтому Император нашел другой вариант. Он распорядился опубликовать свидетельские показания, касающиеся Толстого, с ремарками и заметками следователей. Все самое низкое, что удалось собрать о нем. А людям повелел объявить: светский суд не может решать судьбу юродивого, пока тот не украл на базаре краюху хлеба или не совершил иное преступление». Чем самым решительным образом дискредитировал старика, выставив лицемером, лгуном и удивительным мерзавцем, что прячется за красивые позы и громкие слова. Но на деле не стоит и выеденного яйца.

Старик не пережил позора и третьего дня застрелился. Супруга же публично от него открестилась. Ибо позор коснулся и ее головы. Впрочем, такой опосредованный удар пришелся только на Толстого. Остальные деятели культуры, засветившиеся в этом деле, пошли под паровой каток репрессивного аппарата без всяких «предварительных ласк». Тем более что тот дух упадничества, мистики и наркотического угара, что определял эстетику конца XIX века, мало приносил позитива и конструктива людям. Так что этих творцов Императору было не жалко. Ни писателей, ни поэтов, ни художников. За исключением отдельных индивидуумов.

Совокупный «навар» от конфискаций на этих делах составил около семисот шестидесяти миллионов рублей. Примерно. И это – только в России, не считая заграничного имущества и счетов в иноземных банках. Но за них требовалось бороться, благо что судебный процесс и осуждение были оформлены чин по чину. Однако пока Император на них не рассчитывал. Да и вообще – об объеме конфискаций не распространялся. Нечего «дразнить гусей». Тем более что подавляющая масса приобретенного имущества обладала низкой ликвидностью, будучи представлена землей, заводами, рудниками и прочим.

Так или иначе – слушанья были завершены. Их результаты напечатаны во всех газетах империи, дабы все прониклись масштабом «звездопада». Тем же номером был повторно размещен указ «О делах государственных» и манифест, объявляющий 1 мая государственным праздником – Днем империи. А в Санкт-Петербурге тем временем 9 мая собралась первая в мире пресс-конференция. Император специально пригласил журналистов из всех ведущих мировых газет, дабы они могли позадавать вопросы. Наверняка ведь весь мир потрясен грандиозностью происходящих событий в России и теряется в догадках.

Не ожидал, что соберутся, но, как ни странно, – приехали. И приглашенные, и те, кто услышал. И не только журналисты, но и разные зеваки.

Сели. Начали беседовать. Поначалу спокойно и вполне благопристойно. Однако среди прибывших журналистов хватало и тех, кто по какой-то причине не любил Россию и ее Императора либо просто дурачился. Поэтому чем дальше, тем больше появлялись острые вопросы. Оппоненты ведь думали, что Николай Александрович стушуется. Но не тут-то было! Он к этому и готовился, даже как-то растерявшись поначалу из-за странно вежливого настроя. Ведь там, в XXI веке, любая пресс-конференция в любой момент могла превратиться в место очень напряженных дискуссий.

– Господа, я понимаю, к чему вы клоните, – выдерживая невозмутимую благожелательность на лице, произнес наш герой. – Но я хотел бы вам напомнить о судьбе Франции. Ведь именно эта страна по праву считается самой революционной державой в мире. Давайте мысленно перенесемся в 1871 год. Франция и Пруссия сражаются самым отчаянным образом, являя друг перед другом образцы героизма и мужества. Фортуна оказалась на стороне Пруссии. По ряду причин, не будем их разбирать. Франция проиграла генеральное сражение и, по существу, войну. В то же время Пруссия не исчерпала своих сил. Она может наступать дальше. Ее цель – Париж и слава. И что мы видим? Французы, вместо того чтобы мобилизовать все силы на борьбу, устраивают революцию. Из-за чего весь тыл французской армии разваливается, ее остатки окончательно расстраиваются, а Франция падает, как перезрелый плод, прямо в руки Бисмарка. Без боя. Что это? Народная борьба или чей-то злой умысел?

– Что вы этим хотите сказать? – возмутился берлинский журналист.

– Только то, что Пруссия и ее солдаты честно сражались. И они побеждали. Им незачем было совершать такой поступок. Ведь если бы это вскрылось, то можно было бы сказать, будто бы они украли свою победу. Но нет. Пруссия ее заслужила честно. Вопрос лишь в том, кому было выгодно, чтобы Франция оказалась совершенно раздавлена, а у ее восточной границы появилась угроза из, не побоюсь этого слова, сильнейшей армии в мире.

– Вы хотите сказать, что Парижскую коммуну устроили специально?

– Я хочу сказать, что в 1871 году Франция потеряла шанс на первенство или хотя бы паритет в военно-морских силах. И последующее десятилетие не позволило ей оправиться от этого удара. Если в январе 1870 года Франция боролась за место самой сильной и значимой морской державы, то в январе 1881 года настолько безбожно отстала, что берут сомнения в том, морская ли она держава вовсе?

– Вы что, обвиняете англичан? – воскликнул британский журналист.

– Я никого не обвиняю. Я хочу донести мысль, что революция, кроме красивых лозунгов, ничего позитивного не принесла Франции. Люди получили права, но смогли ли они ими воспользоваться к общей пользе? Нет. Франция с каждой революцией становится все слабее и слабее. А вспомните события столетней давности? Сколько было крови! А какой результат? Если бы не добрая фея в лице Наполеона Бонапарта, Францию бы просто растащили на куски соседи. Впрочем, от потери флота и его таланты не спасли. Нет, я никак не оспариваю гений адмирала Нельсона. Разбить противника, превосходящего числом и качеством судов, непросто. Ведь французские и испанские корабли тех лет были существенно сильнее и крепче английских. Но вот люди… Не стоит забывать о том, что из-за революции добрые моряки покинули как французский, так и испанский флот. Кто-то отправился на тот свет, кто-то в эмиграцию. Ведь флот – не кавалерия. Там лихостью Мюрата победы не возьмешь. Там порядок нужен, дисциплина, профессионализм и холодный расчет. Поэтому как только на флот приходит революция – все, суши весла, достойно воевать этот сброд больше не в состоянии.

Наступила небольшая пауза. Журналисты переваривали услышанное.

– Свобода, равенство, братство, – продолжил Император. – Красивые слова. Но что от них выиграла Франция? Каждый отдельный человек – понятно. А как же Франция? Кто подумает о ней? Ведь если так дальше пойдет, то все скатится к тому, с чего начиналось сто лет назад. Франция либо прекратит свое существование, либо скатится в ничтожество. Сами видите – от революции к революции она все слабее и слабее. Это ли цель каждого француза? Личная свобода в ущерб благополучию Отечества?

Говорили долго. Очень долго. Настолько, что Император даже проголодался и чрезвычайно устал. Журналистов, особенно французских, остро заинтересовал вопрос революции. Особенно той, что отгремела в 1871 году, современниками которой они были сами. Николай Александрович готовился к таким вопросам, поэтому оперировал выписанными на бумажку цифрами. Благодаря которым в сочетании с приемами демагогии вполне уверенно доказал, что революция отбросила Францию на десятилетие назад или даже больше.

Очень, надо сказать, своевременные и крайне болезненные слова. Ведь на носу было празднование столетия Великой французской революции.

Да, Франция была республикой. Но на выборах 1885 года в парламент прошло 80 бонапартистов, несмотря на все усилия правительства. Это было не большинство. Однако звоночек очень характерный, даже несмотря на то, что дом Бонапартов возглавляли малоактивные и непопулярные потомки Жерома. А ведь там была еще и партия Орлеанского дома. И те, кто почитал убогими обоих претендентов. То есть, будучи де-факто монархистами, они были вынуждены поддерживать республику за неимением достойного претендента. Иными словами, монархисты, объединившись, вполне уверенно могли побороться за большинство в парламенте.

Таким образом, поднимая и раскрывая этот вопрос в деталях, Николай Александрович провоцировал тем самым обострение внутреннего политического кризиса Франции. Но не это главное. Разберутся как-нибудь. Куда ценнее было другое. За время пресс-конференции, избегая открытых обвинений, Император категорически усложнил отношения между Англией и Францией. Открыто он ничего не говорил, но сделать очевидный вывод о том, кому было выгодно мутить Францию, лишать ее флота и отбрасывать назад, было бы не сложно. Германию он также не обошел своим вниманием. И на вопрос: «Почему между нашими странами портятся отношения?» от одного из немецких журналистов заметил:

– А что вы хотите? В 1870 году Пруссия начала войну с Францией за объединение северогерманских земель. Россия при этом заняла дружественный нейтралитет, позволяя германцам полностью сосредоточиться на войне с французами. И заметьте – ничего не требуя взамен. Потому как со времен Петра Великого немцы были для нас близким, дружественным народом. За вычетом редких конфликтов. Да чего и говорить, даже во времена Ивана Грозного в грандиозной битве при Молодях за нас против степной орды сражались саксонские рейтары.

– Ваше Императорское Величество, – произнес германский журналист. – Но Россия выигрывала от своего нейтралитета. Ведь благодаря победе нашего оружия вам вернули право держать флот в Черном море.

– Если бы мы выждали несколько месяцев, позволив прусской армии увязнуть в боях с Францией, и ударили со своей стороны, то добились бы много большего, – пожав плечами, произнес наш герой. – Некрасиво, зато очень прагматично. Но мы так не поступили из-за теплого нашего отношения к Пруссии и всей Германии. И что получили взамен? Всего семь лет спустя вы вернули нам черную неблагодарность и предательство наших интересов на Берлинском конгрессе. Там усилиями Германии была умалена кровь, пролитая русскими солдатами в войне с турками. Как бы вы сами относились к русским, если бы мы украли вашу победу в 1871 году? Поняли, отчего отношения между нашими державами столь неуклонно портятся? Но не будем о грустном. Может быть, еще все образуется. Какие еще вопросы вас волнуют?

Часть 2

Будни тирана

– Ну наконец-то! А то я уже начал чувствовать себя подонком.

Глава 1

1889 год, 1 июня, Санкт-Петербург

После того как Император на своей пресс-конференции накидал французам «ежей в штаны», началось что-то неописуемое. В считаные дни вся Франция вздыбилась волнениями и брожениями. И тому было множество причин.

Прежде всего, конечно, определенная разруха и финансовая нестабильность, которая продолжалась вот уже двадцать лет. Аккурат с поражения во Франко-прусской войне.

Эта разруха и общее экономически неустроенное положение Франции диктовались в том числе и удивительной политической нестабильностью. Чехарда министров и правительственных кризисов шла одной сплошной волной. Редкий министр мог усидеть на одном посту больше пары лет. Обязательно происходил какой-нибудь грандиозный скандал. Но вместо того чтобы уйти на покой, этот министр очень скоро находил себе место на другой позиции, где продолжал заниматься той же самой фигней, что и раньше.

Как несложно догадаться, большинство скандалов было связаны с деньгами, а точнее, их хищениями, всякого рода аферами, авантюрами и так далее. Что в немалой степени заставляло народ волноваться. Ведь в конечном счете именно он платил «за этот банкет».

А тут в откровенно отсталой и убогой России Император взял и разогнал казнокрадов публично и совершенно безжалостно. Даже родственников своих не пожалел. Да еще и с такими комментариями, от которых у многих французов уши краснели и кулаки чесались. Ведь сложить два плюс два смог практически каждый.

Кто организовал революцию? Вестимо. Англичане. Зачем? Чтобы ослабить Францию. Чтобы лишить ее флота. Чтобы захватить ее земли. Что такое республика? Сборище воров и кровопийц. Кому они служат? Англии, конечно. Что они делают? Воруют все подряд и разоряют Францию, не давая ей возродиться.

В общем, все шло по канону. «Франция в опасности! Галантерейщик и кардинал спасут Францию!» При чем тут кардинал? Так католическая церковь Франции оказала самую деятельную поддержку монархическим настроениям. Ведь республиканское правительство все 70-е и 80-е годы боролось за ослабление власти церкви и нажило себе в ее лице серьезного врага.

Более того, произошло торжественное возвращение генерала-монархиста Буланже, который 1 апреля 1889 года сбежал в Брюссель. Того самого, что пользовался широкой народной любовью и едва не совершил вооруженный переворот с тем, чтобы возродить во Франции монархию. И не просто возращение, а сразу в кресло председателя кабинета министров. Для президента Сади-Карно это оказалось единственным выходом, чтобы спасти свое положение. Иначе ему грозил импичмент.

Как следствие, Жорж Буланже сформировал новое правительство, в котором не нашлось места никому из радикально настроенных республиканцев. Более того, памятуя о приемах Сади-Карно, он начал проводить политику большой чистки, отстраняя от власти тех чиновников, что проявляли себя сторонниками республики.

И вот к этому новому по факту монархическому правительству и обратился Император России, дабы провести «частные переговоры». Официальные пока были преждевременны. Но вот обсудить вопросы возможного союза в частном порядке – почему нет?

Ради чего в Санкт-Петербург и прибыл сам генерал Буланже с частью своих министров. Частным образом. Почти тайно. Хотя мало кто в Париже не знал о том, куда и зачем уехала львиная доля их правительства. Этакий секрет Полишинеля. Впрочем, Франции союз с Россией был нужен как воздух, дабы вырваться из той политической изоляции, в которую ее вогнала дипломатия Бисмарка. Так что этот шаг одним махом добавил Буланже политических очков как в глазах своих сторонников, так и противников. Ведь несмотря на воровство и всякую мерзость, редкий француз не переживал из-за того ничтожного состояния, в котором находилась Франция после поражения во Франко-прусской войне…

– Добрый день, господа, – произнес Николай Александрович, входя в просторную комнату, где за большим столом сидели гости из Франции и представители России, приглашенные к этому неформальному совещанию. – Перейдем сразу к делу. Я вас собрал, чтобы обсудить Германию и то неловкое положение, в котором мы оказались.

– Неловкое положение? – переспросил Буланже.

– Не будем лукавить. Германская армия на текущий момент является не только самой сильной и прекрасно вооруженной, но и ее отрыв подавляюще велик. Ни Россия, ни Франция один на один не в состоянии с ней бороться. Даже сообща, если война начнется прямо сейчас, мы вряд ли устоим. Дальше – хуже. Германия проводит последовательную политику по подчинению Австрии с очень далеко идущими последствиями.

– Габсбурги очень ревниво относятся к успехам Гогенцоллернов, – осторожно заметил министр иностранных дел Франции. – И болезненно реагируют на их успехи. Так что вряд ли все это будет иметь какие-то последствия. Мы считаем, что союз Германии и Австро-Венгрии временный и вынужденный. Рано или поздно они поругаются и, как и прежде, станут собачиться друг с другом.

– Не соглашусь с вами. Такая реакция на северного соседа только у Франца Иосифа и его ближайшего окружения. Но в двуединой монархии продолжает прогрессировать кризис власти. Австро-Венгрию буквально разрывают в клочья противоречия самого разного толка. Она предельно неустойчива, чем и пользуются представители Германии. До меня доходили слухи о том, что процесс возрождения единого государства германского народа не завершен. И круг, замкнутый Бисмарком, был только началом. Сейчас уже стоит вопрос о том, чтобы в единую Германскую империю вошли и южные германские земли. И не только германские. Та же Богемия, которую немцы давно считают своей, или Венгрия.

– Но как это возможно? – удивился Буланже. – Франц Иосиф никогда не пойдет на такой шаг.

– Я слышал, что готовится государственный переворот. Франца Иосифа должны или отстранить, или убить. А его корону разделить между его наследниками. И вот они уже войдут в единую Германскую империю, став вассалами Гогенцоллернов.

– Вы знаете, господа, – заметил французский министр иностранных дел, – это звучит очень здраво. Австро-Венгрию действительно разрывают противоречия. Прямых наследников у Франца Иосифа нет. А остальные… они вряд ли готовы взвалить себе на плечи эту ношу. Их к этому не готовили, прежде всего морально. Так что взять маленькую корону и покровительство «большого брата» для них будет вполне разумно и естественно. Но если это произойдет, могущество Германии прирастет вдвое, если не больше.

– Да, я тоже не пришел в восторг от этой новости. Если Германия проведет аншлюс Австро-Венгрии, то обретет непреодолимое могущество. Даже коалиция всех остальных держав Европы не сможет с ней ничего поделать. И очень сомневаюсь, что Германия на этом остановится. Уверен, что она продолжит «австрийскую линию» экспансии на Балканы с последующим подчинением Османской империи. Ну и дальше – на Ближний Восток и в Африку, где станет захватывать себе «место под солнцем» за счет Англии и Франции. И ни я, ни вы, ни англичане с этим ничего поделать не сможем. Ибо не в наших силах будет остановить это чудовище.

– Ваше Императорское Величество, мне кажется, что вы сгущаете краски, – осторожно заметил генерал Буланже. – Германия получится сильная, но коалиция европейских держав сможет ее разбить.

– Сейчас не начало, а конец XIX века, и баланс сил изменился. Чего стоит французская армия? Мы это видели в последней войне, когда ее легко и непринужденно разбили прусские войска. И поверьте, русская армия не лучше. Бардака, может, и меньше, но она застряла в глубоком прошлом. Представьте себе – оружие уже получило нарезы, а мозги генералов еще нет. У немцев дела обстоят много лучше нас, вместе взятых, – и в плане выучки личного состава, и в плане подготовки офицерского корпуса, и в плане вооружений. Прямо сейчас нам нечего им противопоставить.

– Получается, вся надежда на Англию? – удивился министр иностранных дел Франции. – Как и во времена Наполеоновских войн именно Туманный Альбион станет той ключевой силой, что изменит ход европейских войн.

– Боюсь, господа, что Англия нам в этом деле не помощник.

– Но почему? У нее прекрасная армия! Выучка английской армии даже лучше, чем у германской. Да и с вооружением у нее все хорошо. Много лучше нашего. Она – эталон!

– Не соглашусь с вами. Английская армия застряла в прошлом не хуже русской. Но это – мелочи. Главное – она очень маленькая. Если королева прямо сейчас решится ее разворачивать для большой войны, то окажется, что у нее просто нет подходящего количества офицеров. А те, что есть, бестолковы в основной массе, ибо уже почти век сражаются лишь с дикарями. Так что большая армия в исполнении англичан окажется просто неуправляемым стадом. Бог, как показала практика, не всегда на стороне больших батальонов. Так или иначе, но я бы не стал возлагать особых надежд на Англию. Кит слону не товарищ.

– Так что же делать? – мрачно произнес председатель кабинета министров Франции. – Делать ставку на Италию и Испанию? Но они слабы…

– Я полагаю, что нам нужно для начала заключить союз между нашими державами. Комплексный. И военный, и политический, и экономический. После чего начать серьезно готовиться к большой войне, уповая на Господа Бога нашего в том, что она начнется не раньше, чем мы к ней подготовимся…

Военный формат предложенного союза сводился к простой и банальной формуле. Если на Россию или Францию нападает любая третья держава, то второй участник этого договора обязан объявить войну агрессору не позднее чем через неделю после начала всеобщей мобилизации у союзника. А до того момента ограничиваясь в отношении его дружественным нейтралитетом. Ну и сражаться до победного конца сообща, не склоняясь к сепаратным переговорам.

Просто и банально. Особенно на фоне богатого букета экономических предложений. Тут Император выкатил на откровенно ошарашенных французов целый воз всякого рода затей. Идей было очень много, как монументальных вроде таможенного союза, так и частных, прорабатывающих разные варианты совместных коммерческих предприятий.

Поднимался вопрос и Панамского канала. К общему неудовольствию гостей, Николай Александрович довел до них, что в курсе крайне плачевного положения этого предприятия. И что было бы неплохо по-настоящему осудить виновных, зарабатывая доверие народа. Ведь он ждет именно этого.

Кроме того, он напомнил важную деталь. Суэцкий канал тоже строили французы и тоже обанкротились. Плодами же от его сооружения воспользовались англичане. И если прямо вот сейчас не предпринять никаких решительных мер, то с Панамским каналом получится то же самое. Только в этот раз будут не англичане, а те же американцы. И он, Император, готов был в этом деле поучаствовать, рискнув репутацией, «за долю малую».

Другим направлением предложений было ограничение колониальной экспансии Великобритании весьма простыми и нехитрыми способами. А именно совместная гарантия независимости и территориальной целостности Абиссинии, Персии и Сиама. Для Франции, позиции которой в Индокитае были очень слабыми, это был выход. Потому что «отжать» Сиам себе у них не получалось, но и отдавать его англичанам не хотелось совершенно. А тут такой интересный вариант. Прямо по классике – ни себе, ни людям. Вроде и проиграл, но не так обидно. Поэтому такой сценарий гостей заинтересовал чрезвычайно. Во всяком случае, в Сиаме и Персии, которую они посчитали компенсацией за поддержку французских интересов Парижа в Индокитае. А вот Абиссиния их в немалой степени удивила.

– Зачем она нам? Пустое, глухое место.

– Так и есть, – кивнул Николай Александрович, не желавший выкладывать все карты перед союзниками. – Считайте это моим маленьким капризом. Для меня эта страна не только одна из колыбелей мировой цивилизации, но и одна из немногих держав – носителей старинного православия, устоявших перед напором магометан. В наши скорбные дни торжества протестантизма православные и католики должны поддерживать друг друга. Да и стоить это нам почти ничего не будет. В идеале было бы неплохо, если бы Франция уступила России Джибути, что совсем избавило бы вас от трат на эту затею. Вы ведь не признали еще этот клочок земли своей колонией. А мне, как православному правителю, было бы очень приятно облагодетельствовать православных жителей Абиссинии…

Проболтали часов пять кряду. Много. Обстоятельно. Интересно. И чем более общались, тем больше проступал контур будущего союза.

Французы были «за». Все упиралось только в детали. С чем-то они были согласны, с чем-то нет. Но в целом – чем дальше, тем больше удавалось сгладить противоречия пакетами взаимных уступок. Здесь мы вас поддержим, здесь вы нас. А вон там – общим фронтом выступим. Ну и так далее.

– Итак, господа, осталось обговорить последний вопрос. Чистую формальность. Чтобы укрепить дружбу между нашими державами, необходимо заключить династический брак.

– Ваше Императорское Величество, Франция ведь республика… – осторожно произнес Буланже.

– И как это мешает делу?

– Но… – промямлил генерал, совершенно растерявшись. – Как республика может заключать династические браки с монархией? Это же невозможно. Вы хотите, чтобы мы провели государственный переворот и возродили монархию?

– Решение на этот случай уже придумала и обкатала в вековой практике Венеция. Их Большой Совет мог присвоить любой благородной даме пожизненный титул дочери святого Марка… то есть дочери Венеции. Что позволяло Венеции, будучи республикой, заключать династические браки с монархиями. Какой святой считается покровителем Франции?

– Мартин Турский.

– Отлично. Пусть будет дочь святого Мартина. Так даже лучше, – произнес Николай Александрович, не выдержав и улыбнувшись только ему понятной ассоциации с эпическим полотном «Игры престолов». – Вот. Осталось определиться с кандидатурой. Итак, какие у нас есть благородные дома?

– Прежде всего Орлеанский дом, – оживился Буланже. – Тем более что у его главы, графа Парижского, есть дочь подходящего возраста.

– Боюсь, что Орлеанский дом даже и рассматривать не стоит.

– Но почему? – неподдельно возмутился Буланже, который еще совсем недавно лелеял надежду восстановления на престоле именно графа Парижского.

– Потому что Орлеанский дом столетие живет в изгнании. В Англии преимущественно. Они уже настолько прикормлены англичанами, настолько внутренне свыклись со своим обитанием в Англии, что по своей сути сами стали англичанами. Возразите мне, если можете, но я не считаю хорошей идеей поднимать на щит Франции англичан. Вы и так слишком много от них страдали. Какой-то тактический союз – да, хорошо, но не более того.

– Тогда остаются Бонапарты, – с явным разочарованием произнес Буланже. – Но глава дома не женат, а у его отца есть единственная дочь, да и та – замужем.

– У главы дома? Вы уверены?

– Да, конечно. Виктор Бонапарт ваш ровесник.

– А какое отношение имеет Виктор Бонапарт к главе дома Бонапартов? Давайте я проясню ситуацию. После того как Наполеон I умер, главой дома стал его сын – Орленок, известный как Наполеон II. После его смерти ветвь Наполеона Карловича Бонапарта пресеклась. Что включило принцип династического старшинства ветвей, который никто не отменял. Орленку должен был наследовать старший брат отца – Жозеф. А вот дальше наследование могло пойти двумя путями. Лествичное право требовало передачи власти младшему брату Наполеона – Жерому. Но его отменили во Франции в незапамятные времена, еще до прихода к власти Карла Великого. По действующему до сих пор династическому праву титул претендента на престол и главы дома Бонапарта после Жозефа должен был получить либо Люсьен, либо его потомки. И только после пресечения этой ветви первородство переходило бы к ветви следующего брата Наполеона – Луи, того самого, сыном которого являлся Наполеон III. Так как Люсьен умер вперед Жозефа, то старшему брату Императора должен был наследовать его сын – Шарль Люсьен, – говорил Николай Александрович, черкая на листке бумаги эту схему наследования. – А тому, в свою очередь, Наполеон Шарль, минуя старшего сына, который принял духовный сан. Вот и выходит, что главой дома Бонапартов и истинным наследником славных дел Первой империи является Наполеон Шарль Бонапарт. Боевой офицер, проливавший свою кровь за Францию и в Мексике, и на полях Франко-прусской войны. Причем не отсиживаясь в глубоком тылу, а действуя в боевых порядках войск обычным штаб-офицером пехотного полка. А никак не жирный боров и трус Плом-Плом или его сынок, что слывет светским повесой. И у истинного главы дома Бонапартов есть две дочери подходящего возраста – Мария и Евгения. Вот они и могут стать «дочерями Франции», раз уж вы так боитесь возрождать империю.

– Ваше Императорское Величество… – тихо произнес Буланже, потрясенный этими словами. – Но как же так?.. Почему же? Боже…

– А что вам не нравится? Луи-Наполеон захватил власть, не имея на нее никаких прав. Он обычный узурпатор. Кто-то скажет, что его дядя, Наполеон Бонапарт, тоже узурпатор. Но я считаю иначе. Он спаситель Франции. Человек, вырвавший Францию из костлявых рук революции и вознесший ее до высот, никогда ею не достигаемых. Для монархии чрезвычайно важны легитимность и законность наследования. Луи забыл об этом, за что и пострадал. А вместе с ним и Франция.

– Да, Ваше Императорское Величество, – уже много тверже произнес Буланже. – Я понимаю.

– Если пожелаете, передайте это Наполеону Шарлю, – произнес Николай Александрович. И, подписавшись, протянул Буланже схему наследования.

Тот несколько секунд смотрел на надпись «Empereur De France» и «usurpateur», которыми были помечены Наполеон Шарль и Луи-Наполеон. Вытер лоб платком. И резким, уверенным движением забрал лист бумаги, вложив его в свою папку с документами. На этом, собственно, встреча и завершилась. Гости откланялись и двинулись к железнодорожному вокзалу с заходом по пути в ресторан. Официально их накормить Император пока не мог. Частный визит есть частный визит. Мало ли по каким делам они посещали Россию?

Глава 2

1889 год, 3 июня, Санкт-Петербург

Николай Александрович старался избегать повторяющихся маршрутов движения, чтобы не нарваться на всякого рода бомбистов. По улице, понятно, никто не подбежит. Вон сколько парней с карабинами бдят, готовые пристрелить любую опасную личность. Так ведь что злодеям мешает из окна какую-нибудь мерзость кинуть, вроде саквояжа с нитроглицерином? Или засесть с винтовкой? Правильно – ничего, кроме их весьма ограниченной фантазии и скучной натуры.

Так что передвигался Император ходко и каждый раз петлял, словно заяц. Никто и никогда не знал, с какого направления от подъедет к тому или иному объекту. А он сам отчаянно сожалел о том, что пока не было нормальных автомобилей. С ними жизнь была бы повеселее.

Вот и сейчас, возвращаясь в Зимний, он ехал по одной глубоко второстепенной дороге. Тут и заметил Николай Александрович странную возню в подворотне. Благо что белые ночи даже поздним вечером давали очень хорошую видимость.

– А ну-ка останови, – крикнул он. – Давай-ка, дружок, заглянем вон туда, – указал он «водителю кобылы» на подворотню, где что-то привлекло его внимание.

Вернулись. Ничего необычного. Просто какие-то местные разбойники грабили прохожих – молодую парочку. Зажали их в подворотне и обирали. Вон – уже и одежду стали снимать.

Появление незваного гостя заметили. Точнее, не его, а вышедшего вперед бойца лейб-конвоя.

– Эй! Проваливай! – крикнул самый молодой из компании, что явно стоял на стреме. Он хотел было еще чего выдать, куда более едкое, но осекся, увидев карабин Винчестера.

Разбойнички сразу и не поняли, кто перед ними. Полицейские свистят и всячески привлекают к себе внимание. Ну или хотя бы матерятся. Армейцы и жандармы в такие дела не вмешиваются. Неужели конкуренты? Тогда почему в мундирах? Да и вооружены они совсем не по моде тех лет – слишком круто и открыто.

– Тебе чего?! – раздраженно выкрикнул старший из этих разбойничков, увидев Императора. В лицо, видно, не узнал. Да и откуда? А мундир Николай Александрович не носил, предпочитая штатскую одежду в таких поездках.

– Махмуд, этих – повязать. Окажут сопротивление – убить.

– Слушаюсь, государь, – произнес довольно лютого вида головорез из Дербента и двинулся вперед. А за ним и его отряд.

Бойцы лейб-конвоя и раньше с подачи Императора тренировались. Больше в игровой форме и неявно, правда. После же майских событий перешли к открытым упражнениям на специальной площадке. Здесь они осваивали стрельбу, рукопашный бой, общую физическую подготовку и прочее. А еще был специальный тренажерный зал в Зимнем, выделенный им под эти задачи. Сами придумывали приемы, сами и отрабатывали. Император лишь ставил задачи и иногда подсказывал то, что всплывало в его голове. В будущем было много обыденных вещей, казавшихся откровением в эти дни. Так, потихоньку, формировался очень жесткий прикладной стиль рукопашного боя и боевых действий в городских условиях. Штурм квартиры, например, или еще чего. Про действия в полевых условиях и в лесу они тоже не забывали, но это было факультативно.

Минуты не прошло, как трое разбойничков оказались уложены лицом в грязь с заломленными руками. Раз, и все. Быстро, технично и без рефлексий.

Им, видимо, даже в голову не пришло оказать сопротивление ТАКИМ головорезам, увешанным оружием с ног до головы. Ведь кроме карабина и револьвера каждый боец лейб-конвоя имел тяжелую пехотную шпагу и кинжал – кавказскую каму, представлявшую собой этакий гибрид ножа и кинжала, которым было удобно и резать, и колоть.

Почему шпагу, а не шашку? Очень просто. В условиях помещений и скопления людей рубка была затруднена, а ни на что большее шашка не годилась. А вот колоть проблем не составляло. Да и действенность колотых ран много выше, чем рубленых. Так что порылись на складах, да и выдали лейб-конвою тяжелые офицерские пехотные шпаги аж петровских времен, вполне пригодные для этого дела.

Конечно, револьвер вблизи – это аргумент, и серьезный. Но он ведь не «голливудский» и имеет ограниченное количество патронов в барабане. Да и не всегда его можно успеть выхватить. А в те годы рывок к монарху с ножом-револьвером – обычное дело. Да и вообще тяжелая пехотная шпага – неплохое подспорье. Незнакомое, конечно, бойцам. Но ничто не мешало им выдать инструктора. А мотивации им не занимать.

Так или иначе разбойники легли лицом в грязь быстро и относительно безболезненно. А главное – живыми. Струсили они оказывать сопротивление. Да и сложно это… против таких-то бойцов. Быстро сдулись. Даже не пытаясь юлить или прикрываться жертвами. Женщина только и смогла, что пискнуть от удивления, до конца, видимо, не понимая происходящее. Но догадалась не кричать, зажав сама себе рот. А молодой мужчина начал невнятно благодарить, извиняясь за свой ненадлежащий вид. Обращение «государь» он услышал и осознал. Император остановил его излияние жестом и обратился к задержанным разбойникам:

– Кто такие?

И те начали вещать. А что им оставалось? Где врали, где правду говорили – не ясно. Но все одно – выходило очень мрачно. По всему выходило, что организованные преступные группировки были совсем не изобретением XX века, как и крупные банды, «державшие районы». И это в Питере! В столице!

– Значит, так, – обратился Император к Прохору, командиру второго экипажа сопровождения. – Бери этих и сдавай полиции. На подержать. Поднимай по тревоге окрестных околоточных и прочих. Потом двигай на полигон и бери два звена. И уже с этим усилением наведайтесь все вместе по указанному адресу. Особо не злодействуй, но нянчиться не нужно. Жизнь и здоровье каждого из вас для меня намного важней этих, – кивнул Николай Александрович на разбойничков. – Вяжите их там. Если надо – режьте. Но главное – нужно выяснить, кто из чиновников их прикрывает. Такое змеиное гнездо не могло появиться просто так. И да – помоги этим бедолагам вернуть украденное. Понял?

– Так точно, – ответил Прохор и повторил приказание.

– Вопросы есть?

– Никак нет.

– Исполняй, – сказал Император. Кивнул на прощание ошарашенным жертвам, сел в коляску и уехал в Зимний дворец, сопровождаемый лишь одним экипажем. В этот раз по прямой, для разнообразия.

А пока ехал – думал. Он же читал доклады по делам полиции. Но почему-то совершенно не придал значения тем словам. О другом, видимо, думал. Санкт-Петербург не просто так назывался уголовной столицей России там, в будущем. И Николай Александрович как-то слышал историю о том, что таковым он стал еще в XIX веке. И что в 1880–1890-е годы его полнили банды самого разного фасона, включавшие в себя не только классических разбойников, но и чиновников, а местами и лиц духовных. А уж какие они были пестрые по этническому и религиозному составу, можно было только диву даваться.

Хуже то, что полиция, очевидно, не поспевала за бурно развивающимся миром уголовным. Да и законы «не ведали» многих фундаментальных проблем. А уж как любили в эти годы повернуть даже самое мерзкое и очевидно уголовное дело «политической стороной» – не пересказать. Фрондировать было модно. И не только среди молодежи, но и у образованной части «тех, кому за тридцать». Да еще и страсть местных превращать судебные процессы в шоу, где адвокаты ведут свое «стендап-шоу», срывая раз за разом правосудие.

Николая Александровича удручало еще и то, что его предшественники своими руками сделали все возможное для стремительного развития уголовников. Например, осужденные на каторгу в европейской части, за редкими исключениями, отправлялись в так называемые централы – крупные тюрьмы. Но вот беда – там никто не работал, во всяком случае, в европейской части России. Просто сидел. Каторга? Формально – да. Фактически – школы уголовной жизни, как и прочие другие тюрьмы. Потому что именно там опытные уголовники втягивали в свою среду молодых да залетных, передавая накопленные знания и традиции.

Благодаря чему к 1889 году даже сформировалась особая каста уголовных элементов, называемая «иванами». Этакие прототипы «воров в законе», то есть тех, кто «разводит по понятиям» и разрешает споры, сообразно неписаным законам уголовного мира. В обычных условиях они были даром не нужны, но тут – «сам бог велел».

Вот год от года уголовники и плодились. Раз попавший в эту тюремную среду имел все шансы никогда оттуда не вырваться. Даже выйдя на свободу, он все равно оставался частью уголовного мира. А все в целом выглядело как какая-то кошмарная зараза. Почти чума, только социальная, разъедающая империю изнутри.

Да, люди жили бедно, что в немалой степени способствовало высокой криминогенной обстановке. Но еще какие-то полвека назад уровень жизни был заметно хуже. И что? Почему тогда-то не плодились да размножались уголовные элементы с такой совершенно немыслимой скоростью? Может быть, потому, что не было условий и мест, где они могли бы социализироваться?

И чем больше он думал, тем больше приходил к выводу о том, что корень всех проблем лежит в двух ключевых моментах. Прежде всего в законодательстве, которое было во многом отсталым и весьма несовершенным, то есть не способным отвечать вызовам времени. Очень сложно осудить человека за злодейства, которые не знает закон. А если и знает, то в каком-то карикатурном, искаженном виде.

При Александре II хотели судебную систему подогнать под лучшие европейские образцы. Дескать, мы не хуже европейцев. Да вот беда – о прикладных задачах позабыли совершенно. Из-за чего законы Российской империи хоть и были в чрезвычайной степени либеральны, переплюнув в этом даже «лучших учителей», но конкретные прикладные задачи ими решать было решительно невозможно. Все превращалось либо в цирк, либо в бред, либо в шоу. Даже когда вина очевидна, сговор налицо, улики не оставляют никаких шансов… всегда можно было повернуть дело в нужную сторону. То есть судебная система выстраивалась не для обеспечения законности в обществе, а сама для себя.

Дополняла совершенно бестолковую систему законов система наказаний. Которая была не только совершенно несправедливой, но и вредной и даже опасной. Почему несправедливой? А как иначе? Человек совершил преступление против общества, и с налогов, которые это общество платит, его должны кормить, поить, согревать, одевать, охранять и так далее. Тюрьма – это ведь и неплохой способ скрыться от самосуда и расправы обиженными родственниками. Так что, несмотря на все ужасы тюрьмы, положение заключенных было более благоприятным, нежели у неквалифицированных рабочих и крестьянской бедноты. Те легко могли умереть от голода или холода. А заключенные – нет. Особенно в европейской части России. Их ведь кормили. Пусть и не очень сытно и разнообразно, зато регулярно. Получалось прям как в присказке из «Приключений Шурика»: «Кто не работает, тот ест».

Вредной такая система наказания была потому, что никого не только не перевоспитывала, но и напротив, вела к укреплению в человеке уголовных традиций и понятий. В тюрьму он мог зайти просто осужденным подданным, но выходил из нее почти наверняка уголовником. То есть тюрьма получалась не исправительным учреждением, а своего рода «школой воровства, грабежа и разбоя». А опасность заключалась в том, что, если все оставить как есть, дальше будет хуже. Ведь критическая масса уголовного элемента продолжит только расти от года к году и на каком-то этапе может стать одним из важнейших компонентов революционных брожений. Революция – она ведь что? Правильно. Мутная водица, где пограбить можно – мое почтение.

Дополняла картину «справедливого наказания» каторга, на которой никто не работал. Не везде, конечно. Кое-какие каторги заставляли своих заключенных трудиться. Но то в Сибири и совсем чуть-чуть.

Так или иначе, но пятого июня Император уже собрал большое совещание, куда пригласил как ответственных лиц из министерства, так и общественных деятелей. Много человек получилось. Вот им-то Император и выложил свои соображения.

Пока он выступал – все молчали. Лишь изредка хмурились. О разгроме одной уголовной «малины» уже много слышали в столице. Так что психологически они были готовы к продолжению. Да и если говорить по чести, Император не говорил ничего такого, чему следовало бы возразить. Да, несправедливо. Да, несовременно. Да, не исправляет, а только сильнее портит. Ну и так далее. «Да» практически по каждому тезису. Хотя такая оценка и звучала жутковато.

Однако вместо того, чтобы поручить этим уважаемым господам долго и с интересом придумывать новую справедливую систему наказаний, Император просто озвучил, чего хочет получить.

Прежде всего он предложил исключить само понятие «политических» преступлений, сделав единый перечень для всех видов правонарушений. Но при этом выделив параграфы для преступлений против государя и империи, сделав наказания за них гораздо весомее. Для преступлений легкой тяжести он предложил установить наказание либо штрафом, либо общественными работами, его заменяющими. Сортиры там чистить публичные, свалки разбирать или еще чего делать по месту жительства. За средние и повторные «залеты» ввести уже исправительные работы в специальных исправительных лагерях на разный срок. Для тяжелых – к работам присовокупить еще и конфискацию имущества как личного, так и всей семьи в особо тяжких случаях.

А эти самые исправительные лагеря уже использовать для каких-нибудь общественно значимых тяжелых работ. Каналы там копать, железные дороги строить. Самым простым способом. Без оплаты. Просто за прокорм. И главное – формировать стройотряды без всякой самоорганизации, то есть под началом полицейского чина. Ну и сортировать осужденных по тяжести и срокам. Например, новичков в исправительных лагерях, попавшихся впервые и по не очень тяжелым статьям, выделять в отдельные подразделения и ставить на наиболее легкие и простые работы. Самых же неисправимых, а равно и «князей» преступного мира – «иванов», наоборот – на самые тяжелые и унизительные. Само собой, между этими полюсами имелась масса градаций, нацеленных на то, чтобы опытные уголовники не делились своим опытом и «понятиями» с новичками.

Остальные виды наказаний предлагалось упразднить, а имеющиеся приговоры пересмотреть под новые форматы наказаний, дабы привести все к единому образцу. Более того, никого больше за Урал не ссылать. Эти земли нужно осваивать, а мрачная слава каторжных мест во многом подобному мешает.

– Но это же русские люди! – воскликнул кто-то из зала, потрясенный суровостью новой «исправительной» системы.

– Русские? – удивился Император. – Русским является только тот, кто служит интересам империи. Тот же, кто как паразит, грызет империю изнутри, русским быть не может. Это вошь! Глист! Паразит!

– Ваше… Ваше Императорское Величество! – воскликнул пораженный собеседник в полной тишине. – Но как же это?

– А что вам не нравится? Вы не знаете этимологию слова «русский»? Вижу, что не знаете. Слово «русский» происходит от русь, что, в свою очередь, идет от руотси – финской вариации старого скандинавского слова, обозначающего гребцов. То есть команду драккара. Это был своего рода кеннинг, метафорический образ, сохраненный в современном языке через термин «команда» или оборот «свои люди». Иными словами, русич-русский – это тот, кто в команде своего ярла… князя… царя… Императора, наконец. Это тот, благодаря кому корабль империи бежит по волнам вперед, в будущее. И верует ли он в православие, говорит ли по-русски – неважно. Цвет кожи, разрез глаз и происхождение также не имеют ровным счетом никакого значения. Главное, что он в команде империи…

Как несложно догадаться, уже вечером вся столица обсуждала слова Императора. И не столько в отношении новой системы наказаний, сколько трактовку слова «русский». Она вызвала как бы не больший резонанс и общественную реакцию.

Николай Александрович выдал эту теорию спонтанно. По совету брата во время долгих поездок в поезде или самолете смотрел и научно-популярные ролики. Вот и набирался разных идей. Например, про «Гнездовские курганы», про «Норманнский вопрос», про «Ладогу» и так далее. Поэтому выдал спонтанно мысль, которая засела у него в голове достаточно давно. Тем более что она прекрасно сочеталась с интересами имперского строительства. Национальный вопрос там уже стоял остро, и чем дальше, тем будет хуже. Требовалось срочно вводить новую точку сборки, в полном отрыве от этноса и религии.

Так что, узнав о том, что народ этот вопрос зацепил и взбудоражил, он уже девятого июня опубликовал две небольшие статьи за подписью некоего Суза-Муза из Лаперуза. В одной он развернуто освещал вопрос системы наказания, а в другой – говорил о «первородной Руси». Само собой, в довольно саркастическом и циничном ключе, сводя все к материальным и прикладным аспектам.

Более того, он не стал делать никакого секрета из того, кто стоит за этим карикатурным псевдонимом. Даже специально подогрел интерес предварительно пущенными слухами. Из-за чего тираж смели подчистую в самые сжатые сроки. Еще бы – сам монарх снизошел до объяснений. Да не в тяжеловесной и малопонятной форме манифестов, а по-человечески, с юморком и здоровым цинизмом.

И надо сказать, что «Чудо-Юдо Болотное», как с ходу окрестили злые языки Сузу-Музу из Лаперуза, имел успех. И не только из-за того, что это был Император, но и из-за содержания и формы подачи. Так что уже через несколько дней Император договорился о гонорарах за свои статьи и включился в общественную дискуссию, разгоревшуюся на страницах газет с его подачи. Деньги хоть и небольшие, но совершенно не лишние. Даже несмотря на то, что его участие в этих диспутах оказалось крайне выгодным политически само по себе.

К дискуссии охотно подключились самые разные деятели. Например, знаменитый археолог Лев Константинович Ивановский, в 1870–1880-е годы проводивший раскопки в округе Санкт-Петербурга. И его находки не только не противоречили словам монарха, но и подтверждали их.

Николай Александрович, конечно, вел дискуссию на уровне любителя, но и остальные казались не лучше. Ведь история как серьезная наука делала только первые шаги. А та же археология только зарождалась. О том же, что летописи – это нарративные источники, то есть байки, и их нельзя читать «в лоб», никто и не думал. А зря. И про скрытые цитаты в текстах многие не знали, когда целые куски из Святого Писания или другой летописи вставлялись в текст без всякого обозначения и с небольшими искажениями, тоже не знали. Так что наш герой имел очень большой бонус. Он ведь в XXI веке прослушал не одну лекцию по этому вопросу и имел взгляды куда более целостные и глубокие, чем аборигены эпохи, делавшие только первые шаги в этом направлении, да и те – на ощупь.

Поэтому он, нечаянно вляпавшись, начал ковать концепцию национальной идеи «Империя превыше всего», даже не пытаясь говорить о всякого рода «духовных скрепах». Этот бред его не интересовал. Налегая больше на естественно-научные нюансы, логистику, экономику и здравый смысл, что было ново и необычно в те годы. Да чего и говорить – Император своими статьями совершенно переворачивал «теплые ламповые апокрифические» представления «о старине далекой» просто с ног на голову. А чего стоила его статья «О принятии христианства», где он опровергал житийную легенду, выводя очень приземленную и практичную концепцию, типичную для язычника тех лет. Упоминая также о том, что это была далеко не первая попытка Крещения Руси. В общем – газеты стало читать интересно и простым обывателям. Что ни день – то какая-нибудь любопытная и увлекательная статья. Конечно, Император выдавал свои тезисы нечасто, но их ждали, разогреваясь поистине ожесточенными спорами на страницах газет…

Долго раскачиваться, как это было принято в те годы, Николай не дал никому. И уже спустя три недели после знаменитого «юридического совещания» передал в Государственный совет черновик нового Уголовного уложения с правками и дополнениями.

Это оказалось возможным благодаря тому, что Анатолий Федорович Кони самым буквальным образом поселился в Зимнем и ежедневно по три-четыре часа работал в паре с Императором над его проработкой. А все остальное время – сам, выправляя формулировки и выискивая подвохи. Разумеется, не в одиночестве, а с помощниками. Но все равно. Темпы получились самые чудовищные по тем годам.

Но едва в Государственный совет попал черновик нового уложения, как Император уже поручил уважаемым людям подготовить «дорожную карту» претворения его в жизнь. Включая пересмотр многих десятков тысяч дел и обширные транспортные мероприятия. А главное – организацию новых исправительных лагерей, коим надлежит кочевать вслед за рабочими участками.

Понимая, что держать в одном месте такое количество заключенных очень опасно, Император утвердил три строительные армии: Северную, Южную и Восточную. Поначалу он не хотел их распылять, сосредоточив в одном месте. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что нет никакого смысла в такой концентрации крайне дешевых, но в той же степени неквалифицированных и слабо мотивированных рабочих рук. Им ведь никакие ответственные участки не доверишь. Да и нужны они больше не для того, чтобы строить, а для взыскания с преступников как можно большей пользы и вывода системы наказаний из того страшного минуса по балансу. То есть как минимум перевода на самоокупаемость, убрав совершенно лишнюю нагрузку с бюджета. Хотя бы в некоторой перспективе.

Предложенная система выходила – просто загляденье. Строгая армейская иерархия. Суровая дисциплина с серьезными взысканиями за ее нарушение, вплоть до расстрела на месте при попытке к бегству, например. Полное устранение заключенных от любого самоуправления через руководство даже самым малым отрядом исключительно сотрудником полиции. Завершалось же это принципом изоляции, когда новичок, попавший первый раз на исправительные работы, распределялся только и исключительно к таким же новичкам. А рецидивисты же к себе подобным. И если новичков, совершивших преступления средней тяжести, ставили на самые легкие участки, то закоренелых рецидивистов и уголовных авторитетов загоняли в наиболее тяжелые, мерзкие, неприятные и раздражающие места. Между ними же шла градация, которая старательно изолировала менее опытных уголовников от их более умудренных коллег по опасному бизнесу. Дабы всецело затруднить социализацию и формирование уголовной культуры.

Северной строительной армии надлежало по плану заняться в первую очередь строительством железной дороги от столицы до Кольского залива через Петрозаводск, село Сорока и Кемь. Сразу двухпутной на мощной, широкой насыпи с большими габаритными допусками. Во вторую очередь ей назначались работы по сооружению железной дороги от Сороки до Архангельска и далее – к устью Печоры. А в третью уже строительство Беломорско-Балтийского канала от Невы до Сороки. Проектирование же этого канала и подготовительные работы надлежало начать немедленно.

Южной армии надлежало в первую очередь заняться строительством железной дороги от Петровска до Баку через Дербент. Также – сразу с мощной насыпью, двухпутной и с большими габаритными допусками. Прямо вдоль Каспийского моря. Вторая очередь работ этой армии подразумевала продление этой дороги от Петровска до Царицына через Кизляр и Астрахань. Третья же очередь требовала провести дорогу от Батума до Тамани через Поти, Сухум и Новороссийск. Что позволило бы в изрядной степени насытить железными дорогами регион.

Менее масштабная, но очень важная цель ставилась и перед Восточной армией – самой малочисленной. Дело в том, что у России на Дальнем Востоке не имелось незамерзающих портов. Да и вообще – регион был развит крайне плохо. Настолько, что зимняя стоянка русских судов осуществлялась в Японии, как правило, в городе Нагасаки. Там же и ремонтировались. Поэтому Император решил попытаться разыграть хоть одну имеющуюся карту в раскладе, а именно пост Корсаков, ставший в будущем портом Корсаковым – незамерзающим портом на Сахалине и единственным у России на Тихом океане.

Перед Восточной армией ставилась задача в первую очередь проложить железную дорогу от поста Корсакова до пролива Невельского. То есть практически через весь остров, вводя его в товарный оборот в будущем. Вторая очередь работ требовала сооружения железной дороги от западного берега пролива Невельского до Николаевска, что стоял в устье Амура. А третья – тянуть «железку» до Хабаровска вдоль правого берега Амура.

Через пролив же Император надеялся перебросить мост. Да, протяженность водной преграды довольно существенная – почти восемь километров. Однако глубины небольшие. Что позволяет большую часть моста заменить дамбой, которую в довольно сжатые сроки отсыплют драги. Заодно и фарватер углубят. Небольшой ширины. Всего метров двести.

Сам же мост предлагалось отдать на откуп американским специалистам, что трудились на постройке знаменитого Бруклинского моста. Благо что пролет предполагался вдвое меньше, а опоры нужно было устанавливать не в жиже с помощью кессонов, а обычными лопатами в грунтовом массиве мощной насыпи. Благо что для пары мощных драг возведение такой не составляло никакого труда уже за два-три года летних работ. В остальном же мост должен получиться такой же, только короче, выше и с увеличением запаса прочности с шести до десяти раз. Да, довольно дорогое удовольствие[1]. Особенно если рельсы также заказывать в США. Но получение незамерзающего порта на Дальнем Востоке того стоило…

Глава 3

1889 год, 26 июня. Санкт-Петербург

Заварив кашу с новым уголовным законодательством и строительными армиями и сдав черновики уложения и проектов на проработку подчиненным, Император занялся другим направлением. Но близким и не менее важным. Наконец в столицу начали подъезжать приглашенные им разного рода персоны, в которых он очень остро нуждался. И с ними можно было обсудить давно наболевшие вопросы.

Так, например, 26 июня утром он встретился с Джоном Мозесом Браунингом. Тем самым мормоном, который подарил миру столько всяких интересных конструкций оружия…

– Понимаете, Джон, мне ужасно понравились ваши магазинные карабины. Да, у них есть определенные проблемы, но, несмотря на все это, они дешевы. Новая магазинная винтовка братьев Маузеров, например, стоит наполовину дороже, чем ваша, привезенная из-за океана. Про французскую школу с их любовью к обширным и фрезеровальным работам и речи нет. Это прекрасная рекомендация.

– Я рад это слышать, Ваше Императорское Величество, – осторожно произнес Браунинг. – Но вы бы не стали меня приглашать просто для того, чтобы похвалить?

– Как знать, – улыбнувшись, ответил Николай Александрович. – Но вы правы. Я хотел бы заказать вам доработку карабина с последующим большим заказом.

– Вы не будете проводить конкурс?

– А какой в этом смысл? Я уверен – вы справитесь. А если нет, то я буду вынужден обратиться к другому опытному конструктору. В любом случае я хочу попробовать.

– Я весь во внимании.

– Новый карабин должен соответствовать трем основным тезисам. Во-первых, иметь возможность быстрой и простой неполной разборки-сборки в полевых условиях. Без инструментов. Чтобы его можно было легко чистить. Во-вторых, в изготовлении карабина нужно свести как можно больше деталей к горячей и холодной штамповке с последующей доводкой напильником по лекалу. А там, где надо, то и сварке.

– Сварке? Вы думаете, это имеет смысл?

– Почему нет? Во всяком случае, нужно попробовать. Ну и в-третьих, карабин должен иметь отъемный срединный магазин на десять патронов, уложенных в шахматном порядке. Что-нибудь современное и не очень мощное. Например, какую-нибудь вариацию в духе 6х50–6,5х54. Только гильза без ранта, а пуля остроконечная. И, если честно, я подумываю о том, чтобы сделать основной пулей штамповку из самой поганой стали в оболочке. Это серьезно снизит стоимость выстрела.

– Да, но действенность пули окажется не такой большой.

– Согласен. Поэтому можно будет выпускать и другие патроны. Но главная задача, которую я вижу, заключается в создании максимально дешевого оружия. Этакой «рабочей лошадки», которую можно было бы активно экспортировать всюду. Поэтому и остановился на вашем карабине. Если довести его конструкцию до ума и запустить в производство большой серией, то это позволит продавать его с такими низкими отпускными ценами, что никто из конкурентов не сможет с ним сравниться. Боеприпасы должны быть под стать. Да, можно будет отдельно выпускать и пули со свинцовым сердечником. Но главное, чтобы основной вал ходовых боеприпасов был дешев… очень дешев. И их можно было бы сделать много.

– Все быстро упрется в латунную гильзу, – чуть подумав, произнес Джон. – Она и так составляет львиную долю цены выстрела.

– Так и есть. Поэтому я хотел бы и гильзы изготавливать из стали. Штамповкой. С последующим покрытием их лаком.

– Но это невозможно!

– То, что так никто не делает, не говорит о невозможности. Я проконсультировался у ученых, и они подтвердили принципиальную возможность столь глубокой стальной штамповки. Но только из мягкой, низкоуглеродистой стали с очень низким содержанием фосфора и серы.

– А это дорого!

– Дорого. Но существенно дешевле латуни. Использование которой, к слову, делает гильзу на десять процентов тяжелее. Да и хорошей стали на наши нужды потребуется не так уж и много. На каждый миллиард патронов не более двадцати тысяч тонн. Этот объем можно и закупать. А можно и самим производить.

– Ваше Императорское Величество… вы не понимаете… это очень сложная задача!

– Джон, а что там сложного? – удивленно произнес Николай Александрович и выдал «на-гора» кучу фундаментальной информации об электродуговой плавке. Она была к тому времени вполне известна и кое-где даже потихоньку осваивалась. В той же Германии. Однако на пути ее внедрения стоял острый дефицит электрической энергии. – Но и это не проблема, – продолжал Николай Александрович. – Смотрите – вот тут река Волхов, – ткнул он на карту. – Если ее перегородить плотиной ближе к устью, то мы не только затопим ее пороги, облегчив судоходство, но и позволим запитать электрогенераторы. Река небольшая, и мощность выйдет умеренная, мегаватт в пятьдесят. Но и, например, маленькая печь на двадцать пять тонн потребляет всего около семисот-восьмисот киловатт. То есть для наших целей хватит за глаза и на плавки, и на всякие станки, и еще на сторону электроэнергию будем продавать. Вот. Что еще? Не выйдет ничего с электросталью? Не беда. Займемся переделом чугуна. Да, сейчас новые веяния – мартеновские печи. Однако есть способ и поинтересней. Сидни Томас разработал свой передельный конверторный процесс, но упустил в нем важную деталь – продувку. Если продувать не воздухом, а кислородом, то…

Николай продолжал распинаться еще пару часов, рассказывая всякие нюансы и прикидывая «на коленке» бизнес-план. Нужен кислород для продувки? Не проблема. Электролиз воды решит этот вопрос. Благо что профессор Лачинов еще в 1888 году разработал промышленный метод такого разложения воды. Электроэнергия имелась прямо под боком. Причем предельно дешевая. Как и чистая, пресная вода. А побочным продуктом получался водород, который можно продавать на сторону. Очень дешевый по себестоимости водород, существенно дешевле основной массы рыночных предложений.

И так далее. И тому подобное. В общем, там, у будущей ГЭС на Волхове, Николай Александрович предлагал Браунингу поставить комплекс производственных объектов по изготовлению не только прекрасной стали, но и собственно оружия с патронами.

Что Браунингу с этого? Титул барона, тридцать процентов этого предприятия и пожизненная должность главного конструктора. Причем совсем не фиктивная. Потому что Императору много чего хочется получить из стрелкового вооружения. И когда он перечислил свои «хотелки», Джон аж воротник расстегнул и нервно попил водички, отчаянно долбя стеклянным стаканом по зубам…

– Ваше Императорское Величество, – после долгого обсуждения произнес конструктор, – но ведь вы уже все продумали. Зачем вам я?

– Я продумал общую логику. Но я – не конструктор.

– Судя по вот этим наброскам, – кивнул он на листы с набросками всяких узлов и механизмов, включая, например, вполне современного вида магазин, – я бы с вами не согласился.

– Техническая грамотность не делает меня конструктором. К тому же я не смогу заниматься этим вопросом в полной мере. У меня просто не будет на это времени. А вы – толковый человек. Вам это можно доверить. Ну и главное – если вы останетесь и займетесь этим вопросом, то создадите целую оружейную школу. Школу Браунинга, – продолжал увещевать Император, давя то на финансовый интерес, то на тщеславие, то на возможность заниматься любимой работой…

Джон Мозес Браунинг ушел, переполняемый чувствами и бурными, скачущими мыслями. Да, он согласился. А кто бы на его месте отказался? ТАКОЙ шанс бывает не у каждого в жизни. Император же отправился обедать и готовиться к вечерним переговорам с куда более зубастым персонажем. С Джоном Рокфеллером – нефтяным королем США, который все же откликнулся на письмо и решил посетить Николая Александровича. А утром следующего дня было назначено судостроителю Крампу, во второй раз. После первой аудиенции он отправился осматривать Балтийский завод «под ручку» с Михаилом Ильичом Кази. И теперь должен был явиться к Императору уже поговорить предметно…

Глава 4

1889 год, 21 июля. Санкт-Петербург

Попытка проведения уголовной реформы забуксовала, упершись в административный аппарат империи. Николай Александрович не планировал проводить глобальные реформы, думая о том, что постепенные изменения намного лучше. Однако тут прям даже как-то растерялся.

Например, для него оказалось удивительным открытием, что в том же Госсовете числилась какая-то прорва всякого рода случайных людей. Вроде и не справился с работой. А человек уважаемый. Поэтому его снимали с должности и назначали состоять при Государственном совете. И там этот «товарищ» участвовал в работе разнообразных комиссий и законосовещательной деятельности. Что влекло за собой массу удивительных вещей.

За годы позднего Александра II и Александра III там скопилась масса всякого рода реакционных, консервативных, но безумно уважаемых людей. За что, правда, непонятно, но заслуженных и уважаемых. Этакие труженики «попы и языка». Высиживать, подсиживать да сплетни пускать и по ушам ездить – вот и все, что они умели. А как дошло до реального дела – сразу стали топить в согласованиях, обсуждениях, уточнениях и прочих крайне увлекательных вещах. Ну и правки посыпались.

Николай Александрович ведь «в запале позабыл» учесть интересы сословий. Духовенства того же. Как же так? Ведь по новому уложению духовных лиц также надлежало судить, как простых обывателей. А дворяне? Про них, выходит, тоже забыли? Ну и так далее.

Понимая, что из-за таких деятелей все может быть спущено на тормозах, Император решился на серьезный и совершенно неожиданный для окружающих шаг. Он решил создать парламент. Казалось бы, какая связь? Но разогнать Государственный совет без тяжелых последствий для себя он не мог. А вот трансформировать, да еще под всеобщее ликование, – без всяких проблем.

Но парламент – опасная штука. От брата там, в будущем, он наслушался того, какие кренделя выписывала Государственная дума в начале XX века. Да и потом, после реставрации в 90-е годы, развлекалась как могла. Поэтому он решил пойти на одно ухищрение, затрудняющее всемерно прохождение в нее всякого рода одиозных личностей. Разумеется, не выдумывая ничего нового. Просто воспользовавшись наработками Древнего Рима. Ну… в какой-то мере и с некоторым переосмыслением.

Избирательная система была утверждена несколько необычная. Так, голосовать мог любой человек, достигший двадцати пяти лет, состоящий в браке и имеющий некоторый минимальный имущественный ценз. Достаточный для того, чтобы отсеять самую лютую деревенскую бедноту и наиболее низкооплачиваемых рабочих.

Люди выбирали на местах выборщиков, остающихся в этом статусе на десять лет. По дюжине на каждую административную единицу – каждого в своем округе. Как несложно догадаться, выборщик, как и избиратель, должен был соответствовать определенным требованиям. То есть быть не моложе тридцати лет, состоять в браке, иметь минимум одного ребенка, законченное высшее образование и имущества не менее чем на пятьсот рублей и, главное, безупречную репутацию. Судимость или какой-либо скандал могли стать основанием для отзыва статуса выборщика. Участие в революционных действиях, стачках, беспорядках и прочем – аналогично.

Выборщики жили в своем регионе и прибывали в Санкт-Петербург только при необходимости избрания кого-то в парламент, который состоял из двух палат: Государственного совета и Сената. Да-да, Правительствующий сенат Император тоже решил перетряхнуть, ибо пользы от этого органа в его текущем состоянии не видел.

Государственный совет наполнялся из расчета по три «советника» на каждую административную единицу, а Сенат – по одному. С полномочиями на пятнадцать и двадцать лет. Требования для кандидатов в Госсовет и Сенат были практически такие же, что и для выборщика, за исключением ряда поправок и дополнений. Возраст советника не должен быть ниже сорока лет, а сенатора – пятидесяти. Детей требовалось не менее двух и трех соответственно. А к безупречной общественной репутации добавлялся стаж беспорочной государственной службы не менее пяти лет советнику и десяти сенатору.

При этом советники, избранные от губернии или области, работали сообща, под руководством своего сенатора, в тесном взаимодействии с выборщиками на местах. Более того, кто-то один из этой троицы должен был находиться в регионе, дабы поддерживать с ним живую, непосредственную связь.

Красиво? Ну, вполне. Во всяком случае, Императору эта идея понравилась. Ибо она всецело затрудняла прохождение в парламент всякого рода мутных личностей и скандалистов. Только уважаемые люди, которые уже показали себя в деле.

Да и функции задуманный Императором парламент должен был выполнять непривычные. Прежде всего – это земское представительство. Император хотел получить инструмент обратной связи с регионами. Далее шел общественный контроль в любых делах, кроме тех, что касались государственной тайны. Например, на военные объекты или в зону боевых действий парламентарии лезть не имели права. Потом шла публичная экспертиза законопроектов. Не законосовещание и законотворчество, а экспертиза… аудит. Тут плохо, там ничего, здесь работать не будет, там вступит в противоречие с тем-то и так далее. Ну и последняя функция – судебная. Парламент, а точнее, Сенат выполнял функцию Верховного суда Российской империи, выше которого был только Император.

Непривычно. Необычно. Однако и государственные советники, и сенаторы оказывались очень плотно загружены работой. Особенно по взаимодействию со своим регионом.

Эта новость о созыве парламента настолько взбудоражила жителей Российской империи, что они погрузились в ее обсуждение, совершенно игнорируя происходящие фоном события. Тут и роспуск Государственного совета под предлогом подготовки к выборам. И подписание нового Уголовного уложения, которое должно было вступить в силу с 1 января 1890 года. Буквально пинком, несмотря на отчаянные попытки противодействия. И министерская реформа. И многое другое… Все поглотила едва ли не истерия и ликование образованных слоев общества вокруг учреждения парламента. И не только в России. Ведь Император заложил в формулировки подготовленного им манифеста один подвох, который сразу же все разглядели.

Он не указал пола. Более того, все формулировки были гендерно нейтральны. Так что по всему выходило, что в России вводился не только парламент, но полноценное избирательное право для женщин. Впервые в мире! Больше нигде и ни у кого его не имелось. Более того – женщины могли быть выборщиками и, теоретически, даже государственными советниками или сенаторами, если смогут получить нужную выслугу.

Шок и трепет! Суток не прошло, как начался совершенный галдеж журналистов по всему миру. Кто-то ругался. Кто-то восторгался. А суфражистки, что боролись за право голосовать для женщин, даже митинги стали устраивать и слать Императору самые теплые и ласковые телеграммы с благодарностью, поздравлениями и чуть ли не признаниями в любви.

Все утонуло в этом парламенте. По большому счету, всем было плевать даже на то, какие функции он станет выполнять. Такой скандал! Ух! А там ведь и сословных ограничений прописано не было, и религиозных… Но это было сделано специально. Чтобы отвлечь прежде всего российское общество от весьма болезненного разгона Государственного совета и введения очень прохладно встреченного дворянами и промышленниками нового Уголовного уложения и других шагов. Да и прочих быстрых, решительных шагов, среди которых та же министерская реформа имела как бы не большее значение, чем парламентская, но ее почти не обсуждали… а зря…

Кабинет министров был переименован в Имперское правительство, во главе которого встал канцлер. Вот с такой и должностью, и с названием класса по табели о рангах. Более того, оставляя свой пост, он переходит и по табели в положение действительного тайного советника первого ранга. То есть канцлер в империи мог быть только один, и он стоял во главе правительства, а не как раньше – ведал дипломатическими делами.

В отличие от старого председателя кабинета министров у главы Имперского правительства положение существенно укрепилось. Он теперь не номинально, а фактически руководил всеми министерствами. То есть занимался организацией их работы, принимал отчеты и обеспечивал взаимодействие. И уже сам отчитывался только перед Императором. Это нисколько не умаляло власть монарха, просто освобождало его от постоянного вороха ежедневной рутины. Тем более что министерств стало много… очень много.

Отсутствие достаточного количества специалистов должного уровня вынудило дробить ведомства. Ведь полком, как известно, управлять легче, чем дивизией. Тем более что у большинства из них были весьма мутно очерчены границы ответственности. Да и хватало жизненно важных направлений, болтающихся в воздухе. Поэтому Император и пошел на это измельчение с большей специализацией и широким охватом.

Кое-что изменилось в старых ведомствах. Так, из Министерства государственных имуществ было выделено Министерство сельского хозяйства. А Министерство внутренних дел, доминирующее в ту эпоху в России, кардинально «обнесли», оставив только функции полицейского ведомства, переименовав в Министерство Имперской полиции. Но это так – мелкая возня. Потому что к уже существующим ведомствам добавились новые… много новых. Такие как Министерства торговли и таможенных дел, металлургии и тяжелой промышленности, легкой и пищевой промышленности, химических дел, приборостроения, горного дела, строительства, машиностроения, энергетики и электрификации, геологии, связи, здравоохранения, Имперского контроля, Имперской безопасности, Имперской охраны, культуры и даже Синод в статусе министерства.

Так или иначе, но 21 июля в Зимнем дворце был дан торжественный прием по поводу манифеста. Всего две недели спустя его опубликования. Столица кипела и бурлила. Санкт-Петербург из-за этой выходки Императора стал на какое-то время центром интереса всего мира. Поэтому на прием Николай Александрович даже приказал министру двора продавать билеты за очень немаленькие деньги. Шутка ли – такое событие! Пригласил минимум обязательных персон бесплатно – а остальные пусть сами приходят, кто пожелает. Только оплатив входной билет. За право фотографировать на приеме он также велел брать отдельную плату. Ну и отдельный платный абонемент на финальную пресс-конференцию.

Жлоб? Может быть. Но копейка рубль бережет. Тем более что деньги получились немаленькие. Он поначалу думал ниже ставку сделать. Но через третьих лиц осведомился – готовы ли издательства к ожидаемым расценкам. И, на удивление, никто не отказался. Более того, билеты даже старались друг у друга перекупать, мест-то было очень ограниченное количество…

– Ваше Императорское Величество, – произнес Ганс фон Швейник, посол Германской империи в России. – Я в восхищении. С вами Россия преображается не по дням, а по часам.

– Приятно это слышать, – вежливо улыбнувшись, ответил Николай Александрович. – Вижу скепсис на вашем лице. Зря. Очень зря, – произнес наш герой, краем глаза заметив, как посол Франции прислушивается к их разговору. – Для России Германия всегда была важна и близка. За исключением отдельных недоразумений…

– Да, но Ваше Императорское Величество говорит об украденной победе…

– Это так, – кивнул Николай Александрович. – Но я надеюсь, Германия сможет найти выход из этого тупика. Лично мне очень неприятно, что между странами с вековой дружбой из-за мелкой сиюминутной выгоды начала развиваться вражда.

– Понимаю, – произнес Ганс фон Швейник, чуть поклонившись, – и разделяю ваши чувства. Возможно, вам будет приятно слышать, что готовится отставка Отто фон Бисмарка.

– Увы, радости в этом не вижу. Этот человек – опытный и разумный руководитель. Да, при его непосредственном участии произошел разлад между нашими странами. Но лично я не уверен, что в Германии есть достойная замена ему.

– Вы думаете?

– Убежден. Отставка Бисмарка нужна кайзеру. Это секрет Полишинеля. Но снять его с поста он просто так не хочет, опасаясь потери контроля над правительством. Ведь там везде люди Бисмарка. И я бы опасался на его месте. Старик хитер и опытен. Но мое одобрение его снятия невыгодно России. Этот шаг лишь усугубит прохладные отношения между нашими странами и спровоцирует антироссийскую риторику… или даже выступления. Зачем мне оказывать такую услугу моему кайзеру?

– Вы думаете, все так серьезно?

– Бисмарк опасен. Это факт. И снятие его с поста в качестве уступки России только осложнит наши отношения. Если мой царствующий брат желает знать мое мнение, то я хотел бы видеть Бисмарка на посту канцлера Германии как можно дольше. И вообще – желаю ему долгих лет жизни и крепкого здоровья. Впрочем, я рад, что Германия начала пытаться найти точки соприкосновения с Россией. Да, пока слишком лукаво. Но я уверен – лиха беда начало. Может быть, после нескольких неудачных попыток вы перестанете считать нас дикими варварами и попытаетесь уже делать взаимовыгодные предложения, – произнес Император, очень тепло улыбнувшись.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил Ганс с довольно кислым лицом. Ему не удалось сдержать разочарования.

– Ну же, друг мой, не надо расстраиваться. Заходите ко мне на днях. Пообщаемся в более спокойной обстановке. Отношения легко испортить и сложно возродить. Но я уверен – мы что-нибудь придумаем. Во всяком случае, у меня есть для вас очень интересное предложение.

– Я с радостью навещу вас, – произнес немало воспрянувший духом посол. Николай Александрович кивнул ему и двинулся дальше, краем глаза отметив чрезвычайное напряжение на лице французского посла. Ну так и правильно. Нечего тянуть кота за всякие места. Когда они посещали Россию с визитом? Сколько времени прошло? А воз и ныне там. Чего-то обсуждают да чешутся. Вот пусть и подумают, о чем он там приватно будет с германским послом разговаривать. Ведь Император ясно дал понять: не согласятся – будет искать союза с Германией. Благо что общие интересы не только имелись, но и были куда как шире, чем с Францией.

Глава 5

1889 год, 2 августа. Санкт-Петербург

– Ваше Императорское Величество, – произнес взволнованный секретарь, ворвавшись в кабинет. – В Варшаве начались волнения.

– Ну наконец-то, – демонстративно выдохнув, ответил монарх.

– Ваше Императорское… – попытался промямлить обескураженный этими словами секретарь.

– Все собрались?

– Да. Министры прибыли по тревоге. Ожидают Вашего Императорского Величества в приемной.

– А генерал Гурко в столице? – поинтересовался Николай Александрович персоной варшавского генерал-губернатора, прославившегося в годы последней Русско-турецкой войны.

– Так точно, Ваше Императорское Величество. Вот уже две недели как прибыл и ждет вызова.

– Вызывайте. Как придет – сразу зови, вместе с министрами. А до того пусть подождут.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, – козырнул секретарь, продолжая дико смотреть на своего монарха. И, не дождавшись новых указаний, вышел.

Беспорядки в царстве Польском были предсказуемы чуть более чем полностью. Ведь Император распространил парламентскую реформу только на территорию России. А Польшу и Финляндию, равно как и некоторые удаленные южные регионы, не стал ею затрагивать.

Полякам и не требовалось много, чтобы полыхнуть. Достаточно было демонстративно ущемить их права. После восстания 1863–1864 годов уже народилось и подросло молодое поколение, воспитанное любопытным образом. И оно желало своего места под солнцем. Что любопытно, интегрироваться в империю оно не желало. Им было по душе только одно – учинить свое казино с black-jack и гетерами. Доходило до удивительного. Запрет на получение образования на польском языке привел к созданию целой сети подпольных школ, где учили язык и историю Польши в адаптированном, националистическом ключе. То есть там уже все варилось и бурлило потихоньку. И каких-либо серьезных усилий и не потребовалось, дабы в царстве Польском начались стихийные беспорядки. Болевая, горячая точка.

А вот Финляндия терпела. У нее ведь было особое положение. И административно, и финансово, и в плане таможенных пошлин. До смешного. Даже своя денежная единица использовалась – финляндская марка. И много других удивительных вещей. Из-за которых Император посчитал ситуацию крайне опасной и кое-что изменил в финансовой политике Финляндии.

Так, таможенные пошлины на все товары, ввозимые не из России, были увеличены вдвое. Серьезно? Очень. Ведь то же зерно финны покупали у немцев. Но и это еще не все. Все таможенные пошлины, взимаемые со всех товаров, не оставлялись в Великом княжестве Финляндском, а отчислялись ее монарху – Николаю II. То есть вывозились в Санкт-Петербург и поступали в его личную кассу.

Однако финны пока не поднимали кипиш. Видимо, думая о том, чем все это закончится для поляков. Ну а раз они наблюдают, требуется показать им правильный пример…

Пока вызывали Гурко, Император перекусил и сел за рояль. Немного поиграть. Там, в будущем, наш герой ни минуты не занимался музыкой. Слушать слушал и слух имел очень неплохой. Но так сложилось, что эта стезя прошла мимо него. Дел слишком много всегда оказывалось. А тут… внезапно так получилось, что оригинальный Николай Александрович имел прекрасное музыкальное образование и свободно умел «на клавиши давить».

Так что теперь, оказавшись в этом теле и получив в наследство массу знаний и навыков безвременно почившего оригинала, наш герой нередко наслаждался музыкой в своем исполнении. Более того, даже потихоньку пытался подбирать на слух отдельные композиции из будущего. Хотя бы кусочки, которые он помнил. Благо что выучки его предшественника вполне хватало.

Это и породило курьез. Обдумывая ситуацию в Польше, Император волей-неволей начал наигрывать «Марш Домбровского»[2]. За этим занятием его и застал секретарь с топчущимися за его спиной министрами.

– А? Проходите. Присаживайтесь. М-да. Странная музыка. Они бы еще менуэт себе в гимн выбрали.

А потом остановился. На секунду задумался. И начал играть «Марсельезу»[3], приговаривая.

– Сколько жизни… Сколько энергии… Сколько страсти… Эх. Не сравнить с нашим скулежом побитой собаки. «Боже, царя храни…», твою дивизию! Императора же! Да и почему только его? А его империю? А его народ? Что за вздорная песня! И настолько поганая, что ничего, кроме как желания поставить свечку за упокой души, и не вызывает. Хм. Что думаете, господа? Может, нам и самим что приличное сочинить? Чтобы не краснеть перед соседями?

– Ваше Императорское Величество! – воскликнул Милютин. – Мы нисколько не краснеем за гимн империи.

– Гимн? Империи? Да вы, верно, шутите? Эта песня звучит как заупокойная молитва бродяжки, но никак не как гимн, – произнес он и начал играть «Прощание славянки»[4] в некотором приближении и упрощении. Ибо точнее по памяти подобрать не смог.

Доиграл. Встал. Опустил крышку рояля. И, обернувшись к гостям, произнес:

– Ну что же вы стоите? Присаживайтесь. Разговор предстоит непростой. Я слишком увлекся. Прошу, – указал он им на «посадочные места».

– Ваше Императорское Величество, – выступив вперед, спросил генерал Гурко. – А кто автор этой музыки?

– Зачем вам?

– Понравилась. Если ее переложить на духовой оркестр… сильно зазвучит. Я хотел бы пообщаться с ее сочинителем.

– Да, очень удачная мелодия, – охотно согласился военный министр. – Было бы неплохо привлечь автора к музыкальным делам по военному ведомству.

– Почему только военному? – возмутился великий князь Константин Николаевич, продолжавший стоять перед морским министром.

– Господа. Не о том вы думаете. Мелодию считайте народной. Если потребуется, ноты я вам пришлю. Не побрезгуйте, записал как мог. Но это – потом. Сейчас давайте поговорим о делах. Как вы все, я надеюсь, знаете, наши добрые друзья из Австро-Венгрии уже несколько десятилетий работают над тем, чтобы волновались поляки и малороссы. В 1863 году это привело к крупному бунту. Сейчас, как мне докладывали, подросло новое поколение, воспитанное в антироссийских настроениях. Я не верил. Однако решил проверить. Чуть колыхнул – и полыхнуло. Значит, было чему. И очень хорошо, что сейчас, а не в тылу армии во время серьезной войны.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно спросил Милютин, – мы сейчас не готовы к войне с Австро-Венгрией. Тем более что она держится военного союза с Германией.

– Не о войне речь. О восстании. Я вас, Иосиф Владимирович, вызвал из Варшавы не просто так. Вынужден был заставить ждать, но тут уж – извините, отбить телеграмму и заставить поляков восстать не в моих силах. Еще бы неделю тишины – и посчитал бы, что обошлось, что сведения неверные. А так… вы в столице и можете сразу получить приказ.

– Ваше Императорское Величество, я бы хотел подать в отставку. Понимаю, что недосмотрел, но служить с этим…

– С чем «с этим»? – внезапно очень зло и холодно поинтересовался Николай Александрович. – Бунтовщик – худший враг! Ибо открытый враг прост. Вышел в поле. Вот он, вот ты и наше дело правое. А бунтовщик может с тобой здороваться каждый день, о детях спрашивать и вести самые задушевные беседы. А потом, в самый тяжелый для тебя момент, вонзить нож в спину. Не потому что он такой плохой. Нет. Потому что он всегда был твоим врагом и всегда хотел это сделать. Но слаб и вынужден был притворяться. Этакий волк в овечьей шкуре. Поэтому, Иосиф Владимирович, офицер и генерал в таких делах только и проверяется. Способен ли он переступить через личные отношения ради дела, или он сопля и ничтожество. Готов ли он сохранить верность империи и Императору, или у него кишка тонка. И от вас я таких слов услышать не ожидал…

– Вы не так меня поняли…

– А как я вас должен был понять? Что это за гнилую тему развели в России? Жандарму руки не подают, полицейскому в спину плюют. Зато бунтовщик и разбойник – герои! Что за вздор? Откуда эта грязь поселилась в наших сердцах? Вот вы, Иосиф Владимирович, почему не хотите подавлять восстание? Только честно. Как на духу.

– Они же борцы за правду… – нехотя промямлил Гурко, совершенно не готовый к такому повороту разговора.

– За правду? В самом деле? И что это за правда?

– Их обделили в ходе парламентской реформы.

– Обделил? Какая незадача? А почему вместо делегаций, вместо прошений и писем они бунт затеяли? Что это? Особая польская водица с примесью кокаина и еще черт знает какой дурости на них так действует? Бунтовать-то зачем?

– Как могут…

– Они бы еще скакать начали, – раздраженно фыркнул Император, – схватившись за руки, и скандировать какие-нибудь глупые лозунги. Разруха, Иосиф Владимирович, всегда не в клозетах, а в головах. Но это совсем не отрицает того факта, что Родина начинается с сортира, как бы это пошло ни звучало. Ибо если в сортире нагажено мимо, то это прекрасно демонстрирует, что у людей в головах тоже, простите, насрано. И какими бы оправданиями они ни пользовались, они ровным счетом ничего не меняют и менять не будут. Ибо светлое будущее начинается с каждого из нас. С каждого нашего поступка как на людях, так и в интимной обстановке. С того, исходят ли наша праведность, чистоплотность и справедливость от ума и сердца или от, простите, жопы. А вы говорите «борцы за правду». Какую правду? Вы разве не понимаете, что в этих тезисах нет связки?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, – насупился Гурко. – Какая-то связь есть.

– Какая-то связь есть везде. Даже между головой и жопой. В Польше же мы имеем большой гнойник, который раз в двадцать-тридцать лет прорывается.

– Так, может, России и не нужны эти земли, раз они доставляют столько хлопот? – поинтересовался великий князь Константин Николаевич. Тот самый, который был инициатором продажи Аляски в 1860-е годы.

– Тут есть два момента. Первый. Даже если отпускать их, делать это нужно в спокойной обстановке, подготовив общество. Если мы сейчас их отпустим, нас посчитают слабыми. Более того – все вокруг посчитают, будто бы бунтом можно от нас добиваться важных решений. Поэтому со стратегической точки зрения, какими бы добрыми, славными, светлыми и справедливыми требования бунтовщиков ни были – их ни в коем случае нельзя принимать и выполнять. Записать в блокнот и отложить – да. Чтобы потом, как все уляжется, какая-нибудь мирная депутация из доверенных людей обратилась с ними же. И можно было бы всем показать, что на силу мы отвечаем силой, а на разумный диалог – разумным диалогом, – произнес Император и замолчал, задумавшись. Ему почему-то начали вспоминаться события из прошлой жизни там, в XX–XXI веках. И то, как правительство России вело переговоры с террористами и сепаратистами. И к чему это приводило…

– А второй момент? – поинтересовался двоюродный дед после довольно долгой паузы.

– Есть территории, которые нужно держать не потому, что они нам нужны, а потому что иначе они попадут в руки врага и обернутся против нас уже открыто. Польша – это такая территория. Больная, сложная, тяжелая. Но мы должны научиться готовить это блюдо. Тем более что, даже если мы дадим ей независимость, таковой она останется до первой большой войны. Понимаете, Константин Владимирович?

– Не очень.

– Насколько мне известно, австрийская монархия еще со времен XVII века держится очень неоднозначной позиции по отношению к России. С одной стороны, ей был нужен союзник против Османской империи, пока та еще была сильна. С другой стороны, этот союзник не должен претендовать на зону ее традиционных интересов на Балканах. Во времена Екатерины II это обострилось и вошло в ту прогрессирующую фазу, которая существует поныне. Австрийское правительство целенаправленно более века работает над тем, чтобы настроить поляков против русских и тем затруднить рост нашего могущества. А сейчас, насколько мне известно, идет активная агитация и в Малороссии. Дескать, мы все не единый народ, а каждый порознь.

– Но это дело Министерства внутренних дел и жандармерии!

– Во-первых, Имперской службы безопасности, – поправил генерала Гурко Император. – Во-вторых, нет. Теперь это наше общее дело. Наша общая беда. Австрийцы хорошо поработали, создав у нас на границах большой пороховой погреб. А мы благодушно взирали на их труды и никаких мер не предпринимали. Так что теперь – это большая проблема для всех нас. Царство Польское – это чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести тяжело. Если же сейчас их отпустить, то они охотно и радостно перейдут на сторону наших врагов. Поэтому вы, Иосиф Владимирович, берете всю гвардейскую кавалерию, что стоит в столице, и выдвигаетесь в свои владения для наведения порядка. И я очень надеюсь на то, что чувство долга и честь в вас смогут подавить личные отношения с этими милыми людьми. Или вы все-таки хотите отказаться?

– Хотел бы… раньше под таким углом на этот вопрос не смотрел, – угрюмо произнес генерал Гурко. – Это все выглядит так грязно.

– Ничего грязного нет в том, чтобы способствовать наведению порядка. И я очень надеюсь на ваше понимание и содействие. Соберите своих офицеров. Объясните им, что чурается сотрудничества с полицией и службой безопасности только трус и мерзавец либо безнадежный уголовник.

– Боюсь, что на словах понимание у них будет, а в душе…

– Вот и составьте списочек тех, кто в душе затаил что-то дурное. Понимаю, звучит мерзко. Но если завтра война, вы будете уверены в том, что эти люди не предадут? Вы будете уверены, что эти люди, ведомые своими уголовными понятиями, не пойдут на сотрудничество с иноземными шпионами?

– Мне кажется, вы сгущаете краски, – произнес великий князь Михаил Николаевич, занявший место канцлера после недавней административной реформы.

– Не скажите. Я много езжу по столице. Бываю и в салонах, и на заводах, и на улицах, и даже в обычные лавки захожу, чтобы за всем иметь пригляд. И слышу, какие разговоры ведет наше общество. Каторжанская тухлятина сквозит всюду. Особенно среди дворян. Иной раз посмотришь на них и понять не можешь – дворянин перед тобой или просто нахватавшийся манер вор-домушник. Они так гордятся своими принципами… удивительно схожими с теми, что культивируются в преступном мире. Это болезнь, страшная, ужасная болезнь. Да и сами подумайте, как сотрудники полиции или Имперской службы безопасности станут ловить преступников и шпионов? Как станут выявлять предателей? К каждому человеку ответственного сотрудника не приставишь. Поэтому единственный выход – живая связь с обществом и активная позиция подданных. Но, увы, этого ожидать не приходится. Офицеры с удивительным презрением относятся к людям, что защищают их спокойный сон.

Помолчали. Император уже устал чесать языком. А люди, собравшиеся за столом, медленно переваривали услышанное. Эта позиция была необычной и непривычной, незнакомой, неожиданной и вообще выбивала из колеи неслабо. Шутка ли? Одним росчерком пера вековые офицерские и дворянские понятия о чести в известной мере оказались не более чем уголовными заблуждениями. Так ли это? Вопрос. Но никогда прежде Император не ставил вопрос под таким углом. Да и не Император, а вообще хоть кто-то из значимых фигур в руководстве империи.

– Жалеете поляков? – тихо спросил Николай Александрович, обращаясь к Гурко, дабы прервать эту затянувшуюся паузу.

– Жалею, – честно признался он. – Столько служил там. Столько с ними общался. Как не жалеть?

– Вам известно, что во времена Наполеоновских войн поляки принимали участие в подавлении восстания на Гаити и в Северной Африке?

– Нет.

– Очень зря. Поляки там топили в крови восстания, направленные на обретение независимости этих народов от французов. Хотя сами желали освобождения своих братьев из-под власти России, Пруссии и Австрии.

– Но это Гаити.

– А там что, не люди? Там что, не борьба за свободу и независимость? И поляки там проявили удивительную жестокость. Они вообще ею прославились в армии Наполеона. Особенно когда вошли на территорию России в 1812 году. Никто в его армии не вел себя так мерзко, как они. В Пруссии и Австрии они себя так не вели. Лицемерие? Как вы думаете?

– Я не это имел в виду.

– А очень зря. Ибо яблоня не рождает груш, а груша – абрикосов. Те люди, которые в годы Наполеоновских войн оказались по локоть в крови, в том числе наших соотечественников, завели детей. И воспитали их соответствующим образом. И что же? Правильно. Восстание. Мы его подавили. Но виновных наказали мягко. Каков итог? Они нарожали своих детей, воспитали их соответствующим образом, и уже в 1863 году те, в свою очередь, начали бунтовать. Восстание подавили. Виновных наказали. Но опять очень мягко. Каков итог? Мне стали доносить о том, будто в царстве Польском все бродит. Я чуть-чуть его колыхнул – и взорвалось. Какой из всего этого вывод? Правильно. Мы имеем дело фактически с теми же самыми лицемерами, что с остервенением резали гаитян, африканцев и русских. Что, кстати, прекрасно подтверждается донесениями 1863–1864 годов. Восставшие творили совершенно немыслимые вещи с мирным населением. Особенно с русскими и малороссами…

Так и беседовали. И если поначалу говорил больше Николай Александрович, то теперь он больше слушал, давая всем высказаться и поделиться соображениями.

А тем временем войска, стоящие гарнизоном в Варшаве, по прямому приказу Императора выводились из города, отходя восточнее. Их цель была проста – заблокировать железнодорожное сообщение с Россией и перекрыть все основные дороги. Аналогично поступали и другие войска, исключая гарнизоны крепостей. А уже поутру на всех телеграфных станциях Российской империи заступили на дежурство сотрудники полиции или Имперской службы безопасности, начав строгую ревизию всех телеграмм.

Отвод войск из столицы царства Польского вызвал чрезвычайное оживление поляков. И, как следствие, все лояльные бунтовщикам силы начали стекаться в Варшаву. А тем временем Гурко, при тесном взаимодействии с рядом министров и Генеральным штабом, осуществлял переброску гвардейской кавалерии и ее первичное оперативное развертывание.

10-го же августа во всех ротах, батареях и эскадронах, которые должны будут участвовать в операции, зачитали письмо Императора. Перед строем. Там очень кратко, сжато и емко обобщались те тезисы, которые Николай Александрович использовал во время общения с министрами и генералом Гурко. А в самом конце шло резюме. Дескать, только во время борьбы с внутренним врагом может проявиться истинная верность присяге, долгу и наличие чести у военного человека. В контексте недавних событий с попыткой дворцового переворота гвардейскими офицерами эти слова про долг прозвучали очень недвусмысленно.

Тремя днями позже это же письмо было зачитано во всех остальных подразделениях Русской Императорской армии и Русского Императорского флота перед строем. А перед тем дано сжато и кратко описание ситуации. Разумеется, сохранить в тайне это воззвание не удалось. И хотя телеграфы империи в целом неплохо контролировались, отфильтровывая попытки открыто информировать повстанцев, но Швеция была слишком близка. Поэтому очень скоро, после тотального зачтения воззвания, оно оказалось на другом берегу Балтийского моря. А оттуда телеграфом через Германскую империю попало в Варшаву, вызвав там нешуточный переполох. Но было уже поздно. Гвардейская кавалерия завершила первичное развертывание на границах царства Польского и теперь энергично продвигалась вперед, стремясь совершить глубокий охват Варшавы. С опорой, разумеется, на имевшиеся военные склады, что позволяло избавить ее от слишком большого и нагроможденного обоза…

Глава 6

1889 год, 25 августа. Санкт-Петербург

Император спокойно и с достоинством зашел в зал, где его ожидали журналисты. Его ждала очередная пресс-конференция. После первых двух, ставших удивительно обильными на сенсации, теперь эта журналистская братия просто дежурила в Санкт-Петербурге, ожидая нового события. С деньгами, разумеется. Потому что места на пресс-конференцию продавались.

Никаких твердых цен. Просто аукцион с чисто символической начальной ценой за билет в рубль. Ее мог заплатить каждый. Но желающих посетить это мероприятие было много, а мест – мало. Поэтому только представители посольств и журналисты самых крупных изданий могли себе позволить побороться за билетик, цена на который в итоге достигала очень серьезных сумм.

К этому времени всей Европе, да и, пожалуй, всему миру было ясно – Варшавское восстание провалилось. Гвардейская кавалерия прошла по границам царства Польского, отсекая его от связи с внешним миром. Замкнула кольцо глубокого охвата. И начала методично стягивать «Варшавский мешок». Тихо и спокойно.

Дело в том, что стихийное и совершенно неподготовленное восстание не обладало запасами вооружений. И времени на их изготовление тоже не было. А гарнизоны, вышедшие из города, лишили их единственной возможности вооружиться. Конечно, оставались еще частные запасы и магазины. Но их решительно не хватало для того, чтобы противостоять регулярной армии. Особенно после того, как кавалеристов усилили артиллерией.

В то же время гвардейская кавалерия давила аккуратно, давая возможность повстанцам отойти. Император не стремился к лишней крови. Тем более что в Варшаве значимых запасов продовольствия не было, и чем больше туда набьется людей, тем скорее они станут сговорчивыми. Из-за чего стычки носили очень вялый и нерешительный характер. Отдельные эпизоды ожесточенного сопротивления, конечно, встречались. Но довольно редкие…

– Ваше превосходительство, они не уходят, – козырнул поручик кирасирского Его Императорского Величества полка, докладывая результаты рекогносцировки.

– Потери есть?

– Один убит, двое ранены. Они по нам залп дали, да и тот – жидкий. Но мы шли плотно – вот и зацепило, хоть и издалека.

Генерал-майор взглянул на часы и тяжело вздохнул. А потом устало и как-то нехотя распорядился приданной батарее 87-мм легких конных орудий готовиться к открытию огня. Сохраняя, впрочем, надежду на то, что повстанцы отойдут…

– Артиллеристы готовы, ваше превосходительство, – выслушав доклад вестового, произнес подполковник.

– Передайте на батарею приказ об открытии огня, – мрачно процедил генерал-майор. Он прекрасно помнил инструктаж генерала Гурко. Что, дескать, тех, кто не проявляет твердости и желания сражаться, отпускать. А тех, кто держится твердо, – бить немилосердно, стремясь к полному разгрому. Но одно дело – инструктаж, а другое – вот так, в поле.

Бах! Бах! Бах! Ударили пушки батареи. Первый залп. Вроде как пристрелка, а вроде и устрашение. Били шрапнелью. Недолет. Повстанцы продолжали стоять, держа оборону. И даже ответили, дав одиночный выстрел из какой-то малокалиберной пушки, но то ли снаряд не разорвался, то ли вовсе был практическим…

Артиллеристы накатили орудия обратно. Зарядили. Откорректировали прицелы и замедление шрапнели. И снова дали беглый залп батареей. В этот раз уже накрытием. Благо что с дистанции в три километра на открытой местности это не так сложно. Вспухли белые облачка порохового дыма, и часть бунтовщиков осыпалась на землю. Но они устояли. И в свою очередь ответили, ударив из какой-то древней пушки с сильным недолетом.

Еще залп. Теперь уже гранатами, которые стали рваться прямо в боевых порядках повстанцев. Тут-то они и спеклись. Побежали. Да и кто под таким огнем устоять сможет? Бессильно и бессмысленно. А тут – гражданские.

Выждав еще пару минут, генерал-майор кивнул командиру дивизиона. И тот, скомандовав «шашки наголо», повел своих ребят преследовать бегущего противника. Очень плохо вооруженного. Это было прекрасно видно в зрительную трубу. Но эти проявили излишнюю твердость в обороне, а значит, он должен был следовать приказу…

Впрочем, таких эпизодов было очень мало. Бунтовщики имели хорошо если одну винтовку на десяток бойцов. Артиллерии так и вообще почти не было. Поэтому стрелять в появляющиеся разъезды если и начинали, то только в ответ. А при появлении превосходящих сил, особенно с артиллерией, спешно отходили ближе к городу.

Ситуация усугублялась еще и тем, что из Австро-Венгрии на просторы царства Польского в первые дни восстания ломанулись люди, пожелавшие поддержать дело возрождения Польши. В том числе и всякого рода революционеры. И они, разумеется, сразу же отправились в Варшаву, где пыталось зародиться хоть какое-то временное правительство.

Так что, замкнув кольцо окружения и немного его стянув, Император сделал предложение бунтовщикам, от которого они не могли отказаться. Все просто и предельно понятно. Либо бунтари выставляют своих полномочных депутатов для обсуждения капитуляции, либо город подвергается продолжительному артиллерийскому обстрелу и решительному штурму. Отреагировали они очень быстро и живо, лихо выделив делегацию, после общения с которой Николай Александрович и отправился на пресс-конференцию.

– Добрый день, господа! – произнес наш герой, входя в помещение. Все хором встали и разродились приветствием, которое, впрочем, было им воспринято как белый шум.

Прошел в президиум. Сел. И кивком предложил всем остальным присаживаться. Начали. Он, по уже заведенной традиции, кратко сообщил цель беседы и ее рамки. После чего сделал небольшой доклад по теме, обрисовав ее в целом, чтобы было понятно, от чего плясать.

– А правда ли, что под Варшавой идут тяжелые бои?

– Нет, бунтовщики отступают почти без боя. Им нечем сражаться.

– Говорят, что под Радомом слышали артиллерийскую канонаду. Поговаривают, что город в руинах.

– Там всего одна батарея конной артиллерии. Как вы понимаете, она натворить таких дел не в состоянии. Тем более что город был взят без единого выстрела.

– Получается, что люди врут?

– Почему сразу врут? Может быть, они сочиняют. Фантазия у них богатая. Вы об этом не думали?

– Но это уважаемые люди!

– Ничего не могу с этим поделать. Знал бы раньше, обязательно оправдал их ожидания и приказал расстрелять по Радому весь боезапас 4-фунтовых пушек конной артиллерии. Разрушений это бы почти не произвело, но хоть канонада бы получилась. Но, как вы понимаете, уже поздно. Они бы придумали раньше, чем узнали, что там на самом деле произошло.

Так и перекидывались фразами. Журналисты после первых двух пресс-конференций осмелели и действовали очень активно. Ведь он не затыкал им рот и позволял задавать даже самые острые вопросы. Представители же дипломатических миссий больше слушали, изредка задавая осторожные вопросы.

– Как вы думаете, что послужило причиной восстания?

– Полагаю, этот вопрос нужно задавать не мне, а моему правящему брату Францу Иосифу. Ведь это его люди из года в год занимаются подрывной деятельностью в Привислинском крае. Именно он укрывает и поддерживает лидеров польских повстанцев.

– Говорят, что поляков возмутило нежелание Вашего Императорского Величества распространять на них парламентскую реформу.

– Так и поступили бы как цивилизованные люди, готовые к парламенту. Написали бы прошения, прислали бы делегацию. Бунт поднимать-то зачем? Боюсь, господа, это только повод…

Потихоньку основной шквал вопросов прошел, и перешли к более обстоятельной беседе. Уже с опорой на статистику и кое-какие выкладки разных министерств.

– Вы понимаете, в чем дело, – продолжал говорить Император. – Поляки – они ведь никак не смирятся с потерей Речи Посполитой. Или как там правильно? Ржечь? Сами сделали. Сами потеряли. Никто им в том не был помощник. Им не права свои хочется отстоять или независимость. Им былое величие вернуть мечтается. Но, увы, этого сделать уже никак не получится.

– Почему же? – кто-то выкрикнул с места.

– Даже если случится страшная трагедия и Россия рассыплется на множество независимых земель, полякам никто не даст их собрать в старом формате. Потому что и Германия, и Австро-Венгрия не в пример сильнее былых столетий. Времена, когда крылатые гусары спасали Вену, давно прошли. Из-за чего все эти грезы можно считать не более чем идеализмом и утопизмом.

– И вы думаете, что полякам не получится создать независимое национальное государство?

– Национальное – возможно, но оно не будет независимым из-за своей чрезвычайной слабости. А так как их пару столетий кряду накручивали против русских, то, скорее всего, это национальное государство примкнет к любому нашему противнику. Не потому что им это выгодно, а потому что это вредно для нас. Прямо как в присказке: «Назло бабушке уши отморожу». А дальше… их просто ассимилируют, как и многих других западных славян.

– Как чехов? Но ведь они сохраняют самобытность!

– Речь не о них. Я полагаю, что вы все знаете, что земли в Силезии, Позене, Бранденбурге, Померании и обоих Мекленбургах есть территории, на которых с незапамятных времен проживали славяне. Именно их в свое время и покорили германские феодалы. Пришли с дружиной и установили свою власть, язык и культуру. После чего в течение нескольких столетий упорно трудились над ассимиляцией. В итоге ядро современной Германской империи – восточная часть королевства Пруссия – населена самыми что ни на есть натуральными славянами. Только принявшими немецкий язык и немецкую культуру. И, прошу заметить, никому из них даже в голову не приходит роптать на свою судьбу.

– Но позвольте! – возмутился представитель германской дипломатической миссии. – Как такое возможно? Это немцы!

– То есть вы хотите сказать, что немцы пришли на эти земли и вырезали все местное население? Занимались целенаправленным уничтожением славян и прочими богопротивными делами, несмываемо замаравшись в крови? Не наговаривайте на себя! Это так же нелепо, как бегемот в балетной пачке. Впрочем, ничего дурного я о германском методе ассимиляции сказать не пытаюсь. Люди счастливы? Счастливы! А это главное. Это же касается и поляков, ведь Пруссия – единственная страна региона, которая научилась находить с ними общий язык. И, как ни странно, жестким, силовым методом. Очень продуктивным, как показывает практика. Россия же, в своей безграничной духовности и человеколюбии, попыталась вести дела «по-хорошему». Фактически мы попытались реанимировать проект Речи Посполитой под новым соусом. Но увы. Ничего не выходит. Не хотят поляки быть частью Общего дела, когда главные не они. А значит что? Правильно. Не общего дела они жаждут, совсем не общего. А своего. Пока они были главными в Речи Посполитой, то считали справедливым насаждать польский язык и католическую веру. Как уступили это первенство другим, то сразу стали возмущаться, почему это новый доминант пытается насадить единое языковое пространство. Злодей! Негодяй! Мерзавец! Как он смеет?! Им можно, другим нельзя! Так, что ли? Грустно и скучно это обсуждать.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно произнес представитель французской дипломатической миссии. – Откуда у вас такие сведения? Это ведь удивительно! Невероятно! Невозможно! Вся восточная часть королевства Пруссии – славяне!

– Именно так. Первую, по-настоящему сильную Германскую империю выковали славяне, принявшие немецкий язык и культуру. Об этом говорит очень многое. Везде выпирают старинные названия территорий. Например, Померания – это переложение на германский лад «Поморья». Да и правители тех мест ведут свой род от таких князей, как Богуслав, Яромар и прочих. Руген же, остров, лежащий в тех краях, есть не что иное, как старинный языческий религиозный центр славян с огромным храмом-пантеоном. Разрушенным, разумеется, при утверждении христианства. Он нередко встречается в славянском фольклоре: где как Руян, где как Буян. М-да. На самом деле говорить об этом вопросе можно долго. Славянские «ушки» торчат там буквально отовсюду. Но, повторюсь, эти люди приняли свою судьбу и вполне ею счастливы. Более того, именно они стали главной движущей силой, которая сковала Германскую империю. Они молодцы! Мне остается только порадоваться за них…

– Ну и зачем ты это делаешь? – спросила его Мария Федоровна, когда пресс-конференция закончилась и журналисты, охваченные ажиотажем, бросились на телеграфные станции.

– Что именно? – с самым невинным видом поинтересовался Николай Александрович.

– Ты прекрасно меня понял.

– Пусть оправдываются, мама. Пусть оправдываются. А то, понимаешь ли, чуть что, на Россию всех собак спускают. Вот пусть и посидят в нашей шкуре. Франц Иосиф достаточно легко выкрутится, сославшись на какие-нибудь тайные общества и дурную инициативу местных территориальных властей. Либо вообще проигнорирует. А вот Вильгельму будет очень непросто. Французы ведь теперь не отстанут. Для них это станет новой потехой. Самую сильную державу немцев создали славяне. Хо-хо! И Вилли сможет откреститься от этого только через признание германского геноцида славян. Что тоже не выход.

– Доиграешься ты с такими шутками, – покачав головой, произнесла она.

– Все может быть, – пожал плечами улыбающийся Император. – Но лучше так, чем робко отмалчиваться.

– Чем закончились твои переговоры с делегацией Варшавы? Ты об этом ничего не сказал.

– И не хочу. Даже тебе.

– Почему?

– Что знают трое, знает и свинья. Я не хочу, чтобы сведения раньше времени ушли журналистам.

– Я клянусь, что никому ничего не расскажу.

– Я хочу избежать штурма и большой крови. Они хоть и злодеи, но мои злодеи. Поэтому я предъявил им ультиматум. Вряд ли они станут долго думать. Не те у них запасы продовольствия в городе, чтобы ломаться месяцами.

– А что за ультиматум?

– Ничего особенного. Но пока я не хочу о нем говорить. Слишком рано.

– Ники! Я же спать не буду!

– Прими снотворное, – невозмутимо пожал плечами Император, а потом улыбнулся и добавил: – Или выпей водки. Говорят, она улучшает сон и в немалой степени снимает стресс, если залпом принять пару стаканов.

– Ты испортился, сынок! Испортился! И стал невыносим!

Глава 7

1889 год, 28 августа. Варшава, окрестности

Ранним утром этого замечательного, тихого дня ничто не предвещало беды. Однако постовые, несмотря ни на что, продолжали честно выполнять свой долг.

– Слышь, Василь, – окрикнул один солдат другого. – Паровоз, кажись.

– Какой паровоз? – нахмурился собеседник. – Откуда он тут? Запрещено же всякое движение по этой дороге до особого распоряжения.

– Да ты сам глянь. Дымит во как.

– И правда… паровоз… – несколько растерялся солдат, вглядываясь в даль. Если бы не хорошо и издали заметный столб дыма – в жизнь бы не разглядели бы они этот состав, выползающий из города в предрассветных сумерках – времени опасном и каверзном.

Поезд правда был странным. Три паровоза, куча вагонов. Причем первые три вагона представляли собой укрепленные мешками с песком брустверы, за которыми сидели бойцы с винтовками. Там же стояла единственная митральеза, которую восставшие сумели найти.

Однако тихо проскочить состав не смог. Часовые не спали. Своевременно подняли тревогу. И, когда поезд вышел к батарее легких 87-мм пушек конной артиллерии, она уже была полностью готова к бою.

– Дистанция – три версты. Приближаются, – произнес поручик с биноклем. – Скорость верст двадцать в час, может, двадцать пять.

– Навелись? – поинтересовался полковник с сильно помятым лицом у артиллерийского капитана. Как пить дать – прямо с койки подняли по тревоге, не дав себя в порядок привести.

– Так точно, Павел Ильич! – лихо ответил капитан, который держался бодрячком, но тоже был не в кондиции. Приняли они вчера с товарищем изрядно. Выспаться толком не успел. А тут тревога. Заметит полковник – накажет. Вот он и гаркал.

– На две версты?

– Именно так.

– Заряжена граната?

– Как и приказывали.

– Огонь по готовности. Беглый. И смотри у меня! – погрозил кулаком полковник, до которого, судя по всему, дошел этот перегар. Но раньше времени вывод он делать не стал. В конце концов, кому-то батареей нужно было командовать. И пьяный офицер лучше, чем никакого.

Бах! Бах! Бах! Заработали пушки, по очереди выплевывая свои снаряды. Бить приходилось вдоль железнодорожного полотна. Поэтому упреждения по скорости брать не требовалось. Да и перелет, в силу умеренной дистанции, все одно, должен был попадать в состав.

И когда последняя пушка выстрелила, начав откатываться, первая была уже заряжена и возвращена бойцами на исходную позицию. И новый выстрел. А следом, чуть погодя, еще один – второй. И так далее.

Вокруг поезда начался ад. То слева, то справа поднимались султаны разрывов. Отдельные снаряды попадали в вагоны перелетом. Но разрушали их не должным образом. Детонируя об крышу, они взрывались внутри. Разбрасывали обшивку и тех людей, что туда набились, но оставляли в относительной целостности раму. Из-за чего состав сохранял целостность.

Но вот наконец на третьей «очереди» первый снаряд угодил из спешной корректировки по углу возвышения в дорожное полотно. Прямо перед поездом. Метрах в двадцати пяти перед передовой платформой. Чугунная граната попала между шпал и взрывом выворотила не только их, но и кусок рельсового полотна. Из-за чего состав с неумолимостью парового катка полетел под откос. Ведь его толкало вперед целых три локомотива. А батарея тем временем, не сбавляя темпа, продолжила долбить по летящему под откос составу из всех орудий.

– Ну довольно, – пробурчал полковник, успевший немного взбодриться от этих артиллерийских выстрелов и взрывов. – Прекратить огонь! – чуть погодя рявкнул он, заметив, что его приказ не услышали.

В этот раз дошло. Заметили и поняли.

От напряженного обстрела артиллеристы взмокли и теперь, улучив возможность, пытались отдышаться, напоминая собой загнанных собак. Разве что язык не высунули от переизбытка тепла. Не привыкшие к таким упражнениям они оказались. Совсем непривычные. Хотя и гвардейская конная артиллерия. Что вызвало немало раздражения у полковника. И не только на них, но и на себя. Куда он раньше смотрел? А если война? Много с такими канонирами можно навоевать?

Минут через десять подошел дивизион лейб-гвардии Конного полка. И с ходу выдвинулся к разгромленному составу, возле которого начали суетиться люди.

Ожила митральеза. Она оказалась слабо повреждена после схода платформы. Вот она и множественные выстрелы из индивидуального стрелкового оружия и встретили дивизион, положив его половину быстрее, чем он успел хоть как-то отреагировать.

– Как отойдут, дайте шрапнелью залпов пять, – буркнул полковник стоящему подле него пьяному капитану. Тот стрелял неплохо, чем вполне искупил свой грешок. Но вид этой похмельной морды все одно раздражал.

Облегченно было вздохнувшие артиллеристы вновь принялись за дело. Благо что теперь особой скорости не требовалось, и обстрел пошел неспешно. С корректировкой по перелетам и замедлению. Бах! Бум! Правка. Новый выстрел. И так раз за разом.

Пытавшиеся вырваться сопротивлялись до последнего. Но их судьба была уже предрешена. По тревоге с соседнего участка подошла еще батарея легких 87-мм пушек конной артиллерии, три митральезы и два конных дивизиона. После второй неудачной атаки, когда укрывшиеся в обломках состава защитники смогли огнем из индивидуального стрелкового оружия отбить натиск, весь этот артиллерийский парк пошел в дело. Да не шрапнелью, а гранатами, которые натуральным образом перекопали весь склон насыпи, разбив в совершенный хлам состав. А потом, под прикрытием катимых митральез, спешенные кавалеристы атаковали в третий раз. Уже успешно. Потому что сопротивляться там было особенно некому. Так – несколько разрозненных очагов сопротивления. Но их легко подавляли из митральез, раньше, чем тем удавалось добиться хоть какого-то значимого успеха…

Глава 8

1889 год, 1 сентября. Варшава

Генерал Гурко слегка покачивался в седле, въезжая в оставленный более двух месяцев назад город. И настроение у него было самое паршивое.

Да, город капитулировал. Да, удалось обойтись малой кровью. Очень малой. В былые годы, как он знал, жертвы шли на десятки тысяч только убитыми. А разоренные дома и порушенные судьбы шли без счета. Но все равно – на душе было безрадостно.

Жители выстроились вдоль дороги и молча приветствовали победителей. Уставшие. Подавленные. Осунувшиеся. Запасы продовольствия в городе практически исчерпали себя, и простые люди уже начали голодать.

О содержании ультиматума Иосиф Владимирович узнал еще в Санкт-Петербурге. Благо что Император был вынужден ему о нем сообщить. Ведь Гурко его нужно было принимать. И уже тогда он ужаснулся, заявив, будто бы жители города никогда на такое не пойдут. И что так с ними поступать нечестно.

– Вы когда-нибудь голодали? – спросил у него Николай Александрович, смотря усталым взглядом.

– Я? Нет.

– Значит, не понимаете, каково, когда от голода медленно умирают твоя жена и дети, сестра и братья, близкие. Когда дети плачут и просят что-нибудь поесть, а ты ничего не можешь сделать. Разве что руку себе отрезать да сварить.

– Не перекрестившись, и слава богу, – произнес Гурко, перекрестившись. – Видел голодающих крестьян, но чтобы так страшно, не доводилось.

– Я знаю, каковы в Варшаве запасы продовольствия, и рассчитал срок ультиматума таким образом, чтобы к его истечению город уже дней десять как голодал. Серьезно. Страшно. Массово. Они примут ультиматум. Если же нет… Если же даже голод их не сломает, то постарайтесь убить как можно больше при штурме. Понимаю, звучит жутко. Но только на первый взгляд. Двадцать пять лет исправительных лагерей – это та же смерть, верная и очень мучительная.

– Но зачем вы ее ввели? – растерялся Гурко от таких слов.

– Чтобы наказание для уголовников стало соразмерно деяниям и приносило пользу обществу, а не продолжало сосать из него соки. А эти… они злодеи, конечно, но они сами не ведают, что творят…

Гурко сейчас ехал по улице Варшавы и думал о том разговоре. Сдались. Не выдержали. Хотя там, в Зимнем, не сомневался в необходимости штурма.

На первый взгляд, Император не просил ничего особенного. Прежде всего он потребовал написать коллективное прошение о принятия в подданные Российской империи, что означало автоматический вывод из подданства царства Польского. Само собой, с принесением публичной клятвы за себя и своих потомков на верность Императору и империи. Ну и, в довесок к этому, выдать самых ярых активистов и зачинщиков.

Много? Да не так чтобы. Однако на практике это означало фактическое упразднение царства Польского, которое в ближайшей перспективе становилось титулярным, лишаясь земельного и людского наполнения. Конечно, в Варшаве сидели не все жители царства. Но остальных привести к такой клятве было бы несложно. Ведь все самые деятельные и буйные находились в городе.

Самым неприятным во всей этой истории была клятва, которую требовалось дать публично на Евангелии православном ли, католическом ли, лютеранском ли – неважно. Да на площади, да перед всем честным народом, да записавшись после в общий список. Такую клятву просто так не нарушишь. Даже ради каких-то красивых слов о патриотизме. Во всяком случае – массово. Ведь все видели, что ты клялся. И жена, и дети, и друзья, и родичи, и, что немаловажно, личные недруги, которые не упустят возможность обратить внимание на твои промахи. Кроме того, имелся и определенный символизм. Что означала такая клятва в этих условиях? Правильно. Публичное отречение от царства Польского и его дела. Из-за чего Гурко и не верил, что засевшие в Варшаве поляки примут ультиматум.

Император, конечно, немного подсластил пилюлю. Он писал в том же ультиматуме, что если его примут, то наследник империи будет носить титул царя Польского. То есть предлагалось что-то в духе традиционной английской схемы ритуальных титулов, при которой наследник престола обязательно является принцем Уэльским. Пользы от этого ноль, но приятно. А главное – титул Императора и царя Польского теперь разделялся, ибо наследник был всегда, если не сын, то брат, если не брат, то дядя или кузен. То есть теоретически у поляков появлялся свой собственный, отдельный монарх и заступник перед Императором.

Другим важным бонусом от принятия ультиматума становилась возможность распространения на земли бывшего царства Польского парламентской реформы. Само собой, только после того, как все жители принесут присягу и попросят подданства России. То есть завершится процедура фактического упразднения царства.

Была и альтернатива. Так, по истечении срока ультиматума Варшава должна была подвергнуться продолжительному артиллерийскому обстрелу и решительному штурму. А все, кто выжил бы в городе, получали бы по двадцать пять лет исправительных лагерей с поражением всех прав и конфискацией всего семейного имущества. Без скидок на пол, возраст и вероисповедание. Правда, несовершеннолетние при этом отправлялись бы в монастыри, где и ждали бы подходящего срока для начала отбывания наказания.

Конечно, согласились на предложение Императора не все. Что вылилось сначала в попытку прорыва состава, а потом и в довольно скоротечную резню в самом городе, в ходе которой погибли оставшиеся радикалы… и революционеры. Но это, к счастью, осталось в прошлом. И теперь Гурко ехал по Варшаве к Старому замку. Там его ждали лучшие люди города, которые и должны были обратиться с прошением и первыми присягнуть.

– Дядя Ёзя! – крикнул знакомый девичий голосок.

Иосиф Владимирович обернулся на звук и увидел девицу – дочь своего соседа, Маришку, которую он знал уже много лет. Еще с тех пор, когда она была совсем ребенком. Милая девушка. Как жаль, что ей пришлось все это пережить. Он улыбнулся как можно более добро и светло, дабы ободрить. Но тут ее лицо перекосило злобой и, выхватив откуда-то из складок юбки револьвер, она вскинула его и выстретила. Один раз. Второй она уже не успела сделать, так как окружающие быстро ее скрутили.

Пуля, выпущенная из классического «бульдога», ударила Гурко в грудь и выбила из седла. Очень удачно, надо сказать, ударила. Прямо в довольно крупный крест Святого Георгия II степени, о который и расплющилась, распределяя импульс на значительно большую площадь. А ведь под ним была крепкая и упругая грудина. В общем, вышло больно, но не более того. Если бы в ее руках был не короткоствольный «бульдог», а нормальный револьвер, все могло бы оказаться намного хуже. А так – основной урон генерал получил из-за падения с лошади, а не от пули.

Пришел в себя он довольно скоро. Но его уже тащили на носилках в какой-то дом. Там осмотрели медики. И только после их вердикта об отсутствии каких-либо серьезных ран ему получилось вернуться к важному делу. Отлежаться хотелось. Но город был важнее. Ведь до тех пор, пока горожане не обратятся с прошением и не принесут присягу, ультиматум не будет считаться выполненым. А значит, и те составы с продовольствием, что стояли в нескольких часах пути, до Варшавы не дойдут.

– Где Маришка? – поинтересовался Иосиф Владимирович у своего адъютанта, когда они уже почти подъехали к Старому замку.

– Повесили.

– Что?! Кто посмел?!

– Местные и повесили. Они в своем праве пока. А мы им не стали мешать. Думали – убила. В упор же стреляла. Да и долго ли дурное дело? На ближайшем фонарном столбе и повесили. У кого-то вожжи отняли, перекинули их через перекладину да и вздернули. Даже руки вязать не стали. Так что она себе все горло расцарапала, пытаясь освободиться от петли. Долго она не могла умереть. Люди даже ставки начали делать – сколько протянет.

– Снимите ее, – потухшим голосом произнес Гурко.

– А нужно ли, Иосиф Владимирович? Она же вас хотела убить.

– Снимите ее! – рявкнул он, а потом добавил вновь потухшим голосом: – И похороните.

– Слушаюсь, – козырнул адъютант и отправился отдавать распоряжения.

А сам Иосиф Владимирович Гурко медленно и как-то нехотя, через силу отправился принимать прошение и присягу. На душе у него было мерзко. От того, что сотворила Маришка. Он ведь знал ее с детства. Подарки дарил на Рождество. Тепло общался с родителями. А тут раз… и вот такой поступок. Но гаже всего было от осознания правоты Императора.

Там, в Зимнем дворце, он казался ему циничным мерзавцем, подпавшим под дурное влияние мерзкой книжки этого безбожника Макиавелли. Но сейчас, после всего произошедшего, Иосифу Владимировичу все не казалось так очевидно, как тогда. И принятие ультиматума, и резня, и поступок Маришки, и расправа толпы над ней. Оказалось, что он совсем не знал этих людей, хотя прожил среди них шесть лет. А молодой Император – знал и понимал куда лучше, чем он сам. Отчего становилось стыдно, больно, мерзко и гадко. Как так-то? Почему все это свалилось на его голову? За что ему это испытание?

Прошение он принимал как в тумане. Кто-то что-то говорил с важным и торжественным видом. Кто-то что-то отвечал. Кажется, даже он. А потом заиграл оркестр. Духовой преимущественно. Нет, не «Боже, царя храни». Нет. Ту самую мелодию, что Иосиф Владимирович слышал на приеме у Императора.

– Как быстро успели переложить, – пробормотал он сам себе, качая головой.

– Что вы говорите? – подобострастным тоном поинтересовался кто-то рядом.

– Говорю, что это первое публичное исполнение Имперского гимна, написанного лично Его Императорским Величеством, – сказал и медленно побрел к своему коню. Разъезжать на коляске, несмотря на падение, он не стал. Не по статусу. Прошение и присяга лучших людей города приняты. Теперь ему требовалось объехать своих подчиненных, что по всему городу проводили аналогичные мероприятия для публики пожиже. А где-то фоном мелькали журналисты и редкие, но яркие вспышки фотокамер. Император заранее нагнал эту братию на станции, где они и дожидались капитуляции города.

«Интересно, Маришку в петле они тоже запечатлели?» – пронеслось в голове у Гурко. И он решился в самом начале объезда сделать небольшой крюк, дабы осмотреть место трагедии. Девушка, к его чрезвычайному раздражению, все еще висела на фонарном столбе. Но какие-то люди уже суетились возле, подогнав подводу с пустым гробом и пару мужиков с лопатами. Значит, не пропустили мимо ушей его приказ. И он вмешиваться не стал. Окружающие же истолковали это по-своему. Дескать, желал удостовериться, что мерзавка повешена…

Глава 9

1889 год, 5 октября. Париж

Император России Николай II свет-Александрович решил навестить Всемирную выставку в Париже как частное лицо. Все-таки она была посвящена 100-летию Великой французской революции, а он – монарх. Из-за чего официальный визит был невозможен. Решил. Сделал. И прибыл в Дюнкерк на броненосном крейсере «Владимир Мономах»[5], который он задействовал в качестве своей персональной яхты. В конце концов, тут и броня, и пушки, и вполне приемлемая по тем годам скорость – серьезный аргумент для любых желающих покуситься на августейшую тушку. Неофициально, естественно. Официально крейсер отправился в практическое плавание.

Немаловажным моментом стало и то, что Николай Александрович решил чуть-чуть поюродствовать в этом небольшом путешествии, приняв на время псевдоним со значением. В свое время Петр I, находясь «анонимно» в Великом посольстве, представлялся урядником Преображенского полка Петром Михайловым. Вот Император и решил поддержать без оговорок Великого монарха старины в этой потехе. Урядников, правда, в Преображенском полку уже века два как не было. Поэтому он стал представляться фельдфебелем Николаем Александровым.

Зачем ему вообще потребовалось совершать этот визит? Все предельно просто. В силу польского инцидента обострились отношения с Австро-Венгрией. Посольства увлеченно начали жонглировать разного рода посланиями друг другу. А в воздухе отчетливо пахло озоном. Понятно, что прямо вот сейчас никакой войны не будет. Но все одно – требовалась подстраховка.

Россия, после предварительного расследования Варшавского восстания, потребовала от Франца Иосифа выдачи довольно приличного перечня лиц, «скрывавшихся» на территории этого государства. Среди которых, на минуточку, были и подданные двуединой монархии. Австро-Венгрия на это, разумеется, пойти не могла. Ее официальные представители сделали «умное лицо» и выкатили встречные претензии. Дескать, какого черта Россия засылает всяких разбойников и мерзавцев на благословенную землю Австро-Венгрии?

Увидев глухую стену непонимания, Николай Александрович обратился к кайзеру Германии с предложением созвать международную комиссию для расследования этого инцидента. Да так обратился, что Вильгельм II не смог отказать. Ведь у Императора были на руках показания, дескать, «австрияки» готовили провокации и в германском Позене. Вот их-то наш герой и отправил в Берлин в виде фотокопий, разумеется.

Позиция Австро-Венгрии затрещала по швам. Потому что Вильгельм, не ожидавший такой подставы от союзников, на создание комиссии, конечно, не пошел. Пока. Но начал задавать крайне неудобные вопросы.

Вот Император и поехал во Францию. К немедленному заключению союза это бы не привело. Однако могло стать прекрасным поводом для того, чтобы замять нарастающий кризис. Потому что Россия была решительно не готова к войне. Особенно с таким противником. Да и Германия, несмотря на громкие слова, тоже нуждалась в весьма продолжительной подготовке.

Да и вообще – в серьезной переоценке своих стратегических целей. Война ради войны Берлину была не нужна совершенно. Ему были нужны колонии и, возможно, повторение успеха 1871 года по тотальному ограблению Франции. Франции, а не России, где и территории были куда обширнее, и проблем больше, и брать особенно нечего. Из-за чего каких-либо значимых резонов в войне именно с Россией у Германии не было ни прямо сейчас, ни в отдаленной перспективе. Разве что поддерживая интересы Австро-Венгрии. Но тут все тоже было неоднозначно… Как показала практика – каждый тянул одеяло на свою сторону, даже среди союзников.

Итак – Париж! Николай Александрович бывал в прошлой жизни в этом городе неоднократно. Все больше проездом, но довелось ему и погулять по улицам города, и даже полюбопытствовать во всякого рода музеях. Поэтому, оказавшись в столице Франции, он чувствовал себя вполне уверенно. Да, за XX век многое изменилось. Но хватало и старых ориентиров, которые вполне угадывались. Тот же Нотр-Дам де Пари или Эйфелева башня. Ее как раз возвели к Всемирной выставке 1889 года так, чтобы она выступала в роли входной арки.

Частное лицо фельдфебель Николай Александров в окружении полусотни до зубов вооруженных головорезов прибыл на вокзал и отправился заселяться в гостиницу. Разумеется, из-за того, что шла Всемирная выставка, все номера были забиты. Хуже того – даже более-менее приличная часть частного сектора, идущего обычно в съем, тоже оказалась занята. Но посол смог справиться с этой задачей и нашел, как разместить Императора. Этому денег дал, с тем поговорил, тому пообещал поддержку, здесь договорился, чтобы постоялец переселился в частный сектор, который за большие деньги для него сняли… ну и так далее. В общем, проблем у Николая Александровича не возникло.

Так как визит был частный, то никак не афишировался. Кроме разумного минимума – были поставлены в известность правительство Франции и нужные Императору люди. И все. Однако уже к вечеру первого дня визита весь Париж уже знал, что у них гостит сам Император России, частным порядком, желая навестить выставку. Поэтому, когда на следующий день наш герой отправился осматривать экспозиции, там от людей было не протолкнуться.

Впрочем, ситуация все равно носила изрядный оттенок комичного. Мало кто знал, что Император был облачен в форму обычного лейб-гвардии фельдфебеля. Поэтому широкие массы его никак не могли обнаружить. Искали где-то возле головорезов. Но там, кроме него, находились и другие персоны этого неофициального посольства, как штатские лица, так и военные. И вот они-то сверкали как надо, особенно генералы с адмиралами, вырядившиеся, как рождественские ели. Они прекрасно привлекали к себе внимание, избавляя Николая Александровича от лишней докуки.

Он ходил, смотрел, записывал интересные вещи в блокнот, кое-что распоряжался сфотографировать и более подробно описать. Иногда даже общался с представителями компаний и изобретателями. Ведь там находились многие выдающиеся инженеры, конструкторы и предприниматели тех лет. И личное знакомство с ними выглядело очень полезным. Одно дело – знать человека по его изобретениям, и совсем другое – представлять, какой у него характер. И можно ли будет с ним сработаться. С этим поболтал. С тем перекинулся парой фраз. А с некоторыми так и вообще отобедал, как, например, с Эйфелем. Вот прямо в ресторане на втором этаже построенной Гюставом башни и отобедали, обсуждая возможное сотрудничество.

А вечерами шли приемы, где присутствовал этот самый фельдфебель. Прямо в форме такой и заявлялся, выглядя удивительной «белой вороной» на фоне остальных действующих лиц. Но эту игру французское общество вполне приняло и даже нашло забавной.

– Месье, – кивнул Николай Александрович, подходя к Наполеону Шарлю Бонапарту, тому самому, которого в Зимнем дворце провозгласил наследником Первой империи.

Эти слова предали огласке, что приобрело эффект разорвавшейся бомбы. Ведь Плон-Плон был действительно очень непопулярен среди французов, как и его сын Виктор. Все было настолько плохо, что, несмотря на то, что формальным главой дома должен был считаться Плон-Плон, бонапартисты провозгласили его старшего сына. Хотя тяготели к младшему сыну – боевому офицеру, но шагнуть через две головы не решались. И так их лагерь не славился целостностью и монолитностью. А тут такая выходка русского монарха! Так что после очень непродолжительной борьбы бонапартисты провозгласили Наполеона Шарля своим лидером.

После же того, как генерал Буланже, лидер сторонников Орлеанской династии, перешел на сторону Шарля, произошел сход лавины. А именно началась консолидация всех монархистов Франции вокруг одной фигуры. И тех, что были за Бонапартов, и тех, что были за графа Парижского, и тех, кого не устраивали все кандидаты. Что создало реальную угрозу реставрации империи во Франции. В одном только парламенте монархическая партия выросла с восьмидесяти до ста сорока семи просто за счет перехода депутатов из одной группировки в другую. И еще пятьдесят два колебались.

Как несложно догадаться, изгнание Бонапартов из Франции было прекращено, соответствующие законы отменены, и Шарль поспешил в Париж принимать лавры титулярного Императора Франции. Сегодня же, 5 октября 1889 года, он впервые встретился с тем, кто так «легко и непринужденно» обеспечил ему это положение. Хотя, надо сказать, искал встречи и раньше, но Николай Александрович держал дистанцию, сам решая, с кем ему и когда встречаться.

– Месье, – неглубоко, но вполне учтиво поклонился «фельдфебель», – рад нашему знакомству.

– Для меня это честь, – ответил Бонапарт и протянул для рукопожатия руку. «Потискали» лапки друг друга. После чего Император переключился на девушку, застенчиво стоящую возле Шарля, вежливо с ней поздоровавшись и даже поцеловав ручку. Девица как девица. Не красавица, но вполне приятной наружности[6].

Разговорились. Оказалось, что старшая дочь не могла прийти по плохому самочувствию. А перед Императором предстала младшая – Эжени. Как позже докладывал посол, старшая, Мари, так и будет, по всей видимости, хворать. Ибо ее увлечение итальянским генералом Энрико Готти зашло чуть дальше, чем требовалось для сохранения целомудрия. Про предложение Императора провозгласить титул «дочь святого Мартина» и даровать его достойной девице слышали все заинтересованные люди и во Франции, и далеко за ее пределами. Более того – это стало активно обсуждаться. Из-за чего общественное мнение почти сразу выдвинуло требование к кандидатке – девственность, ибо иное выглядело оскорбительно. Ведь эта девица должна была представлять не только свою семью и Францию, но и святого.

Николя и Эжени немного пообщались в присутствии множества гостей и разошлись. Политическая необходимость могла бы заставить жениться и даже на совершенной уродке с тем, чтобы заглядывать к ней по ночам в темноте для зачатия. Изредка. Но тот вариант, который он увидел в дочери Шарля, вполне ему пришелся по душе. Могло быть реально хуже. И существенно.

Девушка не обладала какими-то особенно выдающимися внешними данными. Миловидна и симпатична, что несколько усиливалось в силу молодости. А вот про все остальное пока было не ясно ничего. Слишком уж она терялась, поэтому вела себя скованно, не болтая лишнего. То ли робела, попав в непривычную ситуацию фактически смотрин, то ли боялась спугнуть завидного жениха. Но Николай Александрович не смог подвести каких-либо окончательных вердиктов. Да и куда спешить? Ведь пока неясно – решится ли парламент Франции вообще на введение титула «дочери святого Мартина» или нет.

Наполеон Шарль, видимо, заметив некоторое разочарование во взгляде Императора, нанес несколько визитов. Неофициальных, разумеется. Как частное лицо частному лицу. С дочерью. Просто для того, чтобы та смогла себя показать в более мягкой и тепличной камерной обстановке. Но все впустую, даже, скорее, наоборот – только усугубил ситуацию. Пока Эжени держала язык за зубами, сохранялась хоть какая-то интрига. А тут… Да и чем реально могла заинтересовать семнадцатилетняя девица мужчину в годах? Понятно, что здесь для всех окружающих ему был всего двадцать один год. Но сознание-то куда как старше. Секс? Ну да. Почему нет? А что, кроме него?

В те годы уже существовали деятельные женщины, полные жизни. Их в корне не устраивало то положение в патриархальном укладе, который им отводило общество в те годы. И они пытались, искали, шевелились. Кто-то искал себя на общественно-политическом поприще, кто-то в науке, кто-то блистал в свете и полусвете. В принципе ниш хватало для самореализации, кроме, разве что, политических и карьерных. Но Эжени это все не привлекало. Она была простой, тихой, милой девушкой, воспитанной в лучших традициях тех лет. Почти идеальная жена по меркам многих мужчин того времени. Вроде есть, а вроде бы и нет. Кто-то дома с детьми возится и не отсвечивает. Благодать! Николаю Александровичу же все это мало подходило, потому что с ней даже поговорить было не о чем. И эта бездонная пропасть между ними только сильнее проступила во время встреч, организованных отцом.

Но что поделать? Николаю остро требовался союз с Францией, так как в одиночку с конгломератом Австро-Венгрии и Германии ему не совладать. И союз как можно более крепкий, с как можно большим количеством связей, стягивающих две страны в единый кулак на как можно более долгое время. Поэтому он был готов пойти на брак даже с откровенной мымрой и уродиной ради достижения этих целей. И Эжени была не самым плохим вариантом…

Разумеется, Всемирной выставкой наш герой не ограничился. Он навестил могилу Наполеона I. Заглянул в Лувр. Провел множество встреч с представителями французского правительства и парламента. Включая визит вежливости к президенту Франции. А потом отправился знакомиться с передовыми образцами французских военных разработок.

Так, например, ему продемонстрировали новейшую разработку – 100-мм пушку системы Канэ. Самые первые ее образцы. Это была самая первая модель современных скорострельных орудий промежуточного калибра под унитарный выстрел. По тем годам она развивала просто безумную скорострельность, чем должна была произвести впечатление на молодого Императора. И произвела. Только не этим, а спровоцировав воспоминания. Ведь брат – большой любитель флота – там, в XXI веке, очень немало рассказывал об этих артиллерийских системах. Дескать, для своих лет они оказались настолько прорывными, что были приняты на вооружение практически во всех серьезных странах мира… в том или ином виде. Где-то в лоб, где-то в формате копии или подражания.

Не меньший интерес вызвало у Императора и тяжелое 340-мм морское орудие модели 1887 года. Из него не стреляли. Но это было и не нужно. Сами французы были очень умеренных мнений о нем. В отличие от Николая Александровича. Ведь эта «дура» была не только очень приличного калибра, превосходящего моду «перелома веков» на 305-мм стволы, но и имела длину ствола в 42 калибра. То есть опережала эпоху лет на двадцать пять – тридцать. Поэтому и не сильно впечатляла самих французов. В отличие от Николая Александровича, которого она поразила в самое сердце, хотя особо он никак это не продемонстрировал, заявив, будто бы это орудие прекрасно подходит для мощной береговой обороны…

Французское турне продолжалось. Газеты пестрели заметками о похождениях Императора. И эти новости удивительно быстро просачивались в Германию, вызывая там немалое раздражение. В том числе и Бисмарка. Уж кто-кто, а он прекрасно осознавал всю пагубность франко-русского союза для своей страны, пытаясь в меру своих сил преодолеть отвратительные отношения с кайзером и донести до него печаль этих обстоятельств.

В Австро-Венгрии это турне русского монарха тоже встретили без всякой радости. Особенно когда узнали, что тот «совершенно случайно» встретился с наследником итальянского престола Виктором Эммануилом. Так получилось. Как и то, что итальянского принца сопровождали несколько министров и дипломатов… а Императора России его сестра – юная Ксения Александровна, спешно прибывшая во Францию очередным «рейсом» крейсера «Дмитрий Донской», совершавшего, разумеется, учебное практическое плавание. Да, Ксюше было всего четырнадцать лет, но Виктор Эммануил мог подождать, особенно в свете того, что у России и Италии хватало общих интересов в Австро-Венгрии. Жизненно важных интересов…

Глава 10

1889 год, 15 ноября. Санкт-Петербург

Завершив свое турне по Франции, фельдфебель Николай Александров сел в Марселе на броненосный крейсер «Дмитрий Донской» и отправился домой. В Россию. Разумеется, через Северное море и Балтику. А по пути «заехал» в британский Портсмут. Но уже с официальным визитом, как Император. Пришлось. Все-таки старший сын наследника престола ему был двоюродный брат, а супруга наследника – тетя. Политические выгоды такого визита были равны нулю. Заранее. Но подчеркивать свое пренебрежение Великобританией Николай Александрович посчитал глупым.

Приемы, встречи, ни к чему не обязывающие разговоры. Во всяком случае, с практической точки зрения это все выглядело именно так. Хотя журналисты смаковали подробности и нюансы, выискивая всюду двойное дно и скрытый смысл.

Но нет худа без добра. За те две недели, что Николай Александрович провел в Великобритании, он посетил не только членов королевской семьи, но и, например, верфи компании Vickers. Успел также изучить новейшие артиллерийские и стрелковые системы Туманного Альбиона. Заглянул в Солсбери для знакомства с его достославным собором. Посетил Кембридж, где даже прочел небольшую лекцию перед аудиторией. Ну и так далее – насыщенно и чрезвычайно плодотворно проводил свое время.

В отличие от Франции, где едва ли не каждый шаг Императора сопровождался каким-то резонансным событием, в Англии все шло относительно тихо и спокойно. Даже обсуждение и изучение британских артиллерийских систем проходило в каком-то нордическом деловом порядке. И это – несмотря на чрезвычайное удивление монарха. Ведь британская артиллерия внезапно оказалась совершенно недооцененной и, по мнению Николая Александровича, самой разумной и прогрессивной во всем мире на тот момент.

Даже журналисты вели себя скромно. Это во Франции общество трясло и колошматило, бросая из крайности в крайность. Кто-то вопил, провозглашая нашего героя настоящим революционным Императором. Кто-то обзывал кровавым тираном и душителем свободы. Кто-то авантюристом и проходимцем. Кто-то спасителем Франции. И так далее. Общая тональность, конечно, была мажорной, перебивавшей всю издаваемую мерзость. Но полярность имелась и была резко выраженной. А вот в Великобритании – нет. Все тихо и очень осторожно…

Единственным, по существу, скандальным событием стал большой митинг суфражисток, посвященный приезду Императора. Но опять-таки без особых страстей. Дамы немного помитинговали с плакатами, прославлявшими «освободителя женщин». Он остановил коляску и подошел к ним. Немного пообщались и удовлетворенные друг другом разошлись. Вроде и скандал… но какой-то пустой, что ли. Все выглядело так, словно вся Великобритания ожидала очередного «ежа», либо какого-то интересного предложения.

Но Николай Александрович не видел в Великобритании ни полезного союзника, ни опасного врага. Во всяком случае, на уровне государства. Где-то бодались, где-то кооперировались, где-то сидели по дальним углам. Безусловно, деятельное участие «лайми» в различных подрывных мероприятиях в России не было секретом для Императора. Ну так и что? Только они, что ли, старались? А немцы? А австрийцы? Те же австрийцы, если уж говорить начистоту, нагадили никак не меньше. Поэтому наш герой придерживался того мнения, что успех иностранных агентов в России не их заслуга, а российская недоработка. Из-за этого он и воспринимал Великобританию не как врага, а скорее конкурента. Ведь как ни крути, но в годы и Первой, и Второй мировых войн эти две страны сражались на одной стороне. Да, не без оговорок. Да, не без нюансов. Да, с постоянным напряжением в мирное время. Но все же…

Так или иначе – посещение Туманного Альбиона выглядело предельно туманным и прошло в каких-то полутонах и изрядной неопределенности. В политическом плане. В практическом же дало много всяких полезных знакомств, наблюдений и мыслей. Было над чем подумать.

Но вот наконец это турне закончилось, и Император прибыл в Санкт-Петербург. И сразу же погрузился в пучину накопившихся дел. В частности, религиозных. Потому как в столицу таки прибыла большая делегация от Вселенского патриархата во главе с Иоакимом III, который вновь возглавил епархию.

– Итак, друзья, – произнес Император, усаживаясь во главе стола. – Я хочу начать с печального. Вера ушла из сердец людских. Истинная, во всяком случае. Я прокатился по Европе и ужаснулся. Но и у нас не лучше. Людей охватывает одержимость бредовыми идеями, жажда крови… жажда разрушения. И это – страшно. Все выглядит так, словно мир летит в пропасть, будто сорвавшийся с моста локомотив.

– Истинно так, – согласился с ним Иоаким под одобрительное кивание остальных.

– И с этим нужно что-то делать. Главной проблемой, я считаю, сейчас становится ситуация, при которой человек оказывается вынужден выбирать – либо наука, либо религия. Поэтому, пока не будет устранено это противоречие, все будет только падать в пропасть. Причем неважно, в какую именно. Человек, отвергающий религию, лишен моральных ориентиров. Человек, отвергающий науку, – занимает заведомо проигрышную позицию, ведь он не в состоянии идти в ногу со временем и научно-техническим прогрессом.

– Это очень сложный вопрос, Ваше Императорское Величество, – тяжело вздохнув, произнес Иоаким. – И, боюсь, неразрешимый.

– Отчего же? Дарвин заявляет, что человек произошел от обезьяны, а если быть точнее – разновидность обезьяны. Жуть? На первый взгляд, вполне. Но ведь мы не знаем методов Всевышнего. Может быть, он и использовал эволюцию для создания человека? Тем более что сотворение из праха есть прямая аллегория на появление жизни из неорганических соединений.

– Но как же так?

– Я не навязываю, – примиряюще поднял руки Император. – Это просто предположение. Первое, что пришло в голову, дабы как-то устранить это противоречие.

– Но как же быть со днями творения? Эволюция требует тысяч лет, – поинтересовался один из спутников Иоакима.

– Миллионов, – поправил его Император. – А иногда и сотен миллионов. Но тут нюанс. А вы знаете, сколько длился день Бога? Столько же, сколько у человека? Если допустить, что пастух, внимающий голосу Всевышнего, понял его так, как мог понять на своем уровне развития, то варианты остаются.

– В ваших словах есть смысл, – несколько напряженно произнес Иоаким. – Но для достижения такой гармонии науки и веры потребуется пересматривать многие основы. Основы!

– Понимаю, что могу выглядеть смешным, но, как мне кажется, именно для этого богословие и нужно. Чтобы, сохраняя фундаментальные идеи, двигаться в ногу со временем. Вы разве не слышали, что злые языки поговаривают про веру? Дескать, ей давно пора на свалку истории. Дабы уступить место новым религиям, которые подаются под соусом философских и общественных течений. Либерализм там, коммунизм и прочее. И, судя по тому, как разгорается пламя национальной самости, не за горами те дни, когда человека будут убивать только потому, что он русский или грек… или там цвет глаз не тот. Про священников и говорить не стоит – вы первые примете на себя удар этой безумной толпы.

– Вы думаете? – несколько безучастно поинтересовался Иоаким. Это был странный разговор, который начал его утомлять. Не о том он ожидал беседу… и не в таком ключе. Впрочем, явно свое неудовольствие он не проявлял, понимая, это все – просто ритуальные предварительные ласки. И было бы странно, если бы Николай Александрович их обошел стороной. Да, они были странными и поданными в неожиданном ключе, но так и что?

– Посмотрите, что творилось во Франции в годы революции. А эпоха религиозных войн?

– Да, Ваше Императорское Величество, – с некоторым нажимом произнес Иоаким. – С вами сложно не согласиться. Все так. Но как мы можем преодолеть столь губительные язвы общества? Мы молимся. Много и искренне молимся. Но, вероятно, это испытание, ниспосланное Всевышним для всех нас.

– Ну хорошо… – добродушно произнес наш герой и улыбнулся. – Не буду ходить вокруг да около и перейду к делу. Вижу – не по душе вам это. Что я хочу? Прежде всего вернуть Русскую православную церковь в лоно Вселенского патриархата.

– Что? – подавшись вперед, переспросил ошалевший от такого заявления патриарх Иоаким.

– Как показала практика, упразднение патриархата было ошибкой. Церковь за пару столетий совершенно деградировала, оказавшись недееспособной. Но возрождать патриархат было бы крайне сложно. В России сейчас нету единого авторитета, которого бы остальные приняли безоговорочно. Поэтому я вижу это решение только через возвращение Русской православной церкви в лоно Вселенского патриархата.

– Ох… ох… – только и выдал Иоаким, схватившись за сердце, для которого этого новость была шокирующей.

– Вам плохо?

– Нет-нет, – помахал он левой рукой, продолжая держаться за грудную клетку в районе сердца, – продолжайте. Это… все так неожиданно…

– Хорошо. Итак, Русская православная церковь переходит в лоно Вселенского патриархата. То есть возвращается к своим истокам. Это было бы замечательно, но на пути этого решения стоят немалые препятствия. Прежде всего нахождение Вселенского патриарха в плену у магометан. Иначе сложившееся положение и не назовешь. Я реалист и поэтому не вижу возможностей в ближайшие десять-двадцать лет отбить Константинополь. Поэтому я могу предложить вам только одно решение – переехать в Россию.

– В Россию? Но… – растерялся Иоаким, не зная, что ответить. Кусок был уж очень соблазнителен.

– Смотрите сами. Москва – третий Рим. Второй – оккупирован магометанами. Первый – под стопой католиков. Поэтому Москву я вам и отдам. Не всю, разумеется. Кремль. Он перейдет в полную собственность Вселенского патриархата. И я выделю средства для того, чтобы его перестроить надлежащим образом. Сделаем восточный Ватикан – сердце Восточной империи. А на Воробьевых горах – самой высокой точке, доминирующей над Москвой, возведем самым большой христианский храм в мире. В византийском стиле. Как вам такая идея? Через Москву-реку перебросим декоративный мост, от которого вверх, к храму, будут располагаться ступени. А слева и справа ниспадать каскадами парк, украшенный декоративными деревьями, скульптурами и фонтанами.

– Это должно получиться красиво… – неуверенно заметил Иоаким.

– Это шанс, друзья мои. И мы можем им воспользоваться, чтобы выдержать вызов наших дней. Будет ли он еще? Неизвестно. Мы все смертны, хуже того – внезапно смертны. На меня уже покушались, и не раз. Будет ли мой сменщик готов к таким решительным поступкам – вопрос. Но я вас не тороплю. Езжайте в Москву. Осмотрите все. Подумайте. Потом езжайте к себе. Посоветуйтесь. Можете даже с коллегами из Пентархии это обсудить… исключая, пожалуй, Римский престол. Не могу сказать наверняка, но, предполагаю, он будет против. Ему усиление позиций православия не нужно.

– Благодарю, – коротко ответил патриарх. – Ваше предложение очень неожиданно, и его действительно нужно обдумать.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно произнес один из спутников патриарха, – переезд Вселенского патриарха в третий Рим очень значимый поступок. Фактически это будет означать возрождение Византии. Претензии на это.

– Об этом пока говорить преждевременно. Вот построим Святую Софию на Воробьевых горах – тогда и вернемся к этому разговору.

Иоаким скосился, встретившись с Николаем Александровичем взглядом. На приятном и достаточно открытом, тщательно выбритом лице с располагающей к себе улыбкой выделялись глаза, холодные и цепкие. Казалось, что в одном человеке сошлось сразу два. Тот, который был снаружи, – вежливый, воспитанный и обходительный человек с высоким уровнем нравственности. И тот, что сидел внутри… безжалостная и расчетливая тварь. Странное впечатление. Очень странное. Из-за чего патриарх нервно дернул головой, пытаясь сбросить это наваждение.

– Что с вами? – подался вперед Николай Александрович. – Снова сердце?

– Нет. Неважно. Просто… просто вы меня пугаете… иногда.

– К сожалению, иначе я не могу, – печально хмыкнув, ответил наш герой. – Мир неуклонно катится к БОЛЬШОЙ войне, которая унесет миллионы только убитыми в боях и спровоцирует цепочку кровавых событий не легче тех, которые погубили Рим. Страны начнет рвать на куски из-за одержимости национальными идеями, радикальным либерализмом, анархизмом и прочими безумными вещами. Что породит десятки, если не сотни миллионов погибших на протяжении долгих десятилетий. И нужно попытаться найти способ этот кошмар предотвратить. Поэтому я вам и делаю это предложение. Иначе бы даже не пытался. Зачем мне это? Тихо сидеть и заниматься своими делами с карманной церковью намного проще. И дешевле. Сильно дешевле. Подумайте. Я вас не неволю, не принуждаю и, упаси боже, не заставляю. Я предложил – вы услышали. Выбор за вами.

Часть 3

Променад Змея Горыныча

– Уверяю вас, единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного.

Глава 1

1889 год, 10 декабря, Санкт-Петербург

После ряда значимых событий весны 1889 года положение Императора в России довольно сильно укрепилось. Прежде всего за счет ликвидации значимой оппозиции в самых верхних «эшелонах власти». А дальше, потихоньку, эта ситуация стала проецироваться вниз, распространяясь по всей державе, укрепляя ее и стабилизируя. Что совершенно не устроило движение анархистов. Поэтому уже в конце мая ими на съезде в Швейцарии было принято решение о ликвидации монарха. Разумеется, в этом слете «убежденных безумцев» участвовали далеко не все. Но тех, кто туда прибыл, вполне хватило для претворения в жизнь их змысла. Как численно, так и в финансовом плане.

Так или иначе, но анархисты начали действовать. Вернее сказать, попытались. Потому как все старые приемы совершенно не годились для борьбы с ненавистным тираном. Он двигался слишком быстро и непредсказуемо. Постоянные смены маршрутов и сильная, до зубов вооруженная охрана окончательно хоронили даже призрачную тень на успех совершенно обыденных для XIX века покушений. С револьвером подскочить да пальнуть, с кинжалом броситься или метнуть кофр с нитроглицерином.

Начав собирать сведения, анархисты довольно скоро выяснили, что Император, несмотря на хитрые маршруты, в кое-какие места наведывается довольно часто. И самым удобным для них вариантом стал Балтийский завод, подъезды к которому шли через довольно глухие трущобы.

Чем так глянулся Николаю Александровичу Балтийский завод? Так, к зиме 1889 года Крамп уже вовсю на нем орудовал, проводя реконструкцию. Для чего, среди прочего, были куплены достаточно обширные территории, прилегающие к заводу, и составлен план строительных работ на будущий, 1890 год. Там планировалось разместить не только новые производственные помещения и эллинги, но и жилые кварталы для рабочих. Кирпичные дома с небольшими квартирами, детские сады и даже несколько школ. Заводские, разумеется. Бесплатное проживание на время контракта и бесплатное же обучение для детей рабочих должно было стать важным бонусом предприятия. Основой соцпакета, совершенно еще неведомого зверька в эти годы.

Насыщенность и напряженность работ на заводе приводила к тому, что Император регулярно его навещал для решения оперативных задач. Все-таки ТАКОМУ тарану сложно было противостоять. Да и разрешение противоречий и организационных проблем требовалось без задержек. Да, там всем заправлял Крамп, но он был не один, и ему требовалось взаимодействовать с довольно дубовым аппаратом гражданских и военных чиновников. Там хватало разных людей. Нашелся даже такой «кадр», который догадался вымогать взятку у Императора. Осторожно и неявно, под видом компенсации и возмещения издержек. Но все же. И этот бардак требовалось как-то преодолевать. Причем быстро.

Вот на подъездах к заводу анархисты и засели. Частое появление Николая Александровича вкупе с массой чужаков, трудящихся на стройке, идеально подходило для засады. Сняли несколько квартир и стали караулить. День. Два. Три. Где-то через неделю ожиданий появился Император. Тот пронесся своей кавалькадой по улице и, влетев на территорию завода, затерялся где-то в его недрах. А эти злодеи выступили на позиции. Благо что дорог от завода было не так много. И если на одной своевременно «сломать» груженную кирпичом подводу, то наш герой сам попадет в западню.

Часа через три группа императорских повозок на всем ходу вылетела с завода и, не снижая хода, отправилась дальше. Прозвучал громкий свисток наблюдателя. И бойцы-анархисты, «курившие» до этого во дворах и создававшие вид какой-то деятельности, бросились на свои позиции. На ходу доставая оружие. Короткоствольные револьверы – «бульдоги», так как другое относительно скрытно носить не получалось.

Выскочили прямо на несущиеся коляски. Разбираться, кто, где и чего, не было времени. Поэтому они с ходу открыли огонь по средней коляске, той, в которой, как правило, находился монарх. Там и сейчас располагались какие-то люди. Вот на них-то и обрушился огонь анархистов. Да чуть ли не в упор!

Но что-то пошло не так…

Бойцы лейб-конвоя, находившиеся в первой и последней коляске, даже не попытались прикрыть тех, кто сидел в средней. Они просто открыли огонь на поражение из всех стволов, обрушивая на анархистов просто град пуль из карабинов «lever-action», а потом и револьверов. Но уже не короткоствольных «бульдогов», а нормальных, тяжелых S&W, бьющих куда как дальше, точнее и сильнее.

Этот встречный шквал огня хлестким ударом заткнул «песню» нападающих. Очень уж он был плотным. Секунд двадцать – двадцать пять, и все оказалось закончено. Даже наблюдателя со свистком прибили, так как он выхватил свое оружие и попытался вмешаться.

Раз, и все. Кончились нападающие. Которые умирали с улыбкой на лице. Ведь они были уверены, что смогли застрелить Императора. Но, к счастью, того в коляске не было. Он отправил свой эскорт за троюродным кузеном великим князем Александром Михайловичем и великим князем Константином Николаевичем, потому как требовалось их присутствие. Срочное. А с эскортом отправил и парочку сотрудников завода, дабы те могли кратко объяснить суть вопроса. Вот их-то анархисты и застрелили. Точнее сказать, нанесли раны средней тяжести. Все-таки «бульдоги» слишком неудачное оружие для таких налетов. Ствол коротковат. Вот пуля и летит неточно и слишком медленно.

Сам же Николай Александрович с головой погрузился в дела с Михаилом Ильичом Кази, Чарльзом Крампом, Николаем Николаевичем Бернадосом и Николаем Гавриловичем Славяновым. Ведь они проводили вполне успешные опыты со сваркой! Газовой сваркой!

И Бернадос, и Славянов были в те годы пионерами электросварки, которой, к слову, мало кто интересовался в мире. Промышленники ей пока не видели применения, считая, что она дает слишком ненадежный шов. Много хуже клепаного. Да и профсоюзы работников-клепальщиков были сильны, лоббируя свои интересы. Из-за чего это направление развивалось очень плохо и медленно, держась на энтузиастах. А тут такой «зубр» подключился к их делу. Вот Бернадос со Славяновым и отозвались, согласившись работать вместе. Более того, даже подключились к широкому спектру опытов по перспективным видам сварки.

В итоге буквально за несколько месяцев смогли разработать и испытать опытную ацетиленовую горелку. Ацетилен в те годы активно использовался в светильниках, прежде всего шахтерских. Ибо получался очень простым способом – подачей воды на карбид кальция. Только вместо воздуха в качестве окислителя стали использовать кислород, подаваемый к соплу горелки по другой трубке.

И что получилось? Правильно. Примитивная ацетиленовая сварка, которой также можно было резать металл. В историю такой резак вошел как автоген. Вот и экспериментировали. Крамп и Кази больше заинтересовались не столько сваркой, сколько резаком, радикально облегчавшим раскройку толстых металлических листов. Что позволило бы упростить, облегчить, удешевить и ускорить сооружение корпуса корабля. Сварка же… они были в ее отношении настроены скептически. Однако от опытов не отказывались…

Но вернемся к анархистам.

Осмотр их трупов позволил разбойничков идентифицировать. Ну, кое-кого из них. А потом, через опрос местных обывателей, выйти на владельцев квартир, с которыми те договаривались. Что дало больше имен и конкретики. Самым гадким во всей этой истории было то, что основной состав нападающих был еврейским…

На 1881 год в Российской империи была самая большая диаспора евреев в мире – около восьми миллионов человек. Что, на минуточку, каждый тринадцатый. Однако, несмотря на это, их отношения с властью были чрезвычайно сложными. Прежде всего из-за отношения к ним этой самой власти.

С начала царствования Александра III положение евреев усугубилось крайне скверным восприятием их новым монархом. Он их патологически ненавидел. Что вылилось в целый комплекс дискриминационных законов, серию кровавых погромов при молчаливом согласии власти и активнейшей пропаганде. Цель пропаганды была проста – найти крайнего. Так, например, в землях бывшей Речи Посполитой помещики были лидерами в борьбе с евреями-мироедами, хотя сами и являлись главными местными злодеями и хищническими эксплуататорами. Но самим отвечать за свои злодеяния – плохой тон. А тут и монарх патологически ненавидит евреев. И его окружение. Чем не повод?

Так и жили. И никого не волновало, что вся эта пропаганда – чистой воды бред. Конечно, часть евреев, разбогатевших на торговле, чувствовала себя весьма неплохо. Но почти все остальные были представлены либо бедными крестьянами, либо такими же бедными ремесленниками, еле сводящими концы с концами.

Несложно догадаться, что еврейская молодежь, будучи наиболее деятельной частью общества, активно участвовала во всем антиправительственном. Поэтому наполнение этими ребятами всяких революционных, анархистских и уголовных компаний было поразительным. Более того – именно эти ребята выглядели наиболее отмороженными.

Другим неприятным моментом было обособление. Имперское правительство на протяжении всего своего существования не отличалось человечным отношением к евреям. Будучи в этом верным последователем старинной царской власти. Поэтому интегрироваться в российское общество евреям было очень сложно. Что влекло за собой укрепление и усиление их противопоставления всему вокруг… как формат защитной реакции.

Понимая, что огласке предавать этнический состав нападающих нельзя, Император пошел на следующий шаг. Во-первых, велел дать в газету объявление, что пьяные рабочие дебоширы попытались учинить расправу над инженерами. Но наткнулись «по пьяному делу» на лейб-конвой Его Императорского Величества. Вследствие чего скоропостижно преставились. Во-вторых, пообщаться с выборными от всех более-менее значимых еврейских общин России. И таки это удалось. И даже очень быстро. Ибо совсем недавно они сами уже попытались организоваться…[7]

Семьдесят два человека вошли и аккуратно расселись в помещении. Они были сильно взволнованы и тихо переговаривались. Шутка ли? Вот так сорвать с мест и отправить на поезде через пол-империи. Просто потому, что монарх желает с ними поговорить. Вот веками не имел к тому никакой охоты, а тут – прорезался зуд. Как бы беды от этого не приключилось.

Император вошел. Решительным, быстрым шагом. Проследовал к своему месту во главе стола под одобрительный лепет гостей. Они чувствовали себя удивительно некомфортно.

– Здравствуйте, друзья!

– Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! – разноголосицей отозвались они.

– Я собрал вас здесь по довольно нерадостному событию. Вы все, наверное, уже в курсе, что у Балтийского завода группа пьяных рабочих столкнулась с моим лейб-конвоем.

– Да, да, да, – закивали они. – Конечно, слышали.

– Это официальная версия. Настоящая такова. Группа анархистов совершала покушение на меня. Два инженера, ехавшие на моем месте в моей коляске, получили огнестрельные ранения. К счастью, они выжили. Хотя одному пришлось ампутировать правую руку. Большая часть нападающих была представлена еврейской молодежью.

– Ох… – тихо синхронно выдохнул зал.

– Думаю, вы понимаете, почему я не стал это предавать огласке? Дураков хватает всегда и везде. А эта тема для них излюбленная, так что погромов вам не миновать. С анархистов какой спрос? Безумцы одержимые. Они не способны думать здраво и не понимают, что своими выходками только усугубят ваше положение. Что этими выстрелами они могли убить многие тысячи ни в чем не повинных евреев.

– Благодарим вас, Ваше Императорское Величество, – с чувством произнес Лейб Йехуда Пинскер, известный также как Лев Семенович. Он был лидером этой общности старейшин. Да и перед властями России имел весьма заслуженный вид, так как в Крымскую войну ушел туда добровольцем, где служил военным врачом. За что и медаль имел. Вот Лев Семенович и произнес от всех эти слова, встав и даже чуть поклонившись. Само собой, под многоголосье остальных, охотно с ним соглашающихся. И также вставших. Покушение на Императора силами еврейской молодежи могло привести к чудовищным по масштабам погромам, просто беспрецедентным.

– Садитесь. Благодарить здесь не за что. Вы – мои подданные. И мне нужно быть ослом, чтобы желать вам гибели и разорения. Но и оставлять все как есть нельзя.

– Мы ничего с ними не можем поделать, – развел руками Лев Семенович Пинскер.

– Они иной раз ведут себя словно безумные, – вторил ему Авраам Бер Готлобер.

– Да, да, – кивали остальные.

– Я прекрасно понимаю, почему они это делают. Проблема комплексная. Я бы даже сказал – системная. С одной стороны, мои предшественники проявляли достаточно недальновидное поведение, усугубляя и накаляя обстановку. В результате приняты законы и введена правоприменительная практика, всемерно вас притесняющая. Было бы странно, если бы ваша молодежь не боролась с этим. Пусть и такими идиотскими методами. С другой стороны, дерево не вырастет, если не посадить семя. Если бы не воспитание, которое вы давали своим сыновьям, они бы не лезли в столь кошмарные мероприятия. Вы или ваши раввины – не суть. Главное заключается в том, что проблема носит глубинный, двусторонний характер. И конца-краю ей не видно.

– Мы понимаем, – угрюмо кивнул Лев Семенович. – Но мы не можем ничего поделать. Хватает всякого рода деятелей, которые смущают молодежь глупыми россказнями.

– Не можете или не хотите? Впрочем, неважно. На текущий момент еврейский вопрос в России – очень горячая тема. Каждый пятнадцатый – еврей. Однако его отношения с остальным населением крайне проблемные. И достаточно любой искры, чтобы все в любой момент вспыхнуло, и потекла кровь. Много крови. Я вижу только два пути в разрешении этого кризиса. Первый – эмиграция. Массово и организованно покинуть территорию России. Кораблями и поездами я помогу. Звучит довольно мерзко, но лучше уехать в другие земли, чем погибнуть тут от кайла собственного соседа.

– А второй?

– Компромисс. Мы должны будем договориться о том, как жить дальше. Евреи должны будут стать неотъемлемой частью населения России. А не как сейчас – считай, инородцы и чужеземцы. Многие из вас поколениями рождались в России, но ваше стремление отгородиться от всех вокруг не позволяет вас воспринимать иначе. Свои так не поступают. Компромисс будет сложным решением. Как с вашей стороны, так и с моей. Главной проблемой, как я думаю, будет ваш имидж среди населения империи.

– Что, простите? – переспросил Лев Семенович.

– Имидж. Это ваш образ в глазах окружающих – то, как воспринимают вас люди со стороны. Он, как правило, не связан с реальным положением дел и соткан из разного рода стереотипов. То есть устоявшихся мнений, основанных ни на чем. Как правило, на россказнях, байках и прочей болтовне. И с этим нужно бороться. Серьезно бороться. Потому что я хоть и самодержец, но взять и отменить законы, притесняющие евреев, просто не смогу. Меня не поймут. Посчитают, будто вы меня купили. Взбунтоваться могут. А бунт – это дело такое… вон недавно дяди на меня поднимались. Уверен, их сторонников тайных много еще осталось. Им только дай повод…

Император предложил им сообща работать над коррекцией имиджа. Он со своей стороны будет помогать через административный аппарат, дабы не затирали. И потихоньку, без резких движений, он будет незаметно и аккуратно отменять дискриминационные законы. Без резких движений, дабы не спровоцировать юдофобов. Более того, если еврейские общины согласятся на компромисс, то получат поддержку Императора в борьбе с погромами.

Со своей стороны, община должна будет сделать все возможное для противодействия иностранному шпионажу, саботажу и всякого рода революционным подвижкам. Понятно, за всеми не уследишь. Но если будет такая возможность – решать вопрос полюбовно и во взаимном согласии.

Но главное – это план мероприятий по «общественно значимым делам». В качестве ключевого инструмента по нейтрализации общественного мнения Император предложил строительные работы за свой счет для общего блага. Зримые. Ощутимые. И хорошо наблюдаемые. Лучше мостов в этом случае никаких объектов не придумаешь. Не говоря уже о том, что введение в эксплуатацию крупного моста – серьезный информационный повод, позволяющий раструбить о нем на всю Россию.

Он предоставил им списки с указанием, где, какие и в каком порядке мосты им надлежит построить. Один в устье Днестра, второй в устье Буга, третий в устье Днепра, четвертый в устье Дона, пятый в устье Волги. И наконец, шестой – через Керченский пролив.

Разумеется, мосты эти требовалось построить железнодорожными, двухпутными, с новыми габаритными требованиями по ширине и высоте вагонов. Да с полосами для повозок по обоим краям моста.

Самым крупным и интересным объектом был Керченский мост, который надлежало построить в самом конце. Под финиш. Кроме двухпутного железнодорожного полотна и двух полос для повозок, этот мост имел второй ярус – закрытый акведук, идущий поверх ферменной конструкции. Цель этого акведука – доставка пресной воды из Кубани в Керчь и далее. Питание водой должно было осуществляться через систему напорных башен, воду в которые должна была качать «батарея» «ветряков», благо что ветрено в тех краях было всегда. А незамерзающая река позволяла качать воду круглый год. Император предложил ставить ветряные мельницы прямо на коренастые, крепкие напорные башни. Дабы снимать больше мощности с ветров и ограничиться меньшим количеством конструкций. Но как лучше поступить – их дело. Главное, чтобы все работало, не требовало значимых топливных расходов и имело гарантию в полсотни лет.

Есть довольно популярное расхожее мнение о том, что этот мост в тех реалиях был не нужен. Однако на деле все было строго наоборот. В 1889 году главным морским торговым портом Российской империи на Черном море была Одесса. В районе 1850-х ей реконструировали порт и привели во вполне приличное состояние. Порт Новороссийска начали строить только в 1886 году, и к 1889-му там было только несколько временных деревянных причалов. Порты Батуми и Поти были почти не развиты и не имели связи с железнодорожной сетью Российской империи. Они были подключены только к изолированной ветке, идущей на Баку. Был еще порт в Николаеве. Неплохо развитый, да. К нему шла даже железнодорожная ветка – аппендикс. Но и все. Феодосия в те годы современного порта не имела, а Керчь работала только через каботаж. Таким образом, почти весь торговый оборот юга Европейской России проходил через Одессу. Что влекло за собой не только серьезную операционную нагрузку на железные дороги, но и критическую перегрузку этого порта.

Что давал мост через Керченский пролив в тех условиях? Возможность в кратчайшие сроки кардинально увеличить пропускную способность черноморских морских портов, с одной стороны. И снизить паразитную нагрузку на железную дорогу – с другой. Что было очень ценно. Да, можно было сосредоточенно заниматься развитием Новороссийска. Но это бы никак не решило проблему, потому как в условиях большого количества ручного труда на погрузке-разгрузке кораблей резко увеличить пропускную возможность можно только через расширение портов. Там ведь не контейнеры краном накидать. Там пароходы в 10–15 тысяч тонн водоизмещения нужно закидать мешками с зерном, например. Долго это. Так что – хочешь не хочешь, а развитием одного порта не ограничиться.

А оно нужно было, это развитие? Безусловно. Потому что все черноморские морские порты просто захлебывались от перегрузки. И это – несмотря на не самую удачную конфигурацию железных дорог. То есть мост через Керченский пролив в тех условиях был делом архиважным и архинужным, позволяющим в достаточно короткие сроки увеличить вдвое пропускную способность черноморских портов через включение в полноценную операционную деятельность портов Керчи и Феодосии. А в перспективе и других портов крымского побережья. Поэтому-то его введение в строй и должно было стать символом отмены всяких ограничений со стороны империи по отношению к евреям.

– Будем, так сказать, наводить мосты между русским и еврейским народом, – произнес Император с улыбкой. – Разумеется, мосты будут построены на деньги еврейских общин, силами еврейских общин. Поэтому поступят в специальный фонд на двадцать пять лет, а прибыль от их эксплуатации пойдет в качестве целевой, адресной помощи голодающим. Вне зависимости от национальности и вероисповедания.

– Но это же убыточные проекты! – воскликнул один из делегатов.

– Прибыль не только в деньгах. Отношения между русскими и евреями на текущий момент сильно испорчены. И нужно время и многие усилия, чтобы их восстановить, укрепить и привести хотя бы в нейтральное положение. Двусторонние усилия. Вам нужно стать более открытыми. Сочинить несколько веселых плясовых песен, которым можно было бы дать ход по всей стране. Согласитесь, довольно странно злиться на тех, под чью музыку пляшешь. Как вам такой вариант? Создадим Палестинский ансамбль песни и пляски и начнем турне по городам империи со зрелищными концертами. Цыган же за что любят? Радуют они. Веселыми песнями. Из-за чего остальное им прощают.

– А почему Палестинский?

– Потому что слово «иудей» имеет в христианской традиции слишком неприятные ассоциации. Иуда предал Христа. Вот и на вас эта слава простирается. Неосознанно. Еврей – тоже неудачное слово. Слишком много его клеймили. У людей на слуху всякие пакости, с ним связанные. А жид – и звучит неудачно, и на ассоциации с поляками наводит. А оно вам надо? Пусть поляки сами со своими проблемами разбираются. Полагаю, вам и своих хватает.

– И то верно! – воскликнул кто-то с конца стола.

– Вот я предлагаю – сделать ребрендинг. То есть подавать себя обществу под новым образом, еще не изгаженным злопыхателями. Палестинские танцы! Танцуй, как Христос! Хм. Слишком вызывающе? Да, наверное. Дальше – больше… – продолжал распинаться Император.

Еврейская делегация заинтересовалась его предложениями, но попросила время на подумать и обсудить. Мосты мостами, но Николай Александрович потребовал и других, куда более важных вещей.

Например, в случае выбора компромисса вводился полный запрет на издание печатной литературы на идише и иных вариантах еврейского языка. Не потому, что он плохой, а потому что такая литература станет поводом для провокаций и разжигания розни. Хотите печатать свои книги? Да сколько угодно! Печатайте. Но на русском. С газетами то же самое. И Тору переведите на русский, дабы любой желающий мог всегда удостовериться – ничего страшного и ужасного в ней нет. И она, по сути, есть часть Библии – первые пять книг Ветхого Завета.

Неприятно? Достаточно. Хуже было другое. Общины должны сами выдавать тех, кто совершил преступления на религиозной почве. То есть травля или побои, нанесенные еврею, принявшему христианство, должны караться предельно сурово. Ибо Император посчитал несправедливым защищать только евреев, прикрывая их от погромов. Он постулировал – любое преступление, совершенное по религиозным убеждениям, проходит по уголовному уложению как отягченное. И должно караться не иначе, как по максимальной мере, предусмотренной статьей. По сравнению с газетами – это было уже серьезно. И таких нюансов он озвучил им достаточно много.

На том и разошлись. Выборные от общин отправились дискутировать, обсуждая эти вопросы. Кроме компромисса ведь Император оставил им возможность эмиграции. Прежде всего в США и страны Латинской Америки, где еще хватало свободной земли. Но главное – денежный вопрос. Все-таки шесть крупных мостов – это не фунт изюма. Просто так не построишь. Тем более давая гарантию на них в полсотни лет, особо прописанную Императором. Строительные «успехи» братьев Поляковых он не забыл и решил не наступать на те же грабли, что и отец. Так что прописал много такого рода деталей для будущих мостов.

Конечно, на взгляд человека, не погруженного в реалии тех лет, ситуация с евреями выглядит несколько странной. Кое-кто может подумать, что Император просто вымогал деньги, а эти люди радостно заглядывали ему в рот. Но это, безусловно, не так.

И до начала правления Александра III ситуация с евреями в России была очень непростая. С 1881 года же началась вялотекущая волна погромов и всевозможных притеснений, которая не только спровоцировала массовую эмиграцию, но и создание сионистского движения – стремления к возрождению Израиля для спасения евреев России.

И вот произошло страшное – покушение на Императора. Раньше в них участвовали народовольцы, будучи этнически либо русскими, либо поляками, либо еще кем. Но, и это важно, не евреями. Сейчас же за дело взялись анархисты, и так сложилось, что среди них оказалось немало представителей этого народа. К чему это могло привести?

Если бы Николай Александрович просто и беззастенчиво разрешил опубликовать сведения о покушении, то началась бы по-настоящему всеобъемлющая волна погромов. Просто чудовищная, которая унесла бы десятки тысяч жизней, ежели не больше. Про разорение и грабежи и речи бы не шло – оно было бы катастрофическим, вгоняющим в нищету, голодную смерть и прочие кошмары.

Причин к таким последствиям хватало. И кроме общего, традиционного для России списка факторов были и новые, куда более важные. Во-первых, выкупные платежи. Николай Александрович отменил их без всяких оговорок, чем одним махом заработал серьезную положительную репутацию в глазах крестьян, заметно облегчив им жизнь. Во-вторых, это отмена закона о «кухаркиных детях» и создание парламента. Этими шагами Николай заработал серьезную поддержку в глазах разночинцев и либерально настроенной общественности. В-третьих, суровое наказание близких родственников и высокопоставленных чиновников за реальные преступления. Что было очень благостно принято в целом низами – и крестьянами, и рабочими, и разночинцами. Так что за какие-то полгода Николай Александрович смог стать поистине народным Императором. Посему «Хрустальная ночь», проведенная в Германии в 1938 году, выглядела бы мелкой шалостью по сравнению с тем, что могло произойти в России. Стихийно. Все сложится к одному. И общее раздражение евреями. И, как никогда, высокие рейтинги Императора. И возможность пограбить. Николай Александрович, оценивая последствия, даже ожидал необходимость задействовать армию для прекращения погромов.

И евреи масштаб грозящего им бедствия тоже прекрасно понимали. Поэтому были чрезвычайно рады самому факту – пообщаться и попытаться договориться. Это был шанс. Это была надежда. Это была возможность. Тем более что Николай Александрович оказался первым в истории монархом России, который вообще попытался выстраивать диалог с еврейской общиной.

Зачем ему было нужно договариваться? Почему все не пустить на самотек? А зачем? Что бы это дало? Сомнительную славу? Море пролитой крови между Россией и евреями, которое бы мешало нормальному сотрудничеству и взаимодействию? Тем более что основная масса евреев России была вполне настроена на конструктивный лад. Да, общины не контролировали своих радикалов, которые творили всякую гадость. Партизаня преимущественно. Однако первое правило по борьбе с партизанами гласит – выбей из-под их ног почву, лиши поддержки местного населения. И они сами сдуются. Вот Николай Александрович и стремился к тому, чтобы общины и раввины сами сдавали ему тех буйных «кадров», что портят всем окружающим жизнь либо в силу одержимости навязчивыми идеями, либо в силу мерзопакостной натуры…

Глава 2

1889 год, 29 декабря. Москва

Воодушевленный своей беседой с евреями, Император решает продолжить тренд. И выезжает в Москву – на встречу с выборными от старообрядческих общин. Ну а что? Почему бы и нет? Тем более что он запланировал общение с ними тогда же, когда и с евреями. С поправкой на то, что им добираться будет сложнее, так как хватало крупных общин за Уралом. Для этой цели было на несколько дней арендовано здание Купеческого клуба на Большой Дмитровке, с намеком, что монарх не вызывает своих подданных «на ковер», а сам идет к ним в гости. Впрочем, за аренду заплатили из казны, чтобы расставить все акценты и сразу прояснить, кто здесь на самом деле принимающая сторона.

Началось все стандартно. Император плакался и рассказывал о том, как печется он о старообрядцах, чуть ли не как о детях своих, но связан по рукам и ногам обстоятельствами и злобным общественным мнением. А потом сделал им предложение. Нет. В этот раз это были не мосты, хотя он о них подумывал поначалу. Вместо них он предложил старообрядцам построить Байкало-Амурскую магистраль. Тот самый БАМ. И практически в той же конфигурации, в которой он и существовал. Только в самой восточной части дорога шла не к Императорской гавани, а к проливу Невельского, где уже проводили обмеры и изыскания американцы для уточнения стоимости контракта на постройку моста. И, само собой, введение в эксплуатацию БАМа должно было положить конец всяким дискриминационным ограничениям для старообрядцев. Но не разом. А частями. Плавно. Для чего дорога была поделена на участки.

Согласитесь, не самая лучшая мотивация. Тем более что положение старообрядцев было намного лучше, чем у евреев. Поэтому он накидал им сверху следующих «вкусных плюшек». Так, например, дорога после постройки окажется в собственности общины. Что позволит получать с нее прямую прибыль и использовать по своему усмотрению. Более того, опираясь на американский опыт, Император решил передать в собственность общины обширные земли, прилегающие к дороге. Безвозмездно. Что позволяло переселенцам выделить не по одному гектару в тайге, а нормальные, просторные участки.

Земля в тех краях, конечно, не лучшая. Но она и отдавалась бесплатно, да с солидным бонусом в виде полного освобождения от налогов на двадцать пять лет. Из-за чего ее привлекательность заметно возрастала. Да чего там заметно? Кардинально. Ведь налог не брался ни с сельского труда, ни с какого иного. Что выглядело чрезвычайно заманчиво.

Конечно, БАМ – это БАМ. Один из самых главных долгостроев в отечественной истории. Тут все сошлось воедино. И сложный рельеф. И проблемная сейсмологическая обстановка. И сложный исторический период. И низкая транспортная доступность земель. Но главной бедой были люди, а точнее, их отсутствие. Их и сейчас, после пуска БАМа в эксплуатацию, в тех краях немного. А когда ее потихоньку начали строить, там можно было неделю бегать с кастрюлей по окрестностям и бить в нее поварешкой, пытаться найти хоть кого-то разумного. Почему? Потому что из двадцати пяти тысяч потребных рабочих рук едва наскребли три тысячи, да и тех вербовали в западных регионах страны. Дальше все шло в том же самом ключе. Что с заключенными ГУЛАГа, что с комсомольцами-добровольцами, что с другими рабочими. Это была общая проблема стройки – острая, прямо-таки хроническая нехватка рабочих рук. Из-за чего строительство так и затянулось. Вот Император и захотел таким нехитрым способом решить эту проблему. Само собой, взяв организацию переселения на себя. Пароходами. Своих не хватит – зафрахтуют чужие. Столько, сколько понадобится.

Другим принципиальным нюансом было то, что Николай Александрович решил начать строительство этой магистрали не с континентальной, а с морской стороны. Что должно было облегчить вопросы транспортного обеспечения. Поначалу, во всяком случае. Продовольствие можно было везти из Китая. Рельсы и металлоконструкции – из США. Людей – с европейской территории России. Накапливать это все на юге Сахалина и дальше каботажем или «железкой» отправлять дальше.

В заключение своего выступления Николай Александрович прочел старообрядцам увлекательную лекцию о международной торговле. Чтобы дополнительно подогреть их интерес к этому проекту. И расписал прямо-таки сказочные перспективы этих «Новых Васюков». Не Остап Бендер, конечно, но он старался. Ведь БАМ в этом варианте должен был упираться в единственный на Дальнем Востоке России незамерзающий порт. А это практически Эльдорадо. Тут и круглогодичная торговля с Японией, Китаем, Юго-Восточной Азией, Австралией и всем восточным побережьем Тихого океана. Кроме того, это прямой доступ к морскому промыслу круглый год. Не только действуя с южной оконечности Сахалина, но и с операционной базы в незамерзающем Петропавловском порту на Камчатке.

Вешал ли он им лапшу на уши? В какой-то мере. Потому что регион был очень непростой. Но и предложение – крайне выгодным. Четверть века без налогов плюс прибыли от транзита из незамерзающего порта. Плюс возможность через эту ветку аккумулировать северную торговлю на Дальнем Востоке. И если на 1889 год она была довольно кислой, то в перспективе грозилась серьезно развиться. Прежде всего потому, что был утвержден новый план исправительных работ на ближайшие полвека. И согласно ему после завершения строительства ветки от Николаевска-на-Амуре к проливу Невельского осужденные должны были начать тянуть дорогу не к Хабаровску, а вдоль побережья Охотского моря. От Николаевска. Через Чумикон, Аян и Охотск. Да, это был большой такой долгострой. Но он должен был очень серьезно оживить экономику региона.

А потом, завершив свое эффектное выступление, Император объявил перерыв до завтра. Мол, делегатам нужно время, чтобы согласовать свои позиции и обговорить круг вопросов, которые они ему зададут. Ну и покинул аудиторию, направившись с «высочайшей инспекцией по второй столице». На самом же деле – пошел гулять по городу, по магазинам, дабы посмотреть ассортимент товаров и просто полюбоваться предновогодней Первопрестольной. Разумеется, не в одиночестве, а в сопровождении охраны.

Итак, ГУМ – самый большой «торговый комплекс» Москвы тех лет. Он, правда, назывался в те годы Верхними торговыми рядами и выглядел совсем не так, как в XXI веке. Канонический облик пока еще только проектировался. Сюда-то Император и направился погулять, поглазеть да пообщаться с Сергеем Ивановичем Мальцевым. Тот его уже с неделю поджидал в Первопрестольной, вызванный телеграммой из Крыма.

Мальцев был довольно интересным и очень деятельным человеком. Прежде всего тем, что уже в 1840-е годы разрабатывал проекты методов борьбы с голодом среди широких масс населения. Но понимания не нашел ни у властей, ни у родичей. Из-за чего в 1884 году собственная жена его объявила сумасшедшим. Он ведь мешал ей спускать на балы и прочий «фэшн» прорву денег. А влиятельных знакомых в силу образа жизни и внешней эффектности у нее было не в пример больше. Так что Сергея Ивановича отстранили от дел и отправили в Крым – лечиться.

Да так все ловко было обставлено, что, когда наш герой случайно о нем узнал, его долго убеждали в невменяемости Мальцева. Однако уже первое письмо показало – это все ложь, поклеп и провокация. Сейчас же, встретившись с ним живьем, Николай Александрович окончательно убедился – не ошибся он в своем чутье на людей. Не ошибся. Светлый и ясный ум, несмотря на возраст, не оставлял в том никаких сомнений.

Одна беда – с ним увязалась внучка – Софья Владимировна Панина[8]. Он ведь формально был недееспособный и нуждался в сопровождающих. Вот она и решила этим воспользоваться. Девушка не была красавицей. Отнюдь. Даже по сравнению с Эжени Бонапарт, которая не числилась среди записных красавиц эпохи. Но, в отличие от упомянутой француженки, представляла собой переполненную энергией «деловую колбасу», подвижную, любопытную и очень активную. Ну и наглостью не обделенную. Поэтому лезла в разговор монарха с Мальцевым совершенно бессовестно.

Поначалу это немало раздражало, и он не прогнал ее только из уважения к старику. Но позже, потихоньку, поубавила напор и стала говорить меньше и более уместные фразы. Хотя, конечно, было видно, вопрос помощи голодающим ее не волнует, и она в этой теме совершенно не разбирается. Зато в других… о… она постоянно переключала разговор на всякую фигню, цепляясь за оговорки и неудачно брошенные фразы. Дошло до того, что осмелевшая «Софочка» полезла, куда ей совершенно не следовало, и начала донимать Императора вопросами личного характера. Полюбопытствовала между делом об одних слухах. Потом о других. И, наконец, коснулась «дочери св. Мартина». Правда ли? Или тоже болтовня?

– А вот это – правда. Да, я предложил французам такую схему. Однако, если честно, не вижу, чтобы они особенно шевелились. К сожалению, это бич любой демократии – неорганизованность, неспособность оперативно принимать решения, а потом последовательно претворять их в жизнь. Демократия есть квинтэссенция идеи о Лебеде, Раке и Щуке. М-да. Буланже только успел укрепиться, а в его министерствах уже пошли перестановки и очередная чехарда. Люди просто не успевают принять дела и начать работать. Только и делают, что интригуют да подсиживают друг друга с удивительной страстью. Парламент же, зависимый от малейшего, даже самого легкого ветерка, совершенно не последователен и не организован. Принципиально не имея ничего против моего предложения, они не могут договориться о деталях, которые сами же и напридумывали. Как называть, как величать, какие права… ну и так далее. Франция – это калейдоскоп людей и мыслей. Полюбопытствовать можно – мое почтение! Но как жить, когда кони на переправе меняются по несколько раз, я не представляю.

– Вы раздосадованы Францией? О! Это неожиданно! Многие охотно бы променяли жизнь в Санкт-Петербурге на Париж, – произнесла Софья Владимировна и прищурилась, внимательно отслеживая реакцию Императора. Но тот только пожал плечами.

– С Францией сложно иметь дело. Полезно для России, но… я, признаться, уже разочарован тем, что предложил им эту затею с дочерью св. Мартина. Еще несколько месяцев такой возни, и я, пожалуй, начну искать себе другую невесту. Союз союзом, но это все выглядит удивительно глупо.

– Я слышала, что у вас их невеликий выбор, – едко заметила Софья.

– Так и есть. Законы Павла I и Александра I не оставляют совершенно никакого выбора. Да и если честно, они настолько бестолковы, что не имели смысла уже при написании. Их давно пора отменить, как и такое понятие, как морганатический брак. В Великобритании и Франции прекрасно без него обходятся. Довольно и того, что брак законный. А уж кто с кем и по какой причине – личное дело каждого.

– Так что же вам мешает это сделать? – оживилась Софья.

– Нельзя это просто взять и отменить. У любого действия всегда есть последствия. Вон в США после Гражданской войны взяли и отменили рабство. И что? А ничего хорошего. Этим широким и красивым жестом они взяли и вышвырнули на улицу без средств к существованию миллионы людей. Доброе дело? На первый взгляд – да. А если подумать, то злодейство первостатейное. И кое-кто может даже подумать о том, что это сделали специально. Но я – нет. Потому как полагаю – не стоит искать злой умысел там, где может быть обычная человеческая глупость. С идеалистами так всегда. Ума с горошину, зато великих идей – вагоны. Как за дело берутся, так хоть стой, хоть падай. Поэтому я и не спешу с отменой того же морганатического брака. Терзают меня, знаете ли, смутные сомнения, что сразу после отмены наши высокородные дурни бросятся скупать французский полусвет, просаживая с ними свои состояния.

– Вы так думаете? – наигранно удивилась Софья. – Но вы же говорили о том, что это личное дело каждого.

– Чтобы дать человеку свободу, его нужно подготовить к ней. Иначе свобода превращается во вседозволенность, а человек в своем поведении становится неотличим от пьяной гориллы. Эти дамы умеют себя подать, налегая на женское начало, из-за чего оказываются вне конкуренции. А наши мужчины к такому в обыденности не приучены. Из-за чего и слабы перед столь обольстительными соблазнами и нуждаются в определенных механизмах социальной защиты… Ну что вы смеетесь? Это на поле боя наш мужчина грозен, а в обычной жизни женщины частенько крутят им как хотят. Постоянно приходится читать записки о всякого рода печальных историях. Был мужчина грозен, могуч и пахуч… влюбился… и уютно разместился под каблуком супруги. Откуда лишь изредка делает вылазки к графинчику с водкой. Да и то – когда повезет, ибо супруга довольно скоро начинает прятать эту последнюю отдушину. И чем умнее, чем красивее женщина, чем галантнее, тем опаснее, ибо способна совершенно лишать ума мужчину, превращая в безвольное животное…

Сергей Иванович Мальцев от этих слов тяжело вздохнул, вспомнив о своей судьбе. А Софья Владимировна продолжала заливаться смехом. Да, в общем-то окружающая публика тоже улыбалась. Непривычно было слышать им такие рассуждения. Тем более от монарха.

Еще немного поболтали, и «Софочка» отстала. Какой бы ни была она наглой, но даже для нее были пределы. Тем более что пообщаться Император явно хотел не с ней. Однако перед тем, как она откланялась, Николай Александрович заметил:

– Если вас действительно заинтересовал вопрос борьбы с голодом, то изложите свои мысли письменно и приходите на прием. Пообщаемся. Хотя я не настаиваю и прекрасно понимаю, что вопрос о судьбе дочери святого Мартина для дамы намного интереснее и важнее.

– Я приду, – неожиданно твердо произнесла Софья Владимировна и с вызовом посмотрела на Императора. Но тот лишь улыбнулся, кивнул на прощание и отправился дальше с Сергеем Ивановичем.

Зачем он спровоцировал эту особу? Кто его знает? Просто стало забавно посмотреть. Ведь очевидно же, что в разговор она включилась для вида. И, несмотря на вполне разумные комментарии, ничего особенно дельного не сказала. Просто ремарки, выдающие, впрочем, полное непонимание вопроса. Придет? Пусть. Вопрос, когда. И зачем? Действительно о голодающих говорить? Или попытает женское счастье? Николай Александрович прикинул ее шанс и мысленно пожал плечами. Пятьдесят на пятьдесят. Ни да, ни нет. В ней был, конечно, какой-то магнетизм. Но не более. Кроме того, Эжени Бонапарт, какой бы клушей ни была, но брак с ней мог укрепить союз России с Францией, а с Софьей – нет. В общем, поживем – посмотрим. А пока его ждала интересная беседа с Мальцевым, очередную фразу которого он снова прослушал, задумавшись о его внучке…

А на следующий день начался новый раунд переговоров со старообрядцами. Кое-кто из них бывал в тех краях, что им посулил Император. Поэтому сумел распространить немалый скепсис. Однако Николай Александрович заранее продумал возможный «узор» беседы и подготовился к наиболее очевидным вопросам. Ведь узкие места его плана были на виду. Например, рассказал им о Сен-Готардском тоннеле. Самом протяженном тоннеле, проложенном в мире в те годы. Строить его начали в 1872 году, ввели в эксплуатацию в 1881 году. Общая протяженность – 15 км. В ходе строительства строители сталкивались с огромными трудностями вследствие обильного притока воды и значительного давления породы на стены и своды туннеля. Так, на протяжении большей его части «столб» породы был свыше километра, а местами – едва не достигал двух. Кроме двухпутной железной дороги, имел пешеходные и служебные ходы.

Ничего даже близкого по трудоемкости и сложности там не было. Да, проблемы будут. Но так и выгода велика. Также, дабы подогреть интерес, он намекнул об Удоканском медном месторождении. Разумеется, места те назывались иначе и имели другие ориентиры. Более того, они были не изучены. Однако это не помешало Императору заявить, что первичная разведка тех мест выявила подозрение на огромное медное месторождение. Но уточняющую экспедицию он только отправил. Тут надо пояснить – Император действительно отправлял геологические экспедиции «для проверки слухов». И некоторые из них уже успели оправдаться. Так, например, обширные нефтяные месторождения Волго-Уральского и Печорского бассейнов. Да, их пока только нашли и не успели уточнить объемы. Однако результаты уже были выше всяких ожиданий. Так что данный намек воспринялся с определенным интересом.

Договориться сразу не получилось. Да и целей таких никто не ставил. Главное – «закинуть удочку» и ждать поклевку. Старообрядцы также решили подумать и выждать, посчитать сметы да проекты, прикинуть что к чему, пообщаться с теми же ребятами из Швейцарии, что строили Сен-Готардский тоннель, да посмотреть, чем закончатся другие геологические экспедиции. Особенно те, что отправлены на Дальний Восток. Предложение Императора они посчитали интересным. В известной степени спорным и не лишенным каких-то скрытых контекстов, но интересным. Тем более что Император не давил и не требовал от них принятия скоропалительных решений. Он знал, что чем дальше – тем больше с них можно будет спрашивать. Ведь геологоразведка, которой систематично в те годы не занимались, будет открывать все более интересные доводы «ЗА». Пусть не в районе самого будущего БАМа, пусть и просто на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири, но все же.

Глава 3

1890 год, 19 января. Николаев

Завершив вояж по Москве и затяжные переговоры со старообрядцами, Николай Александрович отправился в Николаев. На верфи Николаевского адмиралтейства, то есть туда, где его уже поджидал Чарльз Крамп.

Надо сказать, что наш герой его очень плотно «окучивал». Часто встречался и общался как по делу, так и за жизнь. Что позволяло потихоньку «прокачивать». Не только его, конечно. Но в отношении Чарльза у Николая Александровича были весьма масштабные планы. Дело в том, что Крамп грезил идеей лидера мирового судостроения. Догнать и перегнать Армстронга. Прежде всего в военном судостроении. Но его вполне устраивали и гражданские заказы. Как таким рвением было не воспользоваться?

К январю 1890 года амбиции Чарльза Крампа и стратегические интересы Николая Александровича вылились в создание достаточно крупной интернациональной корпорации RK, которая незатейливо расшифровывалась как Romannov – Kramp. Более того, шли напряженные, но интересные переговоры с Фридрихом Круппом с перспективой развертывания корпорации в RKK.

Кроме собственных судостроительных мощностей в Филадельфии, у новорожденной корпорации стремительно появлялись новые. Так, например, уже полным ходом шла масштабная реконструкция Балтийского судостроительного завода. Что позволило бы уже в конце текущего года заложить на нем новые суда. Да не абы как, а на трех больших, крытых эллингах с длиной рабочего пространства в двести пятьдесят метров.

Кто-то подумает, что такие большие эллинги в те годы были не нужны. И будет не прав. Потому что, к примеру, первый гигант, длиной в 212 метров, был спущен в далеком 1858 году. Да, «Грейт Истерн» был скорее исключением из правил для своих лет. Но стремительно приближался XX век, что требовало работать на опережение, на перспективу. А пока можно было и два корабля поменьше строить одновременно на одном большом эллинге. Благо что он был закрыт и погодные условия не мешали работе.

Галерная верфь тоже перешла новой корпорации. И тоже на ней начались большие работы по реконструкции с целью получить также три крытых эллинга, но поменьше – в сто пятьдесят метров. Здесь Николай Александрович убедил Чарльза Крампа начать строительство достаточно большой серии однотипных винджаммеров[9]. Поначалу, во всяком случае.

Да, паровой флот динамично развивался. Однако радиус его действия был все еще довольно скромным. А стоимость топлива – угля – немаленькой. Что создавало много «лишних» расходов, повышая стоимость перевозки. Особенно это сказывалось на дальних рейсах. Винджаммеры хоть и имели свои недостатки, но позволяли доставлять грузы с минимальными расходами. Что открывало для них нишу доставки нескоропортящегося продовольствия вроде пшеницы, селитры, угля, нефти, рельсов, рудных концентратов и прочих подобных товаров. Да, через Суэцкий канал они пройти самостоятельно не могли из-за отсутствия механического движителя. Но даже огибая Африку, винджаммер средней руки от Лондона до, скажем, Новой Каледонии укладывался в 3–4 месяца пути. Не критично больше, чем пароходы тех лет. Только дешевле. Кардинально дешевле.

Но Николай Александрович на этом не собирался останавливаться. Он решил команды набирать из матросов, проходящих срочную службу. И уже после ее прохождения наиболее подходящих вербовать на контрактной основе для боевого флота. Он прекрасно помнил о том, как серьезно страдал Российский Императорский флот от недостатка квалифицированных моряков. Особенно нижних чинов. Прежде всего в силу того, что брать их было особенно и неоткуда. Вот он и стремился закрыть эту брешь таким способом. Заодно и стоимость грузовых перевозок на винджаммерах снизить. Как ни крути, а моряки срочной службы – это не наемный коммерческий персонал. У них другие эксплуатационные расценки.

Главной коммерческой сложностью винджаммеров была зависимость от колебания цен на тот или иной товар, что нередко приводило к банкротству компаний средней руки, опирающихся на эти «плавсредства». Но в масштабе крупного конгломерата, да еще с такой дешевой рабочей силой, все подобные трудности были довольно легко преодолимы. Не нужно возить селитру из Чили? Повезем зерно из Австралии. Нет рудных концентратов в Новой Каледонии? Повезет рельсы в Бразилию. Вариантов масса. Главное – держать нос по ветру и оперативно реагировать на коммерческую конъюнктуру.

Эта идея пришлась по душе Чарльзу. Тем более что ему предложили не только построить эти винджаммеры, но и стать акционером транспортной компании, что станет их использовать. Теперь же Николай Александрович втянул Чарльза в новую «авантюру», рассказав об идее американских транспортов типа «Либерти» и концепцию поточного производства кораблей.

Общая идея была проста – наш герой хотел сделать свой «Форд-Т» в судостроении. То есть максимально дешевые и простые пароходы, которые можно было бы легко и просто адаптировать под самые разные нужды и задачи. А потом продавать их на мировом рынке. Дешевизна должна была достигаться как конструкцией, так и идеей поточного производства. Фактически – выходил своего рода судостроительный конвейер. Там не было сильно неожиданного для конца XIX века, кроме идеи и концепции организации труда. Ну и кое-какие передовые технологические решения вроде газовой сварки и автогена, радикально поднимающие производительность труда на сборке корпуса – традиционно самой дорогой и сложной компоненте судостроения.

Крамп поначалу идею не одобрил. Но уже через месяц вернулся к этому вопросу, начав его прорабатывать. Прикинул емкость рынка, стоимость ходовых кораблей и возможную прибыль. И вот теперь он находился в Николаеве, где планировалось на базе верфи Николаевского адмиралтейства развернуть новую, могучую, но сугубо гражданскую верфь. Либо, если там ничего не получится, то подыскать новую площадку поблизости.

Собственно, для этого массирования судостроения Крупп и был нужен как основной поставщик металла и машин. Как со своих заводов, так и с новых, которые он мог в рамках сотрудничества развернуть в России.

Другой вопрос, что для всего этого требовались деньги. Нет. Не так. ДЕНЬГИ. И Николай Александрович начал их искать.

На первые несколько лет вполне могло хватить средств, конфискованных в ходе майских процессов. Там и наличности хватало, и имущества, пригодного для неспешной продажи на рынке, тоже. Где-то полностью, где-то частично. Например, предприятия Морозовых были превращены в акционерные общества, акции которых потихоньку распродавались, размещаясь как на отечественном рынке, так и на европейских биржах. Так или иначе, но в ближайшие пять лет эти конфискации могли дать от четырехсот до пятисот миллионов рублей, если не сильно разгоняться и придерживать ту же землю в собственности Императора.

Прилично, конечно. Но это был лишь паллиатив, позволяющий затыкать дыру в бюджете и работать над перспективными программами, вроде корпорации KR, оружейного завода Браунинга и ряда других проектов.

Император подошел к вопросу с двух сторон. Государственные заказы – важный инструмент стимулирования тех или иных отраслей экономики. Но для этого у самого государства должны быть средства. А бюджет Российской империи представлял собой в 1889 году жалкое зрелище. По мнению Николая Александровича, во всяком случае.

Выкупные платежи он отменил, дабы получить поддержку крестьян и повысить их покупательную способность. А они, на минуточку, составляли приличную долю в ожидаемых доходах. В итоге поступления ужались до восьмисот миллионов. А образовавшийся дефицит пришлось покрывать из конфискованных средств, дабы не плодить лавинообразной системы вторичных долговых обязательств.

А вот дальше начинались чудеса. Подати и поземельный налог составляли всего 5,3 % получившегося бюджета. Всего же прямые налоги достигали 10,7 %, в то время как разного рода акцизы – аж 60,98 %. Что создавало довольно специфическую ситуацию. Подати платили прежде всего крестьяне, с которых, как показывал бюджет, особенно и драть было нечего. Они хрен без масла доедали, никак не способствуя развитию внутреннего рынка.

Поэтому Николай Александрович решил воспользоваться «французским опытом» и ввести НДФЛ. Французским, потому что во Франции он вполне успешно применялся с 1842 года. Причем не фиксированный, а сразу прогрессивный – от 1 % до 35 %. Это во-первых. Во-вторых, Император «выдумал» новый налог – НДС, фиксированный – в 5 %. В оригинальной истории его придумал Морис Лоре в 1954 году и сразу же пустил в дело. Новые налоги должны были пойти в дело с 1 января 1891 года, одновременно с отменой подушных податей. То есть у фискальных органов и населения было время подготовиться. Заодно и потрещать в газетах об этом.

Что это давало? Снижение налоговой нагрузки с бедных слоев населения, увеличив их покупательную способность. И увеличение абсолютной массы денежных поступлений. Так как, например, нефтепромыслы Баку уже тогда получали сверхприбыли, почти не облагаясь налогами. С чем нужно было что-то делать. Конечно, драть с промышленников и богатых людей семь шкур было нельзя. Поэтому ставки в целом выглядели довольно мягкими. Однако, по предварительной оценке, новые налоги должны были принести в бюджет в 1891 году от трехсот до четырехсот миллионов. Что позволяло не только компенсировать потери от отмены выкупных платежей и подушных податей, но и получить сверху еще столько же. Профит? Профит. Особенно на фоне пусть и незначительного, но расширения внутреннего рынка на 130–140 миллионов, изымаемых у бедняков через налоговые сборы.

Другим шагом по привлечению средств стали схемы, близкие к «игрищам Ялмара Шахта». Был создан Металлургический фонд (МеФо), который стал размещать на российском и мировом рынке свои облигации и векселя. На первый взгляд – ничего необычного и нового, но были нюансы.

Облигации выпускались на десять, двадцать и тридцать лет, но были бескупонные, то есть не подразумевали получения регулярных выплат. Выгода от них была в том, что они продавались ниже номинала, то есть с дисконтом, а гасились же – по указанному на них номиналу. Этот вариант лучше всего подходил для долгосрочных инвестиций. Что позволило поставить им достаточно высокую доходность. Не так чтобы совсем заоблачную, но на международном рынке бондов они были в тройке лидеров.

Векселя в данном случае представляли собой долговые обязательства, свободно конвертируемые в рубли по требованию. Выпускались на год с возможностью автоматического продления еще на год. И так – до полувека. Годовая ставка составила 3 % и учитывалась только по полностью закрытым периодам. В общем – ничего особенного. За исключением того, что эти векселя особым распоряжением Министерства финансов было разрешено принимать для уплаты налогов и расчетов между юридическими лицами внутри Российской империи. Ну и объем этих печатаемых серийно, обезличенных ценных бумаг являлся секретом.

Получался своего рода финансовый пузырь. Почти что финансовая пирамида. Поэтому с ней требовалось быть предельно осторожным и держаться здравых объемов привлечения. Чтобы она, с одной стороны, была выгодна, а с другой стороны, не сильно разгонялась и не лопнула в самый неподходящий момент. Однако, несмотря на эти нюансы, за последние три месяца 1889 года частный инвестиционный фонд МеФо смог разместить облигаций и векселей на сто миллионов рублей. Не очень много, конечно. Но ведь они и никаким обеспечением не обладали. Считай, фантики. Главное теперь – не терять бдительность и здравый смысл.

Третьим важным инструментом привлечения средств в казну стало учреждение Императорского пенсионного фонда. Тут все было просто и банально. Каждый, желающий по достижении пенсионного возраста получать пенсию, должен ежемесячно вносить определенную долю своих доходов или произвольный платеж. Это был строго частный фонд Императора, поэтому действовал по схеме – как потопаешь, так и полопаешь. То есть чем больше внес, тем больше выплаты потом. Пенсионный возраст был установлен в 55 лет.

Много? Может быть. Однако в той же Германии, первой стране, что ввела государственную пенсию по старости в 1880-е годы, возраст был определен в 70 лет и лишь в 1890-е снижен до 65. Это было сделано для того, чтобы формально закон был, но пользоваться этим практически никто не мог. Столько в те годы большинство не жило, особенно бедное. Николай Александрович решил играть чуть более честно. Начало пенсионных начислений с 55 лет выглядело очень выигрышно по сравнению с остальными мировыми игроками. Но все равно – крайне выгодно для фонда, потому что в период до появления массовых, доступных антибиотиков очень много людей до этого срока попросту не доживало. Более того – первые двадцать-тридцать лет задуманного им фонда так и вообще будут напоминать Эльдорадо. Люди деньги будут заносить, а выплачивать ничего не нужно. Что позволит выгодно вкладывать эти средства в различные долгосрочные проекты.

Да, за последние два месяца 1889 года ИПФ смог собрать всего семь с половиной миллионов рублей. Но лиха беда начало! Дальше будет обязательно лучше… Так или иначе, но бюджет 1889 года удалось закрыть без дефицита. И даже более того – смогли изыскать сверху более двухсот миллионов рублей на разные инвестиционные нужды. И, судя по всему, 1890 год должен был принести еще больше привлечений. А 1891 год так и вообще ожидался прорывным. Там ведь и налоговая реконструкция бюджета подоспевала, и МеФо с ИПФ должны были развернуться, совокупно увеличив поступления раза в два по сравнению с 1889 годом. Так что – деньги были. И общий прогноз в этом плане выглядел очень благоприятно.

А ведь Николай Александрович стремился привлекать средства и по другим каналам. Тут и выпуск долгосрочных гособлигаций. И привлечение иностранных инвестиций как на целевые проекты, так и во внезапно наплодившиеся отраслевые инвестиционные фонды. Последние были вообще прорывным ноу-хау, которого не было больше ни у кого в те годы. Их фишка была в высокой надежности вложений и стойкости к локальным потрясениям и рискам отдельно взятых компаний и заводов. Также шла подготовка денежной реформы, которая позволит массировать объем остродефицитной денежной массы, изменив ее привязку с серебряного стандарта на комплексную корзину так называемого золотовалютного резерва, куда бы вошли и запасы золота, и серебра, и валютные запасы, и прочие компоненты, которыми можно было бы расплатиться в случае чего.

Но не нужно думать, будто Император был финансовым гением. Нет. Отнюдь. Он просто использовал то, что навыдумывали за XIX–XXI века бурного экономического развития. Что-то можно было применить как есть, что-то адаптировать, что-то отложить. Однако это идейное преимущество давало свои плоды в самых разных областях. Так, например, еще летом 1889 года он развернул несколько лотерей типа Кено, известных нашим обывателям по старой, советской лотерее «Спортлото». На самом деле ее придумали еще в Древнем Китае, с помощью которой и собирали деньги на постройку Великой Китайской стены. К 1889 году эта лотерея была известна только в США, где с ее помощью, например, собирали средства на строительство первой Трансконтинентальной дороги.

Император сразу запустил целую россыпь тематических лотерей, в которых неукоснительно придерживался двух правил. Во-первых, это 50/50, то есть половина собранных средств тиража должна была поступать в призовой фонд. Во-вторых, оставшиеся средства поступали в целевой фонд, который ими уже и распоряжался. Отличия были только в антураже подачи, стоимости билета и правилах, что давало широкий ассортимент возможностей.

Так, например, Фонд Святого Георгия агрегировал свою долю от Георгиевской лотереи. Большую часть средств он пускал на инвестиции, а прибыль и какую-то долю от поступающих средств использовал для увеличения количества пенсий за орден Святого Георгия. Плюс гасил обязательные взносы, которые должен был заплатить награждаемый. Хорошо? Неплохо. Доброе дело делал. Деньги же он мог инвестировать куда угодно – хоть в производство пулеметов, хоть в выращивание саженцев, что давало определенную гибкость в управлении такими фондами. Аналогично были развернуты и другие лотереи. И если часть из них носили вполне патриотический характер, то часть была вполне пригодна для интернационального распространения.

Тут миллион, там сто тысяч, здесь полтора миллиона. Николай Александрович не стеснялся зарабатывать на всем. Да чего и говорить – он даже на свои пресс-конференции билеты продавал. Жлоб и крохобор, если говорить прямо. Но ему были нужны деньги. Много денег. Очень много денег. Ведь если Россия «выстрелит» и сможет избежать тех проблем, которые ее ждали в XX веке, то и у него, и у его детей все будет хорошо. А потому он не стеснялся и старался.

В какой-то мере он опирался на достаточно рискованные схемы. Особенно в плане печати векселей МеФо и массирования государственных облигаций. Однако не всецело, из-за чего риск банкротства хоть и имелся, но был отложен на двадцать-тридцать лет. Если же он не справится, и его схема лопнет, то и черт с ней. Ведь за эти годы «прогрева» в России останется масса дорогих и тяжелых инфраструктурных объектов вроде дорог и заводов. Что само по себе дорогого стоит. При аккуратном же использовании этих инвестиционных и долговых механизмов все должно было пройти тихо и гладко. Главное – не сильно наглеть…

И вот – Николаев.

Аппендикс железнодорожной ветки, отходящий к этому городу, выглядел довольно печально и нуждался в скорейшем расширении. Однако сегодня Император вылез из вагона и погрузился в снятые с платформ поезда экипажи. Не легкие пролетки, которые совсем недавно он использовал. Нет. Тяжелые и малоподвижные кареты. Он сделал выводы из фактически удавшегося покушения анархистов. Если бы не счастливая случайность – его бы убили.

Центральная часть кортежа состояла из трех одинаковых черных карет. Их сварили из листов катаной стали толщиной семь миллиметров, что позволяло выдержать выстрел из винтовки в упор. Пули-то тех лет были со свинцовым сердечником. Снаружи обшили тонким слоем дерева. Получилось тяжело, грубовато, но надежно. Там ведь и пол, и крыша были тоже прикрыты металлом. Причем пол еще и укреплен профилями для увеличения стойкости к взрыву.

Кортеж оформлялся парами легких открытых экипажей с бойцами – перед и после тройки карет. Плюс авангардная группа из двух пролеток. И арьергард из пролетки и достаточно тяжелой кареты, на которой на П-образной раме был смонтирован пулемет. На вертлюге. Что позволяло вести огонь по широкому спектру курсов.

Ужасно не хватало автомобилей. Но Николай Александрович уже занялся этим, связавшись с Готтлибом Даймлером и Карлом Бенцем. Более того, они уже навестили Санкт-Петербург незадолго до отбытия Императора в Москву. Пообщались и поехали домой, чтобы подумать. А предложение им Император сделал соблазнительное чуть более чем полностью.

Сначала построить небольшой парк автотранспорта для его эскорта. А потом, если они справятся, то их ждал огромный и дорогостоящий проект в Нижнем Новгороде. Раз уж Николай Александрович пытался слепить «Форд-Т» в судостроении, так почему бы ему не заняться оригиналом? Да, на базе 1890 года такой автомобиль не сделать. Но принцип-то от этого не менялся. Такой не сделать – не значит, что нельзя сделать похуже, попроще и попримитивнее. Зато с тем же самым подходом. Да и рынок сбыта был под рукой. Главное – делать много и дешево. Так дешево, чтобы никто не перебил.

Но мы снова отвлеклись. Загрузился, значит, Николай Александрович в бронированные кареты. И отправился на верфь, где «развлекался» Чарльз Крамп. Однако не доехал.

Анархисты, раздосадованные провалом на Васильевском острове, решили повторить свою выходку. Там ведь им почти удалось добиться успеха. Если быть точным, они его и добились, только Императора в пролетке не оказалось. А значит что? Можно повторить.

О визите Императора в Николаев было известно еще в конце декабря. Город стал оживленно и деятельно готовиться встречать своего монарха. А анархисты, воспользовавшись наплывом зевак, желающих посмотреть на Императора, устроили засаду. Спонтанную. Резкую. Внезапную. Вот так взяли – и из толпы, набившейся возле вокзала, и атаковали.

Бах! Бах!

Ударили короткоствольные револьверы – «бульдоги». Начав обстрел центральных карет. Но свинцовые пули лишь разбивались брызгами о сталь.

Бах! Бах! Бах!

Бегло ответили бойцы лейб-конвоя, которые были наготове. И вот их выстрелы достигали цели. Легкие, удобные, верткие карабины Винчестера под тяжелый револьверный патрон на такой дистанции работали замечательно.

Толпа прыснула в разные стороны, стремясь уйти от стрельбы. Городовые и кое-кто из служивых, что стояли промеж людей, бросились к нападающим, стремясь их скрутить. Завязалась потасовка.

Десять секунд с момента первого выстрела. Лейб-конвой уже частью спешился и начал давить, стремясь в этот раз взять пленных.

Этим и воспользовался один из анархистов, ринувшись к бронированной карете с кофром, набитым взрывчаткой. Но не вышло. Лейб-конвой готовился к таким эпизодам, моделируя их, а потому держался боевого построения.

Бах!

Ударила мощная винтовка. Тоже «винчестер». Но если у бойцов была модель 1873 года под тяжелый револьверный патрон.44 WCF, то здесь работали на модели 1886 года под патрон.38–56 WCF. Более привычно было его назвать 9,6х53 под бутылочную гильзу. То есть нечто вполне сопоставимое мощностью с классическим винтовочным патроном, только калибром побольше, да пуля свинцовая, тупоконечная. Что давало чрезвычайное останавливающее действие. Далеко не постреляешь, но на дистанциях до трехсот метров – очень серьезный аргумент. Куда весомей, чем обычная армейская винтовка. В общем – хорошая игрушка для работы в городской застройке.

Бабах!

Отозвался кофр, куда пуля и угодила. Стрелок не был уверен, что перед ним террорист. Поэтому выстрелил не в человека, а в чемоданчик. Тяжелая свинцовая пуля легко инициировала нитроглицерин, подорвав заряд шагах в двадцати от кареты. Судя по всему, этот зевака находился за толпой и ждал, когда все хлынут в разные стороны, а охрана сосредоточится на нападающих. Стрелки ведь насели с левого борта.

Тридцать секунд.

Стрелки, расстреляв барабаны своих револьверов по центральным каретам, побросали их, попытались бежать. Но лейб-конвой их уже успел окружить и отрезать. Они действовали тихо и спокойно. Император был в безопасности в своей бронированной карете. Если сам высовываться не станет.

Анархисты попытались броситься врассыпную. Но без толку. Лейб-конвой, жестко работая прикладом и пулей, быстро осадил их на землю. А потом повязал и, совместно с подоспевшей полицией, обеспечил периметр. Люди-то, оно конечно, бросились врассыпную. Но как только стрельба прекратилась, полезли обратно – глазеть. Дело-то какое! На Императора напали! И как лихо! Дерзко!

Дождавшись, когда лейб-конвой возьмет периметр под полный контроль, Николай Александрович вышел из кареты. Вид та имела довольно жалкий. Деревянная обшивка пошла щепой, совершенно испоганив экстерьер. А вот стальная коробка выдержала обстрел, словно бы его и не заметив. Легко и непринужденно.

Вышел, значит. Хмуро осмотрел побоище под бешеными взглядами анархистов. Те уже лежали в пыли, связанные «ласточкой», да с кляпом во рту. Так что могли лишь строить страшные «мордочки», вращать глазами да пыхтеть.

– Этих, – кивнул Император, – собрать и допросить. Трупы тоже на опознание заберите.

– Слушаюсь, – козырнул командир походного наряда лейб-конвоя.

– Потери есть?

– Кучер травмирован. При взрыве лошади дернули и едва не понесли. Он и свалился.

– Оказать помощь. Это все?

– Да. Они ведь по нам не стреляли совсем. Все по каретам. Надеялись жизни разменять, видимо.

– Понятно. Действуй. Выбери маршрут так, чтобы на телеграф заскочить.

– Что журналистам говорить?

– Ничего. Пока ничего. Нужно выяснить, что произошло и кому это понадобилось, – произнес Император и вернулся в свою карету. Минут через десять тронулись. Успели и пленных погрузить, и раненых, и трупы. И вещи личные собрать.

На телеграфе же Николай Александрович велел отправить Льву Семеновичу Пинскеру телеграмму:

«Ваши дети опять расшалились. Через три недели я буду вынужден предоставить попечительскому совету отчет об их несносном поведении.

Николай»

И поехал разбираться с верфями. Конечно, соблюдая предосторожность. Мало ли еще кто остался из этих анархистов. Их, конечно, уже через пару часов раскололи до самого донышка. То есть они выдали и своих сообщников, и сочувствующих, и вообще всех, кого лично знали. Что позволило до вечера зачистить город от опасного элемента. Однако анархисты ребята непредсказуемые. Что мешало им заехать в Николаев двумя или тремя независимыми группами? Ничего. Вот наш герой бдительности и не терял…

Спустя девять дней Император вернулся в Санкт-Петербург, где уже ждали Пинскер «со товарищи», готовые практически на все. Ведь суверен хранил молчание и никак не комментировал нападение. Хотя слухи по столице ходили один мрачнее другого. Хватило и тех, кто связал декабрьское нападение с январским. И теперь срочно требовалось найти «козлов отпущения», дабы спустить пар и несколько успокоить людей. За счет общины, разумеется. За счет общины. Тем более что среди нападающих опять хватало «молодых да ранних» из этого палестинского народа, да и показания они дали довольно скверные для общины. Понятно, что среди уважаемых людей олигофренией никто не страдал. Но они не единственные были в палате…

Глава 4

1890 год, 1 февраля. Санкт-Петербург

Завершив дела в Николаеве, Николай Александрович отправился к себе домой. В вагоне. Обычном еще пока вагоне. Хотя ему уже строили специальный поезд с двумя локомотивами и бронированными вагонами, которые только пушкой и можно расковырять. Грустно и печально было жить так. Тошно. Толпа до зубов вооруженной охраны. Везде броня, защищающая его от людей. И куча различных мер безопасности. Но отступать и сдаваться он не собирался. Хотя, признаться, побаивался того, что в таком режиме он недолго протянет. Слишком много и часто стали стрелять вокруг…

От первоначальной идеи строить новую поточную верфь на базе Николаевского адмиралтейства отказались. Места было мало. Пришлось перенести ее ниже по течению, за порт. Там как раз ровный участок реки был с пустующим берегом. Глубины, правда, требовалось откорректировать земснарядом. Но это мелочи. Главное – там было можно все развернуть. Верфь же Николаевского адмиралтейства просто решили модернизировать и реконструировать, включив в корпорацию RK как отдельный компонент. Строила она военные корабли? Вот пусть и дальше строит.

Столица встретила его не только евреями, прискакавшими договариваться и готовыми уже на все, но и Военным министерством. Оно было не в курсе о договоренности Императора с Браунингом. Поэтому продолжало двигаться тем же курсом, что и в оригинальной истории. То есть проводило конкурс на новую винтовку, стремясь получить очередную «трехлинейку», прекрасно подходящую под разработанную ими модель боя.

Походил наш герой на испытания. Послушал, что говорят генералы и эксперты. Сопоставил с тем, что знал по истории развития военного дела в XX веке, да и заявился на очередное заседание Военного министерства. Других, так сказать, посмотреть да себя показать.

– Михаил Иванович, – произнес Император, обращаясь к Драгомирову. – Расскажите мне, пожалуйста, как происходит наступление пехоты.

– Ваше Императорское Величество, боюсь, что это не быстро.

– Так и мы не спешим. Я, может быть, не самый сведущий в военных делах человек, но, мне кажется, понимаю – оружие должно быть не самым точным, дальнобойным и сильным в целом, а таким, которое как можно лучше подходит под тактику его употребления. А то так мы можем договориться и до носков с пятью пятками. Ведь две пятки – это лучше, чем одна. А пять – вообще отлично! Ежели, конечно, судить о носке не с позиции его употребления, а как о сферическом изделии в вакууме. Поэтому я и хочу понять, как пехота планирует проводить наступления и как в этот узор боя вписывается новая винтовка, которую хочет получить Военное министерство. Надеюсь, я понятно высказался?

– Предельно, – хмуро кивнул Драгомиров, прекрасно «прочитав между строк» изрядное раздражение монарха. На что и на кого – не ясно. Но его явно сильно злило то, как шли дела по вопросам принятия на вооружение винтовки… и, судя по всему, выводы комиссии и ее ориентиры ему не нравились. Оставалось только понять – какие и в чем.

– Итак, я весь внимание, – произнес Николай Александрович с самой вежливой и благодушной улыбкой, которая, впрочем, никого не обманула.

И генералы максимально осторожно поведали Императору ту концепцию, которая в целом дожила до начала Первой мировой войны. И даже далее – ко Второй, лишь дополняясь, расширяясь и проходя корректуры.

Общая идея была такова. Пехота подходит к полю боя в походных колоннах, по четыре там или по отделению – неважно. На дистанции в семь километров она накапливается, формируя первый эшелон. И тут сразу всплыл вопрос об организационно-штатной структуре пехотной дивизии. Ведь она имела бригадную основу с четырьмя полками. Что в принципе выглядело хорошо. Но ровно до того момента, когда нужно было развертывать войска на поле боя. Они ведь подходили туда не внезапно, а втягиваясь постепенно, по дороге. В лучшем случае по двум параллельным.

Драгомиров был ярым противником штабных игр. В том числе и потому, что никогда в них не был достаточно успешен. Чем Николай Александрович и воспользовался, буквально легко и на пальцах доказав, что бригадно-четверичная система организации войск хоть по факту и позволяет иметь в дивизии больше людей, но делает их неповоротливыми и слабыми в современных условиях. Ведь их нужно накапливать на дистанции в семь километров под огнем противника. И чем быстрее они это сделают, тем меньше потерь понесут от обстрела до начала наступления.

Прожевав этот этап и выставив Драгомирова откровенным дураком, Николай Александрович предложил двигаться дальше. Итак. Накопились. Что дальше? А дальше они строятся в боевые порядки и начинают наступать. Какие порядки? С семи до пяти километров войска перестраиваются широким фронтом в колонны по четыре. Высылаются боковые и передовые дозоры. С пяти километров колонны разворачивают в шеренги повзводно с большими зазорами между ними. Так войска и идут до примерно полутора-двух километров, где организуется так называемая первая стрелковая позиция для накопления войск.

Николай Александрович молча выслушал. Кивнул. И несколько ободренный Драгомиров продолжил. Тут он перешел к главному – винтовочному огню. Оказалось, что пехота, залегшая на первой стрелковой позиции, должна была огнем из индивидуального оружия поддерживать накопление сил.

– Вы, Михаил Иванович, давно на два километра из винтовки стреляли?

– Я? – переспросил Драгомиров, растерявшись.

– Да, вы.

– Ваше Императорское Величество, я, как и вы, не понимаю смысла ведения стрелкового огня на такую дистанцию, – быстро сориентировался генерал, который действительно придерживался такого мнения. – Но уступил мнению большинства.

– И что же это большинство? К чему оно полагает такой обстрел? А главное – для каких целей? Рассеянных пехотных цепей? Или пехоты, окопавшейся в траншеях?

– Именно так. Они считают, будто такой огонь будет иметь действие. Если и не убивать или ранить, то пугать и заставлять прятаться, укрываясь в траншее и не ведя встречного огня.

– Идея-то здравая. Подавлять огнем – дело хорошее. Но вот практическая реализация… – покачал головой Император. – А главное, боеприпасы. Сколько патронов несет с собой боец? Полсотни? Сотню? Две? И сколько он расстреляет на первой стрелковой позиции, пугая ворон в ближайшем лесу?

– Ваше Императорское Величество, – осторожно произнес Милютин. – Такой концепции придерживаются все крупные европейские державы.

– А у нас своей головы на плечах нет? Вот такой рассредоточенный и беспорядочный стрелковый огонь на дистанции в полтора-два километра совершенно бесполезен и непродуктивен. Прежде всего из-за проблем с прицеливанием. Рука чуть дернулась в момент выстрела, и пуля пролетела на пару корпусов выше. Или вы хотите всех пехотинцев сделать элитными стрелками? Да, огонь на подавление нужен. Но точно не таким образом. Например, силой полковых орудий. Это только предположение, но в свое время Густаву Адольфу и Петру Великому именно они приносили победы.

– Полковые орудия? – заинтересованно переспросил Милютин.

– Да, полковые, – уверенно произнес Император, прекрасно зная, что за ними будущее. – Огонь на подавление сам по себе хорош как идея. Но осуществлять его из индивидуального стрелкового оружия с такой дистанции сущая глупость. Он ладно что не продуктивен, так еще и носимый боезапас бойцов может закончиться раньше, чем они войдут в зону действенного стрелкового огня. А вот орудия – это совсем другое дело.

– И как они будут выдвигаться на первую стрелковую позицию?

– В схеме развертывания дивизии следом за первым пехотным полком нужно ставить батарею легких полевых пушек. Пусть и тех же 87-мм, только с длинным стволом и большим углом возвышения, чтобы стреляли далеко и точно. В их задачу будет входить контрбатарейная борьба. Например, с закрытых позиций, по счислению или корректировке наблюдателем. Всю не подавят, но снижение интенсивности обстрела серьезно облегчит выдвижение и пехоты, и средств усиления на первую стрелковую позицию…

Так беседа и протекала. Николай Александрович никогда плотно не занимался вопросами военного дела и организации пехотного наступления. Так, может, что-то краем уха слышал. Зато не стеснялся критически переосмысливать то, что ему говорили генералы, соотнося со здравым смыслом, логистикой, физикой и какими-то отрывками собственных знаний.

На взгляд Николая Александровича, нужно было двигаться в сторону наилучшей адаптации оружия к характеру предстоящих боевых действий, а не пытаться сделать «то же самое, что и кто-то там», по схеме – «мы же не хуже». Что в итоге полностью перекроило тренды и взгляды генералитета. На деле-то, может, и нет. Но в глаза с Императором спорили осторожно и не все. Так или иначе, но совещание 1 февраля 1890 года стало очень знаковым, поскольку удалось добиться очень многого.

Например, произошло утверждение новой троичной системы организации, которая хоть и формально ослабляла подразделения, части и соединения, но и резко повышала оперативность их развертывания на поле боя и управляемость. Что в свою очередь делало их сильнее, эффективнее и продуктивнее. Теперь в корпус входило по три дивизии, в дивизию – по три полка, в полк – по три батальона и так далее. В то время как раньше на каждом уровне было по четыре компонента. Полки же были сгруппированы в парные бригады, которые теперь убрали из дивизионной структуры. Совсем не упразднили. Нет. Просто стали называть «самостоятельно действующий полк с частями усиления». Незначительные, казалось бы, изменения, однако они несли кардинальные, фундаментальные последствия. Ведь в глазах конкурентов из других великих держав Россия зачем-то ослабляла свои войска…

Не меньше внимания уделили и организации обозного хозяйства. Традиционно в России практиковалась так называемая децентрализация на уровне корпус – дивизия. То есть корпусное управление имело маленький обоз, а дивизия – большой, на который основная нагрузка и падала. Теперь же стало все наоборот, переведя основную нагрузку на корпусную интендантскую службу. Сконцентрировав тем самым усилия. А потом еще и вооружив так называемыми «самоходными командами» с паровыми тракторами. Те только предстояло выбрать и закупить, подготовив команды. Однако политическое решение было принято. То есть военный министр не только мог, но и должен был стремиться к его выполнению.

Формально-то да, паровые машины таких тракторов обладали очень небольшим КПД. Однако их все равно очень широко применяли в хозяйстве западные страны. И продолжали применять до 50-х годов XX века. Причина крылась в том, что у паровой машины крутящий момент не зависел от оборотов. Из-за чего дохлый, казалось бы, трактор в дюжину «кобыл» мог срывать с места и немедленно тащить целый караван груженых прицепов. Тот же дизельный трактор для выполнения той же задачи должен быть не в пример мощнее, в разы, что приводило к любопытному казусу. Формально его КПД был выше, но из-за необходимости в существенно большей мощности паровик расходовал меньше топлива.

Спорили вокруг «паровиков» до хрипоты, ведь наша славная армия во все времена славилась крепкими, могучими дубами особо прочной конструкции. В том числе и с генеральскими погонами. На фоне этого откровенного «срача», непрерывно срывающегося в типичный «холи вар» и «баба Яга против», остальные обозно-интендантские нововведения прошли совсем незаметно. Например, внедрение обязательной ротной походной кухни или стандартизация конных прицепов. Большее сопротивление вызывало только желание Императора внедрить новый комплект пехотного «обвеса», более дорогой, но эргономичный и полезный, чем был. Ведь тот же вещмешок[10], к примеру, вещь простая, дешевая, но в той же степени и посредственная. Пехоте требовался ранец с твердой спинкой, обращенной к бойцу, что генералы назвали реакционным возвратом к архаике и брыкались долго и упорно.

По вооружению также перекроили «пожелания» Военного ведомства. Так, оно теперь не пыталось поставить на вооружение «стреляющее за горизонт копье», а почти полностью адаптировалось под почти законченный Джоном Браунингом проект. Его версия lever-action карабина была уже вполне успешно адаптирована под срединный магазин и довольно неплохо разбиралась-собиралась для чистки и обслуживания. Хотя еще и не так хорошо, как хотелось бы. В то время как себестоимость из-за сохранения обширного применения горячей и холодной штамповки, подкрепленной сваркой, упала еще сильнее. Особенно на больших сериях.

Идея lever-action перезарядки, конечно, не встретила понимания у генералов, но возразить по существу они не смогли. И все их тезисы свелись, по сути, к тому, что из нее неудобно стрелять лежа. Однако уже на следующий день их провели на стрельбище лейб-конвоя, где бойцы опровергли это ошибочное мнение. При классической позиции для стрельбы лежа с опорой на локти стрелять из такой винтовки даже быстрее, легче и проще, чем из «болта».

Не меньшим чудом было и то, что в 1890 году в России на уровне пехотного полка утвердили по роте станковых пулеметов. И делать их планировали на основе более тяжелого патрона, нежели индивидуальное стрелковое оружие, чтобы на два – два с половиной километра уверенно работал. То есть, находясь на первой стрелковой позиции, поддерживал накопление на ней пехоты и в дальнейшем обеспечивал ее устойчивость в случае отката первой волны. Для примерно тех же задач вводили и батарею легких пехотных орудий. Их планировали разработать, опираясь на конную 87-мм пушку, укоротив ее, переведя на унитарные выстрелы, оснастив новым лафетом с противооткатным устройством, горизонтальным клиновым замком, противоосколочным щитком и высоким углом возвышения.

Дивизия нового образца должна была получить батарею легких полевых 87-мм пушек, модернизированных по той же схеме, что и пехотные. Только ствол требовалось удлинить до сорока калибров, навесив на него «изобретение» Императора – дульный тормоз. Их цель – контрбатарейная борьба. Также дивизия должна была иметь дивизион легких полевых 107-мм гаубиц, полученных через модернизацию батарейной пушки образца 1877 года, примерно по той же схеме, что и полевые пушки, только с заряжанием не унитарным, а раздельно-гильзовым. Эти гаубицы были основной ударной силой. «Но и это еще не все!» На уровне дивизии была введена батарея 152-мм тяжелых пехотных орудий, полученных через модернизацию 6-дюймовых легких полевых мортир образца 1884 года. Их цель – разрушение полевых укреплений противника.

Серьезно получилось? Очень. Не только для 1890 года, но и для Второй мировой войны артиллерийское наполнение неплохое выходило. Разве что без ПТО и зениток. Но это пока и не требовалось. Разумеется, этих орудий пока еще не было, и их только предстояло разработать, создав доселе совершенно невиданного зверя – триплекс из трех орудийных систем на одном лафете. Разве что у 6-дюймовки были кое-какие нюансы, связанные с мортирными углами возвышения.

Для уровня корпуса Император потребовал создать триплекс потяжелее из 107-мм полевой пушки, 152-мм полевой гаубицы и 203-мм полевой мортиры на одном лафете. Ну и тяжелый осадный триплекс из 152-мм пушки, 203-мм гаубицы и 280-мм мортиры. Разумеется, все оперирование корпусными и осадными орудиями должно было осуществляться теми самыми паровыми тракторами, о которых до хрипоты спорили ранее, в интендантской секции.

Особняком стояла горная артиллерия, которую Император не забыл и утвердил разработку сразу двух систем. Первой на основе глубокой модернизации 63,5-мм пушки Барановского как наиболее подходящей. Главная цель при создании легкого горного орудия, заключалась в том, чтобы ее можно было разобрать и перетащить по самым непроходимым горным тропам. Пусть не на вьюках, а на своем горбу, пусть не в одиночку, а вдвоем, но протащить. Вторая артиллерийская система для использования в горах разрабатывалась примерно по той же схеме, только с упором на предельный вес вьюка мула. То есть она должна была разбираться на куски, каждый из которых позволяет перевозить его мулом. Ну и иметь при этом максимальную мощь. На «выпуклый глаз» выходило что-то вроде гаубицы калибром 92–96 мм.

Приснопамятному Мосину также нашли работу. Поручили провести глубокую модернизацию 20-мм крепостного ружья Гана образца 1876 года и боеприпасов к нему. Гильзу там новую к нему разработать без закраины под бездымный порох и так далее. То есть соорудить роскошную тяжелую противоматериальную винтовку, оставив, впрочем, более удобно произносимый термин – крепостное ружье. Заодно и боеприпасы отработать для будущих 20-мм автоматических орудий, ведь 20×95R гильза ружья Гана была весьма близка по своим габаритам с гильзами будущих 20-мм пушек ШВАК. Да – не самое мощное решение. Но вполне ходовое и полезное. Те же немцы массово и охотно употребляли еще более «дохлые» 20×82 выстрелы всю Вторую мировую. А тут и человека пристроили к делу, и задел большой организовали.

Впрочем, других «проектов» тоже хватало, как проговоренных, так и находящихся за рамками военной доктрины 1890 года. Так, например, с Хайремом Максимом шли переговоры о передаче ему в собственность Тульского оружейного завода. Если он развернет там производство модернизированных пулеметов своей системы с размещением у него большого заказа от Российской империи. Само собой, на этом бонусы не заканчивались. Но в те годы и это предложение выглядело крайне удачным. Ведь до второй Англо-бурской войны пулеметы были никому не нужны и считались пустой и весьма дорогой забавой. Выгодность предложения усугублялась еще и тем, что Император интересовался автоматическими пушками Максима и кое-какими его другими изобретениями, гарантируя возможность для творчества. Например, узнав об увлечении Хайрема летательными аппаратами, долго с ним беседовал, выказывая всяческую поддержку этой мечте и даже давая кое-какие ценные советы. В общем, уже в ноябре 1889 года Максим переехал в Россию, поселившись в Туле…

Оставалось понять, где на все это взять денег. Много, очень много денег. Да, Император искал способ привлечь как можно больше средств самыми разными способами. И в принципе мог бы потянуть перевооружение армии «как есть». Но он пошел другим путем, решив оптимизировать еще одну статью расходов.

В Российской Императорской армии было удивительно много кавалерии. Ее время уже безнадежно ушло, и отдельные, крайне редкие эпизоды ее удачного применения в годы Русско-японской, Первой мировой и Второй мировой войны лишь подчеркивали этот факт. Во всяком случае, в ее классической роли. И никакого смысла, кроме инерции мышления и слабого образования, в стремлении ее массировать не было. Особенно до уровня дивизий, корпусов и тем более армий.

А кавалерийский полк, на минуточку, обходился казне в три раза дороже, чем пехотный. Как при формировании, так и при содержании. Вилка по дивизиям была еще сильнее. То есть двадцать кавалерийских дивизий требовали денег и ресурсов сопоставимо с семью десятками пехотных. Боевую же ценность в общевойсковом бою имели скромную, хорошо если вдвое меньшую, чем у пехотных частей. Поэтому Император предложил свернуть все кавалерийские части, кроме ряда гвардейских. Да и те – перепрофилировать под другие задачи, нормально перевооружить, кардинально подняв уровень боевой подготовки.

– Но позвольте! – воскликнул один из кавалерийских генералов. – А мобильность?

– Что вы имеете в виду?

– Кавалерия в три-четыре раза более подвижна, чем пехота!

– И что, на дальних переходах тоже?

– Разумеется!

– Предлагаю пари. Вы берете кавалерийскую дивизию с полным, штатным обозом и выступаете в марш. Допустим, месячный. Параллельно с той же задачей выступает пехотная дивизия. Если ваши орлы придут пусть не в четыре, а в три раза быстрее, то вы победили. И мы начинаем работать над созданием конных армий. Если же нет, то вас расстреляют.

– Но… – опешил генерал.

– Это несправедливо! – заметил Драгомиров.

– Предлагаете расстрелять его сразу? – с наигранным удивлением поинтересовался Император.

– Но почему?!

– Потому что он, будучи генералом, не знает фундаментальных основ логистики, которые постигаются на уровне обер-офицерских должностей или даже в училище. Суть в том, что отряд идет со скоростью не самого быстрого, а самого медленного компонента. А что в полку, что в дивизии самый медленный компонент – обоз. А точнее, груженая повозка. И двигаться она может только шагом. Что в обозе пехотной дивизии, что в кавалерийской. Из-за чего стратегическая мобильность пехоты и кавалерии одинакова. Как минимум.

– Но… – попытался возразить Драгомиров. Однако осекся и кивнул. – Да, все так выходит.

– И это если мы не учитываем тот факт, – продолжил Император, – что обоз кавалерии заметно больше, чем у пехоты, в силу того, что и лошадей там существенно больше. Или вы предполагаете, что тысячи скученных лошадей можно продержать на подножном корму?[11] Серьезно? Вот. Я тоже думаю, что это плохая идея. Поэтому и выходит, что обоз больше. И эти уловки сути дела не меняют. В штате он или нет – все одно дорога забита повозками. Что влечет за собой определенные маршевые осложнения. Да, соглашусь, кавалерия имеет большую мобильность. Но – тактическую, на поле боя, быстро перебегая на три-четыре километра с одного фланга на другой. Нужно ли это в наши дни в линейном бою? Сомневаюсь…

По сути, Император предлагал оставить несколько гвардейских кавалерийских полков, уменьшив их штат и превратив в своего рода спецназ. Остальную же кавалерию в целом распустить, оставив лишь в виде малых отрядов. Вверив в их задачи боевое охранение, разведывательные разъезды, патрулирование коммуникаций, пограничный контроль и так далее. То есть все, где была действительно нужна повышенная тактическая мобильность.

Этот удар по кавалерии был важен еще и для того, чтобы окончательно закрепить за Императором репутацию дуболома и чудака. Ведь в Европе от кавалерии не собирались отказываться. Более того – делали на нее немалые ставки. Прежде всего во Франции и Австро-Венгрии, Германия же и Великобритания этому тренду не противоречили, просто не имея возможности развернуть кавалерийские части в нужном количестве.

– Молодой Император чудит!

Вот под этим тезисом и прошла оценка его армейских преобразований. Сказывалась и инерция мышления, и повальное увлечение кокаином, который вызывал необоснованный оптимизм вкупе с трудностью критического восприятия информации.

Немало помогала и отвратительная в военном плане репутация России. Сказалось и поражение в Крымскую войну, когда вся мощь Империи не смогла совладать с небольшим экспедиционным корпусом. И Русско-турецкая война 1877–1878 годов «подсобила», в ходе которой Россия с великим трудом разбила османов, которых вторую половину XVIII века и первую половину XIX века била легко и непринужденно. Да, до положения откровенно туземной державы Россия еще не скатилась, и с ее военной мощью пока еще считались. Однако все эти преобразования воспринимались скептически, с усмешкой. Но тем и лучше…

Глава 5

1890 год, 21 апреля. Париж

Наполеон Шарль ехал в карете для выступления в парламенте. Наконец-то республиканцы решились устроить открытые слушания. С ним были его дочери. Довольные и цветущие. Особенно Эжени, которой перспектива стать Императрицей просто вскружила голову. Учтя недостатки первой встречи, она училась и брала уроки. Ей не хотелось вновь ударить в грязь лицом. Да и ее старшая сестренка порвала со своим итальянским генералом, планируя более выгодно и интересно выйти замуж. Как-никак сестра русской Императрицы.

– Vive la République!

Вдруг раздался громкий голос где-то сбоку. Наполеон Шарль повернул голову и увидел незнакомого молодого человека с кофром в руке. Время вдруг растянулось и стало каким-то вязким. Шаг. Еще шаг. Еще. Вот он начал отводить кофр назад, замахиваясь. Вот – бросил. А в голове у Наполеона Шарля не было никаких мыслей. Пусто до обидного. И он как завороженный наблюдал за полетом этого предмета.

Удар. Стекло каретной дверцы не выдержало и начало разлетаться, пропуская внутрь кофр. А тот уже начало вздувать. Мгновение. Вспышка. И все…

Гибель Наполеона Шарля Бонапарта и его дочерей стала шоком для Парижа… да и для всей Франции. Ведь вопрос «дочери св. Мартина» продолжал муссироваться и обсуждаться, достигнув к апрелю уже даже деревень. И как идею, так и кандидатуру поддерживали в целом большинство французов. Проблемы были лишь в деталях и статусе. Монархисты выступали за предоставление Эжени статуса и положения официальной монаршей особы Франции с соответствующими почестями и так далее. Республиканцы стремились этот аспект всячески ужать. Из-за чего дело тянулось без всякого продвижения.

А тут такой финал.

Грустно, обидно и неловко.

Хуже того, гибель Наполеона Шарля с дочерьми стала последней каплей в нарастающем кризисе правительства Буланже, которое хоть и трещало по швам, но пока еще держалось. Теперь же генерал Буланже официально подал в отставку, объявив республиканский блок парламента «предателями и продажными мерзавцами». А вместе с ним аналогичный поступок совершил и весь его кабинет. Резко? Может быть. Но поводы для того были.

Например, взявшись за Панамское дело, Буланже надеялся на гарантированный и значимый успех по борьбе с коррупцией и хищениями. Однако надежды не оправдались – он столкнулся с удивительно мощным противодействием. На судей оказывалось давление, толковые прокуроры внезапно брали самоотвод или заболевали, а вот адвокаты всегда выступали наилучшие. Что привело к спуску на тормозах всего расследования и дискредитации правительства Франции. Ведь республиканский блок парламента самым активным образом поддерживал это противодействие, стремясь всячески выставить Буланже и его людей дураками и непрофессионалами. Дошло до того, что на стороне подозреваемых выступил сам президент, заявив, будто бы Буланже занимается травлей честных предпринимателей…

Гибель Наполеона Шарля с дочерьми и добровольная подача в отставку правительства Буланже сами по себе были чрезвычайным скандалом. А тут еще и Николай Александрович подсобил – оперативно опубликовав в газете Le Figaro статью от имени Сузы-Музы из Лаперузы.

Общий посыл прост – французы опять увлеклись и банальное воровство вновь отчаянно прикрывают высокими идеалами. Суза-Муза в развернутой форме давал советы, указывая на то, что тех, кто проходил по Панамскому делу, можно теперь и отпустить. Ведь взять с них больше нечего, так как все деньги из них выдоили судьи, адвокаты, прокуроры и высокопоставленные защитники. Среди прочего Суза-Муза интересовался расценками, дескать, мухлюют мерзавцы. Каждому свою цену назначают. А это несправедливо. И что нужно давать объявления в газетах с указанием стоимости услуг. Его, в частности, очень интересовал ценник на «правильное» выступление президента.

Не обошел стороной Николай и гибель Наполеона Шарля и его дочерей. Едко поинтересовавшись, кому было выгодно затягивание? Народу Франции или, может быть, Германии да Австро-Венгрии, для которых союз Парижа и Санкт-Петербурга крайне невыгоден. Это что же выходило? Республиканское большинство парламента действовало в интересах Германии? Почему? Неужели немцы их купили? То есть радикальные республиканцы «обслужили германский столик» по полной программе. Хоть чаевые оставляй.

Эта статья довела скандал до критического кипения. Из-за нее президент Карно был вынужден подать в отставку и в тот же день покинуть страну. Начался новый виток борьбы за власть во Франции. И теперь уже генерал Буланже выступал главным кандидатом в президенты, не имея среди республиканцев никаких достойных конкурентов. А потом встряска ждала и парламент…

По странному стечению обстоятельств в день отставки Карно на прием Императора прибыла мадемуазель Панина. Та самая, что пыталась навязать ему свое общение в Москве.

– Ваше Императорское Величество, – произнесла она, чуть поклонившись.

– Софья Владимировна, – несколько растянуто и задумчиво произнес наш герой.

– Не ожидали, что я решусь?

– Да, не ожидал, – кивнул Николай Александрович, разглядывая эту женщину. С одной стороны, строгая одежда скрадывала всю ее красоту, если она под одеждой и имелась. С другой – пылающий взор привлекал, притягивал и дразнил.

Немного помедлив, Император распорядился принести чая и чего-нибудь сладкого. А потом взял у нее папку и начал пролистывать ее проект. Попутно задавая вопросы. Ничего особенного она не предложила. Ввести налог, на который покупать еду и раздавать ее бесплатно голодающим. Просто и изящно – как веслом по лицу. В общем, выглядело все это достаточно благоразумно и даже благородно, но Императора не устроило совершенно.

– Но почему?! – воскликнула, удивившись, Софья Владимировна.

– Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день, научи его ловить рыбу, и он будет сыт всегда. Не слышали такую притчу?

– Нет, – честно ответила она. Да и откуда ей было знать китайский фольклор.

– Нельзя брать и просто так раздавать еду. Это не решит проблему, а только ее усугубит.

– Усугубит? Но как?

– Очень просто. Если ты что-то бесплатно даешь человеку один раз – это воспринимается с благодарностью. Два раза – с равнодушием. Три раза – как обязанность. И упаси тебя бог на четвертый раз этого не дать или попросить взамен денег. О! Станешь вором и мерзавцем! Ибо ты уже должен ему это.

– Не соглашусь, – нахмурившись и поджав губки, произнесла Софья Владимировна. – Вы слишком плохо думаете о людях.

– Я о них еще слишком хорошо сужу. Вы, Софья Владимировна, просто не читали отчетов о том, что творили крестьяне во время бунтов. Даже с теми, кто пытался им помочь. Вы, ежели почитаете, так и вообще в людей верить перестанете. Или начнете на каждом углу рассказывать всякое. Хм. Кто людям помогает, тот тратит время зря. Хорошими делами прославиться нельзя. Ну или как-то так. Да-с. Но не нужно думать, что это какая-то особенность России. Нет. Такой же эффект наблюдался и во времена французской революции, да и вообще – всюду. Люди неблагодарны в основной своей массе. Случаются исключения, но редко и выборочно.

– Вы говорите страшные вещи…

– Обычные. Я бы даже сказал, самые заурядные. Впрочем, давайте вернемся к делу. Да, ваш план оказался совершенно никуда не годным. Но не отчаивайтесь. Давайте придумаем новый. Наброски, во всяком случае. А вы его уже развернете и проработаете. Согласны?

– Разумеется, – твердо произнесла Софья Владимировна.

Начали. Император накидывал идеи. Девушка их фиксировала. Что-то предлагала сама, что-то они сообща отбраковывали. Однако в целом за несколько часов удалось получить довольно любопытный список мер и решений.

Начали с главного – с денег. Николай Александрович предложил учредить Императорский фонд взаимопомощи, в который агрегировать все поступающие средства. И от пожертвований, и от ряда тематических лотерей, и от благотворительных публичных мероприятий, и от бюджетов как собственно имперского, так и региональных.

На вырученные средства фонд должен был развернуть по стране сеть продовольственных складов, куда скупать продовольствие по самым выгодным и благодатным ценам. Освобождения от налогов не было, чтобы не создавать путаницы, а вот таможенные пошлины фонд мог не платить при покупке продовольствия.

Бесплатно раздавать Император ничего не планировал. Цель заключалась в том, чтобы дать голодающим людям помочь себе самим. Для чего по каждой губернии должен был иметься план на ближайшие пять лет разного рода общественных работ: сооружение дорог местного значения, небольших мостов, лесопосадок и прочего. То есть труд должен быть общественно значимым и полезным в целом, но не требующим большой квалификации.

Голод в условиях Российской империи проходил всегда по одному и тому же сценарию. Где-то к маю-июню становилось ясно – не задался год. В ноябре-декабре потихоньку начинался голодный период, который достигал пика к концу весны – началу лета следующего года. То есть, если не тупить, можно было вполне оперативно маневрировать продовольствием, давая людям своим трудом спасти свое положение. А заодно и инфраструктуру территории немного улучшить.

Кроме того, силами фонда планировалось развернуть сеть МТС – машинно-тракторных станций. Конечно, тракторов в современном понимании этого слова еще не было, как и дизельных двигателей. Зато имелись паровые трактора в самых различных вариантах и конфигурациях. И если в России их можно было перечесть по пальцам, то в Великобритании, Франции и США они являлись ходовым товаром. И не только они. Например, уже целых шесть компаний производили зерноуборочные комбайны. Да, тягаемые тракторами, как прицеп. Но все же. Упряжная же сельскохозяйственная техника так и вообще выпускалась и применялась массово широкой номенклатурой. Но где-то там, за пределами России. А значит что? Правильно. Это нужно было как-то исправлять.

МТС не требовали сразу много квалифицированных рабочих. Их вполне можно было внедрять по мере подготовки людей и закупки техники. Да, в России это добро практически не производилось. Ну и что? Поначалу можно и морем возить. А потом, когда контракты станут крупными, развернуть заводы уже непосредственно в России. Ведь покупал их не мелкий частник, а большой фонд с очень серьезными финансовыми ресурсами…

И таких мер Император «накидал» массу. Например, предложил организовывать поливальные команды на базе пожарных, с помпами. Сооружать пруды для кустарного рыбоводства и накопления поливочной воды во всякого рода оврагах и неудобьях. И так далее. Идей он вывалил на свою собеседницу прорву. А вот уже Софья Владимировна их и должна была обмозговать, причесать и «упаковать» в единый проект с «дорожной картой» по развертыванию.

Наконец Панина ушла. С совершенно диким, горящим взглядом и какой-то одержимостью во внешнем виде. Чуть растрепанная, что позволяло слугам делать далекоидущие выводы. Дескать, они там, в кабинете, не только чаем баловались. Но тем и лучше. Любовнице Императора меньше препятствий творить станут…

А вот Софья Владимировна этим слухам была совсем не рада. Ведь она хотела доказать совсем другое. Впрочем, особого значения этой болтовне не придавала, погрузившись в дела. Само собой, подключив к порученному ей делу всех, кого смогла. А связи она имела масштабные. Даже деда признали «исцелившимся». Ведь куш того стоил – Император посулил ей встать во главе фонда и «рулить» всем процессом. Почти министерская должность! Для женщины! Невероятно! Невиданно! Невозможно!

«Внезапно» всплыла и тетя Софьи – Ольга Викторовна Левашова. Совершенно удивительная женщина. Современники были убеждены: если бы женщина могла занимать министерский пост – она бы его и заняла. Любой. Какой бы ни дали. И справилась бы ничуть не хуже других. Так вот, эта деятельная особа не только «нарисовалась», но и стала слишком энергично лезть в дела племянницы, оттирая ту на обочину. Пришлось вмешаться Императору и «нарезать» Ольге Викторовне свой фронт работ – по подготовке к внедрению всеобщего обязательного начального образования. Дел по этому направлению было так много, что очень скоро Левашова отстала от племянницы, погрузившись с головой в выделенное ей болотце.

Разумеется, ни о какой романтике между Паниной и Николаем Александровичем и речи не шло. Чисто деловые отношения. И чем дальше, тем больше. Хотя Софью Владимировну еще долго недоброжелатели за глаза величали «царской шлюхой». Что делу, впрочем, никак не вредило. Особенно в свете того, что к этим двум дамам, как мотыльки к лампам, начали стекаться женщины со всего мира, желающие вырваться из привычного патриархального общества и добиться чего-то большего. А еще им стали поступать деньги. Много денег. Очень много денег. И опять-таки не только из России. Потому что женщины обеспеченных семей им в целом симпатизировали, стараясь поддержать в меру своих возможностей. Или билет лотерейный купить, или так рублей сколько-то пожертвовать, или еще что. А Император был и не против. Главное ведь что? Правильно. Чтобы дело делалось. И желательно за чужой счет…

Глава 6

1890 год, 12 июня. Санкт-Петербург

Санкт-Петербург блистал!

По кулуарам Старого Света ходили слухи о том, что русский монарх совсем умом повредился и обсуждает с туземными правителями какие-то матримониальные планы. Дразнит? Может быть. Но с такими вещами не шутят. А тут раз – и внезапно оказалось, что Николай II Александрович все эти странные дипломатические дела вел с полной серьезностью.

Итак, Санкт-Петербург блистал! Почему? Что же случилось? Это Его Императорское Величество устроил разом несколько августейших помолвок и свадеб. Да таких, после которых злые языки в Европе именовали нашего героя не иначе как «туземный вождь».

Собственно, свадьба была только одна – между сыном канцлера России великим князем Александром Михайловичем, известным как Сандро, и дочерью короля Сиама Рамы V. Так-то ее звали Voralaksanavadi, но в православии стали величать Василисой Романовной.

А вот помолвки было три. Наиболее значимой стала помолвка брата Императора великого князя Михаила Александровича и представительницы правящей семьи Гавайского королевства – Виктории Каюлани, ставшей в православии тоже Викторией, только Константиновной. Что стало возможно только благодаря принятию нового закона, устанавливающего строгий порядок наследования и дарующий ей титул наследной принцессы. Свадьбу назначили на 1892 год.

Далее шли еще два сына канцлера – Сергей и Алексей. Первый обручился с дочерью негуса Абиссинии Менелика II – Заудиту, принявшей имя Зинаида Александровна. Второй – с Nour al-Salthaneh, дочерью шаха Персии Мозафереддина. Эта девица стала в православии Софьей Максимовной. Свадьбы назначили соответственно на 1894 и 1896 год.

Разумеется, ради этой свадьбы и помолвок Император собрал и небольшую конференцию из этих стран, где в торжественной обстановке подписал с ними очень интересный документ. Прежде всего – это оборонительный военный договор, согласно которому Российская империя гарантировала независимость и территориальную целостность и Гавайев, и Сиама, и Абиссинии, и Персии. России этот шаг был выгоден постольку-поскольку. Если гарантия независимости Сиама выглядела вполне разумным компромиссом, разрешающим противоречия Великобритании и Франции в регионе, то по остальным странам такая гарантия выглядела откровенным вызовом. На Гавайи претендовали США, на Персию – Великобритания и в какой-то мере дряхлеющая Османская империя, на Абиссинию – Италия.

США даже не стали никак реагировать. Вообще. Словно ничего не случилось. Ведь их бизнес с островов никто не выгонял. А перспектива их захвата выглядела весьма призрачной и туманной. Нет и нет. Дружба с Россией была важнее, особенно в свете целой россыпи интересных контрактов.

Великобритания напряглась. Но возразить по существу не смогла. Династический брак, а точнее, обручение? Да. Формально все чин по чину. Более того, это даже посчитали в чем-то изящным ходом. Ведь единственным пропорциональным ответом был встречный брак кого-то из членов королевского дома Великобритании на персидской принцессе. А на это Туманный Альбион пока пойти не мог. Ведь именно там в те дни потихоньку вызревал зародыш той идеологии, которая впоследствии выльется в нацизм и разнообразные теории расовой неполноценности. В общем, Великобритании шаг Николая Александровича пришелся не по душе. Да, ход сделан, и шар оказался на их стороне, но что с ним делать, они пока не придумали.

А вот с Италией чуть не поругались. Ведь сестра Николая Александровича Ксения все еще гостила в Риме у Умберто I, в статусе невесты его сына – Виктора Эммануила. С Абиссинией у Италии был подписан так называемый Уччальский договор, по которому, в силу дипломатической уловки, она стала считаться протекторатом Италии. Формально это было не так, потому что текст договора, составленный на двух языках, имел довольно критическое отличие. То есть Абиссиния подписала один договор, а Италия другой, и, по сути, он юридической силы не имел. Но когда и кого это останавливало? Тем более что Умберто I был человеком достаточно ригидным и сложным.

Дипломатическая переписка между Италией и Россией шла месяцев шесть. Николай Александрович и его дипломаты готовили почву. Однако все равно Умберто психанул и чуть все не испортил. Но воздержался от резких шагов. С трудом. Почти чудом. Прежде всего потому, что его самого пригласили в Санкт-Петербург на торжества. А вместе с ним и спешно избранного нового президента Франции – бывшего генерала Буланже. Там-то в рабочей обстановке Николай и склонил Умберто к компромиссному сценарию. Самым что ни на есть банальным способом. Подкупом.

– Что вам с той Абиссинии? – в который раз вопрошал Император.

– А вам?

– Для меня это вопрос чести. Маленький островок древнего православия, который устоял в океане магометан. А вам он что даст? Они же нищие. Да и сырьем для итальянской промышленности не разжиться. Пустыня.

– Но уступить ее – урон чести уже для меня!

– А разве идет речь об уступке? – удивился наш герой. – Есть Уччальский договор. Совершенно очевидно, что он составлен достаточно некомпетентным человеком, который подставил своей дуростью Ваше Величество. Вы же не хуже меня знаете, что Менелик подписывал один договор, а ваш премьер-министр – другой. То есть формально договор не имеет юридической силы. И виновен в этом балбес Пьетро Антонелли. И очень большой вопрос – сделал ли он это в силу собственного скудоумия или пытался целенаправленно вас и всю Италию выставить дураками.

– И что это меняет? – раздраженно буркнул Умберто.

– Все, мой друг. Все! – улыбнулся Николай Александрович. – Я предлагаю Пьетро отдать под суд. А вам войти в организованный Россией оборонительный союз.

– Зачем это делать Италии?

– Мой друг. Вам была нужна Абиссиния для свободной и выгодной торговли? Пожалуйста. Не проблема. Вы еще не знаете, но через три дня состоится подписание договора о создании экономического союза между Россией, Гавайями, Сиамом, Персией и Абиссинией. Он будет стоять на четырех столпах: свободе движения товаров, лиц, услуг и капиталов без всяких таможенных ограничений. Само собой, в этот экономический союз можно войти только после заключения оборонительного пакта.

– Мне нужно подумать, – после долгой паузы ответил Умберто.

– Тройственный союз и его протоколы ни для кого не секрет, – с улыбкой добавил Николай. – Я знаю, что вы не можете входить в союзы, направленные против Германии или Австро-Венгрии. Однако я вам это и не предлагаю. Ведь речь идет о гарантии безопасности небольших туземных государств, в которых итальянцы смогут торговать без всяких таможенных пошлин. Разве это уступка? Вы хотели Абиссинию? А получаете еще и Персию с Сиамом да Гавайями. Неплохо?

– Мы получаем. Не я.

– Промышленность Италии и России пока еще слишком слаба. Нам не проглотить столь значительный кусок поодиночке. Уверен, что сообща это сделать будет намного легче. А там, может быть, и другое блюдо подадут. Более интересное. На восточных берегах Адриатики. В конце концов, в Европе у нас намного больше интересов, чем противоречий.

Умберто задумчиво посмотрел на Николая, хмыкнул и потянулся к сигаре. В конце концов, этот союз был действительно выходом из намечавшегося кризиса. Конечно, Умберто пока еще связывала по рукам и ногам «буква» Тройственного союза. Но наш герой еще в ходе дипломатической переписки смог донести до итальянца ту идею, что Бисмарк его попросту надурил. И Италии конфликтовать с Францией нет никакого смысла. Более того, это выгодно только Германии и Австро-Венгрии. Да, кое-какие спорные территории между Францией и Италией существуют. Но их немного, и в конечном счете это можно урегулировать дипломатически.

А вот то, как Австро-Венгрия ущемила Италию, терпеть никак не можно. Не сейчас. Потом. Когда и Россия, и Италия, и Франция будут готовы к серьезной войне «за место под солнцем». Николай Александрович без всякого стеснения отдавал Умберто едва ли не треть современной Италии, бесхитростно отрезая ее от Австро-Венгрии. И это была не пустынная Абиссиния. Это были плодородные и благодатные земли, некогда входившие в Римские провинции – Далмация, Паннония и Норик… по Дунай. Жирно, вкусно, обильно? Умберто пока еще никто таких предложений не делал, да еще и с готовностью зафиксировать их на бумаге. Но пока рано. Пока Италия была связана условностями Тройственного союза, который прямо запрещал его участникам вступать в какие-либо коалиции, направленные против Германии или Австро-Венгрии.

Французский президент прибыл тоже не просто так. А с предложением оборонительного союза. Только не того, какой желал Император, а в сильно урезанном формате. По сути, он был локализован только против Германии и действовал только в Европе.

Почему так? Потому что Буланже спешил. Он опасался, что в сложившейся в Париже нестабильной обстановке ему и этот формат не дадут подписать и ратифицировать. В этом деле главное – зацепиться хоть за что-то. А дальше можно и подписать дополнительные протоколы, расширяющие действие союза.

Он даже гарантии целостности и независимости Сиаму дать не смог из-за того, что в парламенте шли распри на эту тему. Так как во Французском Индокитае имело место достаточно напряженное положение и пограничные споры. Поэтому никаких гарантий Буланже просто не мог дать. Сам не понимал, как все повернется. Да, взятие Сиама под крылышко России могло серьезно облегчить решение этого вопроса. Но не сейчас. В некотором будущем и после новых выборов в парламент, который прогнозировали более перспективным и благоприятным для генерала. В текущий момент республиканское большинство едва ли не саботировало работу правительства, испуганное кардинальным усилением монархистов…

Глава 7

1890 год, 18 июля. Киев. Окрестности

Раннее утро. Лучи солнца только-только стали выглядывать из-за горизонта, прорывая серую хмарь. Было прохладно, свежо и хорошо. А все вокруг полнилось звуками насыщенной жизни. Пели птицы, стрекотали насекомые, легкий ветерок шевелил траву и листву, создавая приятный фон.

Командир отдельного отряда лейб-конвоя Петр Иванов аккуратно поднял бинокль и посмотрел на особнячок, утопающий во фруктовом саду. Красиво и удобно. Со стороны листва многое скрывала. Но они уже три дня к нему присматривались и успели выявить всех его обитателей.

Еврейская диаспора начала отрабатывать свое прикрытие и смогла дать наводки на очередную ячейку борцов за очередное «светлое будущее». Так-то сами вязать их не стали. Опасное дело. Психи ж. Причем буйные и вооруженные. Но кому надо сообщили. И вот теперь специальный отряд, выделенный из лейб-конвоя, работал над разрешением этой проблемы.

Николай Александрович не был бойцом спецназа, опытным телохранителем и так далее. Культуры и большого опыта таких операций пока еще не существовало. Поэтому лейб-конвой развивался в этом плане сам, методом проб и ошибок с активным корпусом тренировок, моделирования и игр, позволяющих прогнать ситуацию в разных сценариях. Обычно. Сейчас же их ожидал первый боевой штурм. Но ни Петр Иванов, ни его люди не нервничали. Наоборот. Душевный подъем. Наконец-то!

– Тимур, начали, – тихо произнес командир отряда.

– Слушаюсь, – так же тихо ответил лежащий рядом в укрытии мужчина и, пригнувшись, побежал куда-то в сторону. Он должен был вывести восемь звеньев егерей на позиции, позволяющие перекрыть весь периметр.

Звено было стандартное. Командир с биноклем и револьвером. Стрелок с винтовкой специальной выделки и оптическим прицелом. И боец поддержки с lever-action карабином.

Минут пятнадцать звенья занимали заранее выбранные позиции. После чего по цепочке передали условный сигнал. Приняв доклад, Петр Иванов кивнул и распорядился начинать штурм. Три группы по семь человек к тому моменту тоже заняли свои позиции. И, получив «отмашку», двинулись вперед без всякого промедления.

Эти штурмовые группы были совершенно необычным явлением для эпохи. Прежде всего туда отбирали людей крепких и сильных, так как предполагался ближний контакт, где масса всегда имела значение. Их особым образом тренировали на специально построенном под Санкт-Петербургом полигоне. Всего полгода, конечно. Но даже это, учитывая некий начальный уровень, было ценно и значимо. А потом еще и снаряжали очень интересным образом.

Каждый член штурмовой группы нес броню, состоящую из классической кованой кирасы и шлема. Выбор в пользу кирасы был сделан не сразу. После некоторых опытов остановились на ней из-за того, что она позволяла лучше распределить вес, через жесткую юбку отводя его на бедра. Что, в свою очередь, позволяло сделать ее толще и прочнее. Вкупе со сталью Гадфильда это давало очень неплохую защиту[12]. Конечно, от винтовочной пули в упор кираса не спасала, но от револьвера защищала уверенно. Да и винтовочный «подарок» ослабляла очень сильно. Работы по укреплению кирасы продолжались, благо что ее таскать на себе не требовалось сутками, ибо надевалась только перед штурмовкой. Из-за чего можно было сделать ее довольно тяжелой. А отсутствие необходимости в массовости позволяло играть с очень сложными в обработке материалами и решениями. Так, например, шли эксперименты с частыми ребрами жесткости, или «гусиной грудью». Делали. Обстреливали. Пробовали. Пытались что-то придумать с керамическими плитками. Но здесь и сейчас кирасы были установленного, простого образца. Пока, во всяком случае.

Шлем был глубокий, полусферический, с гребнем жесткости, выступающим козырьком, жесткими наушами и с трехчастным подвижным назатыльником. То есть представлял собой этакую разновидность бургиньота. Можно было бы и обычную полусферическую каску им дать. Но зачем? Такие отряды имели высокий шанс ближнего боя с вероятностью поражения холодным оружием. Поэтому такой шлем, также выполненный из стали Гадфильда, зашел отлично, давая хороший обзор, не мешая дыханию и обеспечивая максимально возможную защиту.

Обсуждался вопрос о наплечниках из-за значимого шанса ударов с верхней полусферы. Все-таки помещения нужно штурмовать, а там всякое бывает. Но пока рабочие группы не пришли к какому-то однозначному выводу по этому вопросу. Так что их в комплекте снаряжения не было. А вот плотно стеганная куртка под кирасой имелась с длинными рукавами, подолом до середины бедра и стоячим воротником.

Кроме весьма выдающегося защитного снаряжения каждая штурмовая группа была и вооружена представительно. Кроме парных револьверов S&W под патрон.40–40 WCF в ковбойских кобурах каждый член команды имел специализацию. Командир шел с тяжелой винтовкой под крупнокалиберный патрон. Еще три стрелка имели карабины под револьверный.40–40 WCF. Еще двое – магазинные дробовики[13]. Само собой – все скорострельные lever-action. А седьмой был минером и нес несколько зарядов динамитных шашек со средствами для их инициации. Ну и кинжалы – они были у всех.

Дополнительным нюансом было еще и то, что Император с первых шагов стал формировать имидж подразделения. Так, чтобы их узнавали по одному виду. Поэтому шлем и кирасу чернили. А ткань в снаряжении использовали только ярко-красную, алую. Благо что маскироваться им не требовалось при штурме помещений и таких вот объектов.

И вот такие перекачанные группы «пестрых ребят» атаковали поместье с трех разных сторон. Короткий рывок в тишине. Лишь топот и тяжелое дыхание. Никаких криков. Никакого лишнего шума.

– Эй! Вы кто! – крикнул сонный голос, когда одна из штурмовых групп оказалась практически у ворот. – Эй! – вновь воскликнул этот человек.

Бабахнул выстрел. Звякнула кираса, легко принимая «подарок». Ответил карабин. И понеслось. Часто затявкали карабины. Время от времени ухали дробовики. Еще реже гулко била винтовка. А фоном разноголосицей «болтали» револьверы разных моделей.

Но продолжалось это недолго. Минуты за три все и закончилось. Осталось лишь два очага сопротивления. Один на чердаке, где анархист забрался на крышу и привалил люк чем-то тяжелым. Второй – в подвале. Но там уже снизу чем-то подперли, может, и бревном.

Минута. И из чердачного окна вылетела веревка. Спустя несколько мгновений оттуда полез какой-то мужчина в одном исподнем с револьвером в руке.

Бам! Отработала винтовка егеря. И на белой тряпке тельной рубахи этого разбойничка расплылось красное пятно. А он сам, вскрикнул, разжал руки и кулем сверзился на землю.

Почти сразу после этого прозвучал взрыв, вскрывающий проход на чердак. Еще несколько выстрелов короткой перестрелки. Потом, чуть погодя, ухнул взрыв где-то в глубине дома. Видимо, подвал вскрывали. Короткая, довольно ожесточенная перестрелка. И еще один взрыв – это бойцы, напоровшись на ожесточенную стрельбу засевших в подвале анархистов, подкинули им шашку динамита. Которая и поставила точку в их судьбе. Раз, и все.

Поместье было зачищено. Трое раненых, полевым допросом которых и занялись. Остальные убиты. Среди штурмовиков только у одного зацепили ногу, когда в подвал пытались ворваться. А так… тихо и спокойно.

Это не было первой операцией. Это не было последней операцией. Потому что Император очень сильно нервничал из-за покушений и старался расширить поле своей безопасности. Все-таки спать в бронированной коробке – не то, к чему он стремился.

Очень сильно помогала еврейская община, пытавшаяся оправдаться за два покушения и подтвердить правильность выбора Николая Александровича. Многое они не знали. Но это и не требовалось. Раввины аккумулировали сведения и слухи о странных ребятах, которые достаточно быстро оказывались где надо. И оперативная группа лейб-конвоя выезжала по указанному адресу, чтобы порешать вопрос по-нашему, по-джедайски. Но это был не единственный источник информации…

К началу 1890 года работа нового правительства более-менее стабилизировалась и нормализовалась, сняв с Императора необходимость в большом объеме ежедневной текучки. Да и парламент в этом немало помогал. Текучка, разумеется, никуда не ушла. Но трансформировалась в куда более интересную аналитическую работу, которую, впрочем, при желании всегда можно было делегировать подходящим людям. Благо что он старательно подбирал помощников из числа «голодных», то есть придерживался тренда Петра Великого, привлекая не избалованных большими чинами, деньгами и другими подарками судьбы.

Само собой, всех подряд он не приближал. А за теми, кому оказал доверие, приглядывал, дабы голова не закружилась или моча в черепную коробку от радости не ударила. Он давал людям шанс, но только один. Из-за чего за очень недолгое время отфильтровал уже приличное количество деятельных и вполне адекватных «волчат» из огромной волны желающих. Что радикально подняло продуктивность его административных функций и дало возможность задействовать новые, неведомые и непривычные для эпохи механизмы.

Например, Николай Александрович учредил Императорское общество библиофилов, неофициально называемое «читальной избой», куда стекались все более-менее значимые газеты и журналы со всей планеты. Прежде всего, конечно, Европы и США, но и из остальных государств выписывали. Там эта периодика прочитывалась, анализировалась и аккумулировалась в адаптивном виде. То есть создавались картотеки событий, организаций и персоналий плюс накапливались важные факты для разного рода обобщений. Потом, на основании полученной первичной обработки, формировались разного рода отчеты и справки. Заводили дела на наиболее интересных персон и любопытные организации, сбор сведений по которым переходил из пассивного в активный. Например, через дипломатические миссии. Ну и финалом были сложные аналитические отчеты, которые считались небольшим отделом с активным применением механических арифмометров. Однако уже шли переговоры с Германом Холеритом о приобретении большого количества его табуляторов, способных проводить расчеты данных, загружаемых перфокартами. Но это пока была некая перспектива.

Сейчас же «читальная изба», для которой потихоньку строился масштабный комплекс в пригороде столицы, активно читала и стала выдавать массу полезной информации. В том числе выявляя персоналии, которые могли иметь связи с разными деструктивными элементами.

В дополнение к «читальной избе» Император реформировал Академию наук. У нее тоже потихоньку разворачивался такой же аналитический центр, который работал уже с книгами и научными статьями. А новая волна членов-корреспондентов начала ездить по всему свету и искать книги. Закупать ознакомительные экземпляры и вывозить в этот аналитический центр. Более того, за счет казны во все крупные вузы Европы и США были отправлены люди, которым надлежало присматриваться к контингенту и библиотекам.

Важным трендом в рамках этой академической реформы стало активное привлечение иностранных авторов по любым научным тематикам. Император начал издавать за счет казны целый корпус серьезных журналов по математике, физике, ихтиологии и так далее. Всего – семьдесят два. Куда привлекал печататься любых более-менее толковых ученых как в России, так и за ее пределами. Выплачивая вполне ощутимые гонорары. А потом распространял журналы по четырем каналам. Прежде всего бесплатно передавал во все вузы Российской империи. Вторым каналом распространения стали поощрения, в рамках которых учащихся вузов, училищ и гимназий за хорошую учебу награждали подпиской по интересному им журналу. Два других канала были банальны – обычная подписка и розничная продажа.

Зачем Император это делал? Почему такой акцент на иностранных ученых? Потому что он не испытывал никаких иллюзий псевдопатриотического толка. То есть прекрасно понимал, что какие бы отечественные ученые ни были замечательные, их мало, очень мало. И противопоставлять их остальной массе – глупо, ибо это верный провал. Тем более что отечественное образование традиционно было очень слабым и не могло обеспечить стране надлежащий объем и уровень квалифицированного персонала. Никогда не могло. Ни при монархии, ни при Союзе, ни потом. Всегда одни и те же проблемы. А значит что? Правильно. Если ты не можешь сопротивляться трендам, то их нужно возглавлять. Чем Император и занялся. Ведь все эти научные журналы выпускались строго на русском языке, и гонорары платили меньше, если статью требовалось переводить…

Такой подход вкупе с «читальной избой» позволял иметь не только актуальный прейскурант всех текущих изобретений и исследований, что велись во всем мире, но и ученых. Кто чем занимался и что за человек, какие трудности испытывает и так далее.

Императорское патентное бюро лишь завершало это аналитическое трио. Николай Александрович реформировал имеющуюся систему патентов, приведя их в относительно современный для его понимания вид. Что позволяло ученым зарабатывать на своих исследованиях. Но в зоне действия этого бюро… то есть в России. Плюс своя «читальня», занимавшаяся тем, что лазила по патентным бюро Европы и США, собирая и агрегируя оттуда всякого рода сведения.

Все эти направления только-только делали свои первые шаги. Но уже сейчас стали приносить пользу, так как информация полилась в Россию рекой. Большой такой, полноводной.

Немного особняком стоял еще один проект. По стране ездила сотня уполномоченных Императора и выискивала среди населения подданных с какими-либо интересными способностями и особенностями. Пусть даже и больных, как по мнению местных, но болезнями весьма пригодными к делу. Например, у человека нарушение зрения. Он очень плохо видит вблизи от рождения, но вдаль – как орел. Живется ему погано, особенно если он из простых. Но как же его пропустить? Ведь человек с таким зрением будет бесценным подарком на дальномерах боевых кораблей.

И так далее. Хорошо и быстро считает в уме? Нечего ему землю пахать. Слух имеет уникальный? Зачем ему быть пастухом? Кое-кого Император, конечно, разворачивал, весьма скептически относясь к магам и прочей чертовщине. Очковтиратели ему были не по душе. Но в целом старался найти применение всем необычным людям.

Вот за изучением очередного доклада уполномоченного, блуждавшего по берегам Лены, его и застал доклад.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно постучавшись, вошел секретарь.

– Что-то случилось?

– Срочные новости из Константинополя.

– Докладывай.

– Поместный собор, созванный Вселенским патриархом, принял ваше предложение. После чего султан велел взять патриарха под стражу и арестовать имущество патриархата.

– Ох! – только и выдохнул Император, впечатленный этим неожиданным поворотом. Все-таки аналитические ведомства еще слишком слабо работали. Первые шаги, как-никак.

На первый взгляд, наш герой сделал Вселенскому патриарху довольно спорное предложение. Кроме Московского Кремля, патриархат не мог владеть никакой землей или недвижимостью. А все церкви и монастыри оставались в собственности империи, передаваясь всего лишь в эксплуатацию. Земля и недвижимость никак, ни в каком виде не могли попадать во владение патриархата. Это было юридически абсолютно исключено. Более того, вводился прямой запрет на хозяйственную деятельность на территории церковных объектов или под ее эгидой. А там, где она необходима для обеспечения собственного пропитания и выживания, шла на общих основаниях с налоговым обложением.

Но как же жить? Церкви оставались пожертвования, выручка от продажи духовной литературы, сувенирной продукции и оказания ритуальных услуг. Само собой, всякие торговля и производство выносились за пределы церковных объектов и не могли находиться ближе версты к ним. Также оставалась огромная отдушина в сфере услуг. Патриархату не возбранялось оказываться услуги и использовать для этих целей церковные объекты. Например, организовывать гостиницы в монастырях, приюты, платные учебные заведения, например, ремесленные и так далее.

На первый взгляд – так себе предложение. Но нужно понимать, что Вселенский патриархат обладал крайне скромными ресурсами. В Европе его влияние ограничивалось епархиями Сербии, Черногории, Болгарии, Румынии и Греции. Признанными или нет – другой вопрос, но Балканы Вселенский патриарх практически не контролировал. В Анатолии он был ограничен с юга Антиохийским патриархатом, а с востока – Грузинской и Армянской церквями. Что формировало «кормовую базу» хорошо если в пятнадцать-двадцать миллионов человек. Ведь в этом регионе жили не только христиане.

Что предложил Николай Александрович? Просто увеличить «кормовую базу» раз в шесть. Причем увеличив ее не только количественно, но и качественно. Потому что аристократы России обладали куда как большими ресурсами, чем аристократы подконтрольных Балкан. Не говоря уже о христианской бедноте Анатолии. Да, на определенных условиях. Но не таких уж сильно отличающихся от тех, в которых они жили последние несколько веков. Ведь владения Вселенского патриархата с XV века неуклонно уменьшались, как и права с возможностями. Немаловажно было еще и то, что патриарх имел статус всего лишь чиновника султана, курирующего подконтрольное христианское население. Да, кое-кто считал его намного более значимой персоной. Но не в Османской империи. Ну и так далее. Так что отказаться от столь соблазнительного предложения члены Поместного собора просто не могли. И не только приняли решение перенести постоянную резиденцию патриарха в Москву, но и с формулировками, признающими этот город «Третьим Римом».

Как несложно догадаться, султан не мог понять и принять такой поступок. И начал действовать. Даже быстрее, чем успел забурлить Ватикан. Абдул-Хамид II сразу же по совершенно надуманному обвинению арестовал имущество патриархата и самого патриарха, попытавшись надавить на Поместный собор пересмотреть свое решение. Однако ситуация сразу же вышла из-под его контроля…

Николай Александрович тем же днем объявил внештатные большие учения в Одесском, Киевском и Кавказском военных округах, а также войске Донском. Само собой, с началом частичной мобилизации под нужды данных учений. Кроме того, началась переброска кое-каких дивизий и корпусов «для участия в маневрах».

Да, формально – не начало войны. И даже оснований нет – маневры же и учения. Однако в Константинополе от этих слишком резких движений как-то растерялись. В принципе политическая ситуация была не очень благоприятна для войны России с Османской империей. Австро-Венгрия и, как следствие, Германия могли вступиться. Хотя это было не так уж и просто, ведь формально поводов для их вмешательства не имелось. И даже напротив, любой шаг агрессии по отношении к России выглядел бы весьма странно в глазах собственного населения. Османская же армия к войне была не готова от слова «совсем». Она и в 1877–1878 годах пребывала в плачевном состоянии. Сейчас, после страшного разгрома, так и не восстановилась даже до уровня боеготовности тех лет.

Наш герой, впрочем, на этом не остановился. Уже на следующий день после начала конфликта во многих европейских газетах был напечатан «план Альвы» за подписью некоего Рока Альвы, герцога Восточных Ветров. Что было осуществлено через дипломатические миссии.

План сводился к банальности – освобождению Гроба Господня от векового плена магометан. И сопровождался картой раздела Османской империи, по которой всем крупным и значимым державам Европы доставался свой вкусный кусочек. Николай Александрович не забыл ни себя, ни Австро-Венгрию, ни Германию, ни Великобританию, ни Францию, ни Италию. Даже Испании выделял небольшой надел – Кипр для возрождения старинного Кипрского королевства. Фактически-то Кипр к 1890 году был оккупирован англичанами, но им эта потеря компенсировалась землями в Междуречье.

Так или иначе, но уже на третий день Абдул-Хамид II был вынужден освободить Вселенского патриарха и снять арест с имущества патриархата. Его, конечно, немного пограбили. Но сильно и много вынести просто не сумели. Более того – церковную утварь и дорогое имущество пришлось вернуть, сведя потери к минимуму. Слишком уж обольстительным оказался «план Альвы». Слишком уж легким в реализации. Слишком уж многим сулившим легкие прибыли. Да и освобождение Гроба Господня прозвучало не таким уж и пустым звуком, найдя отклик в сердцах многих европейцев. Не говоря уже о том, что стало очень неспокойно в самой Османской империи…

Глава 8

1890 год, 3 октября. Париж

Летний конфликт между Россией и Османской империей сдулся мгновенно. Уже через неделю все окончательно утихло. Кроме журналистов, которые еще долго обсуждали «план Альвы». Конфликт утих, но осадочек остался…

Выиграл? Выиграл. И легко. Казалось бы – живи дальше и в ус не дуй. Но Николай Александрович, напротив, чрезвычайно напрягся. Потому как отчетливо осознал полную неготовность России к войне. И оружие – ладно. Леший с ним. Главное – это тотальный провал организационно-штабной работы. Поэтому монарх серьезно взялся за Главный штаб, евший зря свой хлеб, по его мнению.

Прежде всего требовалось разработать реалистичные мобилизационные планы под самые разнообразные сценарии. Чтобы в случае чего действовать с максимальной скоростью, а не в лихорадочных припадках «рожать» чего-нибудь хоть как-нибудь. Также перед Главным штабом была поставлена задача разработать комплекс мер, позволяющих ускорить мобилизацию как тотальную, так и в разных дискретных вариантах.

Ну и командно-штабные игры. О! Вони было! Драгомиров со своими сторонниками на словах едва ли не костьми хотел лечь на пути этого нововведения. Ключевым было «на словах…».

– Эти игрища – позор! Ни один честный офицер ими заниматься не станет! Стыдно подумать – серьезные люди в солдатики играют? Как можно?! Стыд и срам! Позор!

– Вы считаете, это позор?

– Да!

– Тогда я могу предложить вам только это, – произнес Император, выложив на стол револьвер.

– Но… – опешил Драгомиров, возмущенно хватая воздух ртом и схватившись за сердце.

– Военно-штабные игры позволяют смоделировать различные ситуации, в которые может попасть подразделение, часть или соединение. А значит, подготовиться к ним и посмотреть на то, как кто соображает. Ибо ум, кругозор и образование – наиважнейшая вещь. Храбрость командному составу, безусловно, нужна, но если командир не соображает толком, то как он вообще оказался офицером и тем более генералом? Вы считаете, что оттачивать ум – позор. Я правильно вас понял? Вы считаете, что офицеры и генералы должны быть тупы, как дубы? Как там говорится? Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона?

– Офицеру участвовать в таких игрищах – баловство, не более! – возмущенно воскликнул Драгомиров. – Таким озорством невозможно развить должный для военного образ мыслей.

– Склонность к играм – признак интеллекта. Вы не знали? Зря. Как отличить умную собаку от непроходимо глупой? По игривости. С человеком то же самое.

– Неуместно мерить человека по собаке!

– Да… – тяжело вздохнул Император, убирая револьвер. – Я понял, в чем ваша беда. Вы слишком серьезны. Умное лицо, Михаил Иванович, еще не признак ума. Именно с этим выражением лица делаются все глупости на земле…

Драгомиров покинул заседание, отправленный Императором в отставку. Вот так – со скандалом. И без права ношения мундира. То есть знаменитый борец с пулеметами и командно-штабными играми довыступался.

А после его ухода совещание продолжилось и закончилось утверждением положения о командно-штабных играх. Теперь каждый штаб должен был на регулярной основе ими заниматься от батальона и выше. А раз в квартал в столице собирались Генеральные игры, куда надлежало съезжаться от всех военных округов. И это было хорошо. Так подобные упражнения для мозга являлись невероятно важной компонентой подготовки командного состава. Ведь одно дело знать устав, а другое – умение правильно оценивать обстановку и принимать сообразные ситуации решения…

После того как все окончательно утряслось, включая торжественную встречу Вселенского патриарха, Николай Александрович поехал во Францию. Снова. В этот раз с официальным визитом. В надежде как-нибудь расширить и изыскать новые точки соприкосновения.

Зачем России вообще было нужно укреплять дружбу с этой державой? Все предельно просто и сложно одновременно. К 1890 году главным геополитическим противником России стала Австро-Венгрия, «сменившая окраску» со времен Наполеоновских войн самым кардинальным образом.

Вена, несмотря на крайне неустойчивую внутреннюю структуру, имела самые обширные устремления в экспансии. В частности, имела виды на кое-какие земли Российской империи и все Балканы. В той или иной форме. Из-за чего противостояние Санкт-Петербурга и Вены на Балканах стремительно накалялось. Россия стремилась ограничить рост могущества опасного соседа, что тому совсем не нравилось.

Один на один в принципе они бы вполне могли бодаться. Но живут страны не в вакууме. И сработал принцип реконфигурации традиционных коалиций. Если до Наполеоновских войн Вена была верным союзником России против франко-османской коалиции, то теперь все переменилось. Вена сблокировалась с Берлином, а Санкт-Петербургу не оставалось ничего, кроме как занять место одряхлевших османов в союзе с Францией.

Чем Николай Александрович и занялся. Планируя привлечь в этой сборке реальности на сторону союза и Италию. Сразу. А не так, как было в оригинальной истории. Однако программа переговоров была не очень насыщенна, поэтому он мог позволить себе посещать театры, балет, оперу и прочие культурные мероприятия. Само собой, по возможности анонимно и в сопровождении охраны.

Вот он однажды и забрел на выступление Клеопатры де Мерод… Эта юная особа 1875 года рождения прославилась уже в тринадцать лет, начав выступать в самом престижном балетном спектакле Парижа тех лет. К пятнадцати же годам считалась одной из самых значимых французских танцевальных див.

Казалось бы – обычная танцовщица. Ан нет. Она относилась к знаменитой аристократической семье – де Мерод. Этот род был славен большим количеством красивых замков в Бельгии, а также тем положением, которое он занимал там на протяжении веков. Даже после лишения значимых аристократических привилегий фамилия не сдулась и нашла себя на дипломатическом и политическом поприще. Вот и Клео нашла себя в совершенно нетипичной для аристократки нише. Правда, не сама, а под чутким руководством мамы, выступавшей у нее вполне себе продюсером.

Впечатленный молодым дарованием, он решил с девушкой пообщаться. Само собой, пригласив ее не приватно в свои покои, а на вполне приемлемой основе – трапезничать в ресторанчике. Да не наедине, а с мамой, дабы не было никаких неловких вопросов потом. В конце концов, он искал молодые таланты всюду и старался их по возможности стягивать в Россию. Вот и тут – подумал, что было бы неплохо. Можно было бы и делегировать, конечно. Но в этом случае у него было окно и полностью отсутствовали планы, так что он решил сам заняться этим вопросом…

– Тщеславие, без сомнения, мой самый любимый из грехов, – с особым удовольствием и мягкой, блуждающей улыбкой произнес Император, выслушав планы девушки. Местами ее перебивала и дополняла мама, но в целом она довольно ясно и четко озвучивала свой план пути «к вершине».

– Но почему? – удивилась Клео, немало смутившись.

– Потому что он грех лишь на первый взгляд. – И дальше Император развернул, ссылаясь на тезисы православного богослова Серафима Саровского, значение термина «нищие духом», как людей, которые никогда не останавливаются на достигнутом. – Таким образом, тщеславие и есть воплощение той нищеты духом, которое ведет в Царствие Небесное. На первый взгляд – грех, особенно в глазах примитивных людей. Но если подумать – одна из высших благодетелей.

– Очень необычная трактовка, – с интересом произнесла Клео.

– Святое Писание – это довольно архаичный текст. Для него и ему подобных книг характерно использование метафорических образов – кённингов в той или иной форме и степени. Во всяком случае, для европейской цивилизации, ибо они имеют место на всем ее просторе – от античной Греции до древних земель викингов. Иудея, где христианство и зародилось, хоть и относилась к Азии, но вполне была «в струе» Средиземноморской цивилизации, из которой Европа и выросла.

– Жаль, что на проповедях этого не рассказывают, – немного нахмурившись, заметила его мать. – Это любопытно.

– А зачем это делать? Если Святое Писание подавать прямо, в лоб, то духовный подвиг становится очень простым делом и доступным почти что каждому. Возьмите то же смирение тела. Как его воспринимают обычно? Правильно, как ограничение в питании и избегание излишне частого мытья. Просто? Вполне. На это способны многие, значит, каждый может почувствовать себя героем и сподвижником. А если это подавать правильно? Возникнут вопросы и варианты. Например, посмотрите на свою дочь. Чтобы хорошо танцевать, она много тренируется. Через боль и усталость, которые она превозмогает. Много тяжелого труда над совершенствованием собственного тела делают ее движения легкими. Это ли не настоящее смирение тела? Больше того – так она поступает изо дня в день. Из года в год. Долго и методично. Ибо сказано – по делам их узнаете. Как? Очень просто. Клео смиряет свое тело тренировками. Она алчет духа, не желая останавливаться на достигнутом, и находит его, порхая, подобно прекрасно бабочке, на сцене, что есть лучшее внешнее проявление божественной благодати.

– Вы думаете? – настороженно поинтересовалась мать.

– Убежден. Для сравнения возьмите какого-нибудь Жака. Он редко моется не потому, что подвижник, а потому, что лентяй и грязнуля. Он не вкушает скоромного в пост, что не мешает ему в эти дни обжираться постными блюдами. Из-за чего он жирный, как перекормленная свинья, и воняет, как потная скотина, едва передвигаясь с ужасной одышкой. Яблоня не рождает редьки, так и хорошие, богоугодные дела не рождают таких вот последствий. Но готов ли этот Жак каждый день тренироваться? Готов ли смирять свое тело ради стремления к совершенству? Не думаю. Он ленив, примитивен, банален. Для него это слишком просто. Ему такая проповедь не понравится. Ему хочется найти оправдание своим порокам. Как и многим другим.

– Ваше Императорское Величество, если вдруг вы захотите отречься от престола, то, думаю, из вас получился неплохой проповедник, – усмехнулась родительница Клеопатры.

– Вы льстите мне. Какой из меня проповедник? Толпе не понравятся мои слова. Никто не любит осознавать, что он сам виновен во всех своих бедах. Хороший проповедник должен уметь красиво лгать, говоря толпе то, что она хочет услышать. И давать простые рецепты обретения счастья. Чтобы не думать, чтобы не напрягаться…

Мило посидели, приятно пообщались. Однако наутро об их встрече уже знал весь Париж, так как сработало «сарафанное радио». А еще через день этот вопрос подняли в парламенте. Глава республиканской фракции, стремясь реабилитировать свой блок, предложил даровать Клеопатре Диане де Мерод титул «дочь святого Мартина».

Как ни странно, идея понравилась.

Республиканцам – тем, что она не имела никаких прав на французский престол. Да и «человек из народа» – танцовщица, хоть и дворянка. Монархической же партии во главе с Буланже эта идея «зашла», потому что они стремились к любым форматам укрепления союза с Россией. Да, к личности Клеопатры были вопросы, но как ни крути, а она относилась к очень древнему и знатному роду, что позволяло закрыть глаза на многое. Конечно, было бы лучше, если бы она была королевской или императорской крови, но на безрыбье и рак за колбасу сойдет. Конечно, кое-какие переговоры с Бурбонами и Бонапартами шли, но без всякого успеха. Гибель Шарля вновь расколола единство монархистов, разметав их по противоборствующим лагерям. И теперь они хватались за любые возможности вновь консолидироваться. Во всяком случае, самые прогрессивные и разумные из них.

И вот спустя каких-то три дня после того обеда Императора пригласили в парламент Франции для переговоров по этому вопросу. Публичных. Почему нет? Русский Император выступает в парламенте Франции, договариваясь с ним о каких-то законодательных инициативах в самой Франции. Что может быть лучше? Николай Александрович не мог упустить такого шанса – пошутить.

Понятное дело, что Клеопатра ему в жены была не нужна от слова «совсем». Да, красивая, милая, умная, трудолюбивая и в известной степени волевая. Да, в ее роду было много талантливых людей. Это все замечательно. Но какая от союза с ней политическая выгода? Кто за ней стоял?

За Эжени Бонапарт, например, стояли все монархисты Франции, объединившиеся благодаря Буланже вокруг ее отца. А это сила! Практически весь офицерский корпус и генералитет плюс изрядная часть промышленников. А кто стоял за Клеопатрой? Во Франции – никто. Ибо республиканцы – это пустой звук, который гонялся ветром в угоду конъюнктуре. А для монархистов она была слишком худородной. Имелись, конечно, кое-какие родственные связи с бельгийской аристократией, но это ничего не решало. Ведь Бельгия была классическим европейским лимитрофом, вечно прислоненным к кому-нибудь из соседей.

И это – не касаясь щекотливого момента относительно банальной легализации Клеопатры в среде других августейших фамилий. Ведь она же танцовщица. Да, из благородной семьи. Но что это меняет? Ну какая из танцовщицы Императрица? Ее же попросту не примут и станут чураться, брезговать. И ему обидно, и ей боль. Зачем такое нужно?

Поэтому Николай Александрович решил поступить в духе Ивана Грозного и немного поюродствовать. Чай, в парламент идет, а не в бордель.

Начал он с того, что пересчитал кости депутатам, прямо обвинив их в смерти Шарля с дочерьми.

– Действие или бездействие одинаково преступно, если ведет к трагедии! – заявлял он с трибуны. – Мир полон противоречий. И затягивание этого вопроса привело к тому, что союз между Россией и Францией едва не сорвался. Кому была выгодна их смерть? Тем, кому не нужен наш союз. Это же очевидно. Да, эти злоумышленники действовали руками очередного «городского сумасшедшего», одержимого навязчивыми идеями… или бесами, тут уж кому как удобно, суть от этого не меняется…

Само собой, одним этим вопросом он не ограничился, накидав им ежей полные штаны. И все по делу. Из-за чего его пламенной речи рукоплескали. Что совершенно смутило Императора. Он ожидал совсем другой реакции. Начали, понятно, монархисты. И уже потом к ним присоединились республиканцы, которые были вынуждены аплодировать, чтобы окончательно не потерять лицо. Очень уж душевно Император их отчитывал.

А когда закончились аплодисменты, Николай Александрович перешел ко второй части «Марлезонского балета» – к условиям брака. Он потребовал закрепления за «дочерью святого Мартина» почестей французского монарха. Ну и приданого в виде «трех клочков земли»: Французской Гвианы, Джибути и Новой Каледонии. И все для того, чтобы «дочь святого Мартина» не оказалась в унизительном положении перед другими монархами. За многих королев, дескать, в приданое дают «всего пару сундуков с изъеденными молью бабушкиными платьями», но у них есть родословная «как у пуделя на выставке», и это нужно чем-то компенсировать.

Что представляли собой потребованные Императором земли в те годы? Французская Гвиана – тропическое болото, в которое ссылали преступников на верную смерть. Причем быструю. Да, там имелись небольшие запасы россыпного золота по рекам. Но большая часть авантюристов, идущая в те дебри за ним, гибла в тех краях быстро и верно. Поэтому золотая лихорадка вроде бы была уже много лет, а вроде бы и нет, так как ее интенсивность оказалась совершенно смехотворной. Что, впрочем, не помешало Франции увлекательно ругаться из-за пограничных территорий с Нидерландами. В общем – то еще местечко.

Джибути в этом плане был попроще, да и не считался колонией Франции, находясь в подвешенном состоянии. Более того, в 1889 году там произошел инцидент с русскими переселенцами, которые прибыли туда самовольно и осели. Зная об интересе России к этому «клочку земли», Франция в этой сборке реальности их оттуда не прогоняла, хотя в оригинальной истории сделала это. Предварительно, впрочем, согласовав с МИДом России.

Последней шла Новая Каледония. Не болото, но то еще местечко. Как и Гвиана, эта колония была местом ссылки преступников, которых прекрасно дополняли совершенно дикие аборигены. Те дикари с известной регулярностью поднимали восстания и пытались перебить пришельцев.

Да, еще в 1866 году на острове найдены никелевые руды, которые отгружались в Европу для переработки. И этим остров был очень ценен. Более того, в 1885 году остров покрывал 54 % мировых потребностей в никеле, а в 1890-м – 67 %. На первый взгляд – много. Но на деле – не очень и выливалось в том же 1890 году всего в полторы тысячи тонн. На весь мир. Даже несмотря на то, что именно в 1890 году придумали легировать сталь никелем и начали с этим экспериментировать. Но, как и с марганцевой сталью Гадфильда, у нового изделия еще не было какой-то определенной ниши применения. Эпоха никеля еще не наступила. Пока.

Там, правда, разрабатывались еще и другие руды, прежде всего кобальтовые и хромовые. Но таким же кустарным образом с очень небольшой продуктивностью. И низкий спрос сказывался, и отсутствие рабочей силы на острове. Что преступники, что аборигены не сильно рвались в шахты. В будущем эту проблему попытаются разрешить с помощью трудовой миграции китайцев, но до таких шагов еще десятка полтора лет, если не больше.

Император этого не знал, но в начале XX века редкий француз был способен ответить, в каких краях лежит Новая Каледония, не говоря уже о том, чтобы указать ее пальцем на карте. Слишком неочевидной ценностью она была в те годы…

Мощная речь Императора, обличающая срыв расследования Панамского кризиса, вкупе с другими фактически обвинениями взбудоражила общественность Франции. Прямо скандал до небес поднялся. Он ведь старался самозабвенно, наступая на все болевые точки из возможных. Даже про Суэцкий канал напомнил, который был построен на французские деньги, но прибыли обманутым вкладчикам не принес. И не только вкладчикам, но Франции, ибо, воспользовавшись моментом, его выкупила Великобритания. Ну а что? Поступок вполне в духе Туманного Альбиона, привыкшего «таскать каштаны из огня» чужими руками.

Поэтому республиканское большинство парламента не только аплодировало выступлению Николая Александровича, но и постаралось как можно скорее переключить внимание общественности «на более важные дела». То есть продолжило курс на утверждение Клео «дочерью святого Мартина». Требования к приданому у Императора были довольно велики, но, по словам республиканцев, вполне здравые.

«Зачем Франции клочок тропического болота, якорная стоянка в пустыне и остров на краю света, заселенный агрессивными дикарями? – вопрошали они. – Тем более забитые под завязку сосланными преступниками». Для большинства французов ответ был очевиден. Монархисты же им не мешали. Потому что в рамках этого тренда можно было расширить союзный договор.

В общем, на девятый день после того приснопамятного обеда парламент утвердил законопроект, и президент Буланже его подписал тем же днем, вводя в оборот. И уже через день, третьего октября 1890 года, в соборе Парижской Богоматери произошла торжественная служба по случаю помолвки Николая и Клеопатры…

– Ты ведь понимаешь, – прошептал он Клео, стоящей рядом с видом кошки, объевшейся сметаны, – что будет непросто.

– Да. Мне мама уже рассказала. И дядя из Бельгии приезжал, отговаривал. Говорил, что августейшие дома просто не примут меня.

– Боишься? – поинтересовался Император, глядя с любопытством на эту девушку. Он был заметно старше ее, особенно по психологическому возрасту. Из-за чего испытывал определенную неловкость. Вот она стоит, совсем юная, пятнадцати лет от роду. Юная девушка, которой пока рано замуж. Но уже через три года ему придется с ней детей рожать. И эта мысль не очень помещалась в его голове. Он вообще был смущен, шокирован и раздавлен ситуацией. И ладно бы пошутили да разошлись. Нет. Эти безумные французы догадались согласиться на его, казалось бы, невыполнимые условия. Ведь в Гвиане было золото, пусть и крайне труднодоступное. В Новой Каледонии ценные никелевые, хромовые и кобальтовые руды, пусть и ценность которых пока не осознали. А Джибути было воротами в Эфиопию, пусть и никому даром не нужную[14]. Ну, кроме Италии. Но даже итальянцам хотелось занять Абиссинию не для дела, а для престижа. Так или иначе он не верил, что парламент примет его условия. А он взял, дурачок, и принял. И что ему теперь со всем этим делать?

– Нет, – загадочно улыбнувшись, ответила Клеопатра.

– Тщеславие, без сомнения, мой самый любимый из грехов… – вернув улыбку, ответил Император, полный, впрочем, массы противоречивых чувств и тревожных ожиданий.

Глава 9

1890 год, 21 декабря. Москва

Возвращение в Россию было шокирующим. Для всех.

Клеопатра, конечно же, поехала с ним. Оставлять девушку во Франции Николай Александрович не собирался, будучи абсолютно уверенный в том, что ее убьют. А уж что-что, а в этом клубке проблем она была никак не виновата. И ее смерть – последнее, чего он хотел в этой жизни.

А вокруг назревал грандиозный скандал. Августейшие фамилии всей Европы встали на дыбы, стремясь выразить свое «фи». От аристократов помельче тоже шел поток недоумения. Особенно в контексте летнего флешмоба по заключению союза с туземными правителями. Дома же его ждала мама и близкие родственники, также не понявшие эту выходку.

– Сынок, ты что, не понимаешь? – не унималась вдовствующая Императрица.

– Мама, это ты не понимаешь. Я – Император. Я это сделал, потому что могу. Ни король Дании, ни королева Великобритании, ни кайзер Германии не могут, а я – МОГУ. Потому что я ИМПЕРАТОР.

– Но…

– Здесь нет никаких «но». Император – превыше всех дрязг и предрассудков. Не забывайся, мама. Мой древний предок Петр Алексеевич взял себе в жены шлюху, с которой до того забавлялись многие. И короновал ее. И она правила после его смерти. А почему? Потому что ИМПЕРАТОР может то, что неподвластно другим. Quod licet Jovi, non licet bovi![15] – назидательно произнес Николай Александрович, подняв указательный палец.

– А девушка? – после долгой паузы спросила вдовствующая Императрица. – Зачем ты с ней так? Я понимаю, что случилось в Париже, и прекрасно отдаю себе отчет в том, что она тут ни при чем. Но ей-то как теперь жить?

– Сожрут?

– Без всякого сомнения.

– Тогда возьми ее под свою опеку и займись воспитанием.

– Я? Но…

– Что тебя не устраивает, мама? Я поручаю тебе воспитание будущей Императрицы и супруги твоего сына. Ты считаешь, что это недостойное занятие?

– Нет. Конечно же, нет.

– Тогда займись этим. И боже тебя упаси заниматься травлей. Этот союз с Францией дался очень непросто. И любое его укрепление чрезвычайно важно. Да и приобретение Джибути с Новой Каледонией сами по себе уже стоят таких жертв. России нужны рынки Китая. Ты сама мне это много раз говорила. А Джибути и особенно Новая Каледония – ключ к этим рынкам.

– Ключ?

– На Новой Каледонии можно будет развернуть военно-морскую базу с запасами топлива, боеприпасов и ремонтно-восстановительными мощностями. Например, с сухими доками. Битва за Китай не будет легкой прогулкой. Великобритания давно пытается установить контроль над этой страной и не сдаст ее просто так. Открытой войны не будет, скорее всего. Но это ничего не меняет. По донесениям разведки, Туманный Альбион занялся подготовкой своего «боевого хомячка» – Японии, всецело подталкивая ее к экспансии в регионе.

– Япония – это дикая туземная страна! – вскинув подбородок, заявила Мария Федоровна.

– В обычных условиях – да, я с тобой соглашусь. Но не в ситуации, когда обученные в Англии моряки поведут построенные в Англии броненосцы. Да и с армией там все не так однозначно. Насколько мне известно, у них американские и германские инструкторы работают. А чем это грозит? Очевидной недооценкой противника. Они туземцы, но обученные и вооруженные лучшими моряками и солдатами. И это – опасно. Так что не нужно обольщаться – битва за Китай будет тяжелой. С одной стороны, этот «хомячок» чрезвычайно опасный сам по себе. С другой стороны, общественное мнение, ибо Великобритания станет оказывать ему всяческую дипломатическую и финансовую помощь. С третьей стороны, наши оппозиционно настроенные подданные. Ну и деньги. Знаешь, сколько будет стоить нам эта война?

– Думаешь, что очень дорого?

– Если отбросить подготовку, то только на одни боевые действия уйдет от трех до четырех миллиардов. Может быть, и больше. Я бы ориентировался на пять миллиардов, чтобы с запасом. А ведь нужно еще и корабли построить, которые смогут воевать с самыми современными английскими кораблями. Экипажи надлежит к ним заготовить. С армией что-то сделать, ибо в текущем состоянии она небоеспособна.

– Ты уверен в оценках?

– Не вполне. Но если и есть сомнения, то в большую сторону. Китай слишком лакомый кусочек. Если Великобритания поймет, что теряет его, она может привлечь других участников. А это деньги и потери. Порт в Новой Каледонии при таком раскладе нам жизненно необходим, как и на Гавайских островах. Эти две точки дадут очень широкие оперативные возможности на море. Особенно Новая Каледония, которая нависает над британскими коммуникациями на западе Тихого океана. Только ради него имело смысл взять в жены Клеопатру. В сочетании же с Гвианой и Джибути – я согласился бы даже на обычную портовую шлюху. Ведь Гвиана – это ключ к Атлантике, а Джибути – южные ворота Суэцкого канала.

– Понятно. Но что делать с твоей невестой? Она ведь простая танцовщица.

– Это уже твоя забота. Она аристократка, как ни крути. Из древнего, знатного рода. Отправь людей в Бельгию, пусть пороются в архивах. Может, чего интересное найдут. А не найдут – сочинят.

– Сынок!

– Дед Ивана Грозного не постеснялся сочинить небылицу, будто бы Рюрик из дома Юлиев происходит от несуществующего сына Октавиана Августа. Или что там сочинили? Полный же, феерический бред. И он не одинок. Большинство старых родословных высокородных – сказки. И чем глубже в старину, тем занятнее. Выведи ее род от кого-то из легендарных. Карла Великого там или Фридриха Гогенштауфена. В конце концов, она из древней фамилии. Там должно быть много белых пятен, особенно в старину. Вот и заполни. Но не как Иван Васильевич, а по уму, благо что сейчас специалистов хватает.

– Допустим, – поджав губы, произнесла Мария Федоровна. – Но как это изменит к ней отношение во владетельных домах?

– Придумай что-нибудь. Ты умная женщина. Важнейшее дело для всей империи тебе вручаю. Кроме того, тебе же доверяю и другое архиважное дело. Нужно оградить Клеопатру от травли и создать благоприятные условия для ее вливания в коллектив. Можно много говорить о пустом, но сложилось то, что сложилось, и сейчас она невеста Императора. А в будущем станет Императрицей. И это нужно довести до самых пустых голов. Тот же, кто окажется недостаточно понятливым, будет иметь дело со мной. И мне плевать, кто ей навредит. Карать буду жестоко и беспощадно. Да, думаю, ты и сама прекрасно понимаешь, что изломанная психованная мегера плохо подходит на роль матери твоих внуков и будущего Императора.

– Понимаю, – с каким-то обреченным видом, тяжело вздохнув, кивнула вдовствующая Императрица. Сын был прав. Раз уж все так сложилось, нужно помочь девочке…

Разобравшись кое-как с первичными дрязгами из-за своей внезапной помолвки, Николай Александрович отправился в Москву. На слет казаков, созванный им.

Ему нужно было как можно скорее занимать полученные территории, чтобы потом их не отобрали. А как это можно сделать? Обычных людей в те края не отправишь. Тревожные очень. Остаются только казаки. Тем более что к 1890 году сформировалась и нарастала критическая масса, так сказать, «тыловых» казаков, которые жили уже давно не на границе. Льготами же пользовались обширными наравне с прочими. А это – потенциальная точка напряжения и проблема.

Император начал слет со здравицы казакам. Он долго говорил о том, что они стояли на защите мирной жизни русских людей от всякого рода набегов. Оставив за скобками, что долгое время сами эти набеги и организовывали. Но не суть. Здравица – есть здравица. И оговорки в ней излишни.

А потом поднял вопрос о реструктуризации льгот и привилегий казачества. Само собой – в сторону увеличения. Но при условии обязательной пограничной жизни. То есть поселения не далее ста пятидесяти километров от границы и только на критически важных, опасных направлениях. Среди которых он отдельно выделил Гвиану, Джибути и Новую Каледонию.

– Простым людям эти места не заселить. Хлипки! Только для вас эта задача под силу! – вещал он с трибуны.

Но именно туда он никого не загонял, оставляя возможность дальнейшего заселения Кавказа, Средней Азии и Дальнего Востока. Однако тем, кто добровольно поедет в эти три «райских местечка», Император обещал освобождение от всех налогов и сборов на двадцать пять лет плюс гарантировал выдавать подъемные. В том числе и имуществом.

В стандартный пакет «на лицо» включалось: два револьвера S&W той же модели, что и у лейб-конвоя, и три lever-action «ствола»: винтовка, карабин под револьверный патрон и дробовик. Само собой, с большим запасом патронов. Плюс запас продовольствия, полсотни рублей серебром и доставка до места жизни за счет монарха, вместе со скарбом, семьей и живностью.

Конечно, остальные казаки тоже получали «подъемные» бонусы при переселении. Но далеко не такие серьезные и значимые. Одни налоги чего стоили? Казаки и так не платили налогов, но от земледелия на войсковой земле. А тут – полное освобождение для всякой деятельности, главное, чтобы на территории новых земель. Ремесла там, винокурения и так далее.

Он не поднимал вопрос на голосование. Он просто оповестил собравшихся о новых условиях игры и готовности казны бухнуть на казаков массу денег и иных ресурсов. Кто и куда поедет – личное дело казачьих кругов. Также он никак не ограничивал контингент по дате приема. Любой желающий, если мог убедить круг его принять в казаки, вполне мог получить подъемные и отправиться на фронтир за новой жизнью. Это, правда, прозвучало не открытым текстом. Однако уже через несколько дней всплыло в газетах. Догадаться-то несложно.

Не всем в казачестве это пришлось по душе, особенно в войске Донском и прочих «тыловых деноминациях». Но таковых было меньшинство. Основная масса оживилась. Да и желающие записаться в казаки начали выстраиваться в очередь…

Глава 10

1891 год, 14 января. Санкт-Петербург

Очередное заседание Военного министерства подходило к концу. Император скучал. Дело сдвинулось с мертвой точки, и его участие в рутине уже более не требовалось. Поэтому он присутствовал здесь просто для вида, как некий негласный стимул. А дела творились интересные…

После того как генерала Драгомирова отправили с позором в отставку, по армии прошлась хорошая такая чистка. Аналитический центр в столице уже успел «кое-что почитать» и на каждого более-менее значимого офицера от полковника и выше имел досье.

Новое явление не стали никак клеймить, однако на страницах газет и журналов уже через несколько дней просочился искаженный тезис Императора: «Чем меньше в армии дубов, тем лучше наша оборона». Под ним эта чистка и пошла. Неспешно, но методично.

Через переаттестацию, подаваемую как возвращение славных петровских традиций. В комиссиях, которые проверяли знания и адекватность мышления генералов, участвовал лично Император. Просто для того, чтобы проконтролировать процесс и не допустить каких-либо фальсификаций. И не просто болванчиком сидел, а вопросы среди прочих задавал и конечное решение принимал.

Увольнять тех, кто провалился, не спешили. Им давали год на переподготовку своими силами. И уж если после нее они провалятся, то увольнять с позором. Почему так? Потому что генерал должен обладать определенным уровнем компетенции. Если ее нет, то возникает вопрос: как он занял свой пост? Сговор? Взятки? Покровительство? В любом случае – ничего хорошего.

Из-за чего многие генералы, провалившие «баллотировку», сами подавали прошение на отставку «по состоянию здоровья» или «семейным обстоятельствам». Эти прошения, конечно, удовлетворяли, дабы освободить места молодым. А в личном деле ставили пометку.

На практике это привело к тому, что в сжатые сроки появилось большое количество генеральских вакансий, открывших «окно возможностей» для нижестоящих офицеров. А фоном шла реорганизация подразделений, частей и соединений по троичному принципу, что в свою очередь давало серьезное увеличение офицерских позиций. Так что социальный и кадровый лифт заработал в полную силу.

Развитие пошло и на низовом уровне. Прежде всего за счет того, что начали разворачивать офицерские курсы. Младшие позволяли выводить унтеров в обер-офицеры. В мирное время. А старшие – давали им возможность расти до майора включительно. Дальше тоже можно было, но только после получения высшего профильного образования или приравненного к оному. Прекрасное окно возможностей для людей недворянского происхождения.

Претерпели изменения и методики комплектации вооруженных сил. Невозможность быстро провести мобилизацию и очень низкое качество призывного контингента вынудило идти на достаточно неожиданные для эпохи меры.

Вся армия была разделена на Имперскую гвардию, Имперское ополчение и Имперский резерв.

Призывники шли в ополчение, где срок службы устанавливался два года в пехоте, три в остальных войсках и на флоте. Много? Может быть. Но Николай Александрович уменьшил срок, потому что до реформы он составлял минимум шесть лет.

Первый год во всех случаях уходил на «курс молодого бойца», который призывники проходили в специальных учебных лагерях – фортах. Ничего особенного там не было по меркам обывателя XXI века, но для конца XIX столетия ситуация была крайне любопытной и прогрессивной. Например, введение обязательной физической подготовки, которую в армейскую среду «завезли» на регулярной основе только в 20-е годы XX века, да и то – не везде.

В фортах призывников откармливали, гоняли маршами, изнуряли общей физической подготовкой и учили. По истечению КМБ они приносили присягу, получая кинжал в качестве статусного признака. Присягу мог принести только человек, умевший читать, писать, считать и знавший устав назубок.

Дальше начиналась действительная служба в Имперском ополчении, которая также сводилась, по большому счету, к разного рода учебе. Например, нижние чины моряков отправлялись на гражданские корабли империи экипажами, чтобы получить необходимые навыки и опыт морских переходов. С полевыми войсками посложнее – их отдавали на растерзание легким дивизиям, развернутым по сильно сокращенным штатам, в которых ополченцев было мало, а офицеров и особенно унтеров – много. Во всяком случае, достаточно для развертывания в полные штаты, а унтеров так и на полтора-два состава. Ибо запас и выучка последних – важнейшее дело. Вот в тех дивизиях солдатиков и гоняли, только уже с акцентом на полевой и идеологической подготовке, закрепляя чтение, письмо, счет и «физуху» и лишь чуть-чуть касаясь боевой и тактической подготовки. Последние два аспекта были факультативами не потому, что не нужны, а потому что лет через пять-десять все равно многое поменяется. И резервистов после мобилизации все равно нужно будет отправлять на сокращенный КМБ, сосредоточенный именно что на актуальной тактической и боевой подготовке.

С идеологией все было просто и шло под девизом «Империя превыше всего», который теперь стали даже на солдатских пряжках чеканить. Ключевым, краеугольным камнем этой накачки выступала небольшая книга, написанная лично Императором – «Краткая история России». Вот ее-то и изучали, буквально заучивая, как устав.

Начиналось там все с первобытных времен – «эпохи коммунизма», как ее назвал Николай Александрович. В те времена все были бедны как церковные мыши, кругом голод, холод, болезни, беда и смерть. Иначе и не выжить. Иной вариант и не работает. Но все меняется, когда появляется прибавочный продукт…

Общая идея была проста. Император выводил человека как существо социальное, то есть достигающее наибольшей продуктивности в коллективе. Лучшей формой организации коллектива являлось государство, так как обеспечивало концентрацию ресурсов и специализацию. А высшим и самым совершенным видом государства являлась империя, так как только она позволяла достигнуть наибольшей концентрации ресурсов и специализации в разделении труда. То есть наивысшей продуктивности и эффективности.

Все же, что происходило в истории России, показывалось через прагматичную компоненту. Например, создание архаичного, варварского княжества Русь. Как оно появилось? Благодаря росту товаров на торговом пути «из варяг в греки». Почему он вырос? Потому что викинги отчаянно грабили Англию и Францию, и им нужно было куда-то вывозить награбленное. Почему не в Персию по Волге? Из-за нарастающего конфликта викингов с хазарами на почве контроля торговых путей. Кто создал Русь? Дружины викингов, которые отбили местное население у хазар, взяв под свою защиту. Кем был Рюрик? Самым славным конунгом викингов тех лет – варварским королем Фризии Хрериком Ютландским. Ну и так далее.

Простые вопросы. Простые ответы. И все о ресурсах да прагматике. Даже принятие христианства подавалось без всякой мистики. Почему выбрали христианство? Потому что носители этой культуры были самыми развитыми из окружающих народов. Почему взяли именно греческий обряд? Потому что Византия была самой развитой цивилизацией тех лет. В ней были сосредоточены лучшие технологии, ученые, архитектура, военное дело и так далее. Никаких божьих провидений. Никаких мистических снов и прочего вздора. Все предельно лаконично и здраво с прагматичной и житейской точки зрения. И раз за разом все сводилось к нужным идеологическим посылам и тезам. Где-то явно. Где-то через простые и ясные обобщения.

Надо сказать, что эта книга производила неизгладимое впечатление и на образованных людей. Для тех же крестьян и рабочих, что читать научились только в армии, она была первой сложной книгой, не только прочитанной, но и изученной ими самым доскональным образом. То есть она ложилась в фундамент, становясь этаким аналогом Библии.

По завершении срочной службы в Имперском ополчении мужчина получал право нанести строго регламентированную татуировку[16]. Это было не обязательно. Просто право. Но за самовольное нанесение этого тату очень сурово наказывали. Дальше он уже выбирал, куда ему идти – в Имперскую гвардию или в Имперский резерв.

В первом случае его ждала служба в регулярных, постоянных частях на контрактной основе. На этот способ комплектования был переведен весь военный флот и некоторое количество корпусов, среди которых помещалась и вся лейб-гвардия, в которую отбирали лучших. То есть лейб-гвардия не замещалась, а стала составной частью Имперской гвардии, в которую вошел и Российский Императорский флот, став полностью гвардейским и профессиональным. У России было не так много боевых кораблей, чтобы комплектовать их призывниками. Во втором случае мужчину ожидали ежегодные сборы со сдачей нормативов по физической подготовке. Довольно скромные, но все же.

Неплохо? Лучше, чем было. Но пока не хватало главного – мотивации. И Император не забыл о ней, введя обкатанный в Германской империи принцип дифференцированных гражданских прав.

Не служил в Имперском ополчении? Не имеешь права получать более тридцати процентов от наследства и занимать любые выборные или командные должности. Что в государственных учреждениях, что в частных. А сверху и державную десятину вешали, то есть взимали в пользу армейского бюджета десять процентов от годового дохода. Прошел службу? Отлично. Обретал стандартные права – семьдесят процентов наследования, кое-какие должностные ограничения и освобождение от державной десятины. Для того чтобы получить полные права, нужно было отслужить пять лет в Имперской гвардии или восемь лет в резерве.

Разумеется, вся эта большая и в чем-то нагроможденная система только разворачивалась. Сроки внедрения были растянуты до 1900 года, так как хватало и проблем. Например, имелись определенные сложности с женщинами. Так как в армии они не служили, то свой грейд получали либо от отца, либо от мужа. Если же таковых не было, то им выдавали стандартный. То есть быть дочерью мужчины, не отслужившего в ополчении, было менее выгодно и почетно, чем круглой сиротой и подкидышем.

Важным моментом стало еще и то, что на срочную службу империя призывала преимущественно из бедных слоев общества. Остальным же предлагалось либо идти за свой счет, либо компенсировать гражданской службой по удвоенным тарифам. Причем не обязательно в государственном аппарате. Вполне реально было и устроиться на общественно полезную работу, вроде учителя, врача, пожарного и так далее. Что, к слову, открывало шанс для женщин самостоятельно добиваться максимального правового грейда, если они пожелают.

Не менее сложной и кропотливой задачей было создание сети училищ, доступ в которые был на бесплатной основе возможен после окончания срочной службы. Например, начальное артиллерийское, начальное механическое и так далее. Там давался сжатый курс, позволявший, кроме военной специальности, серьезно поднять свое положение и на гражданке. Так, например, обычный крестьянин из глухой деревни мог отслужить в ополчении, отучиться в начальном механическом училище и пойти работать на завод, имея уже неплохой уровень профильного образования. Во всяком случае – лучше, чем у многих. Одна беда – таких училищ требовалось много, а для них не имелось ни адаптированных учебных пособий, ни преподавателей в нужном объеме, ни помещений. И все это предстояло «родить» буквально из пустоты.

Довольно интересным стало введение новой системы военного обмундирования. Было утверждено три вида формы: повседневная, полевая и парадная. В Имперском ополчении и резерве были только первые два вида, а вот в гвардии имелась и парадная, причем очень необычная.

Николай Александрович решил воспользоваться британским опытом, переработав его и развив. Так, за каждым гвардейским полком закреплялась своя историческая форма. Например, Преображенский упаковывался в форму петровских времен, а лейб-гвардии кирасирский Ее Императорского Величества получил снаряжение крылатых гусар периода их расцвета.

И вот, раз в год, на девятое мая, объявленное Днем империи, в Санкт-Петербурге должно будет проводиться торжественное шествие. Парад, но такой, театрализованный и костюмированный, проходящий от Московского вокзала до самого конца Невского проспекта. От полка выступал только один батальон – только тот, что показал лучшую выучку. Порядок движения также определялся показателями по боевой и физической подготовке.

В общем, должно было получиться зрелищно и эффектно. 1891 год, конечно, пропускали. В силу того, что полного года не получалось. Но в будущем, 1892 году уже и форму парадную подготовят, и получится провести честную оценку успехов.

А пока и спортивных соревнований хватит для создания нужных информационных поводов. Николай Александрович заблаговременно этим озаботился, учредив целую пригоршню «кубков Императора». Например, под Стрельней весной достроят римский цирк для гонок на колесницах в классической их древней форме. Потом, как они завершатся, пройдет «кубок» с велопробегом, автопробегом, большие скачки и так далее. С мая по октябрь в столице Российской империи должны были проходить какие-то интересные спортивные мероприятия.

В будущем, 1892 году они повторятся, дополнившись очень зрелищным парадом. Дальше – больше. А с зимы 1892/93 года он собирался запустить комплекс мероприятий для привлечения туристов в Санкт-Петербург в снежный период. Тут и гонки лыжников, и соревнования по биатлону, и гонки на буерах, и многое другое. Но пока это требовало проработки и подготовки. Да и минимального количества команд банально не хватало. А некоторые вещи вроде ежегодной регаты или рыцарского турнира так и вообще висели в воздухе из-за массы проблем.

История медленно и со скрипом, но менялась.

Империя менялась.

Будущее менялось.

Хотя Николай Александрович этого и не замечал, погруженный в текучку. Казалось, что все стоит на месте. Будто бы эта гигантская глыба России никак не сдвигается с места. Отчего он старался и отчаянно трудился. Как таковое будущее России ему было не интересно. Но он вжился в роль Императора настолько органично, что уже и не мыслил себя без нее. Отречься и убежать? Поначалу такие мысли у него проскакивали, благо что денег хватало, и осесть где-нибудь на теплом острове можно было без всяких проблем. Сейчас же он о таком и не помышлял. Не до того было. Слишком увлекся этой игрой в Императора, ставшей для него новой жизнью…

Эпилог

1891 год, лето, где-то в Австро-Венгрии

Вечерело. Акакий Петрович очень осторожно выглянул из укрытия, пользуясь тучкой, прикрывшей солнце. Быстрая оценка направления ветра. Благо что костер, разведенный охотниками, позволял легко это определять по дыму. И едва заметная удовлетворенная улыбка.

Медленно отполз назад, за скат холмика. Откинул капюшон. Приоткрыл клапан на баллоне со сжатым воздухом. Надел резиновую, плотно прилегающую дыхательную маску. И после того, как удостоверился в исправной работе этого снаряжения, осторожно открыл вентиль баллона со специально разработанным «сонным газом». Его состав он не знал, да и не интересовался. Кто-то где-то по заказу Императора разработал. Ему какая с того забота? Вот газ. Он действует вот так. Этого было более чем достаточно для дела.

Император Двуединой империи разместился на ночевку в заранее известном месте. Любил все чин по чину делать, а на импровизировать. Поэтому стоянку для охоты ему подыскали заранее и обустроили возле небольшого охотничьего домика, где и предстояло ночевать. Не в лесу же. А тут – так, посиделки у костра для антуража. Вроде как даже и единение с природой.

Спецназ Имперской разведки был создан всего год назад, но уже имел лучшее снаряжение. И «мохнатый» лесной камуфляж, и изолированные источники дыхания на сжатом воздухе, и многое другое. Это было их первым серьезным делом.

Ребят отбирали по конкурсу из лейб-конвоя. Потом полтора года тренировали на специально оборудованных закрытых полигонах. Ну и в опытные дела водили на своей территории под прикрытием серьезных сил. Эта операция, например, была отрепетирована и проведена в близких условиях пять раз без каких-либо значимых сбоев.

После того как газ сделал свое дело и свалил почти всех, в дело вступил следующий этап операции. Из леса вышли «ряженые». Бесформенные мохнатые маскхалаты с капюшонами, из-под которых смотрели греческие театральные маски. Улыбающиеся. Эти маски прикрывали дыхательные устройства, питающиеся от баллонов со сжатым воздухом. Ну и добавляли антуражу.

Не все отключились. Но их состояние было очень вялым и кислым. А тут такие ребята со всех сторон к полянке вышли. Да еще характерный звук дыхания с выпуском отработанного воздуха через клапан.

Борьба была недолгой. Обессиленных, сонных и вялых несложно скрутить и дать вдохнуть немного хлороформа. Три-четыре, максимум пять вдохов, и тело прекращало сопротивление. Самых беспокойных из уже спящих также проконтролировали, но куда меньшей дозой. Один-два вдоха, и все. Для пущей крепости сна.

После того как контроль над поляной был установлен, бойцы спецназа взялись за ножи и стали срезать с людей одежду. Ее оттаскивали в деревянный охотничий домик, где сваливали в проходах. Не жалели никого, ни стариков, ни юных особ, вероятно, искавших через такие увеселительные поездки себе женихов.

Когда же все «охотники» предстали в природном естестве, бойцы занялись оформлением композиции. На левую ягодицу поставили тавро «666», на правую – тавро в виде стилизованной головы козла. На плечи ему накинули плащ из козлиной шкуры грубой выделки. А слева и справа в обнимку положили самых юных див, что были в коллективе. Причем в очень вызывающих позах. Разложили остальных кого с кем, не постеснявшись и содомские пары «слепить».

И пока два обученных бойца делали фото с разных ракурсов, остальная «подвижная группа» прокапывала всем присутствующим препарат на основе шпанской мушки. Дозировку применяли очень щадящую. Однако вполне действенную, пусть и не так сильно, как следовало бы.

После чего, собрав свои пожитки и погрузив их на обычную подводу, удалились. Тихо и спокойно. В ночи. Подпалив напоследок охотничий домик, дабы пострадавшим было негде укрыться. А где-то там, в селении, удаленном на несколько километров, сидел их коллега и ждал столба дыма, дабы дать отмашку заранее собранным журналистам. Их привлекли сенсацией – великосветская оргия в лесу, посвященная Сатане. Безумно щекотливая вещь, сулящая огромные гонорары и имя. Если не в самой Австро-Венгрии, то в соседней Италии уж точно.

Зачем такое хулиганство? Николай Александрович честно терпел. Но у всего есть свои пределы. И последовательной череде мерзостей нужно было дать ответ.

Дело в том, что Австро-Венгрия весь XIX век мутила воду на границах Российской империи, всячески поддерживая и взращивая сепаратизм. Тут и деньги, и поддержка, и убежище, и идеологическая прокачка. Медленно, но верно дело шло. И если Гоголь, описывая своего Тараса Бульбу в 30-е годы XIX века, еще выражал общую для эпохи мысль, в которой население Малороссии и юго-западных окраин продолжало видеть себя русскими, пусть с определенным региональным говором и некоторыми стилистическими особенностями, но русскими, то к концу XIX века уже проросли ростки «самоопределения», искусственно взращенные заботливыми руками австрийцев. Ведь, как известно, если тысячу раз назвать человека свиньей, он захрюкает. С поляками все было еще хуже, так как они и без того болезненно воспринимали падение независимости своего государства.

Острая фаза последнего конфликта, конечно, завершилась. Но это никак не прекратило методичную и масштабную подрывную работу Австро-Венгрии. Просто она стала чуть аккуратней. Более того, допрос захваченных в Николаеве анархистов опять-таки уводил в Двуединую монархию. Вот Николай Александрович и хотел своему царственному брату намекнуть, что он заигрался и слишком увлекся.

Доказательств никаких не осталось. Благо что отряд спецназа зачистил следы своей деятельности. А воспоминания тех немногих, что сразу не заснули, больше напоминали страшную сказку. Какие-то мохнатые люди с жуткого вида улыбкой и пустыми глазницами вышли из леса. Ну все это и натворили.

Попытка с собаками пройти по следам ничего не дала. Это предусмотрели, воспользовавшись присыпкой. Да и следопыты не смогли ничего понять из-за особой обуви бойцов с весьма специфичным протектором. В общем – мистика, да и только. Однако Францу Иосифу был нанесен ТАКОЙ урон репутации, что не пересказать. Особенно после публикации фотографий, сделанных бойцами спецназа и обнародования изображения тавро с его ягодиц…

Приложение

Правильный порядок наследования Бонапартов

• Наполеон I Бонапарт – глава дома Бонапарт до 5 мая 1821 года

• Наполеон II (Орленок) – сын Наполеона I от Марии Луизы Австрийской, глава дома Бонапарт с 5 мая 1821 по 22 июля 1832 года

После смерти Орленка ветвь Наполеона I пресеклась, и вступил в силу принцип династического старшинства ветвей по салическому праву (то есть женщины полностью исключены из наследования). У отца Наполеона, Карло Бонапарта, было шесть сыновей:

• Наполеон (1764 – 17 августа 1765) – умер в младенчестве

• Жозеф (1768 – 28 июля 1844)

• Наполеон (1769 – 5 мая 1821)

• Люсьен (1775 – 29 июня 1840)

• Луи (1778 – 25 июля 1844)

• Жером (1784 – 24 июня 1860)

После того как ветвь Наполеон I пресеклась, право наследования перешло на уровень выше – к потомкам Карло в целом. И преимущество имел Жозеф. 28 июля 1844 года Жозеф умер. Детей у него не было, поэтому эта ветвь также стала считаться пресекшейся. Из живых детей Карло оставался только Жером, однако он не мог унаследовать престол вперед ветви Люсьена и других братьев.

Люсьен Бонапарт (21 мая 1775 – 29 июня 1840) умер до того, как получил положение претендента от своего старшего брата. Однако остались его дети – его ветвь, до пресечения которой переход наследования к следующей ветви невозможен. От первой жены – Кристины Буайе – у него было три дочери и один сын, умерший в младенчестве. От второй жены – Александрины де Блешам – у него родилось десятеро детей, среди которых было шесть сыновей. Старшего звали Шарль Люсьен (1803–1857), который после смерти Жозефа 28 июля 1844 года и должен был унаследовать статус главного претендента на престол Французской империи. А после смерти Шарля Люсьена 29 июля 1857 года права на престол должны были отойти его первому сыну – Жозефу Люсьену Шарлю Наполеону. Тот же, не оставив детей, должен был после своей смерти передать титул своему младшему брату Наполеону Шарлю Грегуару Жаку Филиппу (5 февраля 1839 – 11 февраля 1899), минуя среднего брата Люсьена Луи Жозефа, так как тот принял сан.

Таким образом, старший сын Луи (брат Наполеона I) Шарль Луи Наполеон Бонапарт, провозгласивший себя 2 декабря 1852 году Императором Франции, не имел на этот титул никаких прав. То есть был узурпатором и проходимцем.

Ну и главное – Наполеону Шарлю Бонапарту, не имевшему сыновей, должен был наследовать Роллан Бонапарт – сын другого сына Люсьена Бонапарта – Пьера. Что примечательно, матерью Ролана была дочь рабочего Юстин Элеонор Рюффен, на которой в свое время женился Пьер Бонапарт. На первый взгляд неувязка, ведь сын дочери рабочего не может унаследовать престол. Но во Франции и Великобритании такого юридического явления, как морганатический брак, не существовало. Главное – законность брака, да и то – не всегда, так как хватало прецедентов признания бастардов законными детьми и наследниками.

То есть признание такой линии наследования автоматически выводило за скобки крайне непопулярных и малоактивных потомком Жерома Бонапарта. Того же жирного, трусливого и склочного Плон-Плон, известного также как Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт, или его сына – Виктора Бонапарта, что был светским повесой и совершенно пустым человеком.

Сравнительные цены на разные виды оружия

В 1913 году в Варшаве был довольно богатый выбор оружия, продаваемого по следующим коммерческим ценам:

• Винтовка Росса – 240 рублей

• Винтовка Манлихера 1903 – 95 рублей

• Винтовка Маузера 1898 года полноценная версия – 75 рублей

• Винтовка Маузера Бурская – 68 рублей

• Винтовка Винчестера 1892 12-зарядная (ствол 20 дюймов) – 38 рублей

• Винтовка Винчестера 1892 9-зарядная (ствол 26 дюймов) – 50 рублей

• Винтовка Винчестера 1903 10-зарядная автоматическая – 45 рублей

• Винтовка Винчестера 1905 5-зарядная автоматическая – 55 рублей

• Винтовка Браунинга 1907 5-зарядная автоматическая – 80 рублей

• Пистолет «маузер» 10-зарядный (тот самый) – 43 рубля

• Пистолет «Парабеллум» – 40 рублей

• Пистолет «браунинг» 1912 – 19 рублей

• Револьвер «смит и вессон» – 33–35 рублей

• Револьвер «наган» офицерский Тульского завода – 16 рублей

• Револьвер «наган» офицерский французской выделки – 23 рубля

• Револьвер «наган» офицерский бельгийской выделки – 28 рублей

• Револьвер «наган» бельгийской выделки с откидным вбок барабаном – 35 рублей

Для сравнения в том же году военные государственные заводы отпускали в казну винтовку образца 1891 года по 45 рублей за штуку, а карабин – по 37. То есть это была не коммерческая цена, а себестоимость, не включающая в себя наценку, маржу производителя и посредников, долю транспортных компаний и складов, таможенные сборы и прочее.

Из чего можно сделать очень безрадостный вывод. Особенно в этом плане «радовало» сравнение с заокеанскими винтовками и карабинами, удивляющими крайне низкой отпускной стоимостью. А ведь их везли малыми партиями через Атлантику, и там, на месте производства, они стоили намного дешевле.

Да и поделки «школы Маузера» удивляли не меньше. В те же годы (перед ПМВ) Япония пыталась продать партию своих винтовок «Арисака» (то есть версию Маузера), сделанных изначально для Мексики, очень дешево – чуть выше себестоимости, – по 29 рублей за штуку. Просто чтобы избавиться от бесполезного товара, который подвис в воздухе из-за запрета со стороны США по его продаже Мексике.

С пистолетами тоже все было не так однозначно. Так, например, знаменитый «Парабеллум» имел в 1934 году себестоимость порядка 17 рейхсмарок. Хотя отпускался казне (Германии) чуть ли не вдвое дороже себестоимости. Много это или мало? 17 рейхсмарок в 1934 году имело примерно 6,0428948 грамма золотого обеспечения, что соответствовало 5,203 золотого царского рубля Витте, ходившего в 1913 году. Почему так получалось? Потому что технология пистолета упиралась в горячую и холодную штамповку преимущественного количества деталей с последующей доводкой по лекалу напильниками силами рабочих низкой квалификации. А значит, дешевых. Что-то аналогичное было и с винтовками Маузера. Да, такой подход требовал «мельчить», собирая конструкции из большего количества более простых деталей. Но экономическая выгода и простота ремонта с лихвой компенсировали этот недостаток. В то время как винтовки семейства «1891 года» требовали очень много часов дорогой и сложной фрезеровальной работы. То есть деталей-то не много и конструкция на первый взгляд проста, но…

Примечания

1

Бруклинский мост имеет общую длину 1825 м, основной пролет 486 м, ширину 26 м и клиренс в 41 м. Строился с 1870 по 1883 год. Обошелся в $15,1 млн или 19,63 млн рублей. Много. Но задуманный мост был кардинально проще и легче в исполнении как по размерам, так и по условиям проведения строительных работ. Поэтому Император оценивал его стоимость в районе 15–20 млн рублей с учетом удаленности объекта и доставки строительных материалов из США. При бюджете России в 1889 году порядка 800–850 миллионов – это легко-подъемная сумма, особенно растянутая на сколько-то лет.

2

«Марш Домбровского» на пианино звучит вот так: https:// www.youtube.com/watch?v=CSWL05h5OdI.

3

«Марсельеза» на пианино звучит вот так: https://www. youtube.com/watch?v=a9DeC_EMMqM.

4

«Прощание славянки» на пианино звучит вот так: https:// www.youtube.com/watch?v=WZlmz6qpM-A.

5

Броненосный крейсер (полуброненосный фрегат) «Владимир Мономах». Заложен в 01.02.1881, введен в эксплуатацию в 01.07.1883.

6

Eugenie Laetitia Bonaparte (6 сентября 1872–1949). С ее внешностью можно ознакомиться здесь: https://i.pinimg.com/ originals/ee/4d/73/ee4d733b7f8f9f0e4b2677ddcb51b89e.jpg.

7

В 1884 году на съезде в Катовице было организовано сионистское движение «Ховевей Цион» («Любящие Сион», или палестинофилы). Их лидером стал Лев Семенович Пинскер.

8

П а н и н а С о ф ь я В л а д и м и р о в н а – 23 августа 1871 года рождения. Внучка крупного промышленника Мальцева и министра юстиции Панина. Наследница графской ветви рода Паниных.

9

В и н д ж а м м е р (буквально «выжиматель ветра») – последнее поколение крупных коммерческих парусников, появившееся в 1890-е годы. Стальной рангоут позволил этим судам развивать огромные для парусника с приличной грузоподъемностью скорости. Находились в коммерческой эксплуатации до ВМВ. А потом перешли в разряд учебных судов, как, например, барк «Крузенштерн».

10

В е щ м е ш о к («сидор») введен в Русской Императорской армии в 1869 году.

11

Суточная норма потребления для работающей лошади линейных пород (450–550 кг веса) 10–15 кг сена, 4–5 кг овса и 60–80 л воды. У лошадей более тяжелых пород, способных тягать тяжелые грузы, это норма заметно выше.

12

С т а л ь Г а д ф и л ь д а – первая легированная сталь, производимая промышленно. Представлена в 1887 году. Особой популярности не имела из-за дороговизны и сложности механической обработки.

13

Имеется в виду винтовка Winchester M1886 года под патрон.38–56 WCF (9,6х53), карабин Winchester M1873 под патрон.44–40 WCF (10,8x33) и дробовик Winchester M1887 12-го калибра.

14

Несмотря на то что Джибути было ключом к Красному морю, им англичане совсем не интересовались. Даже в периоды обострений англо-французских отношений.

15

Quod licet Jovi, non licet bovi! – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку! (лат.)

16

В те годы была мода на тату среди аристократии, вот Император и возглавил тренд, которому не мог противостоять, разработав строго регламентированную систему армейских тату, нанесение которых дозволялось только после определенных достижений.

Content

Михаил Алексеевич Ланцов
Николай Хмурый. Империя очень зла!

Пролог

Часть 1 Николай Кровавый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 Будни тирана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Променад Змея Горыныча

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Приложение

Примечания