Владислав Морозов

Охота на охотника

Все описанные ниже события вымышлены, любое сходство с реальностью носит исключительно случайный характер.

© Морозов В.Ю., 2019

© ООО «Издательство «Яуза», 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Начальное лирическое отступление

Форс-мажор, или Работа, которая любит дураков

Россия. Урал. Парк Победы

в г. Краснобельске.

Ночь с 1-го на 2 апреля 20… года

В наши края весна приходит всегда неожиданно и как-то в один день, как, впрочем, и зима. В последнем случае сначала долго тянется осень с ее грязью, слякотью и голыми деревьями, а потом в какой-то день ты просыпаешься и обнаруживаешь, что за окнами лежит сантиметров пятнадцать снега, который уже не хочет таять. Ну а с весной то же самое – к марту умирающая уральская зима надоедает хуже горькой редьки, но все равно ничего толком не тает, поскольку холодно и ночами подмораживает. Но потом, в какой-то момент с крыш начинает течь круглые сутки, и, засыпая под стук этой капели по подоконнику, ты понимаешь, что все – недели через три снега уже не будет совсем. В этом году данная фаза началась в аккурат два дня назад. Да, ребята, теперь уж точно – апрель на дворе и до майских праздников всего ничего.

Вообще в этот вечер ничего не предвещало каких-то резких телодвижений и уж тем более неожиданных проблем. То есть в наше весьма интересное время, когда над всеми нами впервые с 1962 года висит, словно топор палача, шикарная перспектива третьей мировой войны, проблемы, конечно, есть у всех и всегда, но у таких, как я, они обычно все-таки не носят фатального характера. Тут у меня есть два огромных плюса – я не женат и никогда в жизни не брал кредитов (вообще ни разу то есть). Моим семейным друзьям-приятелям (у которых все сложилось по обычному принципу – пара неосторожных движений, раз, и на́ тебе, две жены, трое детей, алименты и четыре кредита) в этом плане куда тяжелее. А так – да, платят мало и сплошь и рядом недоплачивают или рассчитываются не вовремя. Только ведь я не в офисе «отбываю с девяти до шести», тужась толкнуть окончательно обезденеженным обывателям какой-нибудь залежалый товар или впарить ненужную им услугу, и не на нефтеперерабатывающем заводе, в газу и вони, по сменам, ворочаю лопатой серный концентрат.

А журналистский труд, он довольно специфический. Вот сегодня, к примеру, сдавал материал из недельной криминальной хроники. И, как обычно у нас – и смех и грех, в стиле «в понедельник мы с мамой решили, что меня изнасиловали». А как иначе оценивать «эпизод», типа «в поселке Гнилодымово Алапайского района, в строящемся доме на пересечении улиц Свердлова и Дзержинского находящийся в состоянии сильного опьянения ранее судимый гражданин Муглагалиев 36 лет нанес также находившемуся в состоянии алкогольного опьянения гражданину Дырову 33 лет, без определенных занятий, более двадцати ударов в голову и грудь фрагментом кирпичной стены, весом 23 кг (?!), с целью завладения мобильным телефоном марки «Sony» (цена тому телефону была от силы рублей 700) и деньгами (около 280 рублей мелочью), после чего, используя найденный на стройплощадке острый предмет (предположительно – ножницы для резки металла) отрезал гражданину Дырову половой член и нанес около 30 колотых ран». Кстати, довольно типичное для наших краев преступление, учитывая, что на селе сейчас пьют не водку, а вообще все, что горит. Добавлю, что гражданина Муглагалиева с его «богатой добычей» задержали часа через полтора после совершения преступления, а главный вопрос, который углубленно изучали судмедэксперты, – отрезали гражданину Дырову писюн в момент, когда он был еще жив или когда он уже умер? Для следствия это две больших разницы – либо убийство с отягчающими, либо граничащие с садизмом манипуляции со свежим трупом. И, разумеется, ни слова про отрезанный писюн и колотые раны в окончательном варианте газетного текста не осталось. И даже граждане Муглагалиев и Дыров превратились там в безликих «Гражданин А» и «гражданин Я». Типа, кому надо – поймет…

Это в начале 2000-х тогдашний развеселый редактор, наоборот, прибавил бы от себя каких-нибудь смачных подробностей, комментариев и выводов насчет умственных способностей как татя, так и его жертвы, а сейчас – увы… Нынче наше провинциальное МВД ревностно следит за тем, чтобы, не дай бог, не будировать граждан лишний раз. В здешних краях МВД специфическое: с одной стороны, все изображают из себя фантастически целомудренных личностей (якобы не берут взяток, изъясняются исключительно литературным, пушкинским, языком и размножаются делением), а с другой стороны, высокое московское начальство иногда прямо-таки улетает в астрал от сообщений о художествах полиционеров из Краснобельска. Можно вспомнить хоть недавнюю историю о том, как прямо в казенном здании два то ли слишком смелых (читай – тупых), то ли принявших некий начисто убивающий инстинкт самосохранения загадочный препарат подполковника и один майор МВД по неизвестному поводу нажрались в какашку и часто-густо-коллективно «надругались извращенным способом» над некой юной, но, похоже, не имевшей твердых моральных устоев дознавательшей из того же ведомства, папа которой (вот же сюрприз для них!) вроде бы оказался генералом из Росгвардии. Правда, потом начались робкие уточнения, типа того, что то ли «надругивались изращенным способом» не все трое, а только один или двое, то ли пьяными были не только они, но и жертва тоже, то ли вообще никто ни над кем не «надругивался», а все кончилось то ли «сексом по обоюдному согласию», то ли вообще дикарскими танцами в полуголом виде, то ли там вообще не было никаких мужиков, а «жертва» на самом деле устроила на месте работы некий лесбийский шабаш с подружками, а всю историю с изнасилованием вообще придумала потом, с дичайшего бодуна. В общем, поорали-пошумели и спустили дело на тормозах, но, как говорится, ложечки-то нашлись, но осадочек остался – все равно обоих подполковников и майора моментально вытурили со службы и взяли под стражу, закрыв в кутузке. Чуть позже, вдогонку за ними, уволили из рядов и саму «жертву» этого странного происшествия, причем с прямо-таки классической формулировкой «за распитие спиртных напитков на рабочем месте». А нашей братии категорически не рекомендовали писать про это, поскольку дело начало попахивать ведомственными разборками, в ходе которых обычно чувствительно прилетает кому угодно – под трамвай попадать куда приятнее, чем под какую-либо очередную «кампанию».

Так что не скажу, что наша провинциальная журналистика – это сильно круто, но по нынешнему времени эта работа не лучше и не хуже других. И, с другой стороны, раз в результате этого есть денежка на харчи и оплату коммуналки – все не так уж и плохо. Опять же в активе золотишко, натыренное в финале прошлой «экспедиции», да мимоходом заполученные там же оружейные раритеты, часть которых я, с великими предосторожностями, уже успел распродать.

В общем, тихим первоапрельским вечером я сидел на кухне и ужинал пельменями собственного приготовления. Почему-то не могу есть то, что сейчас в магазинах продают под названием «пельмени». Возможно, от того, что колбасу и прочие полуфабрикаты вполне могут, подобно водке, штамповать из чего-то вроде опилок и гашеной извести, а вот мясо подделывать еще не научились. Поэтому наилучший вариант – сам купил мясца, сам пропустил, сам сделал фарш, потом замесил тесто, раскатал-нарезал да и налепил от души, по семейным рецептам. Конечно, это, как считают некоторые мои знакомые эстеты, дорого, долго и нудно, но зато результат точно превосходит все ожидания. Предвижу брезгливо сморщенные от приведенного выше описания физиономии некоторых столичных снобов, для которых пельмени, как, впрочем, и находящиеся в чьей-то квартире шкафы и полки с книгами – явный признак окончательной быдлоты и нищебродства. Впрочем, некоторые уже считают за подобный признак и, к примеру, наличие телевизора. Но что есть, ребятки, то есть. И мы такие, какие есть, и ни нас, ни вас уже не переделать. Никому и никогда.

Мое одиночество скрашивал глухо бормотавший на холодильнике в углу кухни голосами двух модных политобозревателей старый, но надежный радиоприемник. Один из радиоголосов говорил о том, что Европе уже пора свыкнуться со своей вечной ролью грядущей грязи под танковыми гусеницами, причем без разницы, в какую сторону опять поползут эти гусеницы. Разве что в этот раз грязь может быть радиоактивной. Бездна юмора и оптимизма, короче говоря. Второй голос вполне соглашался с ним, добавляя, что, если все-таки дойдет до «самой последней войны», никакая ПРО ни Европе, ни Америке не поможет. А если президент США со своей кодлой думает, что сможет отсидеться в каком-нибудь уютном бункере, он сильно заблуждается насчет того, что ему, после всего, будет кем управлять. Первый голос добавил, что должность «Президент Ничего» – это круто, вполне в духе всей этой, как он изволил выразиться, «свидомой шелупони». Наши вожди и их перспективы в аналогичной ситуации в разговоре практически не фигурировали. Как будто нашим министрам и губернаторам будет кем и чем руководить после таяния сугробов ядерной зимы, если, конечно, они сами к этому моменту каким-то образом уцелеют. Как мне думается, при таком варианте кто-нибудь из чудом уцелевшего и сильно одичавшего электората непременно проломит им черепушку ржавой арматуриной. Впрочем, сейчас очень многих грела одна лишь мысль о том, что если мы умрем сегодня, то они (то есть те, кто затихарился за океаном) все равно умрут завтра. Но умирать раньше времени все равно не хотелось ни «нашим», ни «ихним»…

И, отправляя в рот очередной, вывалянный в сметане пельмень, я моргнул, после чего вдруг обнаружил за кухонным столом напротив себя то, что ну никак не ожидал увидеть здесь и сейчас. А именно – знакомый лик Блондинки по имени Анна, в светлой блузочке и темных брюках. Она сидела и вопросительно-выжидательно смотрела на меня. Понимая, что это может быть надолго, я почти мгновенно доел четыре оставшихся на тарелке пельменя (в сильно остывшем виде этот продукт не столь питателен) и, не сделав никакой паузы и ничего не сказав, со всего размаху ткнул вилкой в знакомое личико – кухонный стол у меня не сильно широкий. Как я совершенно правильно предположил, вилка вошла в пустоту, немного не дойдя до стены, где-то на уровне носа Блондинки. А это означало, что явилась она ко мне в привычном виде голограммы. Очень интересно. Я залпом допил чай из кружки и только после этого поинтересовался:

– Ну, здравствуйте. Чем обязан? Вроде ни о чем подобном уговоров не было, возвращение от 23 февраля было недавно…

– Я тоже рада тебя видеть, – ответила Блондинка и сразу же, с места в карьер, перешла к делу: – Увы, но обстоятельства складываются таким образом, что тебе срочно нужно сходить в 1944 год…

– В наш 1944 год? – уточнил я. А то мало ли, ведь с ними никогда не знаешь, чего ждать. Здесь я поймал себя на мысли, что упорно называю Блондинку на «вы», а она мне снова «тыкает». И опять это получилось как-то непроизвольно, словно помимо воли.

– Естественно.

– Да ну? Опять? Я не раз и не два говорил, что с меня той войны, наверное, хватит. Тем более что мне туда вроде бы дорога заказана? Ведь у нас с вами уже был разговор на тему того, что я никогда не смогу повторно попасть в одно и то же время и место?! Причем это утверждали именно вы!

– Все верно. Но ведь ты же не в октябрь 1941-го пойдешь и вовсе не на фронт под Москву…

– Замечательно. То есть мне надо будет учитывать тот упрямый факт, что где-то у линии фронта бегаю еще один я, под личиной старшины Красной армии Потеряхина. Ей-богу, получается прямо как в «Назад в будущее-2».

– А в чем проблема? – изобразила непонимание моя собеседница.

– Да ни в чем. Ладно, будем, как обычно, считать, что вам виднее. Задам обычный для меня дурацкий вопрос – и почему опять я?

– На это будет столь же привычный ответ. Возник неожиданный форс-мажор, а свободных агентов, да еще и с кое-каким опытом, ближе тебя, увы, нет.

Чем дальше, тем больше у меня складывалось ощущение, что в этой странной конторе из будущего нет вообще никаких других агентов, раз уж меня каждый раз превращают в затычку для очередной бочки. Вслух я об этом, разумеется, не сказал.

– Допустим, – вроде бы нехотя согласился я. – И в чем, собственно, дело?

– Надо всего лишь срочно забрать и доставить к порталу для переброски к нам одного агента.

– И только-то? А вам не кажется, что вы меня несколько переоцениваете? И потом – вы же все из себя такие крутые. Ваш агент что, не в состоянии сам добраться из пункта А в пункт Б? Он что – руки-ноги переломал?

– Здесь есть пара сложностей.

Вот всегда у них на ровном месте какие-то сложности. Хотя, кажется, еще придурковатый американский генерал Паттон когда-то говорил о том, что если у тебя что-то идет строго по плану, то впереди явно ждут неизбежные неприятности.

– Например? – на всякий случай уточнил я. Интересно же, в конце концов…

– Во-первых, наш агент женщина, и, увы, она в интересном положении.

– Господи, – вырвалось у меня. – И как это ее угораздило? Ну, хотя, да – дело житейское: «Ты кого хотела – мальчика или девочку? Я вообще-то хотела всего лишь шнурок завязать». А представления о гондонах, сиречь, если выражаться культурно, презервативах, у этих ваших людей из будущего, как обычно, никакого… Ладно, допущу подобный вариант «небоевых потерь». Ну и что с того? Я-то здесь при чем? Я же по этой части не специалист, не акушер и даже не парамедик. Или там все настолько плохо?

– Не то слово. Ее непосредственное начальство ослабило контроль, и, в нарушение всех правил и инструкций, рабочие отношения с одним «аборигеном» переросли в бурный роман с соответствующими последствиями, которые вполне можно было предполагать. Естественно, наше руководство в затруднении, поскольку это чуть ли не первый случай, когда женщину в таком состоянии будут возвращать обратно…

– Ага, стало быть, намечается не просто переброска, а некий очередной эксперимент на живых людях? Интересно…

– Да называй это как тебе угодно. Твоя задача простая – найти и препроводить интересующее нас лицо в целости и сохранности до портала перехода, проследить, что объект отправился в нужном направлении, а потом вернуться. Только и всего. До родов и прочих осложнений дойти не должно, некий запас времени есть, но имей в виду, что ребенок в данном случае тоже важен. Вроде ничего сложного для тебя…

– Хорошо. И мне что – опять прикажете искать этого вашего агента в юбке по всей Европе и Африке?

– Нет. Сейчас там все более-менее известно заранее.

– Ладно, допустим. Тогда откуда и куда я должен доставить эту вашу то ли глупую, то ли развратную агентшу?

– Она сейчас в Словакии, в одной частной клинике санаторного типа. А доставить ее надо в район Ютеборг-Луккенвальде, если точнее – в небольшой универститетский городишко Каффштайн. Это в Германии, чуть более полусотни километров южнее Берлина.

– Так. А время операции? Я имею в виду, в какой месяц 1944 года мне предстоит идти?

– В начало августа.

– Вы что там у себя – совсем офигели? Это, между прочим, тот момент, когда наши танки на Висле, в Румынии и у границ Восточной Пруссии, союзнички взяли Париж, а в Дриттенрайхе, после состоявшегося 20 июля неудачного покушения на фюрера и начатого пшеками 1 августа восстания в Варшаве, весь гитлеровский Зихерхейстдинст, в лице полиции, гестапо и контрразведки перманентно стоит на ушах! Ни фига себе «ничего сложного»! И в этой обстановке всеобщей шпиономании, когда у меня буквально на каждом шагу будут проверять аусвайс, я должен буду преодолеть по прямой километров четыреста, да вдобавок еще и не один, а в компании этой вашей сомнительной дамочки?!! Да еще и двигаясь в самое «логово зверя»! Как вы вообще себе эту «спасательную операцию» представляете?

– Ну, во-первых, наша тамошняя агентура тебе поможет.

– Какая такая «ваша агентура»? Вроде минуту назад было сказано, что у вас вообще нет никаких «свободных агентов»? Или это опять какие-нибудь продавшиеся с потрохами бандюки и лженегоцианты, которые вместо «спасибо» предпочитают стрелять в спину?

– На сей раз нет. Завербованные, если можно так выразиться, нами люди там, конечно, есть, правда, их немного, и мы, как обычно, используем своих агентов втемную.

– В смысле?

– Ну не можем же мы рассказывать им правду. Поэтому они все думают, что работают то ли на германское антифашистское подполье, то ли на английскую разведку. Например, как раз в Каффштайне есть такой наш агент. Он там заведует одной якобы научной лабораторией…

– Что значит «якобы научной»?

– «Якобы», потому что это вотчина одного из отделов Аненербе…

– Ага, то есть сказочники? Исследования на грани шарлатанства? Ищут в потемках сопредельных миров следы каких-нибудь очередных прародителей человечества – трехметровых гигантов, которые могли левитировать, нырять на любую глубину, читать мысли и прикуривать от собственного взгляда?

– Вроде того. Они там, в частности, ищут пути и способы проникновения в другие измерения. Разумеется, это все чушь собачья, но все-таки за эти «исследования» их участники получают усиленные пайки и бронь от отправки на Восточный фронт. Так вот – аппаратура нашего портала находится в одном из подсобных помещений этой лаборатории. Соответственно, после того, как ты добираешься до Каффштайна, остальное будет делом техники. Агент проводит тебя до самых дверей. Правда, он не знает, что это портал перехода, он думает, что это некая очень сложная связная аппаратура…

– Стоп. А почему этот агент не может сам поехать в Словакию и сопроводить вашу шпионку до места? Ведь это куда проще, чем засылать туда специального человека, да еще такого, как я?! В конце концов, ваш агент живет там под своей, а не чужой личиной, имеет подлинные документы и еще много чего полезного!

– У них там идет война, и из-за этого действуют сильные ограничения в плане передвижения, – сказала на это Блондинка. – И покинуть пределы Третьего рейха для наших немногочисленных тамошних агентов не так-то просто, как тебе может показаться…

– А мне это, типа, легко? – искренне удивился я, впрочем, уже вполне поняв, что Блондинка что-то явно недоговаривает. Похоже, не все так просто было с переправкой этой агентши, ох не просто – где-то должна была обязательно обнаружиться некая гнильца или второе дно. Однако, поскольку мне эти закидоны работодателей были уже привычны, я опять предпочел смолчать.

– У тебя будет паспорт нейтральной страны и легенда коммерсанта, фирма которого давно торгует с Германией, – постаралась успокоить меня Блондинка. Но вышло как-то неубедительно.

– Паспорт какой – швейцарский, шведский, испанский, португальский, латиноамериканский??

– Нет. Турецкий.

– Смешно. Нет, вы точно офигели! – сказал я на это, понимая, что не ослышался.

– Извини, дорогой, спешка…

– А-а, понял вашу задумку, некая логика в этом все-таки есть! – сказал я, с минуту пошевелив мозгами. – Ведь турецкий паспорт, в отличие от шведского или швейцарского, хрен так просто проверишь, поскольку «Восток дело тонкое», держава предельно коррумпированная и безалаберная и так далее?

– Правильно понимаешь, молодец.

– Так. А вам, случайно, не приходило в голову, что я, со своей рязанской харей, как-то не очень похож на турка?

– Ну, технически ты вовсе не турок. По легенде ты незаконный отпрыск венгерского князя Иштвана Запольяи и примы одного из будапештских варьете Фриды Въербановой, болгарки по национальности.

– Это, миль пардон, не легенда, а прямо-таки какая-то очередная, доселе неизвестная почтеннейшей публике оперетта Имре Кальмана. «Сильва-2» или что-то типа того. А Турция-то здесь вообще при чем?

– При том, что эта твоя якобы мамаша, после того, как князь Запольяи отказался заключать брак с ней и признавать младенца, взяла да и вышла замуж за немолодого, но богатого турецкого купца по фамилии Йылдырым. Сам понимаешь, время было сложное, самый конец Первой мировой войны, все летело к черту, и каждый искал способ устроиться покомфортнее…

– Как-как? – переспросил я. Чувствовалось, что при проверке документов гестаповцы и прочие шуцманы будут прямо-таки в восторге от такой фамилии. В прошлый раз я был Аморалкиным, а теперь и вовсе Запольяи-Въербанов-Йылдырым – просто язык сломаешь. А, с другой стороны, в момент моей учебы в аспирантуре турки у нас были частыми гостями, и я даже запомнил кое-что из наиболее ходовых выражений на их родном языке, между которыми для большего запутывания противника можно спокойно вставлять и что-нибудь по-татарски. Опять-таки, турецкий паспорт будет очень хорошо объяснять мой откровенно ломаный немецкий язык, – так что легенда в этот раз была придумана не самая плохая.

– По документам ты Йыгыт Йылдырым, – уточнила Блондинка. – Твои почтенные папаша и мамаша уже умерли, а ты, по легенде, работаешь в семейном бизнесе, в стамбульской фирме «Iskur-Tekstil», которая занимается в основном поставками хлопка и имеет представительства в Каире, Париже, Мадриде, Лиссабоне, Варне, Бухаресте, Будапеште, Цюрихе, Стокгольме, Берлине и Хельсинки. А поскольку хлопок, как известно, идет не только в текстильное, но и в пороховое производство, представители этой фирмы – частые гости в Третьем рейхе.

– Ладно, это я понял. А кто наша клиентка?

– По паспорту – Ката Дешеффи, венгерка и даже какая-то там захудалая графиня. Филолог, лингвист, специалист по древним рукописям…

– Стоп, – прервал я Блондинку. – А эта ваша лжевенгерка по-русски вообще-то говорит? А то не хватало еще жестами объясняться…

– Наша агент говорит на любом языке, – ответила Блондинка. Что-то в этом ответе меня подсознательно удивило, но вслух я снова ничего не высказал, а зря. Надо было мне, дураку, все-таки заранее уточнить насчет столь выдающихся способностей моей будущей подопечной, глядишь, потом было бы меньше сюрпризов. Но, как говорится, увы…

– Там она известна еще и как любовница итальянского герцога Джованни Урбино, – продолжала меж тем Блондинка. – Накануне войны работала в Италии и на Балканах. Там в какой-то момент встретила этого герцога, ну и завертелось. При этом герцог этот был не так уж прост – монархист, имевший отношение к свержению и изоляции Муссолини…

– «Был»?

– На момент твоего прибытия он уже месяца три как покойник. В Генуе чисто случайно угодил под союзный авианалет. Но до самого момента гибели и герцога, и его любовницу активно искали СД и контрразведка «Итальянской Социалистической Республики». Прекратили ли они поиски – нам точно неизвестно. По идее, паспорт у нашей женщины венгерский, но она вполне может пользоваться и еще какими-то документами на другие имена и фамилии. По нашим данным, она должна находиться в частном санатории в местечке Млчанво, это в Словакии, неподалеку от Банской-Бистрицы. Выкинет тебя рядом с городком Брезно. Там живет наш агент, который должен знать некоторые подробности насчет местонахождения твоей клиентки и общей ситуации. Он тебя проводит и снабдит всем необходимым.

– Понял. Действительно, на первый взгляд, все вроде просто – проводить и более ничего. Оружие и деньги мне полагаются?

– Естественно, тайник с документами и еще кое-чем на первое время будет на месте твоего появления.

– Хорошо. И когда начинаем?

– Да прямо сейчас, этой ночью.

– Нет, вы точно офигели!

– Что поделать, я тебя предупреждала насчет спешки. Если бы обстоятельства не требовали, меня бы здесь не было. Только постарайся одеться хоть приблизительно в соответствии с временем года и эпохой. Потом наш агент тебя переоденет. По крайней мере, очень на это надеюсь…

Еще с час у нас ушел на выяснение различных мелких деталей и запоминание явок и паролей. Потом Блондинка пожелала мне удачи и растворилась в воздухе, а я начал сборы.

А спустя шесть с лишним часов с момента нашей встречи, в третьем часу ночи, я вышел из своей квартиры, опустив ключи в почтовый ящик (в конце концов, обратно я вернусь этой же ночью, плюс-минус несколько часов, так что самого факта этого путешествия никто и не заметит) и не имея в карманах ничего, кроме носового платка.

Спящий город (а это была ночь со среды на четверг, самая середина недели) встретил меня темными окнами домов и желтоватыми шарами света уличных фонарей. Было довольно холодно, но с крыш текло, а в заковавшем асфальт за зиму льду уже успели протаять широкие прогалины, местами переходившие в колеи. По ним я и двинулся в сторону нашего парка Победы, хрустя тонкими подошвами по накопившемуся за зиму продукту деятельности дворников (песку то есть), перепрыгивая через лужи и колдобины.

Со стороны я в тот момент, наверное, смотрелся полным идиотом в старых штиблетах из кожзаменителя, поношенных темно-серых брюках, клетчатой рубашке с многочисленными латками, ветхой бежевой куртке из плащевки (все эти обноски все равно были приговорены отправиться этим летом в огород «для окончательного донашивания», лучше путь послужат правому делу, тем более что как именно я буду одет в момент возвращения, предполагать заранее было сложно) и довольно ветхой серо-зеленой шляпе непонятного фасона – как эта шляпа оказалась у меня, я вообще не смог вспомнить.

Но, на мое счастье, город словно вымер, и мне не попадались не только прохожие (какой дурак, кроме меня, пойдет гулять по грязному апрельскому льду?), но и машины в этот час уже были более чем редки. А городской транспорт в такие часы уже практически не ходит.

В принципе, какой-нибудь случайный свидетель мог видеть, как странноватый, явно слишком легко одетый для начала апреля мужик в шляпе (какая-нибудь слишком рано проснувшаяся и мучимая похмельем пропащая пьянь?) перешел залитую весенней водой трамвайную линию, лавируя между хаотично припаркованными машинами, прошел через двор, по дороге между домами и забором школы № 86, потом перешел дорогу у перманентно запертого входа на стадион «Нефтяник» и наконец углубился в парк Победы, оставив слева торчащие из снега березы и лиственницы, а справа – фундаментальный забор, за которым маячили во тьме малое футбольное поле, здание бассейна (в последний год закрытого на ремонт) и длинный ангар, когда-то выстроенный для упражнений в пожарном многоборье. Спустившись немного ниже, неизвестный в шляпе оказался у памятника морякам в виде установленной на бетонное основание отпиленной в процессе утилизации от атомной подлодки проекта 671 (по-моему, именно такая лодка изображала американскую в старом фильме «Случай в квадрате 36–80») рубки со всеми полагающимися перископами и прочими выдвижными устройствами – видимо, для точного наведения и окончательной привязки аппаратуры временной переброски моим работодателям, как обычно, требовалась крупная масса металла. Левее рубки просматривался в темноте толстый то ли столб, то ли колонна с барельефами известных российских адмиралов (в число которых почему-то затесался царь Петр I, видимо, как основатель буквально всего на Руси, включая и флот), мокрые учебные торпеды и памятник «тем, кто ждет моряков», в виде некой бронзовой бабенки, символизирующей непонятно кого. С равной долей успеха можно было бы считать, что это гриновская Ассоль или просто какая-нибудь абстрактная «рыбачка» – скульптор был явным халтурщиком и избытком художественного таланта не страдал.

Далее неизвестный (то есть я) прошел мимо рубки подлодки и, повернув направо, стал спускаться по бетонным ступеням ведущей в сторону бассейна недлинной лестницы. А, переступив через третью ступеньку, неизвестный неожиданно исчез, просто растворившись в воздухе. Собственно, с этого все и началось.

История 1

Мой отчим был турецкий подданный. Суета в тылу большой войны

Окрестности города Брезно. Словакия. 4 августа 1944 г.

Когда я открыл глаза после пронизывающей сырости апрельской ночи, вокруг было тепло и солнечный свет причудливо играл в зеленой листве деревьев – конец лета, благодать, леса еще толком не начали желтеть. В чаще вокруг меня одуряюще пахло свежей и прелой травой, смолой, медом и какими-то цветами, в воздухе жужжали насекомые, слышались и голоса каких-то птиц. Например, по специфическому свистящему треску я понял, что мое появление шугануло любящих тишину сорок. А раз они всполошились, значит, человека давно не видели. Это было хорошо – свидетели мне точно не требовались. Немного осмотревшись, я понял, что, судя по всему, попал куда нужно. Слева, где-то у самой линии горизонта смутно маячили за деревьями невысокие то или хребты, то ли сопки, поросшие лесом. Надо понимать, словацкие Рудные горы. Если это было так, мне следовало в точности соблюдать инструкции Блондинки и идти направо – сначала подобрать оставленную работодателями закладку с документами и прочими «причиндалами первой необходимости», а затем выбираться через лес к дороге. Нужный мне городок Брезно должен был находиться километрах в десяти южнее места моего появления.

Пройдя километра полтора в предписанном заранее направлении (хотя я и не уверен, что удерживал его на 100 %, за отсутствием компаса и иных средств навигации), я быстро нашел то, что искал. На сей раз местом для закладки был выбран довольно приметный старинный серый каменный крест, который я после недолгих поисков обнаружил на лесной поляне, за кустами терновника. В принципе, через поляну проходило нечто, похожее на тропу. Но судя по высоченной, вымахавшей за лето в стрелку траве, здесь очень давно никто не ходил. Да и вообще, как я уже успел отметить, каких-то признаков присутствия человека в этом лесу категорически не обнаруживалось. Кстати говоря, что это был за крест – я, честно говоря, не очень понял. Хотя на поросшем мхом выщербленном веками атмосферных осадков кресте я смог рассмотреть какие-то буквы и очень характерный символ в виде чаши. Гуситы? Если этот крест действительно имел отношение к ним, то это аж XV век. То есть очень давно. И что такого забыли в горах Словакии буйные последователи Гуса и Жижки – черт его знает. Это вполне могла быть и могила какого-нибудь «божьего воина», и просто какой-нибудь памятный знак. Вникать я не стал, тем более что мне не было решительно никакого дела до этого креста, а историей Гуситских войн я никогда не интересовался. Да и не за этим я сюда пришел.

Как и сказала мне Блондинка, позади холмика у основания креста лежал практически неразличимый в траве плоский камень, который вполне мог быть куском расколотой могильной плиты или чего-то подобного, но выглядел значительно свежее креста. Слава богу, в этот раз копать мне не пришлось. Подцепив руками края камня, я приподнял его и с удовлетворением обнаружил в открывшемся углублении (кусок дерна под камнем был кем-то аккуратно срезан) два небольших целлофановых свертка.

В первом был паспорт с вложенными в него бумажками и туго набитый кожаный бумажник самого что ни на есть пижонского вида. Ну, паспорт был, как мне и пообещали, тот самый, международный турецкий, не новый (состарить, как, впрочем, и напечатать, турецкий паспорт периода первой половины ХХ века для тех, кто меня сюда прислал, видимо, было сущим пустяком), серо-зеленого цвета, в центре титульного листа обложки оттиснуты позолоченный полумесяц, между «рогов» которого расположилась пятиконечная звезда. Вверху было написано «TURKIYE CUMHURIYETI» – «REPUBLIC OF TURKEY». А пониже полумесяца имелась вторая надпись «PASAPORT» и тоже с переводом с турецкого на международный – «PASSPORT». Звали меня сейчас, как меня предупреждали, Йыгыт Йылдырым. Вроде бы «Йыгыт» это какое-то производное от «Джигит». Фотография в паспорте была моя, только я там был какой-то слишком уж загорелый, с маленькими усиками, излишне хитрыми глазами и странной прической – волосы по моде тех лет зачесаны назад. В таком виде я сильно напоминал сам себе отпетого негодяя или американского шпиона из советских фильмов 1950-х гг. (кстати, тогда мерзавец и вражеский агент очень часто совмещались в лице одного персонажа) и выглядел очень подозрительно. Оставалось надеяться, что разного рода сексоты и жандармы не обратят внимания на подобные досадные мелочи. Что еще сказать – паспорт был выдан Министерством внутренних дел Турецкой Республики в декабре 1942 года. И, судя по украшавшим соответствующие его страницы многочисленным штампам, за последние полтора года я не менее восьми раз бывал на территории Третьего рейха, а также по нескольку раз проезжал через Болгарию, Венгрию, Румынию, Словакию, Хорватию и даже Швейцарию. Последний по времени штамп свидетельствовал о том, что венгерско-словацкую границу я пересек 29 июля 1944 г.

В паспорт была вложена некая сложенная вчетверо бумажка на увенчанном имперским орлом со свастикой в лапах казенном бланке, с моей фотографией, несколькими подписями и донельзя солидного вида германскими печатями. Насколько я понял этот немецкий текст, там было сказано, что «Нerr Y. Yildirim» (то есть я) работаю в фирме, ведущей дела с Reichswirtschaftsministerium (оно же RWM – Имперское Министерство экономики), а конкретно с его 1-м главным управлением, занимавшимся промышленностью и торговлей. Рассмотрев подписи внимательнее, я увидел, что, между прочим, этот документ подписан самим статс-секретарем RWM, группенфюрером СС Отто Олендорфом, при этом одна из украшавших сей «папир» печатей была личной печатью данного деятеля. Эта фамилия показалась мне смутно знакомой, и после некоторого напряжения памяти я вспомнил – ну да, был у арийцев такой голимый злыдень из самых что ни на есть черных СС. До момента, когда этого хренова Олендорфа отправили укреплять имперскую экономику, он успел покомандовать различными айнзатцгруппами на юге оккупированной части СССР. Так или иначе, под его непосредственным руководством тогда поубивали массу народа (в основном, как обычно, невинного, из числа гражданских), а сбежать за границу или отмазаться от обвинений трибунала после краха Третьего рейха герр Олендорф не сумел, в результате чего и был повешен 7 июня 1951 г. Такая вот «шикарная карьера». Что мне давала эта бумажка – не очень понятно, тем более что там ровно ничего не было сказано насчет оказания мне какого-либо содействия или чего-то в этом духе. Однако, при серьезной полицейской проверке, какую-то роль подпись и печать статс-секретаря в ранге группенфюрера СС вполне могла сыграть. А вот если я, с этой бумажкой в кармане, попадусь к каким ни есть партизанам или подпольщикам, меня могут запросто и без лишних разговоров укокошить как «пособника оккупантов». Так что следовало сто раз подумать, перед кем стоит светить сей документ, а перед кем вовсе даже наоборот.

Также в паспорте лежали два выписанных на мое имя разрешения на ношение оружия – одно не вполне понятное мне турецкое (у турок и буквы вроде бы похожи на латинские, но вот слова из них всегда складываются какие-то, напрочь непроизносимые), второе выданное немцами. Конечно, Европа 1944 г. – это вам не Дикий Запад времен фронтира, но таскать пистолет в кармане – вовсе не лишняя предосторожность для коммерсанта, а уж тем более иностранца.

В моем бумажнике обнаружился толстый пресс из примерно десяти тысяч рейхсмарок. Там были зеленовато-коричнево-бежевые бумажки по 20 рейхсмарок и серо-зеленые купюры по 100 рейхсмарок, стандартного для Дриттенрайха мрачноватого дизайна: с одной стороны – какой-то скульптурный профиль в венке, в окружении странноватых древних полуодетых баб, с другой стороны – портреты каких-то пожилых государственных деятелей в старинных сюртуках. Также там было пять сотен английских фунтов, полторы сотни долларов (интересно, как в тогдашнем Третьем рейхе относились к тем, кто таскает в бумажнике вражескую валюту?). Плюс к этому, в бумажнике лежало россыпью небольшое количество прочих валют. В частности там было около сотни синеватых турецких лир-пятерок с портретом какого-то государственного деятеля во фраке и белой бабочке и зеленоватые бумажки по 10 лир, пара тысяч словацких крон, зеленовато-бежевыми бумажками по сотняге (с изображением герба Словакии и какой-то бабы в национальной одежде), а также около тысячи весьма странных венгерские пенге (всю жизнь думал, что у них в качестве национальной валюты всегда были форинты) – зеленовато-коричневые бумажки номиналом по 10 и 20 пенге, тоже с какими-то бабами, и красноватые по 50 пенге, с портретом некоего пышноусого мэна в старинном головном уборе непонятного фасона.

На лежавшую вместе с бумажником чековую книжку я особого внимания не обратил – чтобы воспользоваться ею, мне сначала требовалось основательно потренироваться в искусстве росписи, ориентируясь на подпись господина Йылдырыма в паспорте.

Во втором свертке было то, на что у меня было разрешение в двух экземплярах – заряженный пистолет знакомой мне системы «Люгер», он же «Парабеллум» (калибр 9 мм, модель, похоже, 1908 года, стандартный армейский образец, только отделан чуть богаче тех, что мне попадались раньше) и две запасные обоймы к нему. Вообще, это в традициях восточных торгашей и путешественников – всегда иметь при себе серьезный и многозарядный ствол. В конце концов, тот же знаменитый «Маузер К96» с его длинным стволом, изрядным боекомплектом и деревянной кобурой-прикладом (еще до того, как этот пистолет сердечно полюбили германские и японские офицеры, красные комиссары и прочие испанские анархисты и троцкисты) позиционировался производителями именно как наилучшее средство защиты для путешественников по диким местам и колониям.

Кроме пистолета там лежал швейцарский армейский складной нож, коричневого цвета, как и положено, с красно-белым щитком на рукоятке и клеймом с буквами «Wenger Delemont» у основания самого широкого лезвия. Подозреваю, что в нашем времени такой ножичек стоит немалых денег.

Также во втором свертке была явно недешевая зажигалка марки «Зиппо» и две непочатых пачки сигарет «Кэмел». Я сам не курю, но эту логику моих работодателей вполне понял – иногда куда полезнее дать кому-то закурить, чем отказать. Это неизменно придает общению душевности, особенно если сигаретку просит некто в форме и с оружием. Судя по отсутствию в закладке консервов, ручных гранат и бритвенных принадлежностей, путешествовать налегке мне предстояло недолго.

Рассовав все найденное по карманам и проверив пистолет, я, с помощью зажигалки, сжег упаковочный целлофан, подождал, пока догорело, вернул крышку тайника на место, отряхнул руки и пошел в ту сторону, где, согласно данным мне инструкциям, должна была проходить дорога в сторону Брезно. Шел я довольно долго, однако не скажу, что это было слишком утомительно – здешние культурные леса не изобиловали оврагами, ямами, колючими кустами или, к примеру, звериным либо человеческим говном, коварно притаившимся в траве и поджидающим одиноких путников.

В какой-то момент по моим ушам неожиданно ударил смутно знакомый звук, похожий на очень громкий, но предельно неразборчивый человеческий вопль. Я остановился и замер, старательно прикинувшись ветошью. Неужели это меня окликнули? Однако «внебрачный крик аморала» разом сменился другим знакомым шумом, и спустя считаные секунды я понял, что это, видимо, цокот конских копыт. Значит, дорога действительно была уже где-то рядом. Судя по дробному, множественному звуку там скакало несколько всадников, но явно не в мою сторону. И, по-моему, к стуку копыт примешивался еще какой-то слабый шум. Я ускорил шаг, а когда за деревьями наконец замаячили какие-то продолговатые темные пятна, я остановился посреди кустов и отошел за ствол ближайшего дерева. Высунулся из своего укрытия и обомлел – по мощенной камнем дороге скакали с десяток рыцарей с длинными копьями на изготовку. Вроде бы вполне себе средневековых, в доспехах, с перьями на глухих шлемах с забралами и в разноцветных плащах, с вычурными гербами на щитах. Судя по всему, лязг их доспехов и был тем дополнительным звуком, который накладывался на цоканье копыт. Это что, блин, такое?

– Едрит твою мать! – невольно вырвалось у меня вслух. Рыцари, значит. Тяжелая, растудыть ее, кавалерия… Только этого мне и не хватало… Это куда же, интересно знать, меня занесло? Неужели мои чертовы работодатели на сей раз столь пошло ошиблись? Между тем, рыцари проскакали мимо меня мелкой рысью, и я чисто машинально отметил, что вид у них какой-то, мягко говоря, не очень достоверный (ткань плащей, доспехи и оружие выглядели как-то легковесно и дешево, а гербы на щитах, такое впечатление, нарисовали по трафарету), да и дорога все-таки была слишком современной для Средневековья. Миновав меня, рыцари несколько сбавили ход и проскакали за поворот дороги. А спустя пару минут я неожиданно услышал усиленный явно мегафоном грубый и уже, можно сказать, смутно знакомый голос (а это именно он проорал что-то неразборчивое накануне), возгласивший на чистой немецкой мове:

– Stop! Geschossen! Danke an alle! Eine Pause!

Ага, стало быть, стоп, снято, всем спасибо, перерыв. Я пригляделся и увидел, что рыцари остановили коней и с трудом спешиваются. А на дорогу у поворота выехал темно-зеленый пикап на базе малолитражки «Вандерер» и высыпали какие-то люди, чей облик вполне соответствовал нужному мне столетию – несколько мужиков в кепках и мятых широких брюках с расстегнутыми воротами рубашек, среди которых затесалась завитая мелкими кудряшками баба в цветастом платье с обширным бюстом. Потом появилась еще одна баба, помоложе и ниже ростом, в переднике поверх синего платья и с подносом в руках. На подносе были какие-то чашки. Кофе пьют или чаек? Или шнапс хлещут под видом кофе?

Меж тем мужики принялись помогать рыцарям спешиваться и освобождаться от шеломов и доспехов, что, судя по всему, было не так уж просто. Слышались продолжительные «доннерветтернохайнмали». Чуть дальше едва просматривалась еще пара легковых машин и, кажется, громоздкая, старинная кинокамера на каком-то хитром, подвижном станке и несколько осветительных приборов.

Фу-у. У меня сразу же, что называется, отлегло от сердца. Стало быть, это действительно всего лишь кино. Важнейшее из искусств в период полной неграмотности народонаселения. А раз говорят по-немецки, значит, это какая-нибудь гитлеровская студия «UFA-Film». Ну-ну. Никто так не снимал кино, как Лени Рифеншталь… И то, что эти геббельсовские киношники снимали свое кино в Словакии, вполне логично – здесь пока что было спокойно, и сытнее, и фронт еще довольно далеко, да и сильно не бомбят. Хотя уже не так долго осталось до того момента, когда и здесь начнется бог знает что.

От нервного напряжения возник пикантный момент – мне сильно захотелось по-маленькому. Я отошел от дерева немного в глубь леса, расстегнулся и с наслаждением оросил ближайшие кусты жидкостью, завезенной сюда из далекого будущего.

– Т-т-товарищ, – неожиданно и совершенно не к месту прозвучал в лесной тишине чей-то робкий и даже какой-то детский голос. Что характерно – ровно в тот момент, когда я застегнул брюки. Очень деликатно со стороны неизвестного. А ведь мог бы окликнуть и раньше, а потом и по башке меня стукнуть, в донельзя удобный момент, когда я от неожиданности второпях защемлю зиппером крайнюю плоть.

Я сунул руку в правый боковой карман куртки, где лежал пистолет, и резко повернулся на голос. В кустах, метрах в трех от меня мялась, переминаясь с ноги на ногу, некая облезлая личность небольшого роста. Харя у неизвестного была молодая и курносая, без всякого сомнения славянская, хотя сильно небритая, с заметно ввалившимися от длительного недоедания глазами и щеками. На голове неизвестного проклевывался неряшливый ежик светлых волос, из чего можно было понять, что до недавнего времени мой собеседник был обрит наголо. На неизвестном были мятые серые брюки и пиджак, испачканные на локтях и коленях землей и травяной зеленью (по-пластунски ползал?), как минимум на размер больше, чем ему было предопределено природой (из чего я заключил, что шмотки эти были краденые – к гадалке не ходи). В излишне широком вороте пиджака проглядывала непонятного цвета грязная бязевая рубаха, а на ногах неизвестного (хотя я и плохо видел его ступни среди травы и кустиков) были крайне грубые бутсы, самого что ни на есть арестантского вида. В опущенной правой руке мой собеседник держал небольшой ломик с расплющенным и слегка загнутым концом, который в русском языке обычно именуется «гвоздодер», «монтировка», а еще почему-то «разрыв-трава». Не иначе тоже успел где-нибудь ненароком скоммуниздить…

Вот только не хватало мне, для полного счастья, в самый неподходящий момент нарваться на такого, с позволения сказать, «беглого каторжника»…

– А ну брось! – сказал я по-русски. После чего вынул «люгер» из кармана, дослал патрон в ствол и прицелился в переносицу неизвестному.

Тот то ли не ожидал от меня такого резкого сюжетного поворота, то ли ему было уже все равно. Во всяком случае, пальцы его руки послушно разжались, и железка упала на землю.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – сказал я, все так же держа его на прицеле. – Ты вообще кто такой, чудо в перьях, что здесь потерял и зачем по этим лесам шляешься? Я так понимаю, что ты из лагеря слинял?

– А как вы догадались? – искренне удивился мой собеседник.

Тоже мне теорема Ферма, блин…

– Одежда у тебя ну очень характерная, явно с чужого плеча, – охотно пояснил я. – Физиономия предельно отощавшая, ну и прочее в том же стиле. Так что мне насчет тебя все до слез понятно, даже если ты и не захочешь ничего рассказывать. А ну-ка, докладывай, как на духу, почему это ты ко мне подошел и при этом первым делом задал вопрос по-русски?

– А я сначала увидел, как вы шли лесом. Пошел за вами. А потом, глядя на всадников, вы выразились по-нашему…

Ну да, вот так вот шпионы (даже самые гениальные) и прокалываются, на всяких там долбаных мелочах и деталях вроде отпечатков пальцев на чемодане с рацией, бумажек с совпадающим шифром, неряшливо зарытого в лесу парашюта или забытого в такси перочинного ножа. И интересно, почему это я не слышал, как он крался за мной? А ведь он явно сопровождал меня довольно давно. Все-таки неисправимо городской я человек, полный ноль в лесу… Что тут сказать – явное мое упущение, переходящее прямо-таки в злостное раздолбайство…

– И что это за хреновы рыцари? – спросил я, продолжая держать собеседника на мушке. Надо сказать, что он не трясся, глядя в черноту дула. Или уже привык, что его без всякого повода бьют по почкам и тыкают в нос пистолетом, или понимал, что, скорее всего, я не буду стрелять – а то киношники услышат и набегут. Только ведь он упускал другой немаловажный момент. Забыл о том, что пристрелить типа вроде него на территории Дриттенрайха или какой-нибудь союзной Гитлеру страны – мелочь, о которой не стоило даже говорить.

– Какая-то киногруппа, – последовал ответ.

– Это я, милок, и сам вижу. Не слепой.

– Снимают какое-то историческое кино. Псы-рыцари. Прям «Александр Невский» какой-то, только ихний. Ну а говорят сплошь по-немецки, стало быть фрицы…

– Спасибо, это я тоже уже успел понять. И зачем ты, интересно знать, их пасешь?

– С позавчерашнего дня ничего не ел…

– Охотно верю. И что? С киношниками какая связь?

– А у них тут, на окраине городка, временный бивак, палатки там, вагончики, буфет и охраны никакой…

– И что с того?

– Хотел, как стемнеет, попробовать разжиться чем-нибудь съестным…

– Ну-ну. Только я не думаю, что у тебя бы это получилось, с твоей-то монтировкой. С вероятностью процентов в восемьдесят тебя при такой попытке повяжут, отметелят как грушу и сдадут в какое-нибудь местное гестапо, гепо или крипо. Даже если там нет оружия и охраны, недостатка в здоровых и сытых мужиках с пудовыми кулаками у этих киношников явно нет. А что, интересно знать, ты про меня думаешь?

– А чего тут думать? Раз вы при оружии и в кустах ховаетесь, значит, наш!

– Какой такой «ваш»?

Сказав это, я увидел, что от данного уточнения моему собеседнику впервые с момента начала нашего разговора стало явно не по себе (его глазенки забегали в явных раздумьях о попытке к бегству). Оно и понятно. В 1944 году «русский» далеко не всегда было синонимом слова «наш» или «советский». Тогда вообще излишне много всякого говна по свету шлялось.

– Ну, разведчик какой-нибудь, – предположил он наконец, подумав несколько секунд. Правильно сформулировал, если наш, то непременно «разведчик», а если враг, тогда «шпион»…

– Да ты молодца, соображаешь. Допустим, что насчет меня ты все правильно понял. Только ведь ты забываешь, что мне теперь, по элементарной логике, придется тебя шлепнуть для сохранения секретности. Даже если я «наш» на сто десять процентов…

– Не надо! – выдохнул на это мой собеседник одними губами, разом поняв, что я мог и не шутить. И в глазах его таки появился страх. – Христом-богом… – так же беззвучно запричитал он без всякой паузы. Ага, раз советский человек бога вспомнил, значит, точно проняло.

– Хорошо, – сказал я. – Убивать тебя я пока погожу. Но ты-то сам кто такой?

Его тихий рассказ был сбивчив и перескакивал с пятого на десятое. Звали моего нового знакомого Вася Жупишкин. А точнее, Василий Маркелович Жупишкин, двадцати трех лет от роду, из Кулунды, Алтайского края. В плен к немцам попал на Юго-Западном, в октябре 1942 года. Дальше обычная история – «Шталаг», рабочие, то есть, лагеря, где работал куда пошлют – разгружал тяжести, надрывал анус в каменоломне, на строительстве дорог, разборке руин и прочих земляных работах. В последнее время, по его словам, работал на каком-то немецком аэродроме в соседней Силезии. Десять дней назад их погрузили в вагоны и куда-то в очередной раз повезли. Ночью, по пути, где-то в районе Закопане их эшелон попал под бомбежку. Охрана частично погибла, частично разбежалась, и, естественно, уцелевшие пленные немедленно дали дёру в разные стороны. Точнее – бездумно ушли на рывок, не думая о маршруте и последствиях. Лично он бежал в компании двух товарищей по несчастью, один из которых был то ли из комсостава, то ли просто шибко грамотный, поскольку немного знал по-немецки и по-польски. Поначалу им, вроде бы, повезло. Сначала натолкнулись на какую-то лесную сторожку, где, судя по всему, жили лесорубы или пастухи, отсутствовавшие в тот момент. Сбили замок с двери, вошли, сперли скудную одежонку и немного хлеба и овощей. Потом старались идти на восток. Однако обратили внимание, что вокруг слышны разговоры на каком-то не очень понятном языке. На третий день вышли к сельской ферме с коровами, где их неожиданно застукал хозяин. Фермер вроде бы понял ломаный польский одного из коллег Жупишкина и поначалу отреагировал на их появление более-менее спокойно. По словам Жупишкина, они с товарищами подумали даже, что хозяин фермы – наш человек, поскольку он отвел их под навес и накормил хлебом и супом. Однако, пока беглецы ели, хитрожопый фермер послал своего пацана за полицией. Явились двое жандармов, после чего Жупишкину с товарищами пришлось срочно разбегаться куда глаза глядят. За Жупишкиным не погнались, но о том, что стало с остальными двумя, он теперь даже боится предполагать, поскольку слышал, как жандармы стреляли несколько раз. В процессе унесения ног до Жупишкина наконец дошло, что на жандармах была очень странная форма, не немецкая, но и не польская. Из этого он сделал вывод, что, кажется, сильно заплутал.

Я терпеливо выслушал этот его рассказ. Конечно, пристрелить бедолагу Жупишкина было бы проще всего. Но, с другой стороны, если он, конечно, не врал, готовый на все человек для разного рода мелкой работы, вроде «сходи-подай-принеси», мне бы в тот момент пригодился. Конечно, считать его явление за некий «рояль в кустах» явно не стоило, поскольку это создавало разные дополнительные сложности. Но я очень надеялся, что агентура моих работодателей поможет мне как-то легализовать этот нечаянный «подарочек судьбы», снабдив его хоть какими-нибудь документами. Лихорадочно прикидывая возможные варианты, я понял, что факты насчет плена и прочего вряд ли поддаются быстрой проверке – татуировки с порядковыми номерами заключенных на левом предплечье делали только в Освенциме и, возможно, в некоторых других крупных концлагерях, вроде Бухенвальда. Но отнюдь не в многочисленных рабочих лагерях для военнопленных. Так что было бессмысленно просить Жупишкина закатать рукав. А значит, в чем-то приходилось верить моему новому знакомому на слово.

– Ты вообще-то кто был, в прежней жизни, то есть до плена?

Как выяснилось, Жупишкин был старшим сержантом ВВС РККА. Летчик-штурмовик, с «Илюхи-горбатого». Стандартная биография. Восьмилетка в родной Кулунде, потом кооперативный техникум в Барнауле и, параллельно, местный аэроклуб, организованный в 1935 году. Едва успев закончить техникум, сразу после начала войны Жупишкин, как и многие, записался добровольцем. Его отправили в авиашколу в Энгельс. Методика обучения несколько раз менялась. Сначала Жупишкина учили как штурмана на бомбардировщик СБ, но потом резко сменили профиль и сократили срок обучения. В итоге выпущен он был пилотом Ил-2 и некоторое время отирался в запасном авиаполку, где при избытке пилотов ощущался хронический некомплект самолетов и вместо «Илов» использовали И-153 – вполне обычное дело для первого года войны. На фронт он попал в самое что ни на есть поганое и горячее время, весной 1942 года, 619-й ШАП, Юго-Западный фронт. О своей боевой деятельности Жупишкин рассказывал путано. В основном, я понял главное – на фронте ему почему-то не везло прямо-таки фатально, хотя раньше, при полетах в аэроклубе или училище, этого не было. Во-первых, он был «вечный ведомый». Во-вторых, всего Жупишкин успел выполнил тридцать один боевой вылет, но при этом ему ни разу (!) не удалось без проблем вернуться на аэродром и нормально посадить самолет. Каждый раз его сбивали или подбивали, иногда на пути к цели, иногда – на обратном пути. В лучшем случае, он дотягивал до своего аэродрома и сажал подбитый или горящий «Ил» на брюхо. В худшем – садился на обратном пути на вынужденную или же прыгал с парашютом. Два раза он оказывался на немецкой стороне фронта, но все-таки удавалось добраться до своих. Благо тогда немцы еще наступали и окопов особо не рыли. В третий раз ему пришлось покидать подбитый Ил-2 прямо над немецкой мехколонной, и тут уже было без вариантов – хорошо, что хоть сразу не пристрелили. Ну, как по мне, эти его похождения были вовсе не признаком невезения, а скорее наоборот. Ведь все эти неведомые лейтенанты и капитаны, летавшие ведущими в звене Жупишкина, уже давно сложили свои головы где-нибудь, между Сталинградом и Воронежем. А в те моменты, когда Жупишкин относительно легко (а он при всем своем пресловутом «невезении» умудрился не получить ни тяжелых ранений, ни серьезных травм) выбирался из разного рода переделок, масса таких же, как он, наших молодых и скороспелых пилотов одноместных Ил-2 гибла в первых трех-пяти вылетах под огнем немецких малокалиберных зениток или бивших в упор из задней полусферы «мессеров». Так что, до известной степени, Жупишкин был «тертый калач»…

– Н-да, паря, это несомненно рекорд, – сказал я, выслушав его рассказ. Специальность летчика сразу же повысила потенциальную ценность Жупишкина в моих глазах. А что до «невезения» – помнится, в старой американской комедии «Горячие головы» был некий седой адмирал с подобной биографией – летчик-герой всех прошедших войн, которого стабильно сбивали в каждом вылете…

– Далеко же ты забежал, – продолжил я. – Но только явно не туда, до фронта еще ой как далеко. И вообще тут тисовская Словакия, союзное Гитлеру государство. Конечно, теоретически, какие-то антифашистские партизаны водятся и здесь, но не в таких количествах, как в Белоруссии или Польше…

– И что мне делать? – спросил Жупишкин, чье лицо приобрело слегка плаксивое выражение.

– Слушай сюда. Мне с тобой нянькаться некогда! У меня, как ты сам понимаешь, задание, которое категорически не совпадает с твоими нынешними устремлениями! Поэтому давай выбирай. Либо расходимся, и каждый идет дальше своей дорогой. Ты меня не видел, я тебя не знаю. Либо можешь остаться со мной. Но тогда ты должен во всем мне подчиняться и открывать рот только по моей команде, тем более что, как я понял, иностранных языков ты не знаешь. И еще – учти, что я направляюсь вовсе не к линии фронта, а в другую сторону, прямиком в Германию. Такое вот у меня важное задание. Если мы его выполним – помогу чем смогу. Как минимум, попробую свести тебя с местным подпольем, а уж они могут или спрятать тебя, или, скажем, отправить к партизанам. Так как?

– Как будто у меня какой-то выбор есть, – засопел Жупишкин. Было понятно, что он согласен, и я опустил пистолет – уже рука затекла стоять с этой железкой на изготовку.

– Это точно. Выбора нет. Тогда пойдешь со мной. Без свидетелей можешь называть меня «товарищ Андрей», на людях обращайся ко мне «пан» или «герр», но вообще старайся помалкивать. Ты машину водишь?

– Вожу. А куда мы идем?

– Километрах в десяти от нас городок Брезно. На окраине должно быть нечто вроде гостиницы под названием «Biela Hora», где ждет наш человек. К нему я, собственно, и направляюсь. Это все, о чем я имею право тебе рассказать.

Сказав это, я понимал, что сильно рискую, а, возможно, вообще делаю непростительную ошибку. Вдруг Жупишкин замаскированный гитлеровский агент или мы с ним каким-то образом попадемся в когтистые лапы полиции или гестапо и он расколется? Хотя в первое верилось слабо (слишком гениальная задумка – заранее прятать соглядатая с такой странной легендой в лесу, если он там, конечно, с некой целью не наблюдал за кем-то из киношников), а вот что касается второго – не особо-то я на этот счет беспокоился. Меня же достаточно банально пристрелить, чтобы я разом исчез из этого времени и провалился обратно, «в исходную точку отправления». Конечно, в этом случае не будет выполнено задание, но, в конце концов, это уже будет не моей проблемой. Однако не будем о грустном.

– А киношники? – уточнил Жупишкин.

– Забудь ты уже про этих хреновых Марик Рёкк и Лени Рифеншталь! – сказав это, я понял, что зря это сказал. При упоминании этих фамилий на физиономии моего нечаянного спутника появилось недоумение пополам с непониманием. Что делать, не знали в довоенном СССР звезд гитлеровского экрана. Это уже потом насмотрелись всякого трофейного…

– Нам лучше вообще обойти их стороной, – продолжил я. – И, если мы нормально доберемся до места, тебе там дадут пожрать. По крайней мере, я очень на это надеюсь…

– Глядите, товарищ Андрей, обещали…

В общем, больше Жупишкин со мной не спорил. Он попытался подобрать свою железку, но я ему запретил. На фиг надо таскать эту тяжесть? Так что он просто пошел за мной, стараясь не шуметь. Бивак немецкой киногруппы мы обошли стороной, благо лес (местами он, конечно, редел) тянулся по обеим сторонам дороги вплоть до Брезно. Киношники не замечали никого вокруг себя – в их расположении шла нервная суета, почти неизбежно сопровождающая любой творческий процесс. Бегали полуодетые актеры и статисты обоего пола во фрагментах средневековых костюмов. Кто-то на кого-то орал. Кто-то ел, кто-то гримировался, кто-то колупался в моторе машины, на растянутой между двух вагончиков веревке сохли чьи-то трусы (кстати говоря, две пары было с логотипом «Гитлерюгенда») и подштанники – выяснять подробности времени не было, да и бинокля я, увы, не прихватил.

Чувствовалось что Жупишкин сильно утомлен. Шел он как-то тяжело. Потом спросил – нет ли у меня закурить? Вот тут и пригодился халявный «Кэмел». Перекурив, Жупишкин стал несколько бодрее, темп нашей ходьбы увеличился, и скоро в пределах нашей видимости обозначилось это самое Брезно. Зеленый провинциальный городок, с одно-двухэтажными зданиями под черепичными крышами, растянувшийся у не особо широкой реки (надо полагать это была река Грон, на некоторых старых картах сей населенный пункт обозначался как Брезно-над-Гроном). В центре городка смутно просматривалась четырехэтажная, чем-то похожая на термос светлая башня с напоминающей стручок кровлей. Я помнил (все-таки перед переброской успел посмотреть кое-какие справочники), что это чуть ли не главная местная достопримечательность – костел Святой Марии.

Однако сам город меня сейчас (да и в принципе тоже) не интересовал, и мы с Жупишкиным, соблюдая максимальную осторожность, направились к скоплению домишек в редком лесу у его южной окраины. Приблизившись к ним, я осмотрелся – по-моему, это было что-то типа загородной гостиницы (допустим, зимой тут можно было кататься на лыжах, но что в те годы делали хозяева подобных заведений летом – лично для меня загадка, ведь туристов по Чехии и Словакии тогда болталось куда меньше, чем семьдесят лет спустя) – три двухэтажных дома в здешнем сельском стиле (низ каменный, беленый, верх дощатый из темного дерева, островерхие крыши крыты черепицей), позади которых просматривались пара одноэтажных домишек поменьше и какие-то явно хозяйственные постройки. Вообще тут было очень красиво – вокруг лес, на горизонте очень живописные горы. Но людей нигде видно не было. К самому большому дому с вывеской «Biela Hora» вела грунтовая дорога. Рядом с домом стояла небольшая кремово-вишневая легковушка, то ли «Татра», то ли «Шкода». Примерно в полукилометре от домов, на лесной опушке паслись две пятнистые, коричнево-белые коровы, словно сошедшие то ли с какой-то рекламной картинки из моего времени про сметану или молочный шоколад, то ли с заставки сериала про детство Шелдона.

Меня проинструктировали, что соваться надо не в тот дом, где вывеска, а в другой, правее него. Пятиминутное ожидание с сопутствующим осмотром местности подтвердило полное отсутствие народу вокруг. По моей команде мы вышли из кустов и потопали, никуда не сворачивая. Жупишкин предпочел затаиться за углом, укрывшись за какой-то каменной стенкой. Я попросил его не пугаться, если позову его по-немецки, после чего решительно подошел к двери первого этажа и постучал.

За дверью послышались шаги, потом она открылась, и на пороге возник пожилой мужик самого респектабельного вида, с аккуратной седой бородой и густыми бровями, в темных брюках в полоску, вязаной жилетке и белой рубашке с закатанными рукавами и застегнутым воротом. Была бы его борода сильно длинной – получился бы вылитый Крконош, персонаж чешских сказок, внешне чем-то похожий на известного любому малолетке из моего времени Гендальфа. А так он скорее напомнил мне лесника, а не хозяина отеля.

– Guten Tag! – приветствовал я бородатого мужика и спросил: – Kann ich herr Josef Mraz sehen?

Обожаю я эти чешские и словацкие фамилии – Тухлов, Хад, Мраз и прочее, хотя «мраз» у них это вроде бы «мороз», а отнюдь не «мразь»…

– Ja, bitte! – ответил бородач и пригласил входить.

Стало быть, он и был нужным мне Йозефом Мразом. Используемым втемную моими работодателями «борцом сопротивления». Интересно только, за что мог бороться вот такой вот сытый и респектабельный словацкий пригородный хуторянин? Ведь таким, как он, уж точно все едино, кто нынче у руля – Бенеш, Гитлер, Тисо. Или ему все-таки не все равно? Ждет, надеется и способствует тому, чтобы англо-американцы пришли в эти края первыми? Только странно как-то способствует – не стреляет в солдат вермахта и электрички под откос не пускает, а всего лишь предоставляет мелкие и не вполне законные услуги известного рода разным мутным типам вроде меня. Так это зря, его копеечная беспринципность все равно вознаграждена не будет – русские танки по-любому приедут сюда раньше, а через три года, в 1948-м, коммунисты Клемента Готвальда национализируют все эти господы, трактиры и горные шале и объявят всех здешних мелких кабатчиков и лавочников мироедами. Еще через двадцать лет, в 1968-м, сюда опять пожалуют советские танки, и, думается мне, что до следующего периода «ренессанса демократии и рыночной экономики» пан Мраз все равно не доживет. Если ему в 1944-м сравнялось сильно за пятьдесят, то сколько должно быть в 1990-м? Сто лет?

– Hallo vom Grosvater! – сообщил я ему первую часть пароля и немедленно продолжил: – Wo man mobel kaufen kann?

Начало данной условной фразы было предельно абсурдным, поскольку передать пожилому человеку привет от дедушки, по моему здравому разумению, мог разве что гонец с того света. Ну а придуманная моими работодателями вторая часть пароля, насчет «где купить мебель», была скорее данью древней традиции – еще герой Кадочникова в «Подвиге разведчика» интересовался насчет никелированных кроватей и прочих славянских шкафов, а также занимался кидаловом, пытался превратить щетину в золото.

– Es ist jetzt regherish in Berlin! – сообщил мне бородатый хозяин о том, что сейчас в Берлине дождливо, и заулыбался. Вообще, со стороны это должно было все больше напоминать разговор двух сумасшедших, но тем не менее и пароль и отзыв нами были названы верные.

– Нerr Yildirim? – уточнил пан Мраз и сразу же спросил, говорю ли я по-немецки. Я ответил, что говорю, но не слишком хорошо. В общем, далее мы с ним беседовали на наречии Манна и Дюрера. Ну то есть как беседовали – он как-то понимал мой «пиджиндойч», а я его немецкую (как я понял, с каким-то чудовищным акцентом) речь. Подозреваю, что как человек, родившийся в Австро-Венгрии, герр Мраз должен был неплохо балакать на немецком, но на таком, который какой-нибудь коренной и чистокровный баварец уже и не особо-то поймет – про эти тонкие моменты еще у Ярослава Гашека написано.

Потом я позвал Жупишкина. При виде его потрепанной персоны пан Мраз, естественно, очень удивился, заявив, что вообще-то сегодня ждал одного гостя, а никак не двух. Также он поинтересовался – кто это, собственно? Я сказал, что так получилось, это мой водитель и ему (Мразу то есть) это непременно зачтется. Он согласно покивал. Далее я попросил хозяина накормить Жупишкина, хоть немного привести его в порядок и срочно сделать ему какие-нибудь документы. Такие, чтобы его не повязал первый же встречный патруль, но и без особых затей. Я сразу же предупредил, что Жупишкин русский и выдавать его за словака, чеха, поляка или немца совершенно бессмысленно. Хозяин явки этой информации, судя по его физиономии, явно не обрадовался, ненадолго задумался о чем-то, а потом глубокомысленно выдал, что можно попробовать это устроить, но сие потребует от нас задержаться у него в гостях до завтрашнего утра, а он не знает, как у меня обстоит со временем. Я ответил, что пока время терпит. Тут я нисколько не врал – на все про все Блондинка отвела мне месяц. Максимум – два, до конца сентября. Так что суетиться смысла не было. Хозяин согласно кивнул. Потом велел ждать и вышел.

Вернувшись через несколько минут, герр Мраз отвел нас в один из одноэтажных домишек во дворе, позади гостиницы. Как я понял, обычно здесь, видимо, проживала гостиничная обслуга или сезонные работники (для поселившихся за деньги постояльцев там была слишком скромная, спартанская обстановочка), которых в данный момент, судя по единственной заправленной постели (похоже, здесь действительно ждали одного человека – меня), трем голым деревянным кроватям и пустым шкафам (правда, один шкаф были заперт и вполне мог быть и не пустым) в пределах видимости не наблюдалось.

Далее хозяин велел мне раздеться до трусов и выдал вместо моих шмоток свободную нательную рубаху и домашние брюки с ширинкой на крючках (все стираное и отглаженое). Документы, пистолет и прочее содержимое карманов я убрал в запирающийся на ключ ящик стоявшего в углу комнаты письменного стола старинной работы. Мою одежду дорогой герр Мраз унес с собой.

Потом наш хозяин в несколько приемов (я уже заметил, что он либо категорически не хотел раскрывать наше присутствие, либо в гостинице действительно не было никого, кроме него) притащил две глубокие тарелки со столовыми приборами, десяток ломтей свежего белого хлеба, нарезанную тонкими ломтиками кровяную колбасу и фарфоровую супницу с прилагающимся аккуратным половником, после чего удалился, сказав, что мы можем перекусить «чем бог послал». Что сказать – бог у них здесь, в Словакии, был парнем довольно щедрым. В супнице оказалась в меру горячая мясная похлебка с чесноком – местный вариант густого супчика-пюре. Мне не сильно хотелось есть (съеденное в начале следующего столетия еще до конца не переварилось), и я, чисто для пробы, съел одну тарелку, отметив для себя, что жрачка здесь очень вкусная.

Зато Жупишкин оттянулся, похоже, за все предыдущие голодные дни. Он, не чинясь, умял всю супницу (вплоть до долгого вытирания ее внутренней поверхности корочкой хлеба) и все, что к ней прилагалось. Едва мы покончили с нехитрой трапезой, как снова появился наш хозяин, принесший две кружки какао с молоком. Какао было не слишком хорошее (явно какой-нибудь немецкий эрзац военного времени), а вот молочко явно свежее – прямо из-под коровки. Уж забыл, когда такое употреблял – в нашем времени такое далеко не во всякой деревне встретишь.

Пока мы пили какао, пан Мраз, без лишней суеты, убирал посуду. Потом он сказал, что сейчас займется решением вопроса с моим коллегой, а я могу отдыхать. Надо сказать, что я уже почувствовал некую сонную усталость – все-таки моя переброска происходила ночью, а все эти мотания по лесам заняли часов пять, не меньше, и бессонная ночь начала сказываться.

В общем, хозяин на ломаном русском языке (как оказалось он знал его в пределах курса «допрос военнопленного», «разговор барина с батраком» или что-нибудь вроде того) пригласил Жупишкина идти за ним. На вопросительный взгляд Жупишкина я только кивнул, молча, но утвердительно. Далее они удалились, при этом пан Мраз дальновидно запер дверь домика снаружи. На всякий случай я засунул «люгер» под подушку, после чего прилег на постель и словно провалился – только, кажется, услышал сквозь сон, как заводится, а затем удаляется мотор легковой машины. Наверное, той, что стояла перед «главным зданием».

Когда я проснулся от звука отпираемой ключом двери, за окнами домика было уже темно. Вошли герр Мраз и Жупишкин со свернутым матрасом под мышкой. Он уже был переодет в ношеные, но опрятные полосатую рубашку и брюки с подтяжками, умыт и чисто выбрит. Далее, хозяин задернул занавески на окнах домика и принес Жупишкину подушку и одеяло, после чего сказал мне, что все будет готово утром, а до того мы можем спокойно спать. Он нас разбудит. Далее пан Мраз объяснил, где здесь туалет (в домике был задний, закрывающийся изнутри на засов выход, и излишне просторная и чистая по нашим меркам сортирная будка располагалась прямо возле него – открыл дверь, вышел, сделал дело, вернулся и заперся), показал, где находятся умывальник, мыло и полотенца, и ушел, снова заперев нашу главную дверь снаружи.

– И что там с тобой делали? – спросил я Жупишкина, пока он торопливо стелил постель.

Жупишкин ответил, что хозяин возил его в Брезно, предварительно переодев и заставив умыться и побриться. При этом моему нежданному коллеге пришлось по дороге и туда и обратно сидеть, прячась от случайных взглядов, на полу перед задним сиденьем автомобиля. Дальше, по словам Жупишкина, они заехали в некий задний двор одного дома на окраине, откуда попали в какую-то фотолабораторию или фотоателье. Там, в какой-то комнате, его сфотографировали на белом фоне (наверное, на документы), на чем их с паном Мразом похождения, собственно говоря, и закончились. Не попались кому не надо – и ладно.

Разговаривать нам больше было особо не о чем, и мы с Жупишкиным завалились спать до утра.

Подозреваю, что во время этого сна нас можно было брать буквально голыми руками. Лично я проснулся только раним утром, когда услышал уже становившийся знакомым звук открываемой пришедшим хозяином двери. А мой нечаянный напарник в этот момент продолжал спокойно похрапывать. Пришлось хлопнуть его по тощей заднице, с целью пробуждения.

Войдя, пан Мраз первым делом пожелал мне доброго утра. С собой он принес кое-какие элементы одежды для Жупишкина (в частности, потертую замшевую куртку, коричневые высокие ботинки со шнуровкой, явно армейского, но, похоже, вовсе не немецкого, образца, носки и черную кепку с пуговкой на макушке) и видавший виды портфель из кожзаменителя.

Я умылся, а потом наш хозяин выложил на стол передо мной два обещанных документа. Первой была стандартная бледно-зеленая, слегка потертая книжица из плотной бумаги, на титульном листе которой было отпечатано «Bezirk Kovel», ниже располагались имперский орел с венком и свастикой в когтях, надпись «Personausweis» и вписанный от руки черными чернилами номер аусвайса из нескольких букв и цифр. На развороте было фото Жупишкина с проставленным в верхней части снимка еще одним буквенно-цифровым номером. Аусвайс дополняли две синие печати с имперскими орлами. Правда, ровно все, что можно было узнать из данного документа – Жупишкин, разом превратившийся в некоего украинца Василя, а может, и Базиля Трясило (во всяком случае, в аусвайсе было написано – Basil Triasilo), был зарегистрирован бюрократами Дриттенрайха в качестве послушного оккупационным властям лица, в городе Ковеле, уроженцем которого он, согласно этой ксиве, являлся и где ему в октябре 1943 года и был якобы выдан означенный аусвайс. Вторым документом была сложенная вчетверо бумаженция, украшенная еще одной фотографией Жупишкина и двумя печатями, похожими на аналогичные налепухи из аусвайса. Согласно машинописному тексту этой филькиной грамоты Василь Трясило значился водителем из автотранспортного подразделения 926 А-bis, XI управления имперской строительной организации Тодта, которое осуществляло транспортные перевозки на территории протектората Богемия и Моравия, а также соседней Словакии. Согласно этому же документу Трясило-Жупишкин три дня назад был откомандирован из своего подразделения «для обслуживания иностранцев» – выходило, что по требованию некоего варяжского гостя (то есть, надо полагать, меня) его сдали в аренду, похоже, вместе с автомобилем.

Естественно, я спросил нашего дорогого хозяина – насколько вообще достоверны эти бумажки? Пан Мраз не стал врать (за что ему отдельное спасибо) и сразу же предупредил меня, что для предъявления полицейским или полевой жандармерии на каком-нибудь контрольно-пропускном пункте данные документы вполне «сойдут», но вот мало-мальски серьезной проверки эти бумажки могут и не выдержать. Конечно, что-то там выяснить насчет Ковеля, откуда Жупишкин якобы был родом, стало нереально – туда уже пришла Красная армия. И при поверхностной проверке полицейские легко поймут, что названное в «сопроводиловке» управление организации Тодта действительно существует и работает именно там, где указано в бумагах. Но вот копнув чуть глубже (что легко могли проделать, например, в гестапо) и потратив некоторое время и силы, гитлеровские ищейки, даже особо не напрягаясь, установят, что никакого Трясило в указанном подразделении организации Тодта нет и никогда не было. Однако, по словам герра Мраза, в настоящий момент, когда вермахт отступал по всем фронтам, в документах, связанных с разного рода восточными рабочими и прочими перемещенными лицами, царила дикая неразбериха, и это, пожалуй, было единственным плюсом для Жупишкина. Хотя лучше было иметь такие вот сомнительные документы, чем совсем никаких.

В предназначенном для Жупишкина потертом портфеле лежали дешевые бритвенные принадлежности, смена белья, две зеленые пачки явно не слишком дорогих и качественных сигарет немецкого производства с буквами «Eckstein № 5 Cigaretten. Dresden» (стало быть, юде у них нютцигер, а сигареты под маркой какого-то Экштейна они все-таки продолжали производить – парадокс, однако) и кое-какой инструмент. Типа, шоферский аксессуар.

Ну а мне хозяин просто открыл тот самый запертый шкаф. Там висели отглаженный костюм темно-синего цвета, белая сорочка, бордовый галстук в темную полоску и модная шляпа. На дне шкафа стоял перетянутый ремнями чемодан коричневой кожи и хорошо начищенные черные полуботинки самого пижонского вида.

Я раскрыл чемодан. Естественно, я не ожидал, что данный угол будет набит под завязку предназначенными для подкупа продажных супостатов долларами или фунтами «на текущие нужды», и не ошибся. Там была пара брюк, несколько сорочек и галстуков, белье, носки, безопасная бритва со всеми полагающимися причиндалами и умывальные принадлежности. Также в чемодан, явно для пущей достоверности, положили несколько печатных изданий. В частности, там лежала швейцарская газета «Neue Zuricher Zeitung» от 3 июля 1944 г., турецкая «Gumhuriet» от 9 июня и три немецких журнала. В частности, июньский номер ультранацистского, пропагандистского «Der Sturmer», майский номер «Filmwelt» с капитально отретушированным портретом неизвестной мне актрисульки кукольного вида на обложке и июльский номер «Signal», на обложке которого какая-то баба в коричневой кофте что-то с умным видом записывала в блокнот, в декорациях цеха явно военного завода. На пользу или нет были все эти газеты или журналы – сказать было сложно. По идее, для человека, который в это сложное время болтается с юга на север Восточной Европы данный набор выглядел достаточно убедительно.

Далее хозяин выложил передо мной наручные часы на черном кожаном ремешке и сказал, что мы можем одеваться, а он зайдет через полчаса. Первым делом я побрился – щетина со вчерашнего дня отросла прилично, заодно и дареную бритву опробовал. Облачаясь в приготовленные хозяином шмотки, я обратил внимание на то, что все обновки мне впору (похоже работодатели заранее сообщили герру Мразу мои размеры), «костюмчик сидел», а одежда и обувь были отнюдь не из дешевых, либо парижской, либо итальянской выделки – ну, так, наверное и полагалось респектабельному восточному торговому агенту. Золотистые круглые часы вполне простецкого облика, с белым циферблатом и дополнительной секундной стрелкой (для нее по моде тех лет в часах имелся второй, более мелкий циферблат), принесенные мне хозяином, оказались не из дешевых, поскольку были украшены логотипом Patek Philippe Geneve. Стало быть, «котлы» были лучшие в мире, швейцарские, что уже становилось хорошей традицией при моих хождениях в прошлое. Единственное, чего не предусмотрел хозяин, – подмышечной кобуры для пистолета. Впрочем, он не мог знать, что я приду к нему вооруженным.

Я рассовал по карманам документы и все остальное, нацепил темно-серую шляпу и посмотрел на себя в висевшее на стене овальное зеркало. Выглядел я то ли второстепенным персонажем из фильма «Касабланка», то ли одним из тех, кого ловил и отстреливал комиссар Миклован в несколько менее древнем румынском псевдоисторическом боевике про чистые руки. Что ж, за иностранца я вполне сошел бы, но вот чтоб конкретно за турка… Надо было обладать хорошим чувством юмора, чтобы принять меня за потомка янычар. Хотя, я же, по легенде, вроде бы человек с запутанной биографией и реально вовсе не турок, а полувенгр-полуболгарин…

– Хорош, – завистливо сказал из-за моей спины Жупишкин, которому было явно нечем заняться. – Ну, прям пижон с курорта…

– Ты что, до войны бывал на курорте? – осторожно уточнил я на всякий случай.

– Чтоб прям на курорте – нет, врать не буду. А вот в «Артеке» был, посылали в тридцать пятом, как отличника, – ответил он. – Уж там-то я на курортников насмотрелся…

– Слушай, отличник, – сказал я ему. – Пока не забыл. Имей в виду, что меня здесь зовут Йыгыт Йылдырым…

– Как?!? – искренне изумился Жупишкин. – Это вообще по-каковски?

– Это, мля, по-турецки, потому что, по легенде, мой отчим был турецкий подданный и у меня в кармане лапсердака турецкий паспорт. А ты у нас теперь, получается, украинский изменник и пособник оккупантов, шоферюга из организации Тодта, которого откомандировали в мое распоряжение. Правда, никакой машины у нас пока нет, но я очень надеюсь, что наш радушный хозяин решит эту проблему…

– И что?

– А то, что на людях я буду разговаривать с тобой на ломаном русском. А ты будь ласков – как можно убедительнее изображай полового из дореволюционного трактира. Поедай меня глазами, исполняй все приказы, со всем соглашайся. Да и с немцами веди себя аналогично – улыбайся, кланяйся в пояс, снимай картуз и прочее. Понял? А то спалимся на хрен!

– Понял, товарищ Андрей!

– Молодец. Только не вздумай меня так на людях назвать – «товарищ Андрей» или «товарищ старший лейтенант». Зови исключительно «Пан Йыгыт» или «Герр Йыгыт».

– Пан Йыгыт, – повторил Жупишкин задумчиво. – Вот же блин, ну и имена у них, язык сломаешь. Интересно, кто это вообще придумал…

Да если бы я знал, кто придумал для меня столь странную легенду, – точно придушил бы на месте. Кстати, почему я вдруг назвался Жупишкину еще и «старшим лейтенантом» – сам не понял, просто с языка сорвалось. Ну и ладно…

В это время в домик снова вошел пан Мраз.

– Готовы? – спросил он у меня на своем далеко не безупречном немецком.

– Да, – ответил я и, чисто механически, посмотрел на часы. Было 8.30 утра.

Мраз отвел нас в тот дом, где мы с ним вчера играли в пароли-отзывы, и за кратким завтраком, состоявшим из не слишком крепкого чая и хлеба с маслицем, сказал, что сейчас приедет его доверенный человек, который и отвезет нас в Банска-Бистрицу. Там мы получим оформленную на меня машину и дальнейшие инструкции (я очень надеялся, что они касались поиска интересующей меня женщины). Никаких паролей более, похоже, не требовалось, так как заинтересованные лица были предупреждены.

Здесь я понял, что наш дорогой Мраз, похоже, даже особо и не в курсе, зачем я здесь. А еще до меня наконец дошло, что здешняя агентура моих работодателей скорее всего сугубо неподвижная, даже не то, что принято именовать термином «резидентура», а какие-нибудь «почтовые ящики-якоря», поскольку чувствовалось, что за пределы своих любимых городов их агенты не больно-то суются. С точки зрения накормить-укрытьспрятать кого-то или там что-то передать-принести, это, конечно удобно, а вот для всего остального – как-то не очень. Чувствовалось, что присутствие здесь моих работодателей носит какой-то необязательный и довольно формальный характер. Хотя, если агента использовать слишком активно, повышается риск провала, и, к тому же, никакой агент обычно не хочет работать втемную и начинает задавать лишние и неудобные вопросы – а кому это надо? Наверное, у Блондинки и ее коллег все было более-менее продумано. Тем более что мало знающий, хотящий и умеющий «попка-дурак» порой куда полезнее, чем играющие в какие-то свои, «параллельные» игры бандюки, вроде тех, с которыми я имел дело в прошлый раз.

Потом мы вышли во двор гостиницы. Солнце медленно поднималось из легкой дымки над отрогами Рудных гор, и в утреннем небе ясно обозначилась характерная примета войны – далеко в вышине тянулся с юга на север белесый пунктир инверсионного следа. Явно какой-то очередной, стартовавший в Италии союзный разведчик спешил в сторону Польши или Германии. Может быть, сфотографировать результаты ночного налета, а может, собрать данные для налетов, которые еще только готовились. Их еще будет немерено.

Не прошло и двадцати минут, как мы услышали шум мотора, и к «Biela Hora» подъехала чем-то похожая на отечественную «эмку» (только кузов – двухдверный «ростер» с поднятым брезентовым верхом), окрашенная в два оттенка синего небольшая машинка «Татра-75». За рулем сидел некий, преисполненный значимости своей миссии долговязый носатый юноша. По-моему, его зачесанные назад темные волосы были густо набриолинены, отчего он слегка напоминал пародийного советского стилягу конца 1950-х.

Герр Мраз проинформировал меня, что приехавшего юношу зовут Матысек и он отвезет нас в Банска-Бистрицу. После этого он помог мне убрать чемодан в багажник и пожелал мне счастливого пути. При этом в глазах повеселевшего пана Мраза читалось явное облегчение. Мы с Жупишкиным пролезли на заднее сиденье, и наконец «Татра» тронулась.

По прямой от Брезно до Банска-Бистрицы километров тридцать пять – сорок, так что наш путь по петлявшему в долине, среди поросших лесом гор, шоссе не мог быть особо долгим. Наш юный водитель оказался на редкость неразговорчивым малым и молчал всю дорогу словно набрав в рот воды, недовольно косясь на меня. Он явно не одобрял, что я все время вертел головой и таращился в зеркала заднего вида, разглядывая, нет ли за нами «хвоста».

К счастью, даже намеков на слежку не было. Не попалось на нашем маршруте и полицейских либо армейских постов. Да и транспорта на дороге было откровенно мало. Советские войска уже были в Румынии, и этим летом у Третьего рейха начинался затяжной и фатальный топливный голод. К тому же, на мой взгляд, для поездок было еще рановато. Не думаю, что местные пейзане имели вредную привычку вставать до зари. За все время нам попалось лишь два небольших и явно гражданских грузовичка-полуторки да несколько крестьянских телег. В какой-то момент в небе послышался стрекочущий шум мотора, и довольно низко над тянувшимся по сторонам дороги лесом, справа от нас, пролетел в сторону Банской-Бистрицы остроносый темно-зеленый биплан с бело-сине-красными крестами на нижних плоскостях. Все правильно, у «сверхмощных» словацких ВВС именно в этом районе было несколько аэродромов, на которых базировались в основном доставшиеся им от Чехословакии довоенные бипланы, вроде пролетевшего над нами Авиа B-534 (или это был Bk-534?) либо Летовов S-329, плюс микроскопическое количество более современных самолетов, вроде Bf-109 или Fw-189. Осенью, когда начнется Словацкое национальное восстание, эти ВВС перейдут на сторону антигитлеровской коалиции, что, впрочем, не убережет от разгрома ни «словацкую повстанческую авиацию», ни само здешнее восстание.

Открывшаяся впереди Банска-Бистрица была уютным, преимущественно двухэтажным городком заметно больше Брезно. За крышами домов маячили шпили костелов и крыши каких-то то ли дворцов, то ли административных зданий. Но в сам город наш Матысек углубляться вовсе не собирался. На окраине Банской-Бистрицы мы, через основательные ворота, над которыми висела дугообразная желтая жестяная вывеска с хорошо прорисованными черно-красными буквами на двух языках «Opravy Automobilov» и «Autoreparatur» (что сказать – правильная у них тут коммерческая политика, в расчете как на аборигенов, так и на заезжих арийцев из-за межи), въехали во двор аккуратного двухэтажного дома с красной черепичной крышей и ставнями на окнах, где помимо нескольких лепившихся друг к другу сараев размещался еще и каменный гараж на четыре бокса, возле которого лежало несколько старых покрышек и стоял большой, черно-красный мотоциклет, кажется, глубоко довоенный «Индиан». Навстречу нашей «Татре» из дома вышел короткостриженый мужик лет сорока в заляпанной масляными пятнами (и все-таки слишком чистой по российским понятиям) серо-синей спецовке, живо напомнивший мне своими широкими плечами и настороженной курносой физиономией профессионального борца или боксера. Первым делом мужик закрыл за нами ворота. Мы с Жупишкиным вылезли из машины и медленно пошли ему навстречу. При этом Жупишкин деликатно отстал.

– Вы от пана Мраза? – спросил мужик у меня по-немецки. Видимо о моих лингвистических предпочтениях его уже успели предупредить.

– Да, – ответил я на том же языке.

– Прошу вас, проходите, – пригласил нас мужик в крайний слева гаражный бокс, где стоял наполовину прикрытый брезентом серо-зеленый «Опель-Кадет» в четырехдверном исполнении, больше известный в послевоенном СССР как «Москвич-401».

– Я Карел Млынарж, – представился мужик, после чего выложил на заваленный инструментами, проводами и какими-то непонятными железками стол передо мной ключи от машины, пару казенного вида бумажек с печатями и предназначенную явно для автолюбителей карту с немецкими названиями. На карте были нанесены дороги и населенные пункты бывшей Чехословакии и Германии.

– Это ваш автомобиль, – кивнул пан Млынарж на «Опель-Кадет» и добавил: – Бак полный, в багажнике запасная канистра. А вот вам ключи от машины и оформленные на вас документы о ее покупке, плюс действующее разрешение на въезд в Германию.

Потом он перевел дух и продолжил:

– А нужный вам человек, как мне сообщили, сейчас находится в частной клинике доктора Мартикана. Если ехать по шоссе, это километров двенадцать на северо-запад отсюда, между Млчаново и деревней Блехово-над-Гроном. Собственно говоря, это все, что мне велели вам передать…

Тем самым он дал понять, что разговор окончен, после чего принялся снимать брезент с «Опеля». Ну а пока мы с ним мило беседовали подобным образом, юный Матысек развернул свою «Татру» и успел перенести мой чемодан и портфель Жупишкина в багажник «Опеля». Чувствовалось, что этот самый Млынарж, так же, как и прошлый повстречавшийся мне агент, не больно-то информирован о моих текущих делах, раз даже не знает пол «нужного человека». Ну и ладно, решил я, может, это и к лучшему. Хотя, были тут и явные минусы – Млынарж знал, куда я направился, и мог рассказать об этом кому не надо. Но проконтролировать его в том смысле я не мог, не было у меня таких возможностей. Оставалось все так же уповать на собственное везение и профессионализм моих работодателей.

Между тем возникший из-за моей спины Жупишкин подцепил со стола ключи и, кряхтя, полез за руль «Опеля». Делал он это как-то неумело, и, честно говоря, у меня не было уверенности в том, что он вообще сможет завести машину. Между тем шустрый Матысек уже запрыгнул в свою легковушку и включил мотор. Я забрал документы и карту и взгромоздился на переднее сиденье, рядом с тупо разглядывающим приборную панель Жупишкиным.

– Удачи, – пожелал мне Млынарж и пошел открывать ворота.

Первой из двора автомастерской рванула «Татра», а мы выехали чуть позднее. Вопреки всем опасениям, мой лжеводила без особых проблем завел автомобиль, а затем довольно лихо вывел «Опель» из гаража на улицу.

– Ну и куда ехать, пан Йыгыт Йылдыримович? – спросил Жупишкин (он явно пытался быть ироничным), когда мы выбрались на городскую мостовую и ворота за нами закрылись, и добавил, словно оправдываясь: – Мне-то все больше доводилось на полуторке ездить. Отвык с непривычки. Но это, кажется хорошая машинка, у нас таких не было…

– Направо, – сказал я, сверяясь с разложенной на коленях картой. Млчаново и Блехово-над-Гроном я нашел на ней без труда.

Дорога была неширокая, но ровная, и слежки за нами я по-прежнему не заметил. Хотя было бы странно предполагать, что здешняя полиция или спецслужбы будут вести меня прямо с самого момента переброски. Однако расслабляться не стоило, тем более что далее мой путь лежал прямиком в Германию. А уж там-то гестапо за меня точно возьмется.

Перед Блеховом дорога раздваивалась, и, судя по карте, нам следовало ехать влево, там дорога кончалась неким «тупиком» из нескольких строений, которые не были никак подписаны. Значит, точно какая-то частная лавочка.

Через пару километров мы наконец увидели искомое лечебное учреждение. Это оказался белый двухэтажный особняк (похоже, дворянская усадьба из прошлого, XIX века), утопающий в зелени деревьев (в основном здесь росли буки и липы), обнесенный высоким каменным забором. Входные ворота были чугунные, решетчатые, с какими-то заковыристыми гербовыми вензелями и листьями на створках. Они были заперты, но располагавшаяся слева от ворот столь же старинная калитка была приоткрыта.

– Тормози, – приказал я, и Жупишкин послушно остановил «Опель» у забора, не доезжая метров сорока до ворот.

Интересно, что солидного вида рельефная вывеска «Klinika professorska dr. Martikan. Liecba chorob zaludka a pecene», висевшая на воротах, не дублировалась на немецком. Вопрос – они реально патриоты (как вариант – лентяи) или заведение не того уровня, чтобы его осчастливили своим присутствием белокурые бестии? Впрочем, даже не обремененный знанием иностранных языков Жупишкин без особого труда, догадался, что здесь лечат именно болезни желудка и печени.

Прежде чем выйти из машины на свежий воздух, я осмотрелся. С противоположной стороны от нас, метрах в пятидесяти от ворот стояла пустая, довольно древняя темно-коричневая машинка (по виду – что-то среднее между «Фордом-А» и «Фордом-Т»), а вот позади нее торчал темно-серый (как, наверное, сказали бы у нас, «цвет мокрый асфальт») «Опель-Олимпия» – драндулет практически такой же, как у нас, только с двухдверным кузовом. Тонированных стекол и прочих псевдотюнинговых штучек-дрючек тогда, разумеется, и в помине не было. Соответственно, мне было хорошо видно, что внутри «Олимпии» сидят, как минимум, двое. Интересно кого же они здесь пасут? Уж не меня ли, грешного? Хреново, если так…

– Жди меня, и я вернусь, – сказал я Жупишкину. – Только очень жди. И не вздумай ни с кем разговаривать…

– И долго ждать? – уточнил сразу же сильно напрягшийся Жупишкин.

– Ну, не знаю. Может, час, может, больше, мне же надо отсюда женщину забрать. А ей, как сам понимаешь, еще надо собраться. А как женщины обычно собираются, ты тоже должен знать, не маленький…

– Понял, – заметно оживился мой водитель.

– Только ты тут не больно-то резвись. Лучше смотри вон за теми, в сером «Опеле»…

– А что?

– Да мало ли. Не нравятся они мне почему-то. Вполне может оказаться какая-нибудь дефензива-сигуранца…

Последняя фраза прозвучала именно так лишь постольку, поскольку я не знал, как называлась контрразведка в тисовской Словакии.

– Если случится нечто экстраординарное, – закончил я. – К примеру, если эти перцы вдруг побегут за мной или попытаются арестовать тебя – погуди.

Проинструктировав своего коллегу подобным образом, я вылез из машины и вошел в калитку. Если что, принципиально поднимающий самооценку «люгер» был в правом боковом кармане моего пиджака, но пока что я решительно не представлял, в кого буду стрелять и, главное, зачем?

От ворот к дверям клиники вела выложенная камнем то ли аллейка, то ли дорожка, а во дворе особняка было более чем уютно. Изнутри вдоль ограды и аллеи густо росли цветущие розовые (бутоны были самых разных оттенков) кусты, за которыми явно долго и любовно ухаживали (возможно, эти колючки были посажены здесь еще и из охранных соображений – перелезаешь через забор и попадаешь прямиком на розовый куст, никому не понравится), а перед самим домом торчало несколько вековых лип. Вдоль аллейки, прямо под липами стояло четыре скамейки еще более винтажного вида, чем ворота, – литье чугунных деталей было весьма замысловатым.

На одной скамейке сидел и читал газетку некий сильно пожилой и хорошо одетый тип в атласном халате и домашнего вида туфлях, напомнивший мне своими морщинами, прической, седыми усами и массивными очками в явно золотой оправе портреты то ли Бисмарка, то ли Гинденбурга из школьных учебников истории. Дальше, у крыльца, ближе к застекленным дубовым дверям особняка о чем-то беседовали две весьма ухоженного вида старухи в старомодных летних платьях до пола, одна из которых чем-то походила на Фаину Раневскую. Я обратил внимание на очень дорогие кольца и серьги этих бабулек.

Ну, все правильно, кому же еще во время всех передряг и катаклизмов мировой войны может вдруг приспичить лечить печень или желудок? Только богатеньким старичкам. Которые потом будут говорить не о том, что в это время лечили за деньги разные хвори, а о том, как они «терпели нужду и лишения от оккупантов» – сразу после окончания войны все эти чехи и словаки разом превратятся в записных патриотов и антифашистов.

Я решительно зашагал к дверям клиники. Читавший газету элитный дедуля лениво покосился на меня из-под стекол очков, но ничего не сказал, а бабульки даже и не взглянули в мою сторону. Слава богу, что мне удалось избежать лишних разговоров.

Однако я зря радовался – похоже, из особняка за воротами и калиткой следили, и весьма внимательно, даже несмотря на отсутствие явной охраны. И не успел я подойти к крыльцу особняка, как навстречу мне тут же вышла симпатичная девушка с короткой стрижкой, в приталенном белом халате (из выреза халата торчал заколотый дорогого вида брошкой воротничок кружевной блузки) ниже колен и белых закрытых туфлях на высоком каблуке. Я прямо-таки едва не зиганул при ее появлении – а что еще прикажете делать при появлении голубоглазой натуральной блондинки, словно сошедшей с геббельсовских агитплакатов?

– Hallo, Fraulein! – приветствовал я ее, приподняв шляпу и небрежно склонив голову.

– Guten tag, was wollen sie? – поинтересовалась медичка (или все-таки не медичка, а администраторша?), состроив дежурную улыбку в стиле стюардесс. Нет, насчет белокурой бестии я, кажется, все-таки подумал зря – ее немецкий язык был примерно таким же, как у Мраза с Млынаржем. Стало быть, точно местная, словачка. Еще один цветочек из «Венка Дуная»…

Я, донельзя вежливо, ответил, что мне угодно видеть графиню Кату Дешеффи, и поинтересовался – здесь ли она?

Услышав это, чикса в белом халате стала смотреть на меня уже не столь настороженно и пригласила пройти в особняк. Что сказать – холл клиники желудочных болезней был в стиле средней руки отеля – паркет, позолоченные люстры, на стенах зеркала, на потолке какая-то лепнина с орлами и львиными мордами. За стойкой с двумя телефонами скучал крепкий усатый мэн лет тридцати в белом халате. Кажется, именно он здесь и наблюдал за входом. Пространство перед стойкой заполняли несколько пустующих жестких кресел и банкеток, а в центре композиции стоял низкий круглый столик с газетами (как я успел рассмотреть – газеты были местные, с заголовками на словацком языке) и массивной хрустальной пепельницей без единого окурка. По углам, явно для оживления обстановки, торчали какие-то южные растения в кадках, среди которых я опознал только пальму. В глубь здания вела лестница из пяти ступенек, то ли мраморная, то ли заделанная под мрамор.

– Прошу вас, подождите меня здесь, – сказала девушка и, обворожительно улыбаясь, уточнила: – Как вас следует представить графине?

– Будьте любезны, передайте, что за ней приехали от дядюшки Адальберта.

– Хорошо, – ответила эта милая фрейлейн, поднялась по лестнице и пропала во внутренних помещениях клиники.

Я осмотрелся. В большом овальном зеркале невзначай узрел себя – на меня смотрел этакий недостоверный фрей с гондонной фабрики, со слишком серьезным выражением лица, в костюмчике «а-ля Бонни и Клайд» и надвинутой на глаза шляпе. Хорошо, что меня сейчас никто из моего времени не видит, а то точно засмеяли бы за одну эту шляпу. Блин, на дворе 1944 год, и с востока и с запада в мою сторону двигаются армии и целые фронты, каждый час гибнут десятки тысяч людей, а в это время я, наряженный непонятно кем, вынужден заниматься черт знает чем. Форс-мажор у них, видите ли…

Впрочем, ничего опасного и подозрительного вокруг меня по-прежнему не происходило. Человек за стойкой что-то писал и даже не смотрел в мою сторону. В приятно пахнущих коридорах клиники было чистенько и малолюдно, как и положено в подобных местах. Лишь один раз по коридору мимо холла прошла молодая женщина в темном платье и белом фартуке классической горничной, тоже не обратившая на меня никакого внимания.

Девахи в белом халате не было минут десять. Потом я услышал стук каблуков по паркету, а затем появилась и она сама.

– Пойдемте со мной, – пригласила она.

Я поднялся по ступенькам и, пройдя вслед за ней через особняк (как оказалось, он имел П-образную при виде сверху форму), оказался во внутреннем дворе, где был сад, куда богаче, чем деревья и кусты перед входом. Там витали настраивающие на позитив ароматы цветущих циний, георгинов, астр и роз, а вдоль нескольких узких аллеек стояли легкие плетеные кресла, типа тех, на которых обычно сидят выехавшие на дачу старорежимные господа в отечественных фильмах (обычно это какие-нибудь экранизации пьес А. Чехова) о дореволюционной жизни. В креслах сидели несколько пожилых людей обоего пола (все они или что-то читали, или, как мне показалось, дремали), но большинство мест все равно оставалось пустыми. Некомплект болящих или все ушли на процедуры (душ Шарко-электрофорез) либо завтрак? Вслед за блондинкой в белом халате я прошел по правой аллейке. Потом мы повернули, зайдя за роскошные кусты бузины.

Там в плетеном кресле сидела вполне симпатичная женщина в излишне свободном летнем платье (светло-салатная ткань с рисунком в виде белых цветов, длинный рукав, белый воротничок и манжеты) и белых остроносых туфлях на минимальном каблуке. Она читала толстую книгу в коричневом переплете. Мне стало любопытно – что именно она читала? Я присмотрелся и тихо офигел – на обложке тома было оттиснуто золотом: Margaret Mitchell «Gone with the Wind». Стало быть, «Унесенные ветром», да еще и на языке оригинала, что само по себе говорило о многом – только интересно, как здесь все-таки было принято реагировать на чтение вражеской литературы? Хотя на Западе история про хабалку Скарлетт и сердцееда Рэтта Батлера была одним из самых читаемых романов как раз в начале 1940-х, это у нас сия слезливая мелодрама из жизни сентиментальных, но недальновидных джорджийских хлопководов-рабовладельцев добралась только в конце 1980-х, причем в позднем СССР сначала показали одноименное кино с Вивьен Ли и Кларком Гейблом, а уж потом начали переводить на русский язык и литературную основу. Во всем остальном мире, помниться, было наоборот…

Увидев нас, женщина оторвалась от чтения, закрыла книгу и с явным интересом посмотрела в мою сторону.

– Спасибо, Хелена, идите, – сказала она сопровождавшей меня блондиночке на словацком, как мне показалось, языке.

Девулька поклонилась и молча удалилась. Судя по всему, в пределах слышимости от нас больше никого не было. Я обратил внимание на то, что эта самая Ката Дешеффи разместилась для чтения очень грамотно – саму ее практически не было видно за кустами бузины, а вот незаметно подойти к ней оказывалось практически невозможно, особенно если дамочка иногда поглядывала по сторонам. Между тем графиня положила книгу на кресло и с усилием встала, упираясь руками в подлокотники кресла, и здесь стало видно, что у нее действительно довольно большой живот, в основном удачно маскируемый покроем платья, но уже достигший размера, не позволявшего скрывать нынешнего состояния женщины – утаить такое обстоятельство обычно еще труднее, чем пресловутое шило в мешке.

– Посланец дядюшки Адальберта, Йыгыт Йылдырым, турецкий поданный, к вашим услугам, – представился я по-немецки, тем самым упреждая ее первый вопрос. Согласно данной мне инструкции, при личной встрече мне надлежало просто представиться, без всяких там паролей-отзывов и прочей подобной лабуды. Кроме, разумеется, ключевой фразы насчет дядюшки Адальберта. При этом как выглядит сама графиня, мне толком не объясняли, упирая в основном на ее интересное положение.

Отрекомендовавшись подобным образом, я снял шляпу и вежливо склонил голову. Джентельмен, мля…

– Боже, если вы турок, то я негритянка с берегов Замбези, – сказала графиня Ката по-немецки (а вот у нее произношение было уже явно не местное, а близкое к коренному германскому), пристально и, как мне показалось, даже несколько брезгливо разглядывая меня, уперев при этом руки в свои плохо различимые бока.

– Интересно, кому это пришло в голову послать сюда именно вас? – ехидно добавила она в порядке констатации факта, вроде бы ни к кому особо не обращаясь: – Блондина, да еще с такой славянской харей – под видом турка?

Блин, да если бы я знал автора сценария всех этих шпионских игрищ…

– Понимаете, вашество, никого другого, более подходящего для вас, к сожалению, не было, вы уж извините великодушно. А вообще, я хоть и турецкий подданный, по национальности натуральный полуболгарин-полувенгр…

– Слабо верится. Тем более что по-немецки вы говорите через пень-колоду, хуже любого венгра или болгарина. Думаю, даже турки не используют столь отвратительный немецкий. Документы у вас есть?

– Вам виднее, – сказал я и протянул ей свой паспорт. Стало быть, с самого первого взгляда и первой фразы я ей не понравился, и она сразу же дала понять, что мне не доверяет. Ну-ну…

Графиня раскрыла документ с тем же безмерно брезгливым выражением на личике.

Пока она смотрела паспорт, я наконец ее немного разглядел. Небольшого роста, светлая шатенка, волосы до плеч, зачесаны назад и закреплены с помощью дорогого на вид гребня. Правильные черты лица что в фас, что в профиль, большие серые глаза, узкие губы. На вид явно за тридцать (хотя, честно говоря, ей могло быть и двадцать девять, и сорок с гаком), скорее красивая, чем нет, но вот лицо у мадам было какое-то настороженное, явно не привыкшее к частым улыбкам. Или, может, это было результатом пластической операции? Хотя, с другой стороны, она же все-таки не герцогиня Кембриджская Кэтрин Миддлтон, которая, будучи далеко не старой, уже имеет на своей физиономии полный набор нехилых мимических морщин – а все из-за необходимости (в обычном для королевских особ из нашего времени приказном порядке) казенно и, вместе с тем, широко улыбаться кому угодно и по любому поводу. И еще мне показалась, что внешний облик сей графини был каким-то уж слишком стандартным. Так обычно выглядят в моем времени фотомодели второго и третьего сорта. Не те, чьи портреты засоряют Мировую паутину и украшают обложки парижских таблоидов, а дамочки из числа тех, которые за не самую высокую плату рекламируют не слишком дорогие (обычно турецкие или китайские) шмотки, казенно улыбаясь со страниц каталогов весьма средних восточноевропейских модных магазинов. Этакая сильно усредненная внешность, лицо, которое ни за что не выделишь в толпе или какой-нибудь ежедневной сутолоке. Ей-богу, если ее переодеть в соответствующую одежду, должным образом причесать и накрасить, она точно смогла бы легко изобразить женщину из практически любой исторической эпохи – хоть Средневековье, хоть XVII век, хоть XIX, хоть начало XXI. В общем, на мой взгляд, для дворянки, пусть и венгерской, эта актриска из массовки выглядела довольно-таки бледновато. Хотя, как знать, возможно, для секретного агента подобный облик как раз самое то. Может быть, те, кто ее сюда посылал, именно из этой логики и исходили?

– Ладно, поскольку условная фраза была произнесена, я готова поверить, что вы – это вы, – сказала недостоверная Ката Дешеффи, возвращая мне паспорт. – Но не стоит излишне напрягаться и столь явно хвататься за пистолет, который у вас в правом кармане пиджака. «Парабеллум» с собой таскаете, не так ли? И, вообще, ведите себя естественнее…

Поняв, что моя собеседница мгновенно и чисто визуально определила не только факт того, что я вооружен, но еще и тип оружия, я тихо офигел. Вот это глаз у дамочки! Хотя, а чего я ожидал – она же явно секретный агент с большим стажем, а их, зуб даю, еще и не такому учат…

– Однако то, что вы – это вы, – продолжала графиня (говорила она негромко, но с противной интонацией училки младших классов), – сути дела не меняет. Поскольку человек вашей внешности с такими документами не вызовет у правоохранительных органов ничего, кроме лишних подозрений. Хотя, учитывая спешку и краткосрочность вашей миссии…

Стало быть, гестапо для нее «правоохранительные органы»? Этак она и Адольфа Гитлера назовет просто «германским канцлером», а Гиммлера «начальником полиции». Ну-ну…

– И что дальше? – добавила в завершение своего монолога эта барынька, не сделав никакой паузы. Ее надменный взгляд в этот момент заставил живо вспомнить демотиватор из Сети: «Запрет на матерную ругань Наташеньку не смутил, она умела матом смотреть». А из сделанных ею только что заявлений я заключил, что моя новая знакомая еще та стерва. Ну и подарочек бог послал на мою голову…

– А ваш паспорт можно посмотреть? – поинтересовался я, стараясь сохранять твердокаменное лицо.

– То есть как? – прямо-таки вскинулась графинька. Было очень интересно наблюдать, как брезгливое выражение ее капризного личика плавно перетекло в изумление пополам с испугом.

– А то есть так, вашество, что мне вашу внешность, кроме одной деликатной особенности, подробно описать не удосужились. И откуда я знаю – может, вы не та, кто мне нужен, а просто хитрый вражеский агент с подвязанной в нужном месте подушкой? Вы тут только что изволили сказать, что мне не доверяете. Так смею вас уверить, что это взаимно. А раз так – потрудитесь предъявить документик!

– Это неслыханно! – изрекла графиня. – Вы же не думаете, что я все время таскаю документы с собой? Хорошо, извольте, я предъявлю вам паспорт, но только чуть позже!

В голосе ее зазвучала некоторая неуверенность. Что, собственно, и требовалось…

– Это есть гут, – сказал я, тщательно изобразив максимальное удовлетворение, и добавил: – Что ж, а дальше, любезная госпожа графиня, мы, я так понимаю, вплотную занимаемся вашим возвращением. Так что собирайтесь, и едем в Германию, машина у ворот. Конечная точка маршрута – Каффштайн. Я полагаю, вам должно быть известно это место? Надеюсь, возражений нет?

– В общих чертах. А возражений у меня, разумеется, нет.

– Вот и чудно. Да, один нюанс – тут возле самой клиники почему-то торчит очень подозрительная серая машина, похоже, с какими-то агентами. Это случайно не по вашу душу?

Ката Дешеффи посмотрела на меня настороженно, но, как мне показалось, эта информация ее ну нисколько не удивила.

– Вообще, здесь и кроме меня есть несколько иностранцев, – сказала она задумчиво (было сильное ощущение, что графиня прямо-таки внаглую «лепит горбатого» мне в глаза). – А раз так – не стоит загадывать заранее. Возможно, это обычное наблюдение за клиникой в целом. Когда выйдем за ворота – поймем, что это. Если они действительно караулят меня – обязательно поедут за нами. Ну, я пошла собираться, ждите меня на выходе…

Она забрала книгу и, гордо покачивая животом, удалилась.

Через минуту появилась давешняя блондинистая Хелена, проводившая меня к выходу из особняка. В пустом холле я не задержался, сразу же выйдя на крыльцо. Встреченных мной ранее бабулек уже не было, а вот седой тип в очках сидел все на том же месте и, вроде бы, с той же газетой. Похоже, он эту «Цайтунг» не просто читал, а прямо-таки «прорабатывал».

Мысли в моей голове помчались прямо-таки аллюром, переходящим в галоп, причудливо сталкиваясь, смешиваясь и временами опережая друг друга. Я тщетно пытался уяснить хотя бы часть раскладов предстоящей мне операции, но что-то все равно не срасталось.

Зачем меня вообще прислали сюда для эвакуации этой дамочки? В чем глубинный смысл данного действия? Ведь Блондинка так и не удосужилась (может, за недостатком времени, а может, и вовсе не собиралась) до конца растолковать мне этот момент, а по прибытии на место понятнее, увы, не стало. Почему эта сраная графиня не могла сама добраться до этого самого «подберлинского» Каффштайна, раз у нее выправлены вполне надежные документы гражданки союзной Гитлеру державы? Казалось бы – что тут сложного? Ну, конечно, бомбежки, покушение на фюрера, приближение линии фронта, то-се, но ведь поезда-то все равно ходят исправно. Да и разные там беженцы-погорельцы сейчас постоянно кочуют из одного конца Европы в другой, и поодиночке и целыми толпами, став более чем привычной деталью местного пейзажа. Купила бы билет в СВ, села и поехала с комфортом, тут даже и автомобиль не нужен. Или меня хотят уверить, что беременная незамужняя женщина в 1944 году категорически не могла путешествовать без сопровождающих? Кто это вообще придумал? Ведь на дворе, черт возьми, не XVIII век, когда дворянки не путешествовали без штата лакеев, кучеров и разных там служанок с камеристками.

Однако при инструктаже мне все же невзначай выболтали одну интересную подробность – и графинюшку, и ее покойного любовника сейчас должны были искать и СД, и контрразведка «Республики Сало». Что-то там связанное с арестом и изоляцией Муссолини в прошлом году. А дуче пока еще в силе и даже при какой ни есть должности, по крайней мере, в пределах своей «персональной песочницы» на севере Италии. Напрашивался вывод о том, что нашу мадам обложили настолько плотно, что она просто не может обращаться к агентуре сама (если за ней ходят по пятам, она автоматически завалит любую квартиру или дом, куда решит зайти или позвонить) и, в качестве последней возможности, укрылась в этой самой провинциальной частной клинике. И теперь тупо сидит в ожидании «спасателя», который приедет за ней. А раз так – в «Олимпии» у входа должны дежурить сотрудники СД, охотящиеся персонально на Кату Дешеффи. Правда, для меня оставалось непонятным, почему это они до сих пор не вломились в эту клинику и не устроили повальный шмон с надеванием браслетов графинюшке и заключением последней в узилище? Напрашивался простой вывод – германские и местные спецслужбисты имели приказ просто наблюдать за графиней, а отнюдь не арестовывать ее. А значит, их, как и в случае с приснопамятным пастором Шлагом, интересовала не сама мадам, а ее, культурно выражаясь, «связи».

В этом случае нас с ней начнут пасти от самых ворот клиники. Это, конечно, неприятно, но не так уж и страшно. Поскольку в момент, когда мы с ней доберемся до пресловутой лаборатории в Каффштайне, она, а за ней и я, просто исчезнем, оставив весь громоздкий карательный аппарат Эрнста Кальтенбруннера в дураках. Конечно, «в сухом остатке» жалко Жупишкина, а равно и агента моих работодателей из Каффштайна (как он будет выпутываться из всего этого – вообще непонятно, да и аппаратура для переброски будет неизбежно «засвечена», но это уже точно не моя проблема, не я придумал план этой дурацкой акции), но что сделаешь? Ну и с самой графиней следовало держать ухо востро. Допустим, в спину она мне не стрельнет. Однако, под влиянием гормональных бурь своего организма, она запросто могла подлить или подсыпать мне в самый неподходящий момент какой-нибудь отравы или снотворного. Правда, неизвестно, что это ей даст – ведь, погибнув здесь, я просто досрочно выйду из игры, оставив эту выпендрежницу один на один с ее проблемами…

Из размышлений меня вывел тяжелый и множественный отдаленный гул откуда-то из вышины. Я сдернул шляпу и задрал голову. Далеко в вышине голубое небо с запада на восток прочертили десятки светлых инверсионных следов. Похоже, это союзные «Летающие крепости», или «Либерейторы», в рамках очередной «челночной операции», шли куда-нибудь в Полтаву или Миргород, чтобы там дозаправиться топливом, подвесить бомбы и лететь обратно. Ну как же, помним – вторник, вчера пил с русскими за встречу, чуть не умер, среда, опохмелялся с русскими, лучше бы я умер вчера…

Характерно, что никаких звуков зенитной стрельбы или признаков идущего наверху воздушного боя я не слышал. Хотя здешняя ПВО была более чем хилая, да и высоковато шли бомберы – не из всякой зенитки добьешь, и далеко не каждый истребитель достанет. Что тут скажешь – раз такие налеты здесь давно стали рутиной, значит, у них тут все всерьез…

Входная дверь клиники за моей спиной открылась. На крыльце возник плешивый слуга в отглаженной белой куртке и перчатках с двумя изящными чемоданами. «Человек» вопросительно посмотрел на меня, явно ожидая ценных указаний.

– Пожалуйста, пан, несите вещи к зеленому «Опелю», который стоит у ворот, – сказал по-немецки, стараясь быть максимально вежливым. Он меня, кажется, понял и послушно поволокся к воротам.

В этот же момент из клиники вышла и графиня. Одета она была, если можно так выразиться, «по-дорожному» – синяя юбка чуть ниже колен, голубая блузка, черные лаковые туфли на небольшом каблуке, более чем просторный двубортный жакет черного цвета с двумя рядами золотистых пуговиц, маленькая дорожная шляпка, похожая на традиционный головной убор тирольцев, перчатки, темные чулки и дежурный макияж. На мой взгляд, дорогая Ката слишком уж зачернила глаза и ресницы (темный контур вокруг глаз придавал ей дополнительного трагизма), а вот по части маскировки беременности все было на высоте. Настолько, что при взгляде на нашу дворянку спереди сей момент можно было и не заметить. Хотя, конечно, при виде сбоку была отчетливо видна образуемая встопорщившимся внатяг жакетом изрядная «ступенька» на ее талии.

В руках графиня держала изящную черную сумочку с двумя пряжками и малюсенький чемоданчик. Ничего не сказав, она достала из сумочки паспорт и сунула мне в физиономию. На ее обиженном лице было прямо-таки написано – на́ сволочь, подавись. Я просмотрел паспорт – ну да, документ был венгерский, ну да, вроде бы в порядке, и она действительно Ката Дешеффи, что дополнительно подтверждалось фото. Ничего другого мне бы там, в любом случае, не написали. Хотя, я же устроил эту стихийную проверку аусвайсов вовсе не по какой-то там жгучей необходимости, а просто выёживаясь, в качестве минимальной «ответки». Я, предельно мило улыбаясь, вернул особе графских кровей ее паспорт. Она убрала документ в сумочку, посмотрев на меня с недоумением. Затем я взял ее под локоток, и мы медленно, как и полагалось недорезанным буржуям, пошли к машине. Против поддерживания под локоток графинюшка не возражала, а вот мою попытку понести чемоданчик немедленно и решительно пресекла. Интересно, что у нее там лежало – фамильные драгоценности или какой-нибудь убойный компромат на первых лиц здешнего политического бомонда? Хотя, последнее было бы и вовсе смешно – компромат на Гитлера и его окружение исчислялся не чемоданами, а шкафами или даже железнодорожными вагонами. И это при том, что на трибунале в Нюрнберге обнародовали далеко не всё. Краем глаза я видел, как блондинка по имени Хелена смотрела нам вслед из-за стекол закрытой двери клиники. Интересно только, с какой целью?

Мы вышли за калитку и первым делом увидели Жупишкина, который, открыв багажник, помогал лакею погрузить багаж графини. Ну то есть как помогал – стоял у открытого багажника и глупо улыбался. Слава богу, кажется, он ничего не говорил при этом.

Потом лакей поклонился и, получив от меня бумажку в двадцать рейхсмарок, удалился в калитку. Дорогая Ката при этом ничего не сказала, но посмотрела на меня с плохо скрываемым возмущением – видимо, для оплаты услуг какого-то там лакея это была непомерная по здешним меркам сумма, но что делать? Ведь в моем лопатнике не было никакой мелочи. Стало быть, я успешно изобразил того самого, средней руки заграничного пижона, под чьей личиной выступал. И это должно было запомниться.

Жупишкин критически оглядел нас. Внешний вид и некоторые особенности физического состояния графини, кажется, вызвали у него определенное недопонимание, но вслух он ничего не высказал. При этом Ката Дешеффи смотрела на него словно африканский лев на засохшее говно антилопы.

– Чего вы так долго? – вдруг спросил у меня Жупишкин, когда я подошел к нему вплотную, почти шепотом и, мать его так, по-русски.

– Блин, я же сказал, молчать! – прошипел я в ответ. Вот же конченый идиот…

Краем глаза я увидел, что на лице стоявшей позади меня графини этот диалог, кажется, вызвал целую гамму сложных чувств.

– А чего? – не понял Жупишкин. – Тетя же, наверное, своя в доску…

По выработанной в школьные годы привычке среднестатистический россиянин обычно именует «тетями» и «дядями» тех, кто выглядит старше его. И наш Вася тут, похоже, не был исключением, хотя на горьковскую старуху Изергиль Ката и не тянула. И еще, на его месте я бы столь опрометчиво и четко не делил всех вокруг на своих и чужих. Как говорили вшивые окопники, разные там «болотные солдаты» Первой мировой – свои по спине ползают…

– Да ничего, – сказал я. – Будь ласков, заткнись…

И, уже перейдя на плохой немецкий, пригласил графиню:

– Садитесь, поедем.

При этом Жупишкин стянул с башки кепку и услужливо распахнул перед ней заднюю дверь. Графиня пролезла на заднее сиденье и некоторое время устраивалась там поудобнее, тяжело дыша и отдуваясь.

После того как она перестала возиться, мы с Базилем-Василием разместились на передних сиденьях. Вроде все было в порядке. Как в песне – солнышко светит, курочка клюет…

Жупишкин медленно тронул машину с места и начал разворачиваться.

– Что тот серый «Опель»? – спросил я его, стараясь говорить по-русски с акцентом. Вдруг графиня русского языка все-таки не поймет? По-моему, получилось не очень убедительно, хотя, если честно, мы уже все равно спалились перед ней, причем предельно тупо. Как ни крути, по всему выходило, что дерьмо мы собачье, а не агенты-нелегалы…

– Один ихний гаврик выходил из машины и подходил близко, но ничего не спросил. Мне показалось – он наши номера смотрел, – казенно доложил Жупишкин.

Я немедленно посмотрел назад – серый «Опель-Олимпия» стоял на своем прежнем месте, и ехать за нами его водитель явно не собирался. Это, конечно, радовало, но не так чтобы слишком. Возможно, это действительно была «наружка», наблюдавшая за клиникой в целом, а не персонально за Катой Дешеффи.

Потом клиника скрылась за поворотом и в зеркале заднего вида замелькали росшие вдоль дороги дубы и липы. По возвращении я смотрел в справочниках – особняк нынешней клиники доктора Мартикана сохранился до наших дней, но далеко не в исходном виде. Когда в конце марта 1945-го части Красной армии брали Банска-Бистрицу и Братиславу и немцы попытались зацепиться в этом месте, по их обороне качественно отработала тяжелая артиллерия, штурмовики и «катюши». Из-за этого забор с воротами вокруг бывшей клиники исчез, а само изрядно пострадавшее во время тех боев и явно перестроенное здание на фото начала XXI века выглядело как-то бледно – другая крыша, какие-то дешевые стеклопакеты в окнах и прочее. Причем по состоянию на 2015 год в бывшей клинике помещался некий, как я понял, не шибко прибыльный частный отель.

– Вы русские, что ли? – вдруг неожиданно громко спросила графиня на чистейшем русском, без малейшего акцента.

У Жупишкина при этих словах автоматически отвисла челюсть и заметно выпучились глаза.

– Да, а как вы догадались? – ответил я. Признаюсь, меня этот ее вопрос-уточнение тоже поразил до глубины души.

– Ну, дорогие мои, такое трудно с чем-то спутать. Раз уж вы столь неосмотрительно открыли свои рты. Вы оба явно русские, причем, как мне представляется, откуда-то из азиатской части Евразии, предположительно – Урало-Сибирский регион. Боже мой, оказывается, все еще хуже, чем я могла предположить…

По лицу графини было видно, что она готова прямо-таки заплакать, хотя, как мне показалось, в этот раз она скорее прикидывалась. Ну и к чему такой надрывный трагизм?

– Угадали, ваше высочество, – ответил я на это. – В таком случае разрешите представиться – это Вася, а я Андрюша. И мы с ним ходим парой, хотя и не санитары. Выходит, вы и русский язык знаете?

– Разумеется, – невыразимо гордо подтвердила Ката Дешеффи.

– Это хорошо. Только вы все-таки старайтесь на нем с нами особо не разговаривать. Особенно на людях…

– Спасибо, что предупредили, – сказала она, с безмерно ехидной, издевательской интонацией. – С этим все как раз понятно. Только в отношении всего остального вы оба особо не радуйтесь.

– Почему?

– Потому что за нами «хвост».

– Где? – задал я дурацкий вопрос. При этом мысленно ругнув себя последними словами. Все-таки в тайных операциях я все еще оставался дилетантом. За разговором начисто забыл о том, что надо хоть иногда смотреть по сторонам, а вот наша графиня, как оказалось, «бдела недреманно», как и положено крутому профессионалу…

– Уже минут пять, с момента выезда на шоссе, за нами, как приклеенный, едет темно-коричневый «Адлер», – нехотя пояснила Ката. – И в нем двое мужчин в штатском.

Вот интересно, как она это определила с такого расстояния?

– Черт, – только и сказал я, глянув в зеркало заднего вида и убедившись в достоверности этого ее наблюдения. Хотя двое сидят в машине или, скажем, четверо, я сказать не мог.

Действительно, означенный «Адлер» ехал за нами на почтительном расстоянии, но не отставал. Какое-то время я и Жупишкин сильно нервничали, а потом постепенно успокоились.

Таким макаром нас вели километров сто, до самой границы тогдашней Словакии с рейхом (а если точнее – с оккупированными польскими территориями, вошедшими с состав Германии после сентябрьской кампании 1939 года, именно где-то здесь проходила граница собственно рейха и «генерал-губернаторства»), которую мы пересекали у городка Тешин. Это был населенный пункт с довольно интересной историей. В начале 1939-го, когда Гитлер прибирал к рукам Чехословакию, Тешин с окрестностями успели откусить жадные поляки, а осенью 1939-го его вернула себе тисовская Словакия, так сказать, «в рамках восстановления исторической справедливости». Впрочем, в сам город мы не заезжали. А вот увязавшийся за нами «Адлер» свернул как раз в сторону города.

На погранпереходе у Тешина я впервые предъявил свой турецкий паспорт представителям здешней власти – немецким погранцам, а если точнее – сотрудникам таможенной службы Третьего рейха. Длинный, вроде бы не старый, но морщинистый длинноносый тип в похожем на армейский серо-зеленом мундире, но с полицейскими знаками различия (как известно, у полицейских структур Дриттенрайха, к примеру, имперский орел на эмблеме был размещен в круге) и зелеными кантами с интересом, переходящим в удивление, посмотрел мои документы.

– Herr Yildirim? – спросил он, едва выговорив мое фальшивое имечко, и уточнил: – Du bist Turkish?

– Ja, naturlich, – охотно согласился я. – Ich bin Turkish Burger! – А затем, из чисто хулиганских побуждений добавил, якобы по-турецки: – Tugan jar barkan sorikan big juragan!

Погранец изумленно вытаращил на меня свои бесцветные, как у мороженного карася, глаза, но ничего не сказал.

После краткого осмотра нас и машины, мы были пропущены за полосатый шлагбаум, в тысячелетний (а если точнее – двенадцатилетний) рейх. Вопросов не вызвали ни мой пистолет, снабженный разрешением на ношение оружия, ни липовые тодтовские корочки Жупишкина-Трясило, ни багаж и документы нашей дорогой графини. А вот бумага, подписанная Отто Олендорфом, как мне показалось, вызвала в погранцах приступ почтения, переходящего чуть ли не в низкопоклонство.

– Боже, что вы сказали бедному таможеннику? На каком языке? – искренне изумилась графиня Ката, когда мы отъехали на приличное расстояние от погранперехода и поехали прямиком на север, в сторону Катовице, который, судя, по установленным шустрыми арийцами дорожным указателям, сейчас именовался на германский манер – Kattowitz. Отмечу, что три года, с 1953-го по 1956 г. сей населенный пункт назывался еще и Сталиногруд (угадайте с трех раз, в чью честь?). В Катовице нам надо было сворачивать налево и ехать на запад, по шоссе, ведущему на Бреслау (ныне Вроцлав), где чуть позже побывает «другой я» и далее, на Котбус и Берлин.

Ну вот как ей было объяснить (так, чтобы она действительно поняла), что у нас в Краснобельске, в том не слишком светлом будущем, штук пять телеканалов, на которых двадцать четыре часа в сутки поет и пляшет татарская и шкабырская эстрада во всех своих не слишком привлекательных видах и вариациях? А равно и про то, что в моменты, когда переключаешь каналы, в голове невольно оседают некие обрывки каких-то, похожих на ругательства или шаманские заклинания, отдельных фраз и строк из этих странных песен. Собственно говоря, один такой обрывок из «песен народностей» я и прочитал экспромтом таможеннику, не особо задумываясь о том, что это вообще могло означать. А ведь эти, воспроизведенные мной исключительно на слух, да еще и вырванные из контекста, татарско-шкабырские слова вполне могли прозвучать как все что угодно, вплоть до глубоко нецензурной брани…

– Я просто пытался изображать перед ним нечто, похожее на турецкий, а если точнее – на татарский язык, – ответил я, после краткого раздумья.

– Никакой это не татарский, – уверено сказала графинюшка. – А какая-то пошлая и дурацкая попытка пародии на него!

– Привыкайте, – усмехнулся я. – Все равно я не знаю турецкого, а на татарском могу разве что пустить по матери. Так что и дальше буду, по мере сил, комбинировать из трех пальцев. Можно подумать, гитлеровские погранцы или гестаповцы образованы настолько, что обучены понимать хоть какие-нибудь тюркские языки?

Графиня на это ничего не ответила…

История 2

Любительский спектакль с отсебятиной. Крутые повороты непростой шпионской жизни

Окраина города Каффштайн.

Район Ютеборг-Луккенвальде.

Около 50 км южнее Берлина.

Гитлеровская Германия.

13 августа 1944 г.

Каждую ночь нас буквально донимали ставшие уже привычными массированные авианалеты и сопутствующая им оголтелая зенитная пальба. Когда где-то в темноте над твоей головой натужно гудят проплывающие бомбовозы, по небу шарят лучи прожекторов, а зенитки крупных калибров долбят вверх столь усердно, что временами по крыше тарабанит железный дождь из относительно больших, возвращающихся из вышины осколков, не больно-то поспишь.

По идее, после воя сирен воздушной тревоги полагается немедленно ховаться куда-нибудь в убежище или подвал, и не стоит особо сетовать на несчастливую судьбу, если во время такого авианалета ты как дурак шляешься по улице и тебя убивает куском железа от авиабомбы или зенитного снаряда. Но, поскольку мы были фактически на нелегальном положении и засвечивать свою личность лишний раз не имели права, не оставалось ничего другого, как просто затыкать уши и внушать самим себе, что вокруг ничего особенного не происходит, а это не бомбежка, а «просто гроза». Момент, когда на нас упадут уже не осколки, а полноценная фугаска, что характерно, не наступал, а значит, подобное самовнушение работало.

Вообще, вожделенный Каффштайн, к которому мы столь упорно стремились, оказался мелким, малонаселенным городишком, действительно с обещанным «научным» оттенком. Никаких значимых стратегических объектов в округе не было, а здешние, занимавшие комплекс зданий на северо-восточной окраине города (говорили, что в Первую мировую там размещалась школа подготовки младших офицеров кайзеровской тяжелой артиллерии с приданным артполком) «сомнительные», по словам посылавшей меня сюда Блондинки, лаборатории уж точно не интересовали англо-американских «богов войны», планировавших все эти массированные и не очень массированные воздушные наступления на Дриттенрайх.

Преимущественно чертовы союзнички бомбили находившиеся поблизости в большом количестве железные и шоссейные дороги, а также мосты. Кроме того, их бомберы явно стремились поразить две построенные неподалеку от Каффштайна «башни ПВО».

Знаете, что это за хреновины? Это такие шедевры явно помешанной гитлеровской милитарной архитектуры, иначе именуемые «Flackturm». Руководимые Альбертом Шпеером умники решили, что раз затащить зенитку на крышу обычного германского здания проблематично, для размещения батарей ПВО в городской черте стоит строить некие «специальные здания». Сказано – сделано, и сколько было в те башни вбухано труда и средств (а башни эти были аж трех типов – два вида боевых и «управления») – не подсчитано до сих пор. На войне же денег не считают и любые средства хороши. Каждая такая башня – офигенная дура из железобетона высотой с девятиэтажку в стиле средневекового замка с минимумом окон, только казенно-серого, без всяких изысков, цвета. Примерно так в советских детских книжках и фильмах-сказках представляли гиблые тюрьмы для заточения зеркальщика Гурда и разных прочих, сугубо положительных героев. В центре строения – гигантский куб, по углам, квадратом, четыре толстые башни. На крыше КП система управления огнем (на некоторых «Флактурмах» она дополнялась еще и радиолокатором), а по верху башен – платформы с четырьмя тяжелыми зенитками калибра 88, 105 или даже 128 мм (как правило – спаренными, и как они не надорвались их туда затаскивать?), имеющими круговой обстрел. А на ярус ниже, по периметру крыши каждой башни, «на балкончиках» – позиции 10–15 эрликоновских автоматов калибра 37 или 20 мм. Внутри каждой башни – погреба для внушительного боезапаса, гаражи и помещения для гарнизона в несколько сотен человек, в подвалах – бомбоубежища. В общем, серьезная, но все-таки нелепая штукенция – сохранилось полно военных и послевоенных фото, на которых сама «Башня ПВО» цела, а прикрываемый ею город вокруг превратился в поле сплошных руин…

По-моему, до наших дней сохранилось всего три или четыре такие «башни ПВО» (одна в Гамбурге и пара-тройка в Австрии) из нескольких десятков, построенных за время войны (восемь «комплектов» по две-три башни в каждом) вокруг Берлина (одна из них стояла, например, непосредственно в берлинском Тиргартене), Гамбурга и Вены. Все остальные взорвали и снесли на хрен после войны сами же немцы. И правильно, по-моему, – все равно проку от этих сооружений в мирной жизни не было никакого. Но и то, что осталось, по сей день поражает заезжих туристов. Видимо, прежде всего толщиной своих бетонных сводов и небывалым размахом по части выброса на ветер казенных средств.

Возвышавшиеся на фоне городских крыш и шпилей в редком леске на северной окраине Каффштайна мрачные громады «Флактурмов» явно входили в берлинскую зону ПВО, прикрывая вовсе не город, а железнодорожный мост через реку Хафель и находившуюся в нескольких километрах северо-западнее узловую станцию. Во всяком случае, расчеты этих двух размещенных возле Каффштайна «башен ПВО» явно лезли из кожи вон, стремясь доказать, что вовсе не даром трескают свой пайковый маргарин, и оттого палили по союзным самолетам при всяком удобном случае. Бомбардировщики время от времени отвечали на эти «салюты» парой-тройкой бомб, но пока добиться прямых попаданий в эти самые башни им, похоже, не удавалось. Но вот устраивать из-за этих двух башен массированный налет на Каффштайн (легко догадаться, что в этом случае от городка точно мало что осталось бы) союзное авиационное командование явно считало слишком накладным мероприятием, тем более что каких-то страшных потерь от огня этих башен бомберы тоже вроде бы не несли…

О дорожных затруднениях по пути в Каффштайн сказать было практически нечего – добрались мы сюда довольно быстро, за четыре дня. Две ночи провели в каких-то пустых, пыльных квартирах, явных «явках», ключи от которых почему-то оказались у нашей дорогой графини. Откуда именно они к ней попали, я постеснялся спросить. Подозреваю, что у нее имелась в запасе масса других «домашних заготовок» на самые разные случаи жизни.

Еще один раз нам пришлось ночевать прямо в машине, в лесу.

Проверки по дороге были, но не думаю, что больше обычного. Полагаю, что любого другого, кто в это время имел основания (а также такую роскошь, как горючее для личного авто) для передвижения на автомобиле по Германии, шмонали точно так же, как и нас. Встреченные нами шуцманы всех мастей были предупредительны и не особенно любопытны. «Хвост» за нами не обнаруживался с самого момента пересечения границы рейха, но подозреваю, что здесь он мог уже и не требоваться. Нас могли довольно легко вести по донесениям с проходимых нами КПП и сводкам дорожной полиции. Особенно если принять во внимание тот факт, что Ката Дешеффи могла быть персонажем, хорошо знакомым СД. В этой связи я снова и снова задавал себе вопрос, на который у меня не было ответа, – что мешало нашей дорогой графине проделать этот путь в одиночку? Или весь расчет был на то, что, увидев графиню путешествующей в компании непонятно откуда свалившегося странного типа с сомнительными документами, гестаповские бюрократы сильно удивятся и кинутся устанавливать мою личность? А пока они это делают, роя носом землю, время будет упущено, и мы успеем все то, что запланировано моими работодателями?

Правда, с подачи графини мы все-таки сделали один, опять-таки не очень понятный мне, «финт ушами». Уже оказавшись между Одером и Нейсе, она велела остановиться и куда-то позвонила из телефон-автомата. Дальше все было как в плохом бюджетном детективе. Следуя командам хитромудрой Каты и соблюдая все формальные правила «ленинской» конспирации, ночью, не зажигая фар, мы с максимальной осторожностью заехали на безлюдное подворье какого-то провинциального поместья, после чего осторожно загнали наш «Опель» в один из тамошних каменных сараев. Там же, в сарае, нас ждала другая заправленная под пробку машина – бежевый «Хорьх» с выправленными на мое имя документами.

Я предпочел промолчать по поводу этого иррационального выбрыка, допереть до сути которого мне было явно не дано. Ведь никакой «наружки» за нами по-любому не было и, как по мне, подобная замена только усложняла нам жизнь. Все вроде бы знают, что у гитлеровцев бумажки подшивались аккуратно, и наш обмен шильца на мыльце должен был вызвать у них лишь дополнительные подозрения. Действительно, с чего это некий подозрительный турок, въехав в рейх на одной машине, потом вдруг, ни с того ни с сего, взял да и пересел на другую? Что это еще за капризы восточного гостя? С тем же успехом я, наверное, мог бы написать себе на лбу «я не тот, за кого себя выдаю» и в таком виде разгуливать по Берлину. Хотя, принимая во внимание явную одноразовость моей миссии, я не воспринял все это как нечто, заслуживающее внимания. Я счел, что успею свалить отсюда раньше, чем до гестапо дойдут отголоски всего этого мухлежа с автомобилями.

В Каффштайне, в соответствии с первоначальным планом, нас встретил агент, используемый моими работодателями «втемную». Я так понял, этот типчик был из «научников», как меня и предупреждала Блондинка. Агент был мелким, шустрым и очень уверенным в себе мужичонкой лет сорока по имени Рудольф Эрфрор. Своими строгими костюмами и галстуками, а также ранней плешью и очочками в модной оправе, герр Эрфрор чем-то напоминал мне фото относительно молодого Вальтера Ульбрихта, только без бороденки и со значком члена НСДАП на лацкане пиджака.

Разместил он нас в довольно большом, но пустоватом двухэтажном доме на южной окраине городка, на улочке Hintere Gasse (Задний переулок?), недалеко от пересечения последней с Schillerstrasse (ну да, у них в Германии кругом сплошные Шиллеры и Гете). Судя по всему, дом этот был им арендован заранее. Во всяком случае, сам наш «встречалка» там не жил.

«Хорьх», на котором мы прибыли, был сразу же куда-то уведен, а нам категорически не рекомендовали выходить на улицу (благо нужник и прочие удобства тут были прямо в доме) и даже без особой необходимости подходить к окнам. Все остальное у агента Руди было явно отработано. Холодильник в доме отсутствовал, но два раза, строго через день, в дом являлась какая-то пожилая кухарка (по виду – классическая немецкая грымза, архетип этакой классной дамы из XIX века), которая готовила нам на сутки горячую еду. Особыми разносолами нас не баловали (как-никак война плюс карточная система) – на первое старуха варила картофельный суп со шпигом и гороховый суп с чем-то копченым (ребрами, судя по всему), а на второе была традиционная для этой страны тушеная квашеная капуста.

При этом дальше кухни на первом этаже она никогда не ходила и вообще была на редкость нелюбопытна, хотя и явно понимала, что здесь кто-то живет. Во всяком случае, на наш второй этаж дома кухарка ни разу не совалась. Оно и понятно – меньше знаешь, шире рожа. Тем более что посуду за собой мы мыли сами, а пайковые галеты, консервы, крупы и эрзац-кофе на случай какого-нибудь «внезапного перекуса» в кухонных шкафах и буфетах имелись.

Самое интересное было в том, что герр Эрфрор много и вежливо улыбался, но решительно ничего не спрашивал о сути предстоящего дела ни у графини, ни у меня. То ли он все уже знал заранее (а значит, его подробно проинструктировали), то ли графиня успела с ним о чем-то договориться, не поставив меня в известность – контролировать ее ежеминутно я все-таки не мог.

В общем, мы просидели в этом съемном доме четверо суток. И при этом не делали практически ничего. В основном спали и ели. Ката, как и положено классической барыне, волею судьбы оказавшейся в компании провонявших кожухами и онучами холопов, держалась по отношению к нам довольно обособленно, занимала отдельную спальню и в основном читала книги из имевшейся в доме крайне небольшой библиотеки. С нами она почти не разговаривала.

Я, как человек, самоуверенно полагающий себя грамотным, как-то попытался оценить содержимое местных книжных шкафов и, надо признаться, тихо офигел, прочитав названия на корешках некоторых томов.

Ладно, допустим, насчет каких-нибудь «Schopenhauer als Erzihen», «Vermischte Meinungen und Spruche», «Аlso sprach Zaratustra» или там «Gedanken uber die Zukunf unsere Bildungstalten uber Warheit und Luge im ausermoralischen Sinn» от Friedrich Wilhelm Nietzsche (знаете такого автора?), я еще могу понять. Но ведь там же стояли и печально известный «бестселлер» «Main Kampf» от A. Hitlerа и разные там «Die spur der Juden in Wandel der Zeiten», «Das Verbrechen der Freimaurerei» и «Borser und Marxismus» от другого, аналогичного «литератора», A. Rosenbergа, а также и вовсе непонятные мне книги какого-то Waltera Wusta, вроде «Indohermanisches Bekentniss» или «Тod und Unsterblichkeit in Weltbild indohermanisnischer Denker». Я потом долго думал, что за хрен с бугра этот Вальтер Вюст и за что это ему такой почет (стоять в шкафу рядом с трудами фюрера и его первого «апостола» Розенберга)? Но потом вдруг, невзначай вспомнил, что это вроде один из руководителей пресловутой «Аненербе». Так что, принимая во внимание специфику трудовой деятельности дорогого Руди Эрфрора, библиотека, видимо, была вполне подходящая. При этом я боюсь даже предположить на тему того, что творилось в голове у человека, набивающего шкафы такой вот литературой. Хотя, с другой стороны, раз дом быдл съемным, вся эта макулатура могла принадлежать неведомым нам прежним хозяевам жилища и не иметь вообще никакого отношения к агенту Руди.

Лично я читать всю эту напечатанную готическим шрифтом лабуду не собирался, поскольку для меня проку от данных книг точно не было никакого. Тем страннее для меня было видеть, как наша дорогая графинюшка каждый вечер внимательно читает что-нибудь вроде «Zur Genealogie der Moral» или «Der Antichrist» F. W. Nietzsche.

Поскольку телевидения в нашем понимании этого слова в те времена не было, а шнапса и прочего бухла хитрый Руди в нашем временном обиталище не держал, мне оставалось вести наблюдение за округой, благо армейский бинокль в доме нашелся. Но это не давало ничего, кроме осознания лишний раз того упрямого факта, что Каффштайн – на редкость малолюдный городок, в котором не происходит вообще ничего. И, видимо, так будет продолжаться вплоть до весны будущего года, когда сюда заявится 1-й Украинский фронт со всеми своими танками. А уж если нас, при нынешнем раскладе, захотят взять «тепленькими», мы обнаружим врагов не ранее чем в момент, когда они уже будут в доме. И из своего «люгера» я в этом случае не успею даже застрелиться.

В общем, из окон второго этажа и даже с нереально чистенького чердака нашего дома я раз за разом видел в бинокль только редких прохожих и еще более редкие автомашины. Так что, фактически, единственным «разлечением» можно было считать лишь все те же авианалеты.

Васе Жупишкину, который был во всем этом человеком случайным и не имел понятия о конечных целях нашей миссии, было еще хуже. Разумеется, при первом же удобном случае он расспросил меня насчет состояния нашей графини и, как и полагается русскому человеку, даже искренне пожалел ее. Вот, дескать, бедная, влипла на тайной службе по самое не могу.

Я ему на это ничего не сказал, хотя сам, чем дальше, тем больше, понимал, что история этой очередной липовой «радистки Кэт» выглядит как-то, мягко говоря, не очень достоверно. Нет, то есть понятно, что такие явления, как любовь, смерть и рождение детей происходят постоянно и вне зависимости от любых внешних факторов, тут даже и войны с революциями и прочие стихийные бедствия не помеха. Детей, было дело, и прямо на переднем крае рожали, примеры известны. Но все же, надо признать, что маститый Юлиан Семенов все-таки изрядно хватил через край, написав в столь успешно экранизированных «Семнадцати мгновениях весны» о беременности упомянутой выше радистки. Не знаю, как там обстояло в этом вопросе за бугром, у разных там врагов и временных союзников, но в спецслужбах СССР в те годы всем отправляемым на нелегальную работу женщинам делали, по стандартной методике, несложную операцию по перевязке маточных труб. Именно для того, чтобы исключить всякие последующие неприятности, вроде злыдня Рольфа с его открытым окном и прочими некорректными методами допроса. Или они там, в этом своем будущем, настолько поглупели? Хотя, ответов на это у меня все равно не было.

В остальном Жупишкин целыми днями дрых, подъедал разную не слишком питательную пайковую сухомятку, найденную в кухонных шкафах, или настраивал стоявший в доме радиоприемник на Москву, слушая русскую музыку и победные сводки Совинформбюро, и искренне радовался. Естественно, я постоянно капал ему на мозги насчет громкости звука и прочих законов подпольно-партизанской борьбы – не хватало еще, чтобы нас обнаружили раньше времени. Да еще из-за того, что ему приспичило лишний раз послушать какой-нибудь нетленный хит Клавдии Шульженко. Жупишкин дисциплинированно внимал, но с моей стороны это было явной перестраховкой – никакой активности в соседних с нами строениях я за четыре дня так и не обнаружил – там были плотно закрыты оконные ставни-жалюзи и заперты входные двери. Похоже, дальновидный герр Руди снял нам апартаменты в окружении домов, где в данный момент особо не жили. С его стороны это было умно.

Ну а наша графиня не обращала внимания ни на что и все так же читала книжки. Выглядело это прямо как какое-нибудь рекламное фото – в отделанной в персиково-фисташковых тонах комнате сидит в старинного вида кресле грамотно причесанная и накрашенная женщина в красивом платье свободного покроя и, вытянув ноги в модельных туфлях, читает какой-нибудь толстый том, вроде «Der Wille zur Macht» все того же F. W. Nietzsche. Это прямо-таки просилось на страницы какого-нибудь женского журнала, тем более что графинюшка меняла наряды чуть ли не по два раза на дню, каждое утро появляясь в новом платье, а вечером – в какой-нибудь элегантной ночнушке или халате с кружевами. Возникало ощущение, будто она не сидела в погребе, ожидая «урочного часа», а собиралась как минимум в театр…

Дорогой господин Эрфрор продолжал возникать в нашем убежище раз в сутки, но ничего нового не говорил, лишь успокаивая и повторяя нам, что «все идет по плану». Похоже, что подготовка переброски ее высочества в будущие времена все-таки требовала времени.

Разумеется, про горемычного Жупишкина мы с ним сразу же договорились, хотя и в самых общих чертах. Рудольф пообещал, что, когда мы с графиней исчезнем, Вася останется у него и те, кого мой приблудный «коллега» искренне считал «местным антифашистским подпольем», обеспечат его уход. Правда, полной уверенности в том, что все будет именно так, как говорил Руди, у меня все-таки не было, как не было и возможности проследить за дальнейшими действиями данного агента. По здравому размышлению, ради сохранения секретности нашего Васю могли просто удавить брючным ремешком, а потом разобрать на запчасти и раскидать их по разным помойкам, утопив голову в канализации. Как знать – может быть, у герра Эрфрора тоже была завышенная планка по части конспирации и инстинкта самосохранения. Самому Жупишкину я об этих подозрениях, разумеется, не говорил – пусть, до поры до времени, надеется на лучшее. Вдруг действительно выкарабкается?

Наконец 13 августа, аж на пятый день нашего затянувшегося «тайм-аута», милейший господин Руди Эрфрор явился к нам рано утром, в совершенно неурочный по его меркам час, и, сияя, словно новенький червонец, прямо с порога доложил мне и графине, что все «в общем и целом готово» и вечером мы наконец поедем в интересующую нас лабораторию. Насчет несчастливого числа он был, похоже, не суеверен, и очень зря.

Он уточнил, что вечером на их объекте будут вестись плановые работы по проверке электрохозяйства и замене износившегося и вышедшего из строя электрооборудования, вплоть до лампочек и выключателей. Все необходимое для ремонтных работ завезут в лабораторию и будут разгружать. При этом наш друган Руди оказался в числе дежурных по объекту, то есть будет непосредственно руководить этим процессом – принимать привезенное, командовать грузчиками, заниматься подсчетами, складированием и прочими формальностями.

Вообще, весь его план был прост как мычание. Примерно в 19.30–20.00 у нашего дома остановится фургон, один из тех, что будут доставлять на объект оборудование. Шофер фургона свой и полностью в теме. Он же поможет нам с графиней погрузиться в кузов и спрячет нас за грузом. Осматривать фургон на въезде на территорию лаборатории местные охранники не должны. Машину с нами господин Эрфрор будет встречать лично. Далее он проведет нас в нужное помещение (к пресловутому «порталу для перехода» то есть). Ну и на этом, собственно говоря, и все. Мы исчезаем (мне при этом, видимо, все-таки придется пустить себе пулю в лоб), он остается. Вроде все выглядело более чем понятно и просто. Но более краткой, глупой и, главное, непонятной, миссии в прошлом у меня еще не было. Хотя, надо же когда-нибудь и начинать заниматься подобной рутиной…

Жупишкину предписывалось оставаться на месте, сидеть и ждать, пока следующим утром дорогой Руди не соизволит прийти или приехать за ним. Ну и далее все по договоренности. Изложив нам все это, наш агент ушел. Вообще, я уже заметил, что он всегда приходил пешком, игнорируя любой автотранспорт – городок был небольшой, и экономить в столь сложное время бензин явно имело смысл. Да и машина у дверей нашего дома была бы только лишним поводом для ненужных подозрений.

Уходя, Рудольф сказал, что непосредственно перед приездом означенного фургона, в момент, когда все будет готово, он нам позвонит. Благо городской телефон в доме был, хотя за все время нашего «заточения» мы им не воспользовались ни разу, не желая себя обнаруживать. Мало ли кто мог быть явно и нелегально подключен к местной линии…

Поскольку говорили мы с Эрфрором по-немецки, плохо подкованный по части знания вражеских языков Вася Жупишкин ничего не понял. Пришлось коротенько объяснить ему, что этим вечером наши дорожки, возможно, разойдутся навсегда. Он не то чтобы расстроился, но как-то напрягся. Как я уже понял, Германия и все, что с ней было связано, его явно напрягала. Как бы после нашего с графиней ухода он не надумал рвануть на восток самостоятельно – этим он не принесет ничего, кроме лишней головной боли, агенту Руди. Но предостерегать Васю от подобных шагов я не стал – мало ли, вдруг у него получится?

Затем мы пообедали чем бог послал, а ближе к вечеру мы с графиней начали собираться.

Примерно к 18.00 мы были готовы. Ката собрала волосы в пучок и переоделась в свободное черное платье, черные туфли без каблуков и темные чулки – видимо у нее были такие любопытные представления о маскировке в ночное время. При этом она, что характерно, не забыла о золотых сережках. Подготовившись подобным образом, она засела читать в своей комнате, опустившись в привычное кресло. Я успел заметить заголовок книги – на сей раз это были «Die Protokole der Weisen von Zion und die judische Weltpolitik», авторство A. Rosenberga. Ну-ну, самое то чтение, особенно на ночь глядя…

Я облачился в дежурный костюм, положив заряженный пистолет в правый, боковой карман пиджака. Дальше мы сидели и ждали, не зажигая света и стараясь не шуметь. При этом я устроился с биноклем у окна второго этажа, ожидая телефонного звонка герра Эрфрора. Графиня при свете тусклого ночника (в ее комнате, видимо, исключительно ради светомаскировки, были всегда плотно закрыты оконные ставни и шторы) продолжала, как мне показалось, внимательно изучать розенберговскую муру о протоколах сионских мудрецов, не выходя из все той же спальни, расположенной практически за моей спиной, а Вася, как обычно, отирался на первом этаже, как и положено настоящему русскому солдату – подальше от начальства и поближе к кухне.

В августе дни уже укорачиваются, и к моменту, когда мы с ее высочеством были готовы, и без того тусклое в этот день солнце ушло за горизонт и улицы Каффштайна затянуло вечерней дымкой. Телефон безмолвствовал, и возникшая пауза начинала нервировать. Мне даже казалось, что я начинаю слышать, как тикают ходики, висевшие на стене примыкавшей к кухне столовой, на первом этаже – их звук начинал, чем дальше, тем больше, напоминать, как минимум, кремлевские куранты. Я посмотрел на наручные часы, было уже 19.56. Что-то наш дорогой Руди не торопился звонить, да и обещанный им фургон в пределах видимости тоже не появлялся. То есть пару раз за все время по соседним улицам проезжали какие-то машины, но в нашу сторону они не сворачивали. Как говорили в мультфильме про ведущих следствие Колобков – или что-то случилось, или одно из двух.

И только я об этом подумал, как неожиданно услышал выстрелы и глухой взрыв примерно в той стороне, где был расположен интересующий нас объект. В мой бинокль стали видны сполохи огня (одно из зданий явно загорелось), а над крышами в темнеющее небо потянулся дым. Потом бабахнуло еще несколько тихих одиночных выстрелов. При этом сигналов воздушной тревоги никто не подавал. Блин, что это за дела? Неужели всего в полусотне километров от того самого бункера, где резвился со своей Евой Браун один всемирно известный бесноватый брюнет, неожиданно объявились какие-нибудь партизаны или подпольщики? А если все же объявились – почему этот сраный «резистанс» вдруг начал свое сопротивление именно сейчас и именно здесь? Или в местных лабораториях, по обычной нацистской практике, работали военнопленные, которым именно в этот вечер отчего-то вздумалось сбросить оковы и взбунтоваться? Черт возьми, ну не бывает таких совпадений!! Сказать, что мне все это показалось странным, – значит, ничего не сказать. Скорее я уж был бы готов поверить, что на объекте произошла какая-нибудь авария – короткое замыкание или, скажем, утечка газа. Но какого хрена тогда стреляли?

И почти сразу же, мгновенно похоронив эти мои догадки, в той же стороне ударило еще три одиночных выстрела, на сей раз более громких, похоже, винтовочных. Уже понимая, что происходит что-то, явно незапланированное и даже выходящее из ряда вон, я начал лихорадочно обшаривать горизонт в оптику. Бляха-муха, это было практически бесполезно, слишком узкий сектор обзора открывался из окон нашего второго этажа, да и темнело.

Вот же влипли… Как последние идиоты… Если перестрелка перекинется на городские кварталы или местная полиция, усиленная армейцами, вдруг кинется прочесывать окрестную территорию, мне вряд ли поможет мой жалкий пистолет…

Услышав шорох за спиной, я оторвался от бинокля и увидел, что Ката оторвалась от своего чтения и вопросительно смотрит на меня через открытую дверь спальни, а снизу прибежал запыхавшийся Жупишкин. Странно, что я не услышал, как он прибежал, наверное, это нервное.

– Что такое? – поинтересовалась графиня по-русски, прежде чем Вася успел открыть рот.

– А я, блин, знаю? Сначала что-то взорвалось, а теперь вот стреляют. Причем именно там, где оно нам совсем не надо. Надеюсь, наш дорогой друг Рудольф потрудится объяснить нам, в чем тут дело. А пока что, ваше благородие, погасите лампочку, отложите чтиво и старайтесь не шуметь, – ответил я графине.

Та подчинилась, оставшись сидеть в темноте в прежней позе. И, похоже, книжку Розенберга она все-таки не отложила. Лень или она умудрялась читать готические буквы в затянувшем комнаты вечернем сумраке?

– А ты, друг ситный, не мелькай тут, – сказал я Василию. – Лучше спустись-ка вниз и секи во все глаза за входной дверью и окнами первого этажа, чтобы никто, не дай бог, неожиданно не появился у дома. Что-то мне все это нравится все меньше и меньше…

Вася, осознавая, что сам я тоже пока ни черта не понимал в происходящем, спорить не стал и охотно убежал, ссыпавшись своими костями вниз по лестнице. Правда, а что он мог сделать, если в доме вдруг вломился бы непонятно кто или, скажем, гестапо? Разве что звать меня или вооружиться стихийно кухонным ножом – топоры и прочие сельскохозяйственные орудия вроде вил в нашем жилище отсутствовали начисто.

За окнами продолжали звучать отдаленные одиночные выстрелы и гудение автомобильных моторов. По улице справа от нас проехала в ту сторону, где шла перестрелка, темно-зеленая полицейская машина DKW. Еще минут десять спустя я заметил, как по соседней улице, куда-то, опять-таки в направлении, где продолжали стрелять, пробежало человек десять солдат во главе с унтер-офицером, в вермахтовских мундирах и касках, с винтовками наперевес. В бинокль я сумел рассмотреть их крайне озабоченные физиономии.

А в районе объекта продолжали бестолково палить. В какой-то момент к одиночным выстрелам примешались и какие-то короткие очереди, от которых перестрелка стала и вовсе какой-то нервно-хаотичной.

Вскоре я увидел, как по улице в сторону объекта проехали два больших, угловатых, заляпанных пятнами трехцветного камуфляжа грузовика MAN. Их кузова были битком набиты солдатами. Судя по синеватому цвету мундиров и знакам различия (желтые петлицы и прочее), эти вояки были уже из люфтваффе. Бравые зенитчики или какая-нибудь авиаполевая часть? Во всяком случае, все солдаты в кузовах были «в полном боевом», при касках, амуниции и личном оружии – вроде бы даже пулеметы имелись. Грузовики скрылись из виду, но в районе объекта после этого отнюдь не стало спокойнее.

Стрельба одиночными и короткими очередями продолжилась, а минут десять спустя в ее нестройный «хор» неожиданно и мощно вплелись «голоса» пары пулеметов (судя по смутно знакомому звуку – MG-34), а над крышами потянулись куда попало красивые нитки трассирующих пуль. Один трассер улетел аж в сторону одной из башен ПВО и там погас. Оттуда суматошно замигала «сварка» ответного пулеметного огня. Градус стрельбы резко повысился, потом там что-то несколько раз не очень сильно взорвалось (похоже, это были ручные гранаты), и стрельба стихла – было несколько запоздалых одиночных выстрелов, а потом враз как обрезало. В наступившей тишине стало видно, что пожар на объекте продолжался и что-то там все так же горело, причем довольно сильно – красные отсветы огня метались на темном фоне крыш и строений. Послышался характерный вой сирен и шум автомобильных моторов – похоже, с другого конца городка к очагу возгорания наконец-то поспешила пожарная команда.

Треск телефона в соседней комнате ударил по моему слуху и нервам, словно взрыв в замкнутом пространстве. Я метнулся к аппарату, придерживая болтавшийся без дела в кармане тяжелый «люгер».

В трубке возник глухой голос товарища Эрфрора.

– Ничего не предпринимайте, – сказал он мне по-немецки, не тратя лишнего времени на приветствия. И добавил: – Сидите на месте и ждите меня. Я скоро приеду и все объясню.

После этого драгоценный агент Руди дал отбой.

– Какие новости? – поинтересовалась из полутьмы, все так же не вставая с места, графиня.

– Да никаких. Сплошной, мать его, мрак и туман. Наш дорогой дружбан сообщил, что скоро будет здесь и все объяснит лично. Но у меня такое чувство, что наша с вами операция срывается. Вы, вашество, пожалуйста не шумите и света не зажигайте.

– Хорошо, – ответила Ката. Судя по голосу, она совершенно не нервничала. Хотя, стоило ли психовать, в ее-то состоянии?

Примерно через час, когда стало почти темно и стрельба стихла, где-то совсем близко затарахтел не слишком мощный автомобильный мотор. Спустя несколько минут у перекрестка нашей улочки и соседней Schillerstrasse затормозил «Кюбельваген» в однотонно-серой, вермахтовской окраске. За рулем был мужик в гражданской светлой рубашке с темным галстуком, а на переднем сиденье рядом с шофером я, с некоторым облегчением, узрел знакомую плешивую личность в темном пиджаке. «Кюбель» тут же уехал, а его пассажир торопливо засеменил в нашу сторону, временами переходя на вихляющийся бег.

Ну, хоть какая-то определенность…

Наконец дорогой наш долгожданный Рудольф появился внизу. Было слышно, как он гремит стаканами (как видно, ручонки тряслись) и пьет воду на кухне. Затем он наконец поднялся на второй этаж в сопровождении впустившего его в дом Жупишкина. Еще недавно почти щегольский костюм герра Эрфрора был испачкан известкой, пылью и землей (особенно это было заметно на коленях и локтях), узел галстука максимально ослаблен, на рубашке и лице лежал слой копоти. От его прежнего спокойствия, переходящего в самоуверенность, не осталось и следа. Теперь глаза у Руди были испуганно-растерянные. Как у плененного где-нибудь под Сталинградом обмороженного румына.

Графиня медленно встала с кресла, вышла из спальни и изящно присела на стоявший в углу диван.

– Что случилось? – задала она простой вопрос по-немецки.

– Я ничего не понимаю, но в лаборатории была стрельба! – выдохнул наш агент.

– Да ну? Именно сегодня? – уточнил я. – Какое неожиданное и радостное совпадение!

При этих словах Руди посмотрел на меня так, словно хотел прожечь взглядом насквозь, словно лазер американской системы ПРО русскую боеголовку где-нибудь в верхних слоях атмосферы, и тут же, торопливо закалякал по-немецки. Так, словно плотину прорвало, – чувствовалось, что ему очень надо было выговориться. Дальнейшая речь герра Рудольфа была эмоциональна и сбивчива, местами он переходил на какой-то явный сленг и разные прозрачные аналогии и аллегории, из-за чего время от времени я вообще переставал его понимать. Впрочем, надеюсь, что основной смысл сказанного Эрфрором я все-таки сумел уловить. Если нет – можно было уточнить у Каты. Уж она-то точно поняла все, что он рассказал. И, наверное, даже более того.

Для начала, партайгеноссе Руди довольно долго скулил на тему того, как он, бедный, был сверх меры удивлен и ошарашен как произошедшим в целом, так и тем, что все это случилось именно сегодня вечером.

В общем, на объекте, причем в том самом здании и в той самой лаборатории, в подсобное помещение которой мы с графиней сегодня и должны были попасть, неожиданно объявились человек пять неизвестных. Без малейших особых примет, по виду обычные мужики средних лет и среднего роста, в практически одинаковых штатских костюмах. Я меланхолично отметил для себя, что обычно разные там профессиональные людобои из каких-нибудь спецвойск именно так, предельно неприметно, и выглядят. Среди реальных разведчиков-диверсантов запоминающихся качков как-то не держат.

При этом Рудольф посчитал за отдельную странность то, что вообще никто не видел, как они туда вошли (вход в лабораторный комплекс был по пропускам, на входах круглосуточно стояли вооруженные часовые). По его словам, выходило, что неизвестные словно сгустились из воздуха, появившись прямо-таки из ниоткуда (подобные заблуждения проистекали от того, что его современники не могли видеть в деле спецназ ГРУ и разную прочую «Альфу»). Уточнить, как они появились и где именно, было невозможно, поскольку в той лаборатории в этот самый момент никого не было.

Далее неизвестные стали спускаться на первый этаж. Навстречу им некстати попались двое лаборантов и охранник, тащившие наверх коробки с каким-то электрооборудованием. Что у них там произошло далее, тоже неясно, но лаборанты и охранник были моментально убиты холодным оружием, не успев даже пикнуть, а пистолет охранника оказался у неизвестных. Затем эти неизвестные спустились на первый этаж, где скучали на вахте еще два расслабленных охранника (охрана этого, как и прочих подобных объектов, как я понял, состояла из людей, по разным причинам не годных к строевой службе на фронте – либо пожилых, либо разного рода инвалидов, хроников и просто утырков). Судя по всему, охранники попытались остановить их для проверки документов и выяснить, кто это такие и как попали на объект. Однако неизвестные мгновенно и без шума ликвидировали и этих двух олухов царя небесного, после чего забрали оружие (и личное, и то, что нашли в местной «караулке»), после чего очень технично испортили связь, и внутреннюю и с городом.

За этим занятием их, похоже, застал некий зашедший в здание шофер из местного персонала, который понял, что запахло жареным, и, естественно, попытался банально убежать с дикими криками. Догнать его неизвестные то ли не смогли, то ли поленились. Во всяком случае, шофер был ими застрелен. На вопль шофера и этот первый выстрел, который я, судя по всему, вообще не услышал, сбежались немногочисленная охрана и оказавшийся поблизости персонал. Неизвестные открыли по ним огонь, убив и ранив еще несколько человек, после чего, явно для отвлечения внимания, устроили пожар. В помещении кладовой на первом этаже, рядом с «караулкой», были складированы килограммов сто угля в брикетах (его уже начали завозить сюда к грядущему отопительному сезону) и небольшой запас керосина для примусов и прочих бытовых надобностей, так что гореть там было чему. Видимо, хлопок от бидона с керосином и был первым взрывом, который я слышал. Плюс к этому в огне стали рваться патроны, которые злоумышленники то ли забыли там, то ли специально подкинули в горящую кладовку.

Ну а сами неизвестные, воспользовавшись возникшей суматохой, довольно легко ушли с объекта. Охрана позорно растерялась и особо не успела им воспрепятствовать. Точнее сказать, скорее всего охранники их просто не видели. Убив ножом еще одного охранника, торчавшего на посту у ворот и явно намеревавшегося что-то у них спросить, неизвестные оказались на автостоянке у входа, без проблем завладели двумя или тремя легковыми автомобилями (хотя ключей от машин у них вроде бы не должно было быть) и спокойно скрылись.

– А если эти неизвестные личности столь быстро смылись, почему потом так долго шла стрельба? – задал я вполне резонный вопрос.

Орел наш Руди ответил, что после начала пожара среди не привыкшего к подобному «кошмару» (вы, ребята, кошмаров еще не видели, настоящий кошмар здесь начнется будущей весной) персонала началась откровенная паника. Начальник охраны, некий «герр Газенклевер», пожилой армейский обер-лейтенант, тоже из числа запасных, хоть и с опозданием, но поднял тревогу, одновременно позвонив в город и вызвав подкрепление.

Но поскольку внутренняя связь была испорчена (о чем ни он, ни его подчиненные, разумеется, не догадались), часть персонала и охраны вообще не услышала его команд и ничего не знала о прибытии солдат – многие решили, что это банальная воздушная тревога, и привычно ринулись в сторону бомбоубежищ.

А у прибежавших по тревоге солдат из комендатуры нервы были на взводе, но не было пропусков, и, естественно, никто не удосужился сообщить им пароли для доступа на объект. Поэтому, когда первые солдаты наконец появились, охрана зачем-то начала стрелять по ним, а те, не будь дураки, стали отвечать. При этом и теми, и другими было застрелено еще несколько случайно оказавшихся на линии огня особо невезучих личностей из числа персонала. Из рассказа Руди можно было сделать вывод о том, что банально стреляли по всему, что шевелилось.

Далее приехал на двух грузовых машинах еще, как минимум, взвод солдат (их проезд по городу я наблюдал), на сей раз из люфтваффе, чье командование вообще не знало обстановки. И, толком не разобравшись, они тоже вступили в перестрелку. При этом ребята из ведомства рейхсмаршала Геринга не стали мелочиться, открыв пулеметный огонь и начав бросать гранаты. В итоге – девятнадцать убитых и двадцать два раненых, трое из которых были доставлены в госпиталь в очень тяжелом состоянии. В момент наивысшего хаоса (еще немного – и явно дошло бы до вызова танков или авиации) на месте перестрелки наконец-то появился лично этот самый «комендант объекта» Газенклевер, который с помощью громкоговорителя и ненормативной лексики сумел прекратить это безобразие.

Когда стрельба закончилась и дым немного рассеялся, персонал и охрана объекта принялись тушить пожар с помощью сильно опоздавших с выездом по тревоге городских пожарных и считать потери. Довольно быстро выяснилось, что все убитые и раненые из числа своих. Кинулись искать неизвестных, которых кое-кто все-таки успел мельком увидеть (но вот рассмотреть подробно, на предмет «особых примет» – увы), но тех уже давно след простыл.

В общем, по словам товарища Рудольфа, теперь в лабораториях все стояли на ушах, а из Берлина уже успел прикатить курировавший безопасность объекта некто оберштурмфюрер СС Хольц (его наш Руди характеризовал как «фанатичного нациста и полного придурка», контуженного на всю голову еще осенью 1941-го, где-то на Восточном фронте, под каким-то там Stodolischeм – правильно, кого же еще могли назначить надзирающим за разными безнадежными во всех смыслах «научными проектами» по линии Аненербе?). Естественно, этот оберштурмфюрер Хольц первым делом постарался найти стрелочника и, особо не напрягая интеллект, тупо арестовал начальника охраны Газенклевера, почтенного ветерана Первой мировой, у которого было четверо детей и семеро внуков.

Теперь все с содроганием ожидали прибытие бригад следователей из СД и гестапо, которые уже, вроде бы, выехали из Берлина. Поскольку произошедшее категорически выламывалось из всех мыслимых рамок, имперская служба безопасности явно будет трясти с пристрастием весь персонал, до последнего дворника включительно, а военные власти собираются прочесывать город. То есть вполне явственно вырисовывалось то, чего я с самого начала и боялся. В общем, дорогой герр Эрфрор подтвердил мои самые худшие предположения о том, что все, как минимум, откладывается. И хорошо, если вообще не отменяется…

Далее геноссе Руди перевел дух и сообщил нам с графиней, что он, пока его не хватились, должен срочно вернуться на объект.

– То есть? – уточнил я.

– По утвержденному для подобных происшествий штатному расписанию я обязан быть на месте, – ответил наш дорогой агент. – Пожар уже должны потушить, и мне нужно срочно выяснить, что происходит в помещениях нужной вам лаборатории. Так что сейчас я возвращаюсь, а вам остается сидеть и ждать звонка или моего возвращения.

– А если ваши прямо сейчас все-таки начнут прочесывать городишко, дом за домом?

– Пока ночь – вряд ли, – ответил Рудольф и уточнил: – Тем более что только что было предварительное предупреждение об авианалете. Штаб ПВО рейха передал сообщение о приближении к району Берлина крупного соединения английских бомбардировщиков.

С тем он и удалился той же мелкой рысью, растворившись в ночи. Его уход практически совпал с воем сирен местной ПВО. Спустя какое-то время стал слышен отдаленный гул тяжелых самолетов и залпы зениток крупного калибра. Я продолжил наблюдать за происходящим, сидя за стеклом закрытого окна на втором этаже. Графиня молча встала с дивана и удалилась в свою спальню. Там она затихла, не включая света, возможно, прилегла. Железная тетя попалась, однако, – никаких там соплей, удивлений и лишних вопросов; я бы так не смог. Проводивший Эрфрора Вася снова спустился на первый этаж и наверх пока не поднимался. Небось опять что-то жрал в темноте.

Сначала взрывы бомб и гудение самолетов слышалось где-то далеко в стороне, и их было почти не слышно за пальбой зениток. Но потом шум самолетов, подходящих на малой высоте, неожиданно возник прямо над самым Каффштайном, чего за ними прежде не замечалось. По крайней мере, за четыре дня нашей здешней нелегальной жизни.

Возможно, союзных летчиков привлек световой ориентир в виде все еще не потушенного до конца пожара в лабораторном комплексе. С темных верхушек башен ПВО один за другим суматошно зададахали малокалиберные зенитные автоматы, наводчики которых, судя по всему, вообще не видели целей – цветные дуги и пунктиры трассеров летели куда попало. А затем в подсвеченном разрывами и зенитными прожекторами небе мелькнул черный силуэт небольшого, идущего на малой высоте, скоростного двухмоторного самолета. За ним мелькнули второй, третий, четвертый…

Блин, да сколько их? Что-то в этих силуэтах показалось мне смутно знакомым. «Москито»? Мелкий ночной кошмарик для точечных ударов и, по совместительству, дневной истребитель-бомбардировщик? Перекрывший гудение «Роллс-Ройсов» близкий свист падающих с неба бомб заставил меня втянуть голову в плечи и инстинктивно пригнуться. А потом разом ударило несколько близких взрывов бомб, причем пара вспышек была в районе лабораторного комплекса. Я и сам не понял, как оказался на полу, мелко трясущимся и лежащим лицом вниз. Оконные стекла жалобно задребезжали от взрывной волны, но не вылетели (как я успел заметить, отечественная привычка заклеивать окна крест-накрест бумажными полосками в гитлеровской Германии особо не прижилась), – бомбы легли хоть и близко, но все-таки недостаточно для того, чтобы взрывная волна дошла до нас в полную силу, и рамы выдержали это издевательство. При этом было отчетливо слышно, как на крыше что-то громко стучит, скрипит и шуршит – должно быть, черепица тоже отреагировала на мощный звуковой удар.

Я привстал на колени и с удивлением увидел, что на плоской крыше одной из башен ПВО что-то горело, разбрасывая длинные искры, а в районе лабораторного комплекса разгорались еще два приличных пожара. Выходит, попали? Ничего себе, вот же виртуозы хреновы. Звук моторов поразивших цели и набиравших высоту «Москито» (мне даже показалось, что крайний бомбардировщик из этого звена чуть не зацепил хвостом городские крыши) быстро удалялся. Зенитки с башен палили им вслед, но как-то вяло. Куда там – что сделано, то сделано. Ну и дела, блин…

– Что там? – спросила из спальни Ката. Голос был томно-равнодушный.

– Кажется, все усугубилось. На интересующее нас место дополнительно уронили еще и пару авиабомб. По-моему, наше положение осложняется прямо-таки с каждым часом.

Графиня ничего не ответила на это. А что тут можно было сказать? Все равно мы с ней в тот момент решительно ни на что не влияли.

Кстати, уже потом, после своего возвращения, я не нашел в доступных источниках никаких вменяемых данных про этот авианалет. В английских публикациях упоминался только крупный налет бомбардировочного командования RAF на Берлин в ночь с 13-го на 14 августа 1944 года. И якобы во время этого налета 14 бомбардировщиков «Москито» В.Mk.IX из состава 139-й бомбардировочной эскадрильи Королевских ВВС, решая локальные задачи по отвлечению германской ПВО от основной массы участвовавших в налете самолетов, нанесла бомбовые удары по целям в 50 км южнее Берлина. «Москито» 139-й аэ в эту ночь действовали звеньями, пытаясь поразить объекты ПВО противника и железнодорожные узлы. Якобы при сбросе ими бомб в районе г. Каффштайн на земле наблюдалось несколько вторичных взрывов и большой пожар. Там же приводились «уточнения и комментарии», позаимствованные якобы из немецких источников. В них, в частности, было сказано о том, что в результате удара «Москито» был «нанесен некоторый ущерб одной из батарей ПВО». А в самом городе бомбы, якобы, попали в «продовольственный склад», на котором, помимо прочего, хранилось «более десяти тонн маргарина», из-за чего, якобы, и возник «сильный пожар». Казенно отмечалось, что в результате этого налета в Каффштайне и окрестностях было 35 убитых и около 70 раненых, а один из бомбардировщиков 139-й эскадрильи на обратном пути был подбит зенитками и, не сумев дотянуть до аэродрома базирования, вынужденно сел во Франции, в районе Кана. «Москито» после вынужденной посадки ремонту не подлежал, а его экипаж отделался ушибами и ссадинами. И, заметьте, там почему-то не было ни единого слова про башни ПВО или научный комплекс Аненербе, который в немецких фронтовых сводках почему-то превратился в некий «склад маргарина». Странно, конечно, слов нет, но, может быть, с точки зрения сохранения секретности, все это звучало и не так уж неубедительно. В конце концов, кого, спустя десятилетия, вообще мог заинтересовать подобный сверхлокальный эпизод той, занявшей полсвета, войны?

Бьющая по барабанным перепонкам пальба зениток постепенно стихла, а примерно через час, когда наконец дали отбой воздушной тревоги, на соседней Schillerstrasse мелькнул темный фургон на шасси «мерседесовской» полуторки, со светомаскировочными чехлами на фарах. Машина резко повернула и остановилась прямо возле нашего дома. Хлопнула дверца, и с места рядом с шофером вылез наш дорогой Руди. Это было ожидаемо и в то же время неожиданно.

Когда он вошел, я заметил, что наш незадачливый немецкий друган за время отсутствия успел умыться и почистить одежду. И сразу с порога он сообщил, что, с большим трудом, сумел ненадолго отлучиться с объекта исключительно для того, чтобы отвезти кое-какое уцелевшее электрооборудование обратно на склад. Соответственно, он велел нам (всем троим, включая Жупишкина) срочно грузиться в стоявший у дверей фургон. При погрузке в наполовину заполненный какими-то коробками из плотного коричневого картона и деревянными ящиками кузов мне категорически не понравилось, как затихарившийся в полутьме своей кабины упитанный гражданский водила как-то уж слишком внимательно рассматривает нас из-под козырька низко надвинутой бюргерской кепки. Разместив облачившуюся по случаю дороги в серый летний плащ графиню в кузове словно величайшую ценность и сложив в угол наши чемоданы, мы с Жупишкиными закрыли задние двери фургона, и машина поехала.

Наблюдать за процессом движения можно было только через два небольших прямоугольных окошка во все тех же задних дверях провонявшего синтетическим бензином и канифолью фургона. Окошки были прилично запылены, но я все-таки сумел понять, что мы отъехали километров на десять на восток от Каффштайна.

Проехав поворот, украшенный надписью на дорожном указателе «Fauler Sumpf» (интересно, с чего такое название, никаких болот вокруг вроде бы не было, да и гнилью нигде тоже не воняло?), наш фургон остановился в полной темноте возле какого-то обсаженного липами, потрепанного и явно нежилого (оконные ставни были плотно закрыты, краска на стенах облупилась, крытая непонятно чем темная крыша выглядела неровно) одноэтажного загородного дома. Впрочем, если принимать во внимание обширное чердачное пространство, строение можно было считать и двухэтажным. Интересно что это была за хата – местный вариант загородной дачи? Место, куда мы приехали, живо напомнило мне тот дом, где инженер Гарин, было дело, изрезал на куски своим забавным агрегатом Гастона Леклера (он же «Утиный Нос») и его не ожидавших такой наглости подельников. Разумеется, имея в виду позднесоветскую экранизацию романа Алексея Толстого, ту, что называлась «Крах инженера Гарина». В нескольких сотнях метров позади дома просматривались в темноте еще несколько силуэтов похожих домов. И везде одно и то же – закрытые ставни и ни огонька. Заброшенный дачный поселок? Не то чтобы мне все это сильно понравилось.

Над Каффштайном стояло зарево. А где-то за горизонтом, в той стороне, где был Берлин, продолжала звучать далекая стрельба тяжелых зениток.

Руди отпер ключом дверь дома, мы сгрузились и первым делом внесли багаж в дом. Внутри была пылища и накрытая светлыми матерчатыми чехлами мебель, на которую мы натыкались в темноте. Почему-то опять вспомнился толстовский Гастон Утиный Нос, было дело, выговаривавший Роллингу насчет того, что в квартире убитого Виктора Ленуара был пыльный пол, что было сочтено им за явный признак бесстыжей подставы. Ката передвигалась по этому самому полу брезгливо-осторожно и, пройдя между двумя креслами, осталась стоять, видимо не желая пачкать свои модельные туфли. Вася Жупишкин, едва войдя внутрь, несколько раз чихнул. Вот же нежная натура, мля…

Судя по всему, на этой самой «даче» в последние три-четыре года точно никого не было. Это косвенно подтверждал висевший на одной стене календарь за 1940-й год, на котором я с большим трудом рассмотрел в темноте цифры и какой-то норвежский пейзаж с елками и фьодами – это был год больших и так и не сбывшихся надежд для здешнего Дриттенрайха. Но вот пыли в доме, на мой взгляд, было как-то маловато (по роду деятельности меня иногда заносило в дома и квартиры, где не жили десятилетиями, причем там общую запущенность иногда дополняли трупаки разной степени свежести) для нескольких лет отсутствия хозяев, возможно, время от времени здесь все-таки убирали – какая-нибудь «приходящая прислуга» или что-то типа того. Как выяснилось чуть позже, в доме отсутствовали запасы жратвы и не было электричества с телефоном. Спасибо хоть водопровод работал и в потемневших кранах в туалетной комнате и на кухне была холодная вода.

Когда наши глаза наконец немного привыкли к темноте, в дом очень кстати вошел с электрическим фонариком (питаемая батарейкой жестяная коробочка со сменными разноцветными стеклами обычного армейского образца) Рудольф, до того почему-то топтавшийся на скрипучем крыльце дачи. Фургон все так же стоял у входа, и его шофер терпеливо ждал за рулем, как мне показалось, таращась во все глаза на двери «дачи».

– Все-таки в чем дело? – спросила нашего друга графиня на своем безупречном немецком.

– Что вам сказать… Как я уже говорил накануне, ваше дело усложняется. Моя лаборатория и ее подсобка сильно разрушены, то ли в результате появления этих неизвестных, то ли позже, при авианалете. И там был довольно мощный взрыв. Теперь приехавшие из Берлина следователи даже думают, что это была какая-то очень тщательно и заранее спланированная вражеская акция – сначала нападение диверсантов, а потом, как дополнение, еще и бомбежка. В общем, мне очень жаль, но все не просто откладывается, а срывается. Подумайте, что вы теперь сможете предпринять и чем я вам могу помочь. Пока сидите в этом доме тихо, с утра в городе уже могут начать искать тех, кто напал на лабораторию. Сейчас я еду на склад и постараюсь вернуться сюда утром или, в крайнем случае после полудня. Возможно, ситуация прояснится. Ждите меня.

Выдав этот прозвучавший в его устах почти безнадежно монолог (особенно меня покоробила фраза насчет «вашего дела» – теперь наш нечаянный друг полагал, что его наши проблемы уже не касаются?), он оставил на пыльном столе фонарик и ключи от дома и вышел на свежий воздух, сел в кабину фургона, и через минуту машина развернулась и уехала.

– Ну и чего он вам сказал? – поинтересовался Вася Жупишкин, которому все это было очень интересно. Не понимая ни слова из наших разговоров, он, чисто инстинктивно, осознавал, что происходит явно что-то не то.

– Не бзди, дорогой товарищ, – успокоил я его. – Ничего утешительного этот представитель ушедшего в подполье германского рабочего класса нам не сказал. Уж не знаю, порадует это тебя или огорчит, но твой ранее оговоренный переход на нелегальное положение, похоже, откладывается на неопределенное время…

По-моему, Васю это все-таки скорее обрадовало.

Отвечая ему, я соображал о том, что только что увидел, и чем больше я об этом думал, тем тревожнее мне становилось. Наш герр Эрфрор, он что, – дурак или совсем нюх потерял на почве контузии либо стресса? Конспиратор хренов. В самый неподходящий момент не придумал ничего лучше, чем перевозить нас с места на место на управляемой непонятно кем казенной машине. Чертов идиот. Теперь можно легко предположить, как в момент, когда их там начнут подробно допрашивать в связи с событиями этой ночи спецы из СД или гестапо, водила фургона неизбежно выболтает, куда именно они сегодня сразу после перестрелки с сопутствующими пожаром и авианалетом ездили, кто именно приказал ему отклониться от маршрута и где находится тот пункт, где он высадил троих незнакомых ему личностей – двух мужчин и «очень полную» женщину. После этого найти нас точно будет делом техники. Причем, если этот самый шофер не в теме и полагает себя лояльным и законопослушным гражданином рейха, он выложит всю эту информацию следователям совершенно добровольно, и им даже не придется прибегать к мордобою и прочим методам грубого физического воздействия. И нас сразу же свяжут с нападавшими на лабораторный комплекс Аненербе. Поскольку мы очень хорошо вписываемся в картину произошедшего. При этом, конечно, можно было рассматривать вариант, в соответствии с которым Рудольф с самого начала собрался грохнуть этого водилу. Однако что-то подсказывало мне, что, скорее всего, дорогой наш Руди этого не сделает – по моему убеждению, кишка у него для этого была тонка. Как-то не представлял его с пистолетом или удавкой в руках, хотя, по-моему, любой «цивилизованный европеец» немножко маньяк…

А раз ликвидация шофера маловероятна, теперь все зависело от массы очень субъективных факторов и обстоятельств. А именно – от того момента, когда гестаповские следователи наконец начнут допросы лабораторного персонала и в процессе «трясения» наконец дойдут до Эрфрора и его водилы. Все это означало только одно – у нас оставались в запасе считаные часы, в лучшем случае сутки или двое. И поэтому надо было готовиться к самому худшему. По здравому размышлению надо было быстрее линять отсюда, но куда?

Из раздумий меня вывел свет довольно мощного фонаря, направленный прямо в лицо. Воспользовавшаяся паузой Ката достала откуда-то из своего багажа этот довольно мощный источник света (сюрприз, однако, – в дачной прихожей, где мы стояли, стало светло настолько, что мгла ушла к углам) и теперь откровенно развлекалась подобным образом. Интересно только, почему она сразу же не воспользовалась этим фонарем? И что еще интересного запрятано в ее чемоданах?

– Ну, и что вы замерли? – спросила она у меня по-русски.

– Пардон, графиня, – ответил я и тут же предложил ей отправляться отдыхать, поскольку этой ночью ничего уже не произойдет. Ката особо не спорила (если честно – она с нами вообще не особо-то разговаривала), но найти место для ночлега в этом, как она выразилась, «свинарнике» оказалось не так просто. После некоторых поисков в дальнем конце дома обнаружилась не особо пыльная «горница» с широким диваном, куда мы с Васей и перенесли чемоданы графини. Потребовав «немного прибрать в комнате», наша мадам Дешеффи забрала с собой свой фонарь и удалилась в дачный «совмещенный санузел», умываться и переодеваться ко сну – эти ее псевдоаристократические привычки уже начинали меня напрягать.

После ухода графини я, скинув пиджак и шляпу, убрал чехлы со стоявшей в предназначенной для нее комнате мебели и слегка (насколько это вообще можно было сделать при свете тусклого фонарика, который оставил нам дорогой Руди) протер там мебель и полы. Тряпка, ведро и швабра нашлись на кухне, а мыть полы меня неплохо обучили еще в позднесоветской средней школе – в отличие от алгебры и физики, это умение пригождалось мне по жизни не раз и не два. Откровенно посмеивавшийся Вася Жупишкин «ассистировал мне», держа фонарик. Он сказал, что совсем не ожидал увидеть меня в роли уборщицы. Я попросил его заткнуться, в противном случае пообещав превратить в техничку его самого – или он уже забыл свое недавнее место возле параши в бараке энского шталага? Вася послушно умолк.

Вслед за этим из туалетной комнаты наконец появилась умытая Ката в розовом ночном халате. Решительно ничего не сказав по поводу торопливо помытых мной полов (вот от этого обычно и случаются революции, мятежи, бунты и прочие спонтанные смертоубийства – вкалываешь-вкалываешь, а благодарности фиг дождешься), она гордо удалилась в свои апартаменты и заперла дверь на шпингалет изнутри.

Что было делать дальше? Я велел Васе разместиться на ночлег в какой-нибудь комнате рядом с графиней и, по возможности, наблюдать за ней – чтобы к графине незаметно не проник кто-то посторонний либо она сама под шумок не утекла куда-нибудь. А то мало ли. Хотя, честно говоря, внезапное исчезновение графини Каты мгновенно избавило бы меня от массы доставлявших нехилую головную боль проблем. Но всерьез рассчитывать на это не стоило – где-то в глубине души я уже понимал, что отвязаться от этой бабенки вот так, запросто, увы, не получится…

Жупишкин спросил, что буду делать я. Я ответил, что ничего – буду тупо сидеть и караулить. В конце концов, из нас троих вооружен только я, а спать мне вообще не хотелось. Вася спорить не стал, и не прошло и получаса, как он уже похрапывал в глубоком кресле в помещении, похожем на кабинет, расположенном дверь в дверь от временной спальни Каты. Что же, стоило признать, что он настоящий фронтовик – засыпает там, где нашел точку опоры, да так, что тяжелой артиллерий не разбудишь.

Когда они оба угомонились, я запер изнутри входную дверь, взял свой «люгер», бинокль, пиджак, шляпу и пошел на здешнюю кухню. Судя по моим наручным часам, было 5.03 утра.

Пыли на кухне было меньше, чем можно было ожидать. Порывшись при свете фонарика в шкафах, буфетах и на столах, я не нашел там ничего путного, кроме пыльного стеклянного сифона с водой. Я ополоснул под краном подвернувшийся стакан и, с некоторой опаской, напшикал в него из сифона. Вопреки ожиданиям, сифон не взорвался в моих руках, а получившуюся в результате содовую воду было вполне можно пить. Стало быть, забыт он здесь был не три года назад, а относительно недавно. Видимо, мое предположение насчет иногда приходящей уборщицы было верным. Поставив стакан на пыльный стол перед собой, я положил рядом с ним пистолет, сел на табуретку и задумался. Благо темнота способствовала раздумьям, а далекая зенитная пальба и гул самолетов стихли окончательно. Пару раз где-то на недалекой дороге мельтешил свет фар и шумели автомобильные моторы, но каждый раз их звук быстро удалялся и затихал где-то в стороне.

Наверное, со стороны это выглядело в стиле гангстерских фильмов – сидит за столом растрепанный мужик в рубашке с расстегнутым воротом и ослабленным узлом галстука, тупо глядя на лежащий перед ним большой пистолет. И по сюжету дальнейший суицид напрашивается прямо-таки автоматически…

Блин, а ведь, если честно, в этот момент происходила какая-то жуткая хрень. Вот тебе и «простое задание». Подписался на роль максимум собаки-поводыря, а получилось… И что же теперь делать?

В этот момент темная кухня слегка осветилась и на табуретке напротив меня бесшумно сгустился знакомый, словно слегка подсвеченный изнутри силуэт Блондинки, в каком-то темном комбинезоне в облипку, с множеством карманов, петель и пряжек. Оно, конечно, хорошо, когда к нам хоть иногда кто-то приходит (куда хуже, когда приходят за тобой). Не тень отца Гамлета, но тем не менее. Как говорится – не ждали, но, в некотором смысле, это было очень вовремя. По слишком ярким оттенкам возникшего изображения и отсутствию теней я понял, что передо мной опять была голограмма. Вид у Блондинки был растрепанный и, я бы даже сказал, какой-то потерянный.

– О-о, здрасьте вам! – приветствовал я ее появление громким шепотом. – Чем обязаны? Что опять случилось?

– Слушай сюда, – сказала Блондинка очень тихим и где-то даже зловещим голосом. – Все плохо!

– Спасибо, я уже догадался! А чуть конкретнее?

– Если конкретнее – сейчас у нас возникло несколько проблем.

– Это какие? Три штуки? Я, Вася и графиня? Или четыре, если прибавить сюда этого гребаного Эрфрора?

– Больно вы кому нужны… Просто все совпало, прямо-таки, по-дурацки. Во-первых, этот проклятый авианалет, уничтоживший энергопитание нашего портала. Его сегодня не должно было быть! Да и вся эта суета со стрельбой накануне тоже, как оказалось, была неспроста.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну». В общем, представь себе – этой самой ночью к вам через данный портал проникли четыре весьма решительно настроенных человека. Или, если тебе так проще, – четыре киллера.

– Представить-то я себе могу много чего. Вообще-то, у меня в приличном обществе стойкая репутация человека с чрезмерно богатой фантазией при предельно заниженной самооценке. Что еще за киллеры? Они от вас, что ли?

– Из нашего времени, но конкретно, разумеется, не от нас. Очередные бунтари-неврастеники. Скорее всего их интересует графиня, но как минимум один из них точно явился сюда за твоим скальпом.

– И зачем, интересно знать, этому уроду мой скальп? Для коллекции?

– Насчет коллекции не уверена. Но точно известно, что он, похоже, сильно хочет отомстить тебе за прошлый раз.

– А что такого нехорошего я сделал в прошлый раз? И кто он вообще такой?

– Бывший наш оперативник, недавно уволенный за «неполное служебное соответствие». Похоже, он пытался негласно изучать твой феномен. Помнишь историю с постоянно являвшимся тебе серым котом?

– А то как же, такое забудешь! Что – его рук дело?

– Вроде бы его. Только он явно работал по чьему-то заказу, и сейчас мы активно ищем его нанимателей. А насчет «нехорошего» – ты такую Джин Такаги из прошлого раза помнишь?

– Ну? Не может быть! Это что, та якобы церэушница, которая, помнится, покончила с собой весьма экзотическим способом?

– Да. Так вот, предположительно он мог быть ее любовником.

– Каким это, интересно знать, образом? В прошлый раз мне было ясно сказано, что я ходил в тупиковую, альтернативную реальность, которую вы, вроде бы, специально не изучали, поскольку вам этот исторический казус абсолютно по барабану. И агентуры у вас там, якобы, совсем не было?!?

– Он из тех, ходил туда с первой группой. Это когда после включения маяка тех беглецов попытались быстро уничтожить одним ударом. Дальше ты знаешь. Ну и каким-то образом он там ненадолго пересекся с этой чертовой Джин Такаги. Видимо, не смог ее забыть и теперь жаждет твоей крови.

– Час от часу не легче. То есть хочет прямо меня? Прямо убить? А ведь я эту дуру пальцем не тронул – ей-богу, она сама зарезалась и, когда мы ее нашли, уже была непоправимо мертва. Кстати, а он вообще знает, что мое убийство ему ничего не даст, поскольку я не Лермонтов, а он не Мартынов?

– Представь себе – не знает. Все нюансы, связанные с феноменом «Бродяги», известны очень узкому кругу лиц. Так что он точно не может представить себе, что, получив пулю в лоб, ты будешь просто выброшен обратно, в исходную точку. Для него это будет сюрпризом. В общем, тебя-то они не убьют при всем желании. А вот если будет убита твоя подопечная графиня – это уже намного хуже.

– В смысле?

– Да во всех смыслах. Прости, но при нашем первом разговоре я тебе не все сказала по поводу твоего текущего задания.

– Ах, значит, «не все»? Конечно, я привык к тому, что меня постоянно используют «втемную» и уже давно уяснил, что вы люди, склонные к обману и шантажу, но все-таки для меня иногда имеет значение масштаб этого самого обмана. Хотя, можете считать, что извинения приняты.

– Во-первых, графиня – это не совсем женщина.

– Ну, привет, приехали. То есть как «не совсем»? Она что – модный в наших временах трансвестит, замаскированный мужик или вообще робот?

– Это довольно длинная история.

– Да мы вообще-то и не торопимся. Как говорил колоритный главгад из одного старого сериала – впереди ночь длинная…

– Хорошо. Тогда начнем с того, что то, чего ожидали у вас, а если точнее – то, что с некоторой натяжкой можно было назвать Третьей мировой войной, на самом деле вылилось в череду растянутых как во времени, так и территориально, мелких, но кровопролитных войн и конфликтов. Но даже довольно широкое применение ядерного и бактериологического оружия не дало желаемых результатов. Конечно, жертв было более чем вдвое больше, чем во Вторую мировую, и больше всего пострадала западная часть Евразии. Тамошние руководители наивно думали, что «заокеанские союзники» сумеют защитить их от «восточных врагов», которые якобы спали и видели, как бы вторгнуться к ним и завоевать их территории. Однако, как оказалось, заокеанские друзья не были настроены защищать эти территории всерьез, а восточный противник не выказал намерений что-либо захватывать и, уж тем более, оккупировать. Зато «восточные» реагировали на возникшие угрозы предельно жестко и сделали все для уничтожения размещенных на западе Евразии стратегических средств нападения «заокеанских союзников». А принимая во внимание невеликие размеры тамошней территории, ее крайне густую заселенность, а также мощность тогдашних ядерных боеприпасов, результат получился невеселым для тех, кто изначально собирались не воевать, а отсидеться за чужой спиной, – они погибли первыми. Хотя, в итоге, никто из воюющих сторон не смог, да, похоже, и не стремился одержать решительную победу. Соответственно, никаких противоречий и проблем это не устранило. Противостояние между военными блоками и отдельными державами, как по линии запад – восток, так и север – юг отнюдь не закончилось, оно просто перешло на другой уровень.

Чувствовалась, что все это она чесала по какому-то школьному учебнику из их будущих времен, иначе откуда эти столь смешные наименования? Американцы – «заокеанцы», русские (возможно на пару с китайцами) – «восточные», Европа – «западная часть Евразии». Прямо Оруэлл какой-то, «Взлетная полоса № 1» и «Океания» с «Евразией». В момент, когда моя собеседница все это говорила (как обычно, она вроде бы не открывала рта, но, при этом, слышно ее было нормально), я начал видеть у себя в голове некий, дополняющий ее слова «иллюстративный ряд».

Собственно, ничего особо выдающегося я не видел. Так, какая-то неряшливая склейка-нарезка из обрывков хроники – живописные взрывы на земле и в воздухе, летящие самолеты, белесые следы от стартующих по баллистической траектории ракет, идущие к целям крылатые ракеты, шаровидные ослепительные вспышки плазмы и огненные грибы над горизонтом и городами. Но потом я опять увидел жизнь, которая не особо-то сильно отличалась от современной мне реальности. Да, города видоизменились кардинально, став какими-то слишком запущенными – кругом перед моими глазами мелькали разрушенные и выгоревшие дотла кварталы. По-моему, я видел, в том числе, знакомые мне по картинкам Башню Свободы и прочие небоскребы Манхэттена, Трансамерик Пирамид и Кой-Тауэр в Сан-Франциско, отель «Парус» в Дубае, Банк Петронас в Куала-Лумпуре, здания Москва-Сити, Банк Китая в Гонконге и Шанхайскую Башню – и от всего этого осталось мало что, в лучшем случае похожие на детский конструктор покосившиеся каркасы из балок или темные, выгоревшие дотла безликие коробки-огрызки. Но при этом на заднем плане часто присутствовали какие-то явно новые высотки, хотя на городских окраинах сплошь и рядом громоздились друг на друга обширные, построенные из всякого невообразимого мусора «шанхайчики».

При этом по городским улицам ходили вполне обычные люди. Ну то есть как «обычные» – многие из них были одеты скудно (мода такая на неглиже, что ли?) или бедно (или одновременно и скудно и бедно – с едва прикрытым срамом), а их половые признаки были, строго говоря «не ярко выраженными», порой я затруднялся понять, кто у них там был мужчина, а кто женщина. Но при этом тела тамошних пейзан были густо покрыты какими-то странными татухами – у меня даже сложилось странное впечатление, что эти наколки двигались, слегка видоизменялись и, вроде бы, даже светились в темноте. Ну-ну, пресловутая церковь с «нанокуполами» на груди или спине – как обычно, человеческая дурость снова достигала высот, поистине запредельных. И даже Третья мировая ничему их так и не научила. А может, это на них вообще коммерческая реклама? Бросалось в глаза и то, что на головах у многих «обывателей из будущего» были какие-то хитрые, не похожие ни на что знакомое мне, полупрозрачные «гаджеты», напоминающие причудливый гибрид очков, наушников и почти невесомого, плотно облегавшего верхнюю часть черепа гибкого шлема. Я не успел толком рассмотреть эти причиндалы, но было очень похоже, что эти «аксессуары» были прямо-таки вживлены в головы тамошних горожан. Стало быть, в не очень далеком будущем дело Терминатора жило и побеждало. Кроме странных реклам (или это были не рекламы, а вообще какие-нибудь лозунги?) и еще более странного освещения я отметил, что по городам ездил разнообразный, хотя и не столь многочисленный, как в мои времена, малошумный транспорт – довольно диковинного дизайна автомобили (или электромобили?), автобусы, нечто, смутно похожее на смесь трамваев с электричками и еще много чего. А в небе иногда мелькали какие-то, несомненно летательные, аппараты, не похожие ни на вертолеты (у них не было никаких винтов), ни, тем более, на самолеты (крыльев и хвостового оперения у них тоже не было). Все-таки дошло до каких-нибудь воспетых фантастами «автолетов» или «флайеров»? Черт его знает. Хотя, если удалось, скажем, максимально миниатюризировать атомные реакторы, все возможно. Во всяком случае, можно было констатировать, что после весьма разрушительной войны жизнь все-таки продолжалась, хотя и выглядела со стороны на редкость непутевой…

– Так вот, – продолжала Блондинка. – В это самое время начала до предела обостряться борьба за природные ресурсы, с нефти и газа все перекинулось дальше, на чистую питьевую воду и еще пригодные для использования сельскохозяйственные угодья. Главными в этой борьбе были уже не правительства, а несколько финансово-экономических групп, фактически семейных кланов, в руках которых после окончания боевых действий оказались все рычаги реальной власти. К тому моменту пессимистичным прагматикам стало ясно, что человечество в его тогдашнем виде и при его тогдашней численности становится окончательно невозможно элементарно прокормить – в результате боевых действий подверглись заражению огромные территории, что спровоцировало критический дефицит продовольствия. Климатические изменения и их последствия, вроде затопления обширных прибрежных районов, начали приобретать необратимый, катастрофический характер. Собственно, про все это много говорили еще в твои времена. Только тем, кто это говорил, никто особо не хотел верить. В общем, наиболее могущественные кланы собирались выжить прежде всего за счет всеобщей роботизации и автоматизации, при одновременном физическом устранении всех «лишних едоков». Одна из основных ставок делалась на создание совершенного искусственного интеллекта, самовоспроизводящегося и самодостаточного. Но опыт последней войны показал, что делать ставку на одну только электронику более чем опасно – ее невозможно было полностью защитить от электромагнитного импульса и прочих негативных факторов. Поэтому параллельно решили работать и с, если можно так выразиться, «бионическими мозгами»…

– Это как?

– С клонами, биопротезированием и пересадками конечностей и органов активно баловались еще в твое время. А к тому времени искусственные сердца и другие органы, а также их пересадки стали вполне обычным делом. Ну и наука тоже не стояла на месте. Поскольку давно известно, что человеческий мозг использует от силы процентов десять своих огромных потенциальных возможностей, кое-кто решил попытаться увеличить его возможности путем, так сказать, «апгрейда». В Азии быстро нашлись гениальные, но, одновременно, начисто лишенные каких-либо морально-этических норм ученые, которые, не будучи чем-то ограничены, начали воплощать эти идеи в жизнь. Человеческий материал для опытов они получали практически легально. Руководил проектом некий доктор Ким Ху Сок…

– Кореец?

– А черт его знает. Он вообще-то единственный, чье имя упоминается в связи с этим проектом. При том что от его самого и его безымянных коллег не сохранилось даже портретов. Ну а поскольку лет сорок с небольшим у них в запасе было, определенных успехов они достигли еще до того момента, когда прежней жизни на планете пришел окончательный конец. Так что, если в двух словах, наша графиня – это клон. Не вполне человек и не вполне женщина, некий отдельный вид, полученный искусственно.

– Типа биоробота? – уточнил я на всякий случай.

– Нет, строго говоря, таких, как она, нельзя считать роботами. В ней нет никакого железа и электронных устройств. Технически это лишь попытка несколько улучшить хомо сапиенса, живой организм, почти идентичный человеку.

– Что значит «почти»? Она что – какая-нибудь неубиваемая?

– И опять из тебя прут разные замшелые стереотипы. В том-то и дело, что нет. От пули, снаряда, огня или ножа интеллект как-то не особо помогает. Во все времена. Это аксиома. Так что убить ее вполне себе можно. Только, как ты понимаешь, потенциальные возможности такого клона много выше, чем у обычного человека. Та, кого ты знаешь как «графиню Дешеффи», видит, слышит и обоняет в разы лучше нас. Имеет зрение, сравнимое с сильной оптикой, да еще и работающее при необходимости в инфракрасном спектре. С очень большого расстояния такой клон улавливает биение сердец живых организмов, тепло и работу любых механизмов. При близком, непосредственном общении способен загипнотизировать, а также предугадать ближайшие действия собеседника по его поведению.

– Типа, мысли читает?

– На сей счет есть разные предположения, но, скорее всего, нет. При этом клон способен практически не спать, двигается и реагирует на любые угрозы быстрее человека, у него железное здоровье и запредельный иммунитет (никакие самые страшные инфекции его не берут – это многократно проверено), повышенная регенерация, он легко восстанавливается после очень тяжелых повреждений.

– То есть?

– Гарантированно такого, как графиня, клона можно убить, только сильно разрушив ему черепную коробку или грудную клетку. Ну, или, как вариант – разделив туловище на несколько частей или отделив голову от туловища.

– Господи, какие ужасы вы рассказываете! – притворно изумился я. Хотя, надо признать, внутренне я действительно содрогнулся, здраво прикинув, с чем меня свел случай в лице этой самой графини. Я же все-таки не идиот.

– А ты думал – те ученые зря тратили силы, средства и свое время? Нет, они свое дело знали. Да, еще – для поддержания сил эти клоны могут питаться практически всем, что могут проглотить и переварить. Каменный уголь такой клон, допустим, жрать не станет, а вот траву, древесину, вплоть до коры и опилок и разных там жуков-червяков, употребляет вполне нормально. При этом употребляемый продукт перегорает в организме клонов почти полностью – отходов получается минимум.

Стало быть, она еще и не какает. Ну и ну…

– То есть, графиня еще и всеядна? Считайте, что я уже испугался. Ладно, допустим. А главный-то смысл создания таких вот чудо-баб в чем?

– Главное – их память имеет поистине безграничные возможности. Если средний человек, как я уже сказала, использует возможности мозга процентов на десять, то эти – точно не менее чем на сорок-пятьдесят. Правда, нельзя сказать, что эти азиатские клоноделы сумели создать на базе человеческого мозга какой-то там реальный «сверхинтеллект». Скорее, у них получились ходячие «банки данных» с огромными аналитическими способностями. Такие клоны мгновенно запоминают и анализируют все, что видят и слышат, любые документы, статистические данные, цифры, лица, особенности местности и прочее. Разумеется, при этом у них есть несколько довольно серьезных минусов – они не способны воспроизвести картинку, которую запомнили, или распечатать либо автоматически скопировать на какие-то другие носители хранящуюся в них информацию. Есть мнение, что их создатели то ли не успели, то ли не смогли создать какие-то универсальные коммуникаторы для подключения подобных клонов к электронным устройствам. Считается, что, если бы у них было чуть больше времени, они легко решили бы и эту проблему. Если бы подобное оборудование существовало – о нем непременно сохранились бы хоть какие-нибудь сведения. А раз его нет, приходится уповать на очень старые методы – допустим, увиденную картинку эти клоны могут растолковать на словах или нарисовать вручную, а любой документ или текст, при необходимости, воспроизвести путем письма от руки. А поскольку их изначально делали исключительно в виде симпатичных женщин не слишком запоминающейся внешности, в конечном итоге эти клоны позиционировались как идеальные секретари-компаньоны, с дополнительными функциями телохранителя. Разумеется, для тех немногих, кто мог позволить себе столь дорогое удовольствие. Получилась довольно серьезная подстраховка на случай апокалипсиса, сопряженного с неизбежной потерей всех данных и обычных носителей информации. Тем более что взламывать подобные «ходячие архивы» так и не научились – соответствующие технологии были безвозвратно утрачены. Поскольку стоили такие клоны нечеловечески дорого, заказов на них было не много, и всего этих клонов сумели произвести чуть более семи тысяч. Столько их было на момент, когда началась куда более страшная война, в ходе и после которой они очень пригодилось. В условиях, когда бумага сгорела, а электронные устройства были либо убиты электромагнитным импульсом, либо превратились в мертвое железо, оставшись без энергопитания, возможности клонов оказались весьма востребованы…

– «Более страшная» – это как? – уточнил я на всякий случай. Нет, то есть я всегда четко знал, что ничем хорошим человечество, в конечном счете, не кончит. Особенно после того, как были окончательно похерены все нормы как международного права, так и права вообще. Но чтобы после Третьей мировой, для верности, понадобилась еще и Четвертая… Конечно, в моей родной стране, где избыточное количество населения, которое все время чего-то хочет (есть, пить, лечиться, денег и т. д), всегда раздражало наших же чиновников самим фактом своего существования, жить всегда было непросто, как тому партизану в Брянских лесах. Тем более что одновременно наша страна, в целом, непременно подлежала еще и уничтожению или, как минимум, «переформатированию» в связи с ее «потенциальной опасностью» для всего остального мира. Однако было ощущение, что высшее руководство главных мировых держав все-таки стремилось (ну, или, по крайней мере, делало вид, что стремилось) к тому, чтобы в случае глобальной войны уцелел хоть кто-то. Но после сегодняшнего «открытия» поводов для подобных иллюзий оставалось ничтожно мало, и мне оставалось только тихо радоваться тому, что я точно не доживу до Четвертой, а может, даже и до Третьей мировой. В известном анекдоте старики радовались аналогичным образом по поводу коммунизма – дескать, мы не доживем, а вот внучков жалко…

– Фатальная и окончательная, – «обрадовала» меня Блондинка. – Представителям нескольких, наиболее нетерпеливых кланов в какой-то момент показалось, что их ученые действительно сумели создать тот самый «совершенный искусственный интеллект», и они решили переформатировать планету под себя, причем немедленно. Хотели захапать всю оставшуюся территорию и ресурсы, роботизировать и автоматизировать все, что можно, избавиться от всех, по их мнению, лишних и затем жить припеваючи. Этот процесс пошел, но очень быстро стало ясно, что они ошиблись. То, что они считали «совершенным искусственным интеллектом», оказалось не столь уж и совершенно. И что самое главное – все проблемы боевых действий в условиях постоянного воздействия помех от средств РЭБ, электромагнитного импульса, а также ограниченной видимости в сочетании с низкими и сверхнизкими температурами, решить так и не удалось. Клоны и автоматизированные боевые системы не смогли выиграть эту войну…

В момент, когда моя собеседница все это произносила, я продолжал видеть «картинки». На сей раз это действительно была какая-то инфернальная жуть. Одно слово – Четвертая мировая. И велась эта война, вопреки предсказаниям разных там высоколобых нобелевских лауреатов из позапрошлого века, вовсе не камнями и палками. Непроницаемая мгла и серый снег. Какие-то неряшливые кучи строительного мусора вместо городов (иногда эти руины были еще и затоплены), ледяные пустыни, замерзшие моря, огромные пожары, вспышки далеких взрывов и какие-то непонятные штуковины самого диковинного вида и различного размера, летающие, бегающие, ползающие (некоторые их этих механизмов передвигались на двух ногах и этим немного напоминали людей), возникающие словно из ниоткуда и прицельно плюющиеся огнем и железом. Я видел каких-то замотанных в рванину отощавших людей (некоторые из них были вооружены чем попало), которые все время от чего-то прятались или брели сквозь непрекращающуюся метель непонятно куда. А еще там была разнообразная боевая техника (по крайней мере, что-то, очень похожее на классические танки, я там рассмотрел) и какие-то другие люди, хорошо вооруженные, в замысловатом камуфляже под цвет пейзажа и каких-то диковинных «намордниках» (явный гибрид противогаза с весьма продвинутыми образцами защитного шлема), которые методично отстреливали и этих оборванцев, и непонятные автоматы.

На этом «демонстрация хроники» оборвалась. Полагаю, что дальше там тоже шли не шибко светлые картины. Однако, поскольку внешний облик моей собеседницы, а также тех немногочисленных «пришельцев из будущего», с кем я встречался ранее, не особенно резко контрастировал с внешностью людей начала XXI века, следовало признать, что пережившее еще две мировые войны человечество не сильно изменилось, по крайней мере внешне. Правда, при этом закралась чудовищная мысль, ранее не приходившая мне в голову, – а вдруг Блондинка и ей подобные вульгарно «дурят нашего брата»? Что им стоит замаскировать свой истинный облик? При их технологиях (о которых я, кстати говоря, понятия не имею) и, в основном, «дистанционном» общении со мной, это не должно быть особенно сложно. Вдруг они там, на самом деле, какие-нибудь рептилоиды или лысые мутанты с непропорционально большими головами? Вот так обычно и бывает – начинаешь сомневаться в чем-то и сразу в голову лезут всякие ужасы. Очень хотелось надеяться, что я все-таки ошибаюсь в подобных предположениях.

– Именно на севере и в центре Евразии, где традиционно были проблемы как со связью, так и с доступными источниками энергии, – продолжала Блондинка свой очень невеселый рассказ, – те, кто начал эту войну окончательно уперлись в стену и в очередной раз сломали себе хребет. Тамошние кланы весьма дальновидно не сделали единственную ставку на искусственный интеллект, а местное население всегда имело повышенные показатели выживаемости в экстремальных условиях. При этом специально подготовленные люди и техника для борьбы с автоматизированным противником имелись там в изобилии, как и термоядерное оружие. Подводя итог, можно сказать, что люди одержали победу над техникой, хотя правильнее считать, что одни люди в очередной раз уничтожили других. Причем победители были ничем не лучше побежденных. Такое в истории нашей цивилизации бывало не раз и не два. Однако заплаченная за эту условную победу цена была чрезмерной, поскольку слишком многое оказалось непоправимо разрушенным. Недаром потом было то, что некоторые у нас называют «темные века». Вот тут и пригодились эти живые «банки данных». Естественно, те, что уцелели. Но главное не в этом.

– А в чем?

– Как же тебе попроще объяснить… Поскольку это искусственно созданные существа, чей организм работает куда интенсивнее, чем у человека, у них сильно ограничен «срок годности», и изнашиваются они значительно быстрее обычных людей. Поэтому в них встроена функция, если так можно выразиться, «автоматического обновления».

– Это как? – заметно удивился я.

– Как ты уже понял, анатомически такой клон от обычной женщины не отличается. Поэтому их можно успешно использовать, к примеру, для разных там интимно-увеселительных целей. Правда, есть мнение, что человеческие эмоции клоны успешно имитируют и на любовь и прочие настоящие чувства они категорически не способны. Однако есть еще и такой нюанс – забеременеть обычным путем они не способны, сколько ни пытайся это сделать. У каждого такого клона в соответствующем органе с момента изготовления находится, если можно так сказать, «возобновляемая» яйцеклетка. Которая доходит до кондиции и оплодотворяется не обычным, всем известным, способом, а строго в определенный момент времени.

– Это типа непорочного зачатия, что ли? – уточнил я, подумав, что в мои времена какие-нибудь особливые фанаты внутри- и межполовой борьбы точно офигели бы от подобной информации.

– Пошляк. Подобные понятия тут не годятся, и я уже объяснила почему. Скорее тут на молекулярно-клеточном уровне присутствуют некие элементы и женской и мужской особей. Почувствовав критическую степень износа организма, встроенный в клона механизм врубает соответствующий процесс, который у нас понять и изучить, увы, так и не могут. По причине полной утраты целого ряда знаний, умений и технологий. Поэтому лучше не спрашивай у меня, как именно у них происходит это самое оплодотворение и каким образом при очередной «перезагрузке» в клоне возобновляется эта самая яйцеклетка – я все равно не отвечу. А если в двух словах, все выглядит так – каждый такой клон, не особо старея (по крайней мере – внешне), функционирует до возраста сорока одного года. В этот момент срабатывает тот самый механизм, автоматически запускающий беременность, которая у них длиться двенадцать месяцев. Сами клоны этот процесс почему-то называют «revival», «wiedergeburt» или «возрождение»…

– А также «Малая земля» и «Целина»…

– Какая еще целина? – не поняла моя собеседница.

– Простите бога ради, это я названия книг Леонида Ильича Брежнева некстати вспомнил. Я их еще успел застать на стендах в родной школе, будучи первоклашкой. Не обращайте внимания…

Здесь я понял, что, желая пошутить, скорее всего, реально сморозил откровенную глупость. Можно подумать, моя собеседница знала, кто такой генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев и ей было хоть какое-то дело до плацдарма в районе Новороссийска, где в 1943-м, было дело, засветился сей будущий генсек, или до его богатого «литературного наследия» в целом. Голограмма Блондинки посмотрела на меня укоризненно, как на полного дебила, и продолжала:

– В общем, в итоге, через год на свет появляется «обновленный образец» клона. Он оказывается жизнеспособен, даже если исходное тело к моменту начала процесса трое-четверо суток как умерло насильственной смертью, скажем, мозг или сердце были фатально повреждены, но репродуктивный орган остался цел. Прежнее тело по окончании процесса появления на свет дубликата всегда умирает. «Новорожденный» полностью сохраняет память и все навыки предшественника. Считается, что во время процесса «возрождения» клоны испытывают величайшее, ни с чем не сравнимое наслаждение. Якобы это такой «бонус» от их создателей. Но, поскольку проверить это невозможно, это мы можем утверждать только по косвенным признакам. Прежде всего по поведению клонов во время данного процесса. Я сама видела записи этого процесса, но меня лично они ни в чем не убедили. Так что все это остается предположением и не более того. Точно так же, как голословные утверждения отдельных наших специалистов о том, что эти клоны обладают каким-то вариантом «коллективного разума» и между отдельными их особями есть нечто, похожее на телепатическую связь. Воскресить «отработанное» тело клона или хотя бы извлечь из него мозг не удалось еще никому и ни разу, хотя такие попытки предпринимались и предпринимаются. «Отработанные» тела после «возрождения» достаточно быстро приходят в негодность, даже при условии их заморозки или бальзамирования. То же самое происходит и с клонами, умершими насильственной смертью. Считается, что это еще один «защитный механизм», придуманный их чертовыми создателями. В хорошем состоянии остается скелет, но его слишком мало для изучения всех связанных с этими клонами загадок и феноменов. После «возрождения» новый клон отнюдь не беспомощен. Он сразу же видит, слышит, говорит и ходит. Далее, примерно за год новый клон достигает размеров пятнадцатилетней особи, а затем, в течение трех-пяти лет принимает свой окончательный облик. Интересно, что в десяти-двенадцати процентах случаев в процессе очередных «возрождений» получаются близнецы. То есть рождается не одна, а две копии клона. Какой-то системы и логического объяснения эта явная несообразность не имеет. Почему это происходит – неизвестно. Считается что это либо некий «сбой в программе», либо недоработка, либо еще один, разработанный дальновидными создателями клонов, механизм, направленный на сохранение минимальной численности данного вида. Проверить эти догадки тоже практически невозможно. Во всяком случае, фактом является то, что оба появившихся на свет при таком варианте «возрождения» клона-близнеца имеют абсолютно одинаковую внешность и память. Больше двух клонов при «возрождении» не воспроизводилось ни разу за всю историю наблюдений за ними, поэтому наши научники полагают, что навряд ли это «сбой». Правда, появление «дубликатов» никаких проблем не решает. Сейчас во всем мире, имея в виду Солнечную систему, осталось чуть более двух тысяч таких клонов, прошедших минимум по восемь-десять циклов «возрождения», и их количество особенно не увеличивается, но и не убывает.

– То есть осталось менее трети таких клонов? Почему?

– Сначала была война, на которой убивали вообще всех без разбора. Согласись, что на дальности прицельной стрельбы такого клона от обычной женщины не отличить. Потом достаточно частым явлением была гибель клонов по насильственным причинам. Слишком многие хотели заиметь их для себя, а при попытке захватить чужого клона часто возникала понятная ситуация из разряда «да не доставайся же ты никому». Хотя сейчас их у нас всемерно берегут.

– Заиметь клона себе? В каком смысле? Ими что – можно управлять?

– Ну, не то чтобы управлять. Но если тебе, допустим, известно полное имя и номер соответствующего клона, он будет выполнять твои «указания». Выполнение приказов заложено в них еще в момент создания. Например, полное имя этой твоей «графини» Катарина, а ее личный номер 1313. И номер, и имя можно называть на любом из известных языков.

– Неслабый бонус. И теперь, если я назову ее по имени и номеру, она действительно будет меня слушаться? Во всем?

– Ну, в общем, да. Она же, в идеале, слуга.

Тогда какого хрена она до сего момента изображала фрейлину из свиты императрицы Анны Иоанновны? Но вслух я этого не сказал.

– Оп-па! А если они запрограммированы подчиняться, то почему нельзя отдать соответствующий приказ и тупо взять да и вскрыть живого клона, как рыбу, чтобы посмотреть, что у него внутри? Дескать – приказываю лежать и терпеть, пока мы будем искать в твоем теле новые законы природы! Тем более если это так уж важно для «прогрессивного человечества» в вашем лице?

– Увы. Клоны знают себе цену и категорически не выполняют приказы, связанные с возможностью причинения фатального вреда самим себе. Им нельзя приказать покончить с собой или потерпеть, пока их будут вскрывать, – они просто не подчинятся. У них повышенный инстинкт самосохранения – создатели постарались…

– То есть, если я прикажу ей прыгать в огонь, она не прыгнет?

– Если будет уверена, что при этом сгорит, – точно не прыгнет!

– Ого! Это что за эгоизм? А как же пресловутые законы роботехники? Там же вроде на первых местах стояло служение и непричинение вреда человеку, или как?

– Повторяю, они не роботы, а законы, о которых ты говорил, строго говоря, законами не являются, поскольку были когда-то выдуманы писателями-фантастами, которые искренне полагали себя гуманистами. Реальные многофункциональные роботы всегда создавались как раз прежде всего для уничтожения людей, и их создателям было глубоко наплевать на любые писаные и неписаные законы, а также нормы морали и этики. Так что наивысший приоритет для таких клонов все-таки сохранение собственной жизни. При этом, если будет угроза жизни «хозяина», клон, разумеется, будет его спасать, но так, чтобы и самому при этом пострадать по минимуму.

– Хорошо. Тогда на хрена она вообще здесь? В этом самом занюханном 1944 году?!

– А по халатности, граничащей с должностным преступлением. Один слишком «самостоятельный» околонаучный деятель, не получив на это никаких санкций высшего руководства, фактически на свой страх и риск отправил столь ценную особь сюда со «специальным заданием». Главная причина начавшегося аврала в том, что этот деятель взял и умер…

– В смысле? Убили, что ли?

– Не убили, сам. Или ты думаешь, у нас вообще не умирают? Человеческую жизнь можно продлять, но не до бесконечности же. А он был реально старый. В твоем времени столько вообще не живут. О всех деталях своего «гениального плана» он никому из подчиненных сообщить не удосужился. Соответственно, долгое время никто не знал, что у графини подходит срок очередного «цикла возрождения». А когда узнали – у нашего руководства натурально началась истерика. Ведь руководство искренне считало, что графиня была просто откомандирована в распоряжение этого умершего самоуправца. О ее отправке в прошлое речь вообще не шла. Соответственно, начались импровизации и разные резкие движения.

– Ладно. Так зачем ее все-таки отправили на задание и что она конкретно делает здесь, во временах Второй мировой войны?

– Собственно, к войне как таковой все это не имеет вообще никакого отношения. Специализация клона Катарина № 1313 – биология и, в меньшей степени, история. А что касается первопричины, если кратко, – как оказалось, на Землю с разной периодичностью иногда падают довольно однотипные метеоритные частицы. Выяснилось, что все они приходят откуда-то из Пояса Астероидов. И все эти крупные метеориты содержат странные бактерии и вирусы, которые не сгорают при прохождении подобного камушка через верхние слои атмосферы. И каждый раз их падения вызывают очень серьезные, но кратковременные эпидемии. Поскольку на Земле подобные бактерии и вирусы неизвестны, предполагается их инопланетное или, как минимум, сильно древнее происхождение.

– Ну да, погибшая в незапамятные времена планета Фаэтон была обитаема. Причем фаэтонцы строили дома из силикатного кирпича, который соответствовал ГОСТУ. Так решил один известный уральский уфолог, которому какие-то хмыри в свое время впарили за большие деньги «обломок чебаркульского метеорита».

– Все шутишь? – спросила Блондинка. В ее голографических глазах опять было непонимание.

– Шучу. Не обращайте внимания. Так при чем здесь метеориты?

– Считается, что приносимые ими бактерии и вирусы представляют определенную угрозу. Поскольку пораженные ими обречены, иммунитет к этой инфекции не вырабатывается и смертность среди инфицированных – практически сто процентов. Просто, к счастью, падение подобных «подарков» всегда случалось в малонаселенных местах и эта пакость теплолюбивая и не долгоиграющая. При низких температурах данные вирусы погибают. Но ведь вечно так продолжаться не может – когда-нибудь такой метеорит может упасть в густонаселенном месте, где-нибудь в тропиках, и тогда мало никому не покажется. Поэтому угроза считается серьезной и данная тема у нас серьезно исследуется. При этом удалось установить, что в XVI веке на севере Апеннинского полуострова, неподалеку от Генуи, упал метеорит, чье падение впервые напрямую связали с началом очень странной эпидемии. Это была болезнь, названная современниками «английской потливой горячкой», или «английским потом». Считалось, что эта болезнь впервые проявилась в Англии, откуда позже и распространилась по Европе. Однако у нас сочли, что в Англию данная инфекция попала именно из Италии, предположительно с инфицированными моряками из команд торговых судов или иным подобным способом. Симптомы «английской потливой горячки», в общем, совпадали с «метеоритным» вирусом – слабость, высокая температура, обильный вонючий пот, короткий инкубационный период, почти стопроцентная смертность и отсутствие иммунитета к данной инфекции у тех немногих, кто остался в живых, один раз переболев этой гадостью. Похоже, это был первый такой «небесный гость» за все время наблюдений за ними. И, во всяком случае, точно первый, чье падение было документально зафиксировано. По отрывочным источникам из последних десятилетий XX века удалось установить, что тогда историей вопроса занимался довольно известный в то время в тех местах астроном-медик и, по совместительству, еще и алхимик, Иегуда Браунэль. Именно он впервые попытался сопоставить факт падения метеорита с началом эпидемии. Естественно, наших исследователей интересовали все детали, связанные с той давней историей. Правда, дело сильно осложнялось тем, что в это же время в Италии имела место еще и эпидемия черной оспы.

– Ага, самый что ни на есть типичный итальянец по имени Иегуда, спасибо хоть не Абрам… И какая тогда, простите, связь с 1944 годом?

– По косвенным данным конца ХХ века было установлено, что все записи этого Браунэля попали на хранение в богатейшую библиотеку бенедектинского монастыря Монте-Кассино, в 120 километрах юго-восточнее Рима.

– Ого. Что, того самого?

– Да. Того, который в ходе тяжелых боев в январе-мае 1944 года разрушили практически дотла. В тех боях полегло около двадцати тысяч немцев и пятьдесят тысяч солдат союзных армий, изрядную часть которых составляли поляки. Причем удалось выяснить, что после сражений за этот монастырь оригиналы интересующих нас записей либо были утрачены, либо могли, в числе прочих уцелевших рукописей монастырской библиотеки, быть переданы в Ватикан. Проникнуть в книгохранилища Ватикана всегда было сверхсложной задачей, а, стало быть, надо было попасть в монастырскую библиотеку, как минимум, до начала Второй мировой войны, найти, а затем прочитать и запомнить кучу материалов. Прикинув, кто-то из наших аналитиков понял, что копировать все это будет нереально и долго, а если открыто переписывать – еще и будет бросается в глаза, вызывая лишние подозрения. Естественно, этот наш покойный горе-специалист счел, что нет ничего лучше, кроме как отправить на задание клона с его безграничной фотографической памятью. Благо, такой экземпляр как раз имелся в его распоряжении. Разумеется, отправили ее под видом соответствующего специалиста и с надежной «легендой». Правда, почему инициатор данной операции выбрал именно середину 1930-х годов, а не, скажем, XIX век, – осталось не очень понятно. Хотя, рассуждая логически, представить женщину в библиотеке монастыря даже в начале ХХ века довольно сложно, тогда дамы еще не особо интересовались исследованиями древних рукописей. В итоге, графиня проторчала здесь больше пяти лет и, похоже, вовсе даже не зря. Для отвода глаз, помимо прочего, она завязала близкие отношения с итальянским герцогом Джованни Урбино, который тоже был известным специалистом своего времени по древним артефактам и оказывал содействие в ее работе. К моменту, когда Вторая мировая война была в самом разгаре, наш куратор проекта благополучно умер. О графине на какое-то время напрочь забыли и начало ее «цикла возрождения» тоже проморгали. К сожалению, здесь, в 1941—1942-м годах, начались серьезные проблемы с «легендой» самой графини. Как выяснилось, отдельные, но, в отличие от графини, вполне реальные, представители дворянской фамилии Дешеффи были не слишком лояльны к венгерскому диктатору, адмиралу Хорти. А герцог Урбино и вовсе оказался монархистом и ярым противником Бенито Муссолини. Соответственно, в конце 1943-го за герцога очень «удачно» взялись спецслужбы Итальянской Социальной Республики. При этом, как честный человек, герцог счел, что беременность графини от него. И, уже после его, будем надеяться, случайной гибели под бомбежкой, наша графиня, с помощью родни герцога, отправилась в Словакию, скрывшись в санатории, где ты ее и нашел не так давно. Меж тем, «наверху» наконец вникли в некоторые детали этой операции, узнали, как именно был использован этот особо ценный клон, изумились и спустили на нас, то есть рядовых исполнителей, всех собак. Поскольку доводить «возрождение» до конца в здешних условиях нельзя, поскольку можно потерять и самого клона, и ценные данные, а также вызвать весьма нежелательные изменения в базовом варианте реальности (ведь неизвестно, за кого именно такого клона могут принять в 1940-е годы и какие будут последствия – растущий не по дням, а по часам и говорящий с самого момента рождения ребенок здесь точно будет неслабой сенсацией), было приказано срочно возвращать графиню. Особая ценность графини еще и в том, что это, вообще-то, первый в истории такой клон, задействованный в хронопереброске. Естественно, всем заинтересованным структурам очень интересно, как это обстоятельство может повлиять на организм и поведение клона, и это повышает ее ценность в разы. Ну и как ты уже, наверное, догадался, провести переброску по самому простому варианту у нас, увы, не получилось. Закон подлости, уж извини…

– И что вы мне теперь со всем этим «джентльменским набором» прикажете делать?

– Во-первых – однозначно не паниковать. У нас, конкретно в этом временном отрезке, имеются четыре портала для переброски. Один был здесь, в Каффштайне…

– И какой дурак разместил портал в этом заштатном городишке?

– Почему дурак? И не такой уж он и «заштатный», практически предместье Берлина. При установке аппаратуры просчитывали все варианты. И это почти идеальное место. В течении всего ХХ века здесь всего лишь в течении трех с половиной лет, с конца 1941-го по начало 1945 года, размещался режимный объект, принадлежавший этой квазинаучной организации Аненнербе. Все остальное время в том здании размещались ремонтные мастерские и гаражи с относительно свободным доступом.

– А почему наш дорогой Руди болтал, что при кайзере там размещалось что-то военное?

– Конкретно эти строения к армии и прочим немецким госструктурам никогда не относились, за исключением трех лет, о которых я уже сказала. Так что проект был вполне себе долгоиграющий. Однако, в результате сегодняшних событий кое-что в реальности уже изменилось. Ранее никаких союзных авианалетов с подобными последствиями именно в это время в документах не отмечалось. Но через данный портал проникли эти четверо, и вот теперь, то ли из-за устроенного ими пожара, то ли из-за попадания авиабомбы (которую сбросили столь точно, видимо, ориентируясь опять-таки на не потушенный пожар), оборудование вышло из строя. Ущерб, конечно, не фатален, но было полностью уничтожено энергопитание портала. Теперь на его восстановление уйдет уйма времени. И дело даже не в том, что предстоит замена ряда поврежденных узлов и агрегатов, а в том, что придется какое-то время ждать, пока все уляжется и все эти следователи и проверяющие наконец закончат свои дела и разъедутся с чувством выполненного долга. Это может растянуться на недели, если не месяцы, а значит, этот портал для вас отпадает. Второй портал находиться в районе небольшого селения Убарха, между Бенгази и Ауджилой, в Ливии. Однако в данный момент данный портал считается временно законсервированным и им не пользуются с 1942 года. В какой-то момент там стало слишком людно – менее чем в километре разместился полевой аэродром бомбардировочного командования английских королевских ВВС и крупное топливное хранилище. Слишком много круглосуточной охраны и просто вооруженных людей, а любой посторонний человек на виду. Тем более что там пустыня и местного населения в округе раз-два и обчелся – в принципе очень сложно замаскироваться. А уберут авиабазу и склад ГСМ оттуда только в начале 1947 года. Так что это тоже не вариант. Значит, остается два портала. Один из них находится неподалеку от заброшенной ныне церкви в пяти километрах от села Змеищево, это между Грачевкой и Бузулуком на территории СССР. Там лес и обычное российское захолустье при относительном безлюдье. Второй портал развернут возле оазиса Дайерлем, между Буширом и Набеидом. Это в Иране. Побережье Персидского залива, колодец и руины древней мечети, вдалеке от населенных пунктов и проезжих дорог. Людей там практически не бывает – очень редко останавливаются тамошние кочевники-погонщики верблюдов.

– И до обеих порталов отсюда, как до Китая раком! – констатировал я. Одновременно, прикинув в уме расположение этих четырех точек на карте, я понял, что, во-первых, все эти порталы расположены как-то уж слишком по-дурацки (либо их тут не четыре, а больше, но про другие мне знать не положено, а значит, меня примитивно дурят), а во-вторых, они образуют в восточном полушарии некий относительно правильный квадрат, с примерно равным расстоянием между его гранями. Почему именно квадрат – снова непонятно. Может, какие-то технологические особенности? Соответственно, у меня сразу же возникло предположение, что примерно такой же «квадрат» должен быть и где-то в Западном полушарии. Интересно было бы посмотреть на глобусе, куда зеркально лягут эти четыре точки. Если на территорию США или Канады – какая-то логика в этом есть, а вот если, скажем, на океан? Короче говоря, было бесполезно искать какую-то логику в делах, о которых я имел самые поверхностные представления. Во всяком случае, пока. В общем, об этих своих догадках я, на всякий случай, предпочел смолчать.

– В идеале вам с графиней надо добраться до одного из них, – сказала Блондинка, откровенно проигнорировав мою реплику насчет членистоногих и Дальнего Востока. – И как можно быстрее!

– А каким способом это делать – случайно не подскажете? Прикинемся дипломатической почтой и поедем малой скоростью, заказным пакетом? Во время войны, через фронт, в СССР, да?!

– Предпочтительнее всего в вашей ситуации, конечно, воздушный транспорт…

– И где его взять? Кто потерял? Или вы всерьез полагаете, что мы вдвоем или втроем способны взять на приступ какую-нибудь среднестатистическую авиабазу, где торчит батальон охраны и зенитчики, а прочий персонал тоже поголовно вооружен? Да еще в гитлеровской Германии и в военное время?!?

– И тем не менее этот способ представляется нам самым быстрым и надежным. Времени у тебя на все про все четыре месяца, но лучше не тянуть. Ну и не забывай, что на хвосте у вас уже висят и местные спецслужбы, и прибывшие сегодня киллеры.

– Так. Это, безусловно, бодрит. Вроде бы было сказано, что в первую очередь эти хреновы киллеры хотят грохнуть не меня, а графиню. Зачем?

– Как бы тебе попроще… Эти четверо из тех, кого в вашем времени обычно называли «сектанты». Хотя от любой религии они бесконечно далеки и даже точную направленность их бзика мы пока что не знаем.

– То есть?

– У нас есть одна условная «секта», которая активно борется за полное уничтожение подобных графине клонов. Дескать, от них и подобных им, противных человеческой природе «творений» из прошлого, все наши беды.

– Луддиты? Как-то неоригинально.

– Скорее это фанатичные противники разного рода экспериментов над людьми, от генной инженерии до протезирования. По их мнению, человека нельзя улучшать искусственно. А еще существует и другая «секта», адепты которой искренне считают, что те самые метеориты с неизвестным вирусом должны выполнить свою «святую историческую миссию». То есть окончательно уничтожить человечество, которое давным-давно выродилось, оскотинилось и зашло в типик, а значит, должно умереть и освободить планету для чего-то, что придет ему на смену. А все, что этому, по их мнению, «святому делу» мешает, надо непременно уничтожить. И любые исследования, связанные с этими метеоритами, для них главная опасность. Ну а к какой именно секте из этих двух они принадлежат, сейчас выясняем оперативным путем. Хотя, не все ли равно тебе?

– Ну, не так чтобы совсем все равно. Я ведь отнюдь не сторонник пресловутой татарской толерантности, когда для окончательной потери человеческого облика не делается особой разницы между крепкими спиртосодержащими жидкостями и ручным автоматическим оружием. Так что, эти киллеры – какие-нибудь железяки типа Терминатора из кино? Пардон за очередное банальное сравнение.

– Отнюдь. Обычные люди, только хорошо тренированные.

– И насколько хорошо?

– Примерный средний уровень подготовки армейских специальных подразделений вашего времени.

– Имеются в виду нижние чины или элитный, офицерский спецназ?

– А есть разница?

– Конечно, епт…

– Если считать по меркам твоего времени – скорее все-таки обычные солдаты. При этом оружие и любые технические средства у них только местные. С собой они ничего не могли прихватить.

– Не скажу, что я этим сильно обрадован. Конечно, хорошо, что они люди. Раз так, их можно убить.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего…

– В каком смысле? Мне следует ожидать каких-то крупных и неприятных сюрпризов?

– Нет. Но дело в том, что мы пока еще не в курсе, что именно они знают о тебе и о графине и как будут на вас выходить. Понятно, что тебе в этом плане проще всего. Если они тебя все-таки убьют, ты просто уйдешь в исходную точку, а вот твоя подопечная будет потеряна, а этого нельзя допустить, понимаешь? Так что думай.

– А чего тут думать? Дергать надо. Считайте, что я уже наморщил мысль. Так что – предлагаете идти в Россию, через линию фронта?

– Если честно, у нас не считают, что для вас это лучший вариант. Твоя «легенда» на СССР вообще не рассчитана. Там к нейтральным туркам, да и вообще к любым иностранцам, сейчас относятся как к потенциальным шпионам, время все-таки военное. Плюс там уже есть один человек с твоей внешностью – старшина Потеряхин. И не дай бог, если тамошние спецслужбы зацепят его (а они работать умеют, уж поверь мне), начнут копать, сопоставлять приметы и выяснять, что к чему. Это неизбежно обнулит результаты твоей первой миссии и вызовет еще какие-то изменения в реальности, которые скажутся на будущем. Собственно, об этом ты уже в курсе. А у графини и вовсе гражданство союзной Гитлеру Венгрии, а значит, ей у вас, в России, прямая дорога в лагерь для интернированных. Разумеется, можешь попробовать этот вариант, но он сулит слишком много сложностей. Наши специалисты в этом случае считают вероятность успеха равной менее 25 %. Так что, на наш взгляд, вариант с Ираном выглядит предпочтительнее.

– Кстати, – вдруг вспомнил я. – А зачем я вам здесь вообще понадобился? И на кой ляд вообще была придумана вся эта хрень с недостоверным турком? То, что вы мне по этому поводу наболтали перед переброской сюда, в свете последних событий выглядит все менее убедительно!

– Честно?

– Хотелось бы. Честно-честно, как говорил поросенок Фунтик.

Мультяшного персонажа я упомянул чисто автоматически. Что называется, вырвалось. Слава богу, она не стала уточнять, кто это такой…

– Если честно, – ответила Блондинка. – Твои сомнения в том, что графиня не могла добраться до портала сама, имеют все основания. Загвоздка в том, что клоны вроде нее имеют общую для любого искусственного интеллекта проблему – им всегда необходимо давать четкие установки на дальнейшие действия. При этом самостоятельно выбрать один вариант из нескольких возможных для них, как правило, сложно. Тут они превращаются в буриданова осла. Но если задача четко поставлена – они работают прямо-таки как часы. В данном случае порталов четыре, и графиня это знает, но она не знала, какой именно из них был выбран для переброски. А кроме того, она не получила никаких четких установок насчет своих возможных действий в случае провала. После того как ее попытались арестовать, у графини сработал самый элементарный инстинкт самосохранения, и она просто перешла в «режим ожидания», поскольку ей не удосужились заранее объяснить, что надо делать дальше – уходить или просто переждать и затем продолжать миссию. Все сильно усугубил идиот, отправивший ее в 1944 год. Он слишком торопился и не предусмотрел никаких запасных вариантов. В частности, не использовал какой-нибудь шифр для возможной передачи графине письменных или, скажем, телефонных распоряжений и не информировал ее о людях, от которых графиня могла бы получить какие-то четкие указания. И вообще, одна из главных установок для переправленных через порталы агентов – ни в коем случае не посвящать местную агентуру в детали своего появления здесь…

– А я здесь при чем?

– Единственное, что четко знала графиня, – в случае возникновения критических обстоятельств рано или поздно должен появиться некий человек «от дядюшки Адалберта», который сообщит ей на словах краткий план дальнейших действий. Как ты сам понимаешь, привлекать местную агентуру было нельзя. Соответственно, вот тут и понадобился ты – пришел, сказал условную фразу и, в общих чертах, изложил ей, что нужно делать дальше. Тем самым ты вывел графиню из «режима ожидания», вполне справившись с этой задачей…

– Не слишком ли все это сложно? По-моему, сильно отдает шизофренией. Чтобы это сказать, меня, наверное, можно было переместить прямо рядом с санаторием, а не черт знает где. И на фига тогда нужна моя пресловутая «турецкая легенда»?

– Рядом с санаторием ты не появился для того, чтобы все, кто задействован в этих играх вокруг графини, и свои и враги, думали, что это вполне обычное дело, в котором против них выступают обыкновенные люди, а не бог знает кто. А что касается легенды – по задумке одного нашего «крупного специалиста по шпионажу и диверсиям», твоей второй задачей было максимальное отвлечение внимания местных силовиков от графини. При наличии турецкого паспорта и совершенно нетурецкой внешности германские спецслужбы просто обязаны были воспринимать тебя как некоего вражеского шпиона с неряшливо состряпанной «легендой».

– И что?

– Как говорится – не срослось. Что лишний раз говорит о нашем, все еще минимальном опыте в подобных делах. Плохо мы еще знаем историю этого периода. Почему-то особого внимания к тебе со стороны СД, гестапо и контрразведки проявлено не было. Да и к графине, кстати, тоже. Почему-то вас без особых проблем впустили в Третий рейх и до сего момента даже не особо напрягали «наружкой». То ли из-за каких-то других, более важных дел графиня уже перестала интересовать гитлеровцев, то ли они все-таки ждут от нее чего-то большего.

– Например? – уточнил я. Вот ведь суки, заманили меня сюда фактически в качестве «ложной цели» и думают, что так и надо…

– Например, выхода на каких-нибудь местных деятелей, причастных к недавним попыткам переговоров о досрочном выходе Венгрии из войны, организаторов покушения на фюрера, да мало ли кого еще? Пока что мы предполагаем, что за графиней незаметно, но неотступно все-таки наблюдают какие-то спецслужбы. Но, скорее всего, не германские, а союзные им. Дело в том, что, прежде чем она оказалась в Словакии, ее пыталась арестовать то ли контрразведка, то ли служба безопасности Итальянской Социальной Республики.

– И что?

– Тогда она, не особо напрягаясь, ушла от них. Положив при этом семь человек. Наповал. – Сказав это, голографическая Блондинка как-то нехорошо усмехнулась.

– Надеюсь, не передушила голыми руками?

– По-разному. В основном застрелила и зарезала.

– Ого. Прямо леди-колобок. Я от дедушки ушла, я от бабушки ушла… Ничего не скажешь, крутая тетя. То есть, по-вашему, выходит, что нам надо выбираться все-таки не на восток, а на юг?

– Да. Как можно скорее выехать из рейха в южном направлении и далее по обстановке, импровизируя по ходу дела. На Балканах сейчас царит страшная неразбериха из-за быстрого приближения Красной армии, там многое должно получиться проще и быстрее.

– Легко сказать «импровизировать»…

– Часто появляться здесь, чтобы что-то подсказать, я не смогу по элементарным техническим причинам. Но ты более-менее «в теме», поскольку знаешь историю Второй мировой войны лучше, чем большинство наших «консультантов по стратегии и тактике», а еще есть наша графиня, у которой в голове запечатлена вся картина здешнего мира вплоть до самых мельчайших подробностей, поскольку она прожила в этом мире не меньше восьми лет. И, кстати, помимо прочего, она точно знает места расположения всех порталов и обучена ими пользоваться. Кроме того, она информирована обо всех наших агентах, явках и разного рода складах и «захоронках» на черный день…

– То есть роялей в кусты вы, как обычно, запрятали на целую филармонию? А в ваших «захоронках» часом не заначено, к примеру, самолетов?

– Увы, нет. Не надо нас переоценивать. Надежно спрятать самолет или вертолет, да еще и в летном состоянии, во все времена было архисложной задачей. В тайниках вы можете рассчитывать на оружие и наземные средства транспорта. Так что, как ни крути, графиня сейчас очень важна и для тебя. Она действительно очень много знает и может, хотя, в своем нынешнем состоянии, она некоторые свойства, например, подвижность, по объективным причинам, теряет.

– В смысле «подвижность»?

– Вообще-то, такие клоны могут много часов безостановочно бежать по сильно пересеченной местности, причем с приличной скоростью. Конечно, сейчас, со своим животом, она много не набегает, но вот по части ходьбы или плавания все равно наверняка даст многим сто очков вперед. Так же, как в наблюдении, стрельбе или управлении любыми транспортными средствами.

– Это да. Кстати, а чего это она все время дрыхнет? Если она, по вашим словам, не человек, а прямо-таки живой термоядерный реактор?

– Она набирается энергии впрок, что же еще? Максимально пользуется возникшей передышкой, поскольку понимает, что у нее впереди. Тем же самым она несколько месяцев занималась в этой словацкой клинике.

– И за эти месяцы она что – так и не выспалась? Как-то в это слабо верится. Кстати, а она нас сейчас точно не слышит, раз такая вся из себя продвинутая?

– Клоны, конечно, очень чуткие существа, но мы сеансы связи, подобные сегодняшнему, надежно экранируем от сторонних прослушиваний и записей. Так что не должна.

– Ну а всякую лабуду, вроде Фрейда и Розенберга, она зачем читает?

– Использует любую возможность для пополнения информации. В них, помимо прочего, встроена установка на то, что ничего из увиденного и услышанного ими не должно пропадать просто так. Они же еще и самообучающиеся. Да и емкость памяти на фоне обычного человека у них практически неограниченная.

– Так каков план «А»?

– План с любой буквой вырабатывай или сам, или совместно с графиней. Кое-какие деньги и у тебя и графини есть, документы у вас тоже пока в порядке. С рассветом буди графиню, называй ее настоящее имя и номер, ну и начинай ее понемногу руководить: объясни, в чем дело, куда вы направляетесь, и затем действуйте по обстановке. Только помни главное – старайтесь избегать больших жертв и разрушений. Здесь любой ущерб умножается на два и любые, излишне энергичные действия, вроде смерти какого-нибудь генерала или политика, либо уничтожения подробно описанного в различных источниках объекта (моста, здания, завода, корабля), всегда вызывают нежелательные изменения будущего или образование альтернативных реальностей. А вариантов этим изменениям несть числа. Если особенно сильно переусердствовать, теоретически можно получить «на выходе» планету Марс и цивилизацию разумных тараканов. Ну да ты про это и сам знаешь…

– Ну да. Вот только разумных тараканов нам и не хватает. Кстати, а как же этот хитрозадый Эрфрор? Вообще-то он обещал нам вернуться. Но, честно говоря, у меня нет уверенности, что утречком наш немецкий корешок не приведет сюда, по горячим следам, гестапо. Как вы вообще заставили его сотрудничать?

– Самый простой способ. Деньги, естественно. А насчет гестапо – не думаю. Могу сказать, что сейчас опасность для вас исходит от кого угодно, только не от него. Кстати, мы уже успели выяснить, что фургон, на котором он привез вас сюда, а потом уехал, два часа назад нашли лежащим вверх колесами где-то за городом. Вроде бы банальное ДТП. Шофер погиб, перелом основания черепа вследствие то ли столкновения, то ли опрокидывания. А вот самого Рудольфа ни в машине, ни возле нее не нашли. А кто это сделал – мы не знаем. Есть вероятность, что он банально струсил и решил сбежать, подстроив аварию. Но возможно, это работа гестапо, а может, и прибывших по вашу душу киллеров. Но это все, что я сейчас могу по этому поводу сказать.

– То есть, как я понял, мне надо сопровождать эту чертову графиню до самого портала?

– Да.

– Зачем?

– По понятным причинам я не имею права объяснять тебе все детали процесса хронопереброски. Когда вы доберетесь до оазиса Дайрлем, ты сам все поймешь…

Ну ничего себе!

– Удачи. – Сказав вслед за этим без всякой паузы и не дав мне открыть рот для еще какого-нибудь уточняющего вопроса, Блондинка (а точнее – ее голограмма) растворилась в воздухе. Тем же макаром, каким и появилась.

Ну, едрена кочерыжка, спасибо на добром слове! Озадачила по самое не могу и тут же в кусты. А мне тут опять прикидывать, как удобнее сесть голым профилем на ежа, примеряя на себя не очень привычную шкуру жертвы.

Господи, что я здесь вообще делаю? Допустим, теперь я знаю, кто тут что и зачем. Ну и толку-то? Предвижу очередное брожение говен. Любая диванно-интернетная тварь с тараканьими мозгами из нашего времени (из числа тех гордых индивидов, которые мнят себя прирожденными Виссарионами Белинскими, литературоведами и вообще специалистами по всем вопросам), сморщив прыщавый нос, снова скажет: сюжет, ребята, полное дерьмо, и не детектив и не боевик, а нечто вообще нечитабельное. И тот, кто его придумал, – тот еще урод, который непонятно что принимает и неизвестно от чего лечится. Действительно – какие-то прямо-таки шекспировские ходы и балетные телодвижения вокруг банального перемещения одной-единственной, даже не совсем бабы, а скорее живого жесткого диска с информацией (которая лично для меня остается чем-то вроде институтского учебника квантовой физики для шимпанзе), из точки «А» в точку «Б». При этом сам я тут нечто вроде Индианы Джонса в «Искателях потерянного ковчега» – если меня убрать из списка действующих лиц совсем (как уже убедительно доказали в одном известном импортном сериале из нашего времени), то сюжет вообще никак не изменится.

Только, дорогие ребята, в жизни все обычно вот так нелогично и где-то даже по-идиотски и происходит. Мотивация поступков может быть самой невероятной (например, во все времена убить могут тупо за то, что у тебя морда противная или ты на кого-то не так посмотрел), а массовые смертоубийства и войны и вовсе случаются по каким-нибудь странным и мелким поводам (ведь когда не вполне нормальный итальянский анархист зарезал любимую жену австрийского императора Франца Иосифа, никакой войны почему-то не случилось, а когда несколько позже аналогичный тип, только босниец, застрелил его племянника, эрцгерцога Фердинанда, которого император терпеть не мог, почти мгновенно началась Первая мировая), а масса людей зачастую совершенно нерационально расходуется ради той самой доставки непонятно чего или непонятно кого из одной точки в другую. Здесь можно вспомнить считающийся классикой странноватый советский фильм «Ожидание полковника Шалыгина». Там, если кто не помнит, ради переправки через фронт некоего подозрительного престарелого типа (кто он такой – в фильме так толком и не разжевали, предположительно провалившийся советский шпион, но в кино про это прямо вообще не говорят) полегло в лесах и болотах несколько десятков наших солдат.

Вот и мне теперь предстояло нечто подобное. Пока тебя не убили (а точнее, не «обнулили») – изволь действовать. Причем со мной обычно вот так и происходит: один раз, из чистого любопытства, согласишься сделать какую-нибудь работу и сам не заметишь, как тебе после этого плотно сядут на шею и уже ни за что не слезут! И это, похоже на то, было и будет во все времена. Хотя, наверное, пока все обстояло не так уж плохо. По крайней мере, раз нас до сих пор не взяли штурмом и не повязали, словно пучок редиски, «электрики» с молниями на петлицах. Стало быть, сейчас главный «бронепоезд» на моем запасном пути – графиня Ката, которая много может и еще больше знает. Что ж, это не могло не радовать. Открывшимися возможностями следовало воспользоваться.

Медленно рассвело, и за разговорами я даже толком не заметил этого. Встав из-за кухонного стола, я натянул пиджак, сунул холодный и тяжелый «люгер», из которого я здесь пока что ни разу не выстрелил, в правый боковой карман пиджака и не торопясь, максимально тихо, пошел к комнатенке, где ночевала графиня. Назначенный мной на роль ее ночного стража Вася Жупишкин меня не слышал и дрых в том же пыльном кресле в позе человека, убитого внезапным выстрелом в лоб, посапывая двумя носовыми дырками и, одновременно, широко разинув рот. Часовой, мать его так, видать, в плену не доспал. Ничего, доспишь, если фашики возьмут нас за рога и в стойло. Я прикрыл дверь в Васину комнатку. На это он не отреагировал.

И, едва я протянул руку к ручке двери комнаты Каты, дверь открылась передо мной, словно сама собой. Однако, это было ложное ощущение, поскольку в утреннем сумраке за дверью, прямо передо мной, возникла искомая графиня в розовой, встопорщившейся пузырем на животе шелковой ночнушке с кружевным воротником и белых матерчатых тапочках. Ее волосы были аккуратно убраны назад, а на лице не было ни малейших признаков недавнего сна – выглядела она на удивление свежо и где-то даже по-деловому. Хотя чего теперь удивляться – как-никак она не человек.

– В чем дело? – спросила Ката шепотом, по-русски.

– Есть кое-какие новости. Можно я войду?

Честно говоря, изображать при разговорах с ней вежливого холопа я, после «вновь открывшихся обстоятельств», как-то не собирался.

Графиня бесшумно отошла, пропуская меня. Я вошел, закрыв за собой дверь. Внутри был тот же полумрак, свой фонарь графиня не зажигала и более чем вопросительно посмотрела на меня.

– Так, – сказал я ей. – Маски сброшены окончательно. Дорогая моя Катарина № 1313, теперь я точно знаю, кто ты такая и зачем ты здесь. Меня только что об этом подробно проинформировали!

– Да, – неожиданно согласилась Ката и тут же, монотонно, словно некое автоматическое справочное бюро, и доложила: – Я действительно уловила некие электромагнитные возмущения внутри этого дома, но они были слишком слабыми, и я не поняла, в чем дело. Подобное бывает при включении некоторых электроприборов. Но теперь мне все ясно. Вы имели беседу с тем, кто меня сюда послал?

Ого, после произнесения мной ее имени и номера она моментально поменяла манеру общения! Сразу перешла на «вы», и прежняя аристократическая спесь как-то слетела с нее. Ну, так оно и правильнее, знай свое место, заменитель секретарши.

– Нет. Увы. Не знаю. Жаль мне или нет, но он умер. Я говорил с теми, кто в данный момент курирует эту спасательную операцию.

– Хорошо, – сказала графиня тем же бесстрастным голосом, к моему удивлению, никак не среагировав на информацию о смерти своего непосредственного начальства. – И какие у вас будут распоряжения?

Как говорил в таких случаях Джон Коннор – у меня есть свой собственный Терминатор! Казалось бы – радуйся, дурачок. Но в данном случае каков Коннор, таков оказался и Терминатор. И я – так себе супергерой и вождь, и ходячее оружие мне досталось какое-то корявое. Хотя, помнится, у Станислава Лема какие-то модификаторы-улучшенцы из будущего считали, что в ряде случаев полезно размещать человеческий мозг в утробе, поскольку там места больше. Аналогия так себе, но в данном случае главной ценностью действительно были мозги этого клона с заключенной в них информацией, а значит, графинину башку стоит поберечь. Стало быть, когда я превратился для нее в нечто вроде хозяина, эта мадам готова на все и сразу?!? Вот это поворот! Здорово, но вот тут ей следовало быть поосторожнее. Идей-то у меня может быть очень много и самых разных, как у той пушкинской старухи – от нового корыта и вплоть до Вольной Царицы. Если только это не была такая дежурная «проверка на вшивость». Так или иначе, в тот момент я решительно отогнал все мысли о всякой ерунде и непотребствах.

– Мне сообщили, – сказал я ей, – что сюда из вашего времени прибыли несколько хорошо подготовленных боевиков. Скорее всего эта охота ведется персонально на тебя, ну и, уже за компанию с тобой, автоматически попадаю под раздачу и я. Первопричину те, кто нас якобы спасает, пока не установили. Но выведение из строя здешнего портала – несомненно дело рук этих «плохишей». Скажи, дорогуша, ты действительно так хорошо информирована и обладаешь столь неслабыми возможностями?

– Да, – сказала графиня. В этих ее односложных ответах было все больше от робота.

– Тогда делаем так, – начал я «инструктаж». – С этого момента во всем слушаешься меня и выполняешь мои приказы. Если прикажу полено в жопу засунуть – засунешь. Поняла?

– Да, хозяин.

– Стоп! Мы не на невольничьем рынке и не в порнофильме, нас неправильно поймут! Никаких мне хозяев, они все в Париже! Лучше с этого момента зови меня… – Я задумался на секунду и, наконец, выдал: – Зови меня «Зур-Башлык» или «геноссе Зур-Башлык», во! Поняла?

Для тех, кто не в курсе, «Зур-Башлык» на татарско-шкабырском наречии означает что-то вроде «командир» или «большой начальник». Звучит солидно, непонятно и вполне себе «по-турецки», по крайней мере для тех, кто реально не знает турецкого языка.

– Да, геноссе Зур-Башлык.

Ай, как здорово! Этак можно было и «солнцеликим падишахом» назваться!

– Слушай дальше. При посторонних я продолжаю называть тебя на «вы» и именовать дворянским титулом, а ты можешь вести себя со мной в прежней манере, то есть «тыкать» и прочее. Так нужно для конспирации! Поняла?

– Да.

– С этого момента постоянно анализируй ситуацию и при малейшей опасности немедленно сообщай об этом мне. Это понятно?

– Да, геноссе Зур-Башлык.

– Хорошо. Тогда сейчас ты быстренько приводишь себя в порядок, а затем анализируешь ситуацию на предмет того, стоит ли нам оставаться здесь дальше и ждать приезда Рудольфа.

– То есть?

– Меня только что предупредили о том, что его фургон попал в аварию, но его самого на месте происшествия не нашли. Ни живым, ни мертвым. Возможно, он банально утек, но не исключено, что он был захвачен кем-то из наших многочисленных недоброжелателей. Мне сказали, что, скорее всего, сюда он больше не придет. А нам с тобой надо как можно быстрее выдвигаться в южном направлении. Новая, наиболее выгодная для нас, а точнее – для тебя, точка перехода определена в оазисе Дайерлем. Знаешь, где это? Сможешь построить наиболее выгодный маршрут?

– Да.

– Судя по всему, теперь вся наша с тобой надежда исключительно на импровизацию. Так что обдумай, как нам лучше и быстрее добраться туда. Это пока единственное, что от нас с тобой требуется, – достигнуть точки, где ты, наконец, осуществишь задуманный переход. Каких-либо других задач у нас на ближайшее время не будет! Поняла?

– Да.

– Выполняй!

Графиня молча кивнула, взяла фонарь, повернулась и ушла. Судя по зашумевшему через минуту крану – умываться.

Я растолкал Васю, который категорически не реагировал и на плеск воды в раковине.

– А? – вскинулся Жупишкин, с трудом понимая, где он находиться. Кажется, спал он действительно очень крепко.

– Вставай, орел, – изрек я. – Нас, без сомнения, ждут приключения. Похоже, наши невеселые дела сильно усложняются. Увы, но жизнь складывается так, что нам еще придется побегать вместе.

– А чего это «увы»? – удивился Вася, которого, видимо, обрадовало мое сообщение. – Вместе завсегда веселей!

Это была фраза типичного вояки, предпочитающего, чтобы кто-то думал и решал все за него.

– Ага, особенно если предстоит тонуть или дерьмо есть, – сказал я на это. – Наперегонки…

– Что, все так плохо? – сказу испугался Жупишкин.

– Не то слово. Вот что, герр Василь. Пока наша графиня умывается и одевается, займи позицию у входной двери и наблюдай за улицей. А то мало ли.

Вместе с Васей мы вышли в заставленный покрытой пыльными чехлами мебелью холл дома и остановились на полпути к входной двери, слушая, как льется вода в умывальне. При свете дом изнутри выглядел как-то особенно покинуто. За грязными оконными стеклами (их не мыли столь давно, что невольно создавался эффект практически «лондонского тумана») стало почти светло, но солнце еще не взошло. Утренний сумрак быстро светлел, обнажая вчерашние следы наших хождений по пыльному полу, которые выдавали нас с головой. Но на масштабное мытье полов у нас больше не было времени.

Вода в раковине перестала литься. И почти без паузы к нам вышла графиня Ката. Умытая, причесанная, но без грима. Одета она была более чем скудно – полоска черных кружевных трусишек под выпуклым животом (при этом никакого намека на лифчик), поверх которой графиня натянула прозрачную то ли рубашку, то ли халатик длиной до середины бедра, из тех же черных кружев. На ногах Каты были остроносые черные туфли без каблуков с эстетскими бантиками на носках. При этом в опущенной вниз правой руке графиня держала нечто, больше всего похожее на обрезок не особо толстой водопроводной трубы, ради нелепой прихоти снабженный пистолетной рукояткой и нелепо большой спусковой скобой. Не без некоторого напряжения ума я вспомнил, что это был «велрод», один из первых серийно выпускавшихся бесшумных пистолетов. Английский, оружие сраных Джеймсов Бондов, под патрон «браунинга» 7,65 мм, обойма на пять зарядов. Однако стоило признать, что дорогая Ката действительно неплохо подготовилась к разного рода неожиданностям. Интересно только, как она это оружие приперла из Словакии через границу Дриттенрайха? У нее было разрешение на пистолет с глушителем или гитлеровская таможня просто не обратила на это внимания и «дала добро»? Но я что-то не смог припомнить, чтобы в момент нашего проезда через немецкий погранпункт там были хоть какие-то вопросы к графине и ее сильно обыскивали. Раз такое дело, может, у нее в чемоданах запрятан пулемет или несколько кило тротила? Хотя, скорее всего, она вооружилась либо уже на территории рейха, в момент, когда мы меняли машину, или позже, с помощью нашего друга Руди. Не доверяет или просто делает это «на всякий случай»? И зачем ей именно сейчас понадобился бесшумный пистолет – меня она, что ли, валить собралась? Из соображений экономии, все хорошенько просчитав и обдумав? Похоже, Васе пришла в голову точно та же простая мысль. Во всяком случае, на его лице при виде вооруженной графини возникла оторопь, переходящая в ужас.

– По-моему, Рудольф действительно не приедет, – спокойно сказала Ката по-русски, подойдя ко мне и по-прежнему держа свою хитрую волыну стволом вниз.

– Как узнали? И зачем вам оружие?

– Анализ и предположение. И самое главное – метрах в трехстах от этого дома уже довольно давно стоит легковая машина, и в ней двое людей с оружием. А сейчас они оба уже вышли из автомобиля и медленно идут сюда. И как это вы, два здоровенных идиота, умудрились не заметить их приезда?

Похоже, про идиотов она загнула для конспирации, поскольку при посторонних я только что велел ей общаться в прежней манере. Однако следовало признать – ну и чутье у нее! Любой радар позавидует. И здесь впору было ругать себя самыми последними словами. Ведь слыша накануне шум автомобилей, я, дурак, подумал, что все они проезжают мимо, и не обращал на это особого внимания. А оказывается, одна из машин просто остановилась неподалеку, заглушив двигатель и погасив фары. Хотя, с другой стороны, в тот момент, пока я беседовал с Блондинкой, мне по-любому ничего не было слышно. Вот она, дорогая цена невнимательности, переходящей в сплошное раздолбайство.

– Отоприте дверь и спрячьтесь, – сказала графиня мне не терпящим возражений тоном и добавила: – Оба!

– Что еще? – уточнил я, понимая, что сейчас лучше довериться ей.

– Вы, геноссе Зур-Башлык, – уточнила она, обращаясь непосредственно ко мне: – Держите свой пистолет наготове, но стрелять будете лишь строго по моей команде! Я попробую разобраться с ними сама.

– Действуй! – сказал я, хотя никакого дополнительного приказа ей, похоже и не требовалось. Одновременно я отметил, что она быстро начала именовать меня «Зур-Башлыком» (при этих словах Вася посмотрел на нас предельно непонимающе, но ничего не сказал, а вот «тыкать» ей, похоже, не позволяла «заводская прошивка». В общем, предоставив возможность действовать этому «носителю оружия», я метнулся к двери и, стараясь не шуметь, открыл замок. Потом достал из кармана «люгер»? и мы с Васей шарахнулись в разные стороны от входной двери за пыльные мебеля. Повторять нам точно было не надо.

В момент, когда снаружи на пороге замаячили два темных силуэта, графиня расстегнула ночнушку и осталась стоять напротив входа. Я невольно обратил внимание на отсутствие у Каты отвисше-распухших грудей, вроде бы обычных для женщин в ее состоянии. Хотя, она же не вполне женщина, и клоны вроде нее, по прихоти своих «проектировщиков», точно не были предназначены для выкармливания младенцев грудью. В общем, картинка получилась, мягко говоря, своеобразная и неожиданная – женщина в одних туфлях и кружевных трусишках стоит, широко расставив ноги и выставив напоказ похожий то ли на дыню, то ли на арбуз живот. При этом в вытянутых на уровне груди руках она держала готовый к стрельбе «велрод». Прямо какая-то сцена из очень специфической порнухи, ей-богу…

Незваные гости тихонько подергали дверь со своей стороны, и она открылась. В серый мрак холла, изо всех сил стараясь не шуметь, проникли двое смуглых мужиков в почти одинаковых светло-серых плащах и белых сорочках с галстуками. На голове у одного была темная шляпа, у другого – вполне типичный для Германии тех лет серый егерский кепарь с надвинутым на самые брови козырьком. В правой руке у первого был револьвер (что-то, похожее на «смит-вессон») с навинченной на конец ствола трубкой глушителя, у второго – большой автоматический пистолет (по-моему, какой-то «браунинг»). Я прицелился в них, понимая, что свалить этих двоих быстро и чисто у меня навряд ли получится. Однако, едва войдя, они узрели перед собой графиню и буквально замерли на месте. Немая сцена продлилась несколько секунд. Мне показалось, что и ранние визитеры, и сама Ката, и мы с Жупишкиным в этот момент начисто перестали дышать. Вооруженная графиня практически в неглиже – явно не то, что они рассчитывали встретить на этом пороге. К тому же Ката соображала явно быстрее их. Последовало два быстрых глухих хлопка выстрелов, плавно перешедших в значительно более громкий звук от падения на пол двух тел. Оба посетителя лежали на пыльном полу без малейших признаков жизни – за считаные секунды в их лбах образовалось по лишней дырке для вентиляции. Графиня опустила ствол и вопросительно посмотрела в мою сторону.

– Может, все же не стоило? – спросил я несколько укоризенно. – А допросить?

– Не имело смысла! – отчеканила наша крутая Ката, явно знавшая, что делает. – Они оба точно не из гестапо. Обыщите их!

Убрав пистолет в карман, я рванул к убитым и, пока графиня продолжала держать дверь под прицелом, быстренько пошарил в их карманах. И точно, при них были странноватые на вид удостоверения с гербами в древнеримском стиле, в виде трехцветного щита с ликторским топориком и пучком фашины в центре, сверху орел с распростертыми крыльями. Действительно «Republica Sociale Italiana», и оба покойника, судя по документам, были сотрудниками какой-то тамошней «Servizo de Sicurezza», да еще и с приставкой «conterspionaggio». Стало быть, служба безопасности либо контрразведка недобитых чернорубашечников. На обоих удостоверениях стояли размашистые подписи Rodolfo Grazziani, министра обороны этой самой «республики Сало». Ну-ну…

– Ну и кто они такие? – спросил я. – Судя по документам, это итальянские фашисты.

– Этих двоих я никогда раньше не видела, – сказала графиня, подойдя ближе и поднимая с пола (для этого ей пришлось опуститься на корточки) бесшумный револьвер одного из убитых.

– Похоже, это опять пришли по делам того, кого все до сих пор считают моим любовником, – уточнила она.

Из-за потемневшего буфета возник растерянный Жупишкин. Я сунул ему в руки трофейный «браунинг» и уже собрался дать команду на оттаскивание трупов в глубь дома, когда графиня вполголоса произнесла:

– Стоп! Не надо!

– Почему? – не понял я.

– Кажется, сюда едут еще, – пояснила она и добавила несколько командным тоном: – Вы двое! Тела не трогать! Затаиться и без моей команды не стрелять!

Хрен с ней, пусть работает дальше. Мы с Васей охотно подчинились, и я, в очередной раз подивился ее «дальнозоркости». Мотор машины зашумел в отдалении уже когда мы спрятались. Графиня осталась стоять на своем прежнем месте над свежими трупами, держа в каждой руке по стволу. Через пару минут у самого крыльца дома остановилась черная машина, по-моему – «Опель-Капитан». Хлопнули дверки автомобиля, и к нашей входной двери осторожно подошли. Кажется, снова какие-то двое.

День начинался не шибко хорошо – как-то многовато визитов для одного утра.

Ката молча ждала, когда неизвестные войдут, а мы с Васей держали дверь под прицелами, снова спрятавшись за мебелью. Наконец дверь приоткрылась, и в дом вошли двое. Тоже при галстуках. Один помоложе, рослый и слегка небритый, в темном плаще и шляпе. Второй был заметно старше и ниже ростом, с маленькими усиками на довольно противным лице, в кожаном пальто и шляпе, такой же, как у молодого коллеги. Вошедший первым усатый тип держал руки в карманах кожаного пальто, в руке у его напарника был стандартный «вальтер Р38». Я не знаю, что они оба ожидали здесь увидеть, но, запнувшись о два лежавших на полу трупа, они явно растерялись и остановились. Вражеские спецслужбисты вторично наступали на те же грабли… Не дав им ни одной лишней секунды на размышление, графиня выстрелила одновременно из обоих стволов. Кажется, именно это в литературе принято называть «стрельба по-македонски». Вторая двойка неизвестных повалились на пол, словно мешки. Их графиня поразила уже не в лоб, а в область сердца. И сразу же было понятно, что и тот, и другой убиты наповал.

– Обыщите их! – сказала графиня, опуская стволы. Судя по абсолютному спокойствию, она снова точно знала, что этих «гостей» было не более двух и в их машине больше никого нет.

Я проделал повторный мелкий шмон. У второй парочки удачно нарвавшихся на пули «ранних пташек» оказались при себе жетоны и удостоверения сотрудников гестапо. Причем почему-то не местного, а берлинского.

– Ну что, надо валить отсюда, ваше высочество, – сказал я, вставая с коленей после краткого осмотра трупов. – А то, не дай бог, еще кто-нибудь сейчас в гости заглянет – этак у нас никаких боеприпасов не хватит. Какие-нибудь конкретные идеи есть?

Вместо ответа графиня подняла револьвер и выпустила весь оставшийся барабан в тела уже лежащих на полу гестаповцев. Сразу же кисло завоняло горелым порохом.

– А это еще зачем? – заметно удивился я.

– Все равно к этому револьверу больше нет патронов, – пояснила Ката и добавила: – Вложите его в правую руку одному из первой пришедшей пары и оттащите тело чуть дальше от двери. Не бог весть что, но они потеряют какое-то время на выяснение того, кто кого здесь убил и зачем…

«Интересно, откуда она узнала про патроны?» – подумал я, пока Вася оттаскивал убитого, выполняя ее очередную команду, заодно прибрал «вальтеры» убитых гестаповцев. Какое ни есть, а оружие, даже учитывая, что у них было с собой всего по одной запасной обойме.

– Какие наши дальнейшие действия? – спросил я все еще смотревшую на входную дверь графиню. – Какие-нибудь конкретные идеи есть?

– Да, Зур-Башлык. Примерно километрах в сорока восточнее нас, в районе Люббена должен быть небольшой аэродром. На нем размещается планерная школа организации гитлерюгенда, – доложила графиня, с несколько брезгливой гримаской на лице оглядывая нечаянное «поле брани». – Если мои расчеты верны, будем надеяться, что эта школа все еще там и какие-то летательные аппараты на ее аэродроме есть. Это слабый, но все-таки шанс быстро убраться с территории тысячелетнего рейха. Туда мы сейчас и направимся. Грузите вещи в их машину.

– Иди одевайся, – велел я, выслушав эту «боевую задачу». Возражений против этого плана у меня не было, и Ката молча удалилась.

– Слышьте, а что такое «Зур-Башлык»? – спросил Вася, закончив с перемещением трупа итальянского фашиста и подходя ко мне.

– Это то же самое, что «товарищ старший лейтенант», только по-турецки, – пояснил я на бегу, и мы с Жупишкиным рванули на свежий воздух, к «Опель-Капитану» гестаповцев. Гонка с преследованием начиналась.

История 3

Галопом по Европам. Что есть заграничные партизаны и как с ними бороться

Лесной массив в районе

Новы-Сонч-Горлице. Южная Польша.

Территория генерал-губернаторства.

Бывшее Краковское воеводство.

15 августа 1944 г.

Сутки назад, в девятом часу утра, мы выехали из принадлежавшей неизвестно кому полузаброшенной дачи в окрестностях Каффштайна. Мысль Каты использовать принадлежавший убитым гестаповцам «Опель-Капитан» оказалась вполне здравой.

На всем протяжении маршрута нас никто не остановил на предмет проверки документов, хотя полицейские посты на дороге пару раз попадались, да и армейского транспорта нам встретилось предостаточно. «Хвоста» за нами тоже не нарисовалось. Я терялся в догадках. Скорее всего в тот момент гестапо и СД все еще не подняли тревогу в связи с произошедшим. Но я не сомневался, что они ее поднимут, как только будут обнаружены трупы в доме и оставленная неподалеку от него машина этих итальяшек. А ведь они непременно будут обнаружены, как только имперская служба безопасности прочешет Каффштайн и все, что расположено вокруг него. Правда, что все эти цепные псы Гимм-лера или Кальтенбруннера при этом подумают и кого именно ринутся после этого искать – большой вопрос. Оставалось надеяться на пресловутую немецкую основательность и бюрократическую волокиту – пока соберутся прочесывать, пока прочешут, пока выводы сделают, глядишь, двое-трое суток и пройдет, а нам большего и не надо. Правда, вполне реален был и вариант с какой-нибудь сверххитрой комбинацией немецких спецслужб. Допустим, едем мы, едем, в ус не дуем и приезжаем прямо к ним в лапы. Только, по-моему, это уже более чем паранойя – не просто думать, что за тобой все время следят, а постоянно ожидать, что приедешь прямиком в засаду. Однако расположившаяся на заднем сиденье графиня была мила и спокойна, не проявляя ни малейшего волнения. Глядя на нее, я тоже старался не нервничать. Было бы опасно – она бы доложила.

Через пару часов дороги, за время которой я даже успел немного вздремнуть, сидевший за рулем Вася в очередной раз повернул по команде Каты, мы миновали какой-то небольшой населенный пункт и, кажется, наконец приехали куда нужно. Действительно, перед нами открылось нечто, слегка похожее на аэродром. Покрашенный в казенный серый цвет дощатый заборчик, в нем караульная будка того же колера и преграждающий въезд полосатый шлагбаум. За забором просматривалось деревянное двухэтажное здание, к крыше которого прилепилась увенчанная какими-то штырями и антеннами застекленная «веранда» пункта руководства полетами, несколько очень старых на вид ангаров и поросшее невысокой травой поле, видимо, служившее ВПП. На длинном столбе колыхалась полосатая конусовидная матерчатая «колбаса», указывающая направление ветра. Здешний пейзаж и строения очень напоминали мне древнюю хронику 1920-х годов из жизни каких-нибудь вдохновенных авиационных энтузиастов, без разницы, наших или импортных.

– Давай к шлагбауму! – приказала графиня Васе по-русски тоном, не терпящим возражений, и добавила: – Только спокойнее, мальчики!

Я сидел рядом с Жупишкиным и, на всякий случай, достал из кармана «люгер», держа его в руке стволом вниз наготове, между правым коленом и дверью. Васино лицо стало непривычно серьезным.

– Не глушите мотор! – приказала графиня, когда радиатор нашего «Опель-Капитана» почти уперся в шлагбаум, опуская стекло в окне своей дверцы. Из будки выбрался длинный, пожилой, то ли заспанный, то ли просто болезненный сторож в коричневом с красным верхом плоском «партийном» кепи СА и такой же поношенной «штурмотрядовской» шинели. Оружия у него вроде бы не было. Но, прежде чем он успел открыть рот ради какой-нибудь дежурной фразы (для этого он даже слегка нагнулся к водителю), графиня застрелила его в лоб из «велрода» через предусмотрительно открытое окно. У меня сложилось такое чувство, что подобных трупов на нашем пути будет еще много, даже несмотря на запрет Блондинки валить кого попало. Поскольку, как я уже успел понять, моя нынешняя спутница имела привычку на вопрос «кто там» сначала стрелять в дверь, а уж потом что-то отвечать. Прямо-таки непередаваемый стиль Дикого Запада в его худших проявлениях.

– Уберите тело и откройте шлагбаум! – ответила, Ката с какой-то будничной интонацией на том же русском языке. – И спокойнее! Он здесь был один!

Мы выскочили из машины одновременно, не закрывая дверей. Вася оттащил тело охранника за будку. Я поднял шлагбаум. Вася бегом вернулся на свое место и въехал на охраняемую территорию. Я опустил шлагбаум и запрыгнул обратно, успев заметить, что в караульной будке действительно нет ничего, кроме табуретки и полевого телефона на стене. Бросился в глаза разве что висевший рядом с телефоном красочный плакат – два мужика (один из них в форме вермахта) треплются за кружкой пива в кабаке, а их подслушивает третий, с полуприкрытой газетой хитрой физиономией, чернявый и в очечках. На плакате было написано: «Achtung Spione! Vorsicht bei Seshrachen!» Ну, понятно, болтун находка для шпиона. Где-то, только в другой стране, я все это уже видел…

– Направо! – приказала графиня Васе.

Через минуту наш «Опель» притормозил буквально в нескольких метрах от крыльца того самого двухэтажного здания, с нашлепкой командного пункта наверху.

– Работайте! – сказал я графине, и Ката медленно выбралась из машины. В своем не вполне соответствующем эпохе темно-сером трапециевидном платье свободного покроя длиной ниже колен, с застежкой сверху донизу и белым, украшенным снизу завязкой в виде банта отложным воротником и короткими рукавами, она смотрелась более чем импозантно. Особенно, учитывая, что сей наряд дополнялся строгой прической, темными очками на лице и «велродом» в правой руке.

И едва графиня сделала пару шагов к зданию, как из дверей прямо ей навстречу, прямо как тот зверь на ловца, выперся немолодой мужик в давно не чищенных сапогах, расстегнутом синеватом кителе люфтваффе и сдвинутой на затылок фуражке того же воздухоплавательного ведомства. Китель мужика украшали пустые погоны с широким серебристым кантом и серо-голубые (я не сразу вспомнил, что этот приборный цвет в ведомстве Германа Геринга принадлежал резервистам) петлицы с двумя «птичками». Стало быть, унтер-фельдфебель резерва люфтваффе. Какой-нибудь местный «комендант объекта старшина Семибаб»? Каких-либо наград или значков (даже за выслугу лет) на мундире этого типа не имелось (хотя, чего с такого резервиста взять?), зато под кителем унтер-фельдфебеля наличествовало приличное пивное брюхо, обтянутое не вполне свежей нижней рубахой серого цвета, а на шее болтался тусклый металлический жетон «посмертного медальона». И ни тебе ремня, ни кобуры – халтурно службу несет. Видимо, этому чудиле стало интересно, кого это сегодня вдруг пропустили за шлагбаум и дали раскатывать по вверенной ему территории? Любопытство – вещь наказуемая. Думаю, если бы этот унтер не выперся навстречу Кате, прожил бы на несколько минут дольше.

Увидев идущую ему навстречу незнакомую женщину с несомненным оружием (хотя, вообще-то «велрод» как-то не очень похож на обычный пистолет, особенно издали) в руке, он вытаращил глаза, но открыть рот так и не успел. Вместо приветствия хлопнул выстрел из бесшумки, и унтер-фельдфебель без стона рухнул навзничь. На какие-то секунды все замерло. Потом графиня потыкала упавшего острым носком туфельки и, поняв, что контрольный здесь не нужен, прислушалась и тихо вошла в здание. Мы с Васей, обнажив стволы, выскочили из «Опеля», готовые поддержать и прикрыть Кату, но это не потребовалось. Через минуту-другую внутри треснул еще один очень тихий выстрел.

Немного погодя графиня вышла наружу и остановилась перед нами в позе барыни-сударыни-дворянки – выкатив живот и уперев руки в бока.

– Как я и предполагала здесь почти никого, – сказала она. – Там, внутри, был еще один. Спал. Больше здесь точно нет ни одного человека. – И тут же, без паузы, приказала нам: – Затащите тело этого внутрь.

Чем дальше, тем меньше у меня оставалось желание убирать трупы после этой электромолотилки (а сколько их еще будет впереди?), поэтому я многозначительно посмотрел на стоящего рядом Васю, тот понял без команды и относительно легко втащил убитого в здание, ухватил тело за ноги.

Своими покрашенными ядовито-зеленой масляной краской стенами первый этаж гитлерюгендовского аэродромного здания изнутри очень напоминал гибрид школьного актового зала из моего детства с провинциальным автовокзалом тех же времен. Из мебели там было только несколько стоявших вдоль стен дощатых скамеек и десяток дешевых стульев казенного вида, и то и другое – видимо, любимого в Дриттенрайхе коричневого цвета.

В красном углу висел большой, но довольно скверно исполненный (явно массовый продукт кисти какого-то дешевого мазилки, которого подрядило на подобное художество за пайковой маргарин имперское министерство пропаганды) портрет фюрера, пониже которого располагался более мелкий цветной фотопортрет какого-то моложавого государственного деятеля в коричневом. По-моему, это был «молодежный фюрер» Дриттенрайха Бальдур фон Ширах. Кроме портретов вождей унылые стены слегка оживляли довольно однообразные по исполнению цветные плакаты в стиле этих сраных «новых римлян». Я присмотрелся – на одном была белокурая девочка с косичками в коричневой униформе и надпись красным цветом: «Jugend diet dem Fürer. Alle Zehnjahaigen in die HJ». На другом плакате очень похожая девочка размахивала украшенной свастикой кружкой (явно для пожертвований), пониже тянулась надпись: «Jugendherbergen und Heime». На третьем плакате было две довольно квадратные рожи – вихрастый мальчик-гитлерюгендовец и офицер в каске и сером мундире с риттеркройцом под горлом, подпись гласила: «Vom Hitlerjugend zum Offizier der Heeres – Dein Weg!». Ну да, твой путь из гитлерюгенда лежит прямиком в офицеры вермахта, а далее, надо полагать, в могилу или в лагерь для военнопленных. Как говорится – счастливого пути!

Висели там и другие плакаты – например, угловатый коричневый барабанщик на фоне красно-белых знамен со свастикой, с белой надписью на красном фоне внизу: «Wir sind Deutschland Zukunft». Стало быть, такие, как вы, будущее Германии? Ну-ну. Воистину, такого будущего никому не пожелаешь. Хотя, если бы все эти, пока еще недобитые, нацисты могли хоть на секунду представить себе свою родную Германию начала XXI века (с понаехавшими на дармовщинку арабами и африканцами, воинствующей тупостью, запредельной терпимостью к любым извращениям от половых до политических, засильем педиков и безумной гинекологиней в качестве министра обороны) – они точно дружно попрыгали бы с обрыва в какую-нибудь ближайшую реку, предварительно повязав себе на шеи подходящие чугунные гирьки (Одер, Эльба и Рейн при этом точно вышли бы из берегов) или перешлепались бы из своего табельного оружия, сэкономив антигитлеровской коалиции прорву боеприпасов. Хотя, как знать – я-то хорошо помнил, что всей этой «культурной публике» было не впервой «перековываться».

Ну и прочая плакатная мелочь – несколько мальчиков в униформе бегут на фоне тех же знамен со свастикой, подпись: «Ein Ziel, Ein Wille, Ein Sieg. Sportfest der Hitler-Jugend», человек с развевающимся знаменем НСДАП, подписано: «Hitler Jugend Bewegung der Jungen Kriegsfreiwilligen», желтая голова в скульптурном стиле на фоне флага со свастикой, подпись, уже знакомая по одному из предыдущих плакатов: «Hitler-Jugend Deutschlands Zukunf».

– Здесь точно больше никого? – спросил я вошедшую в здание графиню после того, как Вася с моей помощью утыркал тело унтера под скамейку в углу, так чтобы труп не бросался на глаза прямо от входа.

– Точно, – успокоила меня Ката. – Я посмотрела их журнал дежурств. На сегодня у них никаких полетов не было запланировано. Именно поэтому персонала здесь по минимуму и нет никакой вооруженной охраны. Что, в принципе, понятно, охранять тут особо нечего.

– Лучше гляньте – есть ли здесь что-нибудь, способное летать? – распорядился, я и графиня направилась наружу.

Потом я все-таки заглянул на второй этаж здания и убедился, что дорогая графиня сказала чистую правду. Там было несколько довольно пыльных комнат (в основном это были классы для теоретических занятий с учлетами), в числе которых наличествовала и «дежурка» с парой двухярусных, казарменного образца панцирных коек, на одной из которых лежал труп юнца в серо-голубом комбезе без знаков различия – в момент, когда киллерша Ката прострелила ему башку, он даже не проснулся. Возможно, даже умер счастливым. Из оружия мне удалось найти там только потрепанный «люгер», висевший на спинке стула в той же «дежурке», в комплекте с кобурой и поясным ремнем. Видимо, это было личное оружие того самого покойного унтер-фельдфебеля. Прикарманивать этот пистолет я не стал, у нас и так скопилось слишком много стволов – на всякий случай забрал только патроны.

Далее мы с Васей вышли на свежий воздух. Туда, где была трава и стрекот немецких кузнечиков. Как оказалось, у ангаров и в самих ангарах торчало два десятка планеров, в основном самых наипростейших и незнакомых мне типов, одно-двухместных, с открытыми кабинами и стилизованным флагом нацистской партии на килях. Типичные аппараты первоначального обучения, практически в стиле наших дельтапланов, только более классической, жесткой конструкции. Некоторые из них были заботливо зачехлены.

Кроме этой крылатой мелочевки у крайнего ангара стояло два несколько выламывавшихся из моих представлений о типичной планерной школе больших, десятиместных десантных планера DFS 230 (в отличие от остальной здешней техники они были в зелено-голубой, военной окраске и со стандартными опознавательными знаками и номерами люфтваффе) и два маленьких зачехленных биплана. Один из них, без сомнения, был практически «немецкий аналог По-2», Бюккер-131 «Юнгманн». Вот только в этом самолетике чего-то явно не хватало. Его зачехленный брезентом фюзеляж был слишком коротким и, вдобавок лишенным воздушного винта. Судя по всему, с этого «Бюккера» демонтировали двигатель, и ни для каких полетов он теперь точно не годился.

Второй аппарат, с зачехленной кабиной и двигателем, производил куда лучшее впечатление. И в нем тоже было что-то смутно знакомое. Я подошел ближе – тупоносый биплан совершенно не немецкого облика (правда, перекрашен он был по вполне себе люфтваффовскому стандарту – светло-серый цвет, черно-белые кресты, свастика на киле, на фюзеляже черные буквенные коды NB-BO), с закрытой кабиной и массивным деревянным двухлопастным винтом, стоявший на толстеньких колесах неубирающегося шасси. Блин, да это же Глостер «Гладиатор», английский довоенный истребитель-биплан! Помнится, к нацистам действительно попало десятка два-три таких вот машин, взятых ими как трофеи в Бельгии и, как ни странно, у нас, в СССР (стоявшие на краю аэродромов бывшие машины латышских и литовских ВВС, которым у нас к лету 1941-го так и не нашлось применения). Ну а поскольку у гитлеровцев никогда и ничего не пропадало и в дело шло буквально все, это нестандартное и непригодное для военных целей старье в Германии использовалось как раз в основном в качестве буксировщиков планеров. Разумеется, с демонтированным вооружением.

– Ну что, тебе этот аппарат хоть что-нибудь напоминает? – спросил я у подошедшего Васи, кивая на «Гладиатор».

– Кажется, это английский истребитель, – ответил Вася, к моему изумлению, не особо задумываясь. – Названный в честь этих, ну которые в Древнем Риме на арене друг с другом бились на потеху богатеям… Вот же, черт, забыл, как их?!

– Гладиаторы, – подсказал я нечаянно забытое им сложное слово.

– Во-во, «Гладиатор»! – искренне обрадовался Жупишкин.

– Ого?! – искренне удивился я. – Интересно, откуда ты это знаешь?

– Да у нас в училище был альбом, изданный в начале 1940 года, с силуэтами самолетов, которые тогда были на вооружении у белофиннов. А там среди прочих был нарисован и вот такой истребитель.

– Ну и что вы на это скажете? – спросила графиня. Она стояла чуть с стороне от нас, молча разглядывая местный «авиапарк», а потом вразвалочку подошла к нам. Что характерно – приметного бесшумного пистолета при ней уже не было. Убрала до урочного часа или выбросила?

– Если я сейчас все верно оцениваю, – ответил я. – Самолет-то здесь всего один, и, вдобавок, он одноместный. И мы, трое, в него, как легко догадаться, не поместимся ни за что…

– Все верно, геноссе Зур-Башлык, – сказала она все тем же бесстрастным тоном робота. – Изначально я не особо рассчитывала на то, что здесь окажется хоть что-то, пригодное для полетов. Просто географически от места нашей последней ночевки это был самый ближайший и наименее охраняемый аэродром. Ну, или нечто, похожее на аэродром. Так что, будем считать, что нам сегодня крупно повезло. И, раз так, остается единственный приемлемый вариант – мы с вами, Зур-Башлык, грузимся в один из десантных DFS 230, туда же загружаем багаж. А ваш советский друг будет буксировать нас. Принципиальные возражения будут?

– А вы уверены насчет исправности буксировщика? – уточнил Вася.

– Пока что я вижу, что буксировочный трос и положенная в таких случаях предохранительная серьга у единственного здесь самолета установлены. По-моему, им здесь самолет-буксировщик нужен исключительно для тренировочных полетов как раз на довольно тяжелых десантных планерах. Видимо, режим «тотальной войны» предусматривает милитаризацию даже подобных планерных школ. А более мелкие планеры они явно запускали с помощью лебедки – дешево и сердито…

Сказав это, графиня кивнула куда-то вдаль, и я наконец понял, чем на самом деле был стоявший на каких-то подпорках в самом конце здешней травяной взлетно-посадочной полосы кузов какой-то старой малолитражки, лишенный колес, который я уже заметил раньше. Ну да, явная переделка в лебедку. Подцепил трос к планеру, включил лебедку, трос начал сматываться, планер разбежался и оторвался от земли, его пилот отсоединил трос и полетел дальше. Да, была когда-то, в стародавние времена, такая вот метода, которая годилась только для очень легких планеров, на которых летали не особо далеко и высоко.

– А в остальном – ты же, как я понимаю, военный летчик? – сказала графиня Ката Васе. – Вот и проверь техническую исправность самолета и наличие в его баках горючего. По итогам твоего осмотра мы и будем что-то решать. Только делайте все живее, мальчики. Я видела на здешнем КП городской телефон. Пока что он ни разу не звонил, но мало ли что? Да, и загоните «Опель» в ангар. А я осмотрюсь.

Выдав эти указания, Ката опять ушла в здание. Что-то осматривать. Как-то многовато она командовала, в порядке конспирации. Но при Василии все-таки было лучше не строить это счетно-решающее устройство, а следовать ее «ценным указаниям». Чтобы наш спутник не подумал что-нибудь не то…

Я загнал «Опель» в один из ангаров. Как потом выяснилось – очень даже зря. Жупишкин в это же время содрал замасленные чехлы с биплана, влез в кабину «Гладиатора» и на какое-то время застрял там, притихнув и, как мне показалось, тупо рассматривая приборную доску.

– Ну что там? – спросил я, подходя к нему. – Ты вообще когда-нибудь в своей жизни планеры буксировал?

– Да. Было дело, доверяли. В аэроклубе, на У-2. Только там все было предельно просто – взлет, подъем на 350–350 метров и сразу после этого отцепка.

– Ну, хоть что-то. Но сегодня оценивай возможность длительной буксировки. Вспоминай про рекорды довоенных планеристов…

Вася после этих моих слов мучительно задумался.

– А по самому самолету что скажешь? – задал я главный для нас на текущий момент вопрос.

– Да вроде он заправлен, – ответил Василий. – Судя по бензомеру, залит полный бак. Только тут все проградуировано в каких-то непонятных единицах.

– Наверное, в галлонах, – предположил я. – Это же инглишмены, у них все и всегда не по-людски. И руль на машинах не с той стороны, и денежные расчеты в разных там гинеях и соверенах…

– Тогда понятно. В общем, если этот аппарат нормально заведется, проблем не вижу. Ну а оборудование для буксировки, как уже отметила эта наша тетя, действительно наличествует и вполне исправно. Во, гляди, опять к нам идет…

И действительно, в нашу сторону неторопливо направлялась графиня. В ее руках был расстегнутый коричневый планшет из кожзаменителя, похоже, найденный в здании. Как я успел заметить, в планшете лежала довольно крупномасштабная свернутая карта.

На всякий случай Вася вылез из кабины и встал рядом со мной.

– Ну и какой план, вашество? – спросил я подошедшую графиню.

Положив планшет на нижнюю плоскость «Гладиатора», Ката ощупала рукой поверхность крыла и наконец присела рядом, расстелив перед нами карту.

– Значит, так, – сказала она задумчиво, когда мы подошли ближе, и ее наманикюренный ноготь начал чертить по карте прямые. – Линия Восточного фронта в Польше сейчас проходит вот здесь, в основном по восточном берегу Вислы. Плюс у русских образовалась пара плацдармов на ее западном берегу, у Сандомира и Магнушева. Районы, лежащие севернее, ближе к Восточной Пруссии, нас с вами не интересуют – далеко, да и не надо нам туда. То есть по прямой до фронта получается километров 400–450. Но нам с вами, геноссе Зур-Башлык, нужно попасть не через линию фронта, а на юго-восток…

– Самолет исправен? Горючего хватит? – тут же поинтересовалась графиня у Васи. Он как-то замялся, вновь услышав столь деловой и где-то даже командирский тон. Так что я ответил за него:

– Насколько я помню, у «Гладиатора» запас топлива на два с небольшим часа, при средней скорости в 320–380 км/ч. Так что, получается, хватит даже с запасом, на маневрирование и прочее.

Спрашивается – что тут такого сложного? Просто сложить два и два…

– Все верно, – согласилась Ката и продолжила, обращаясь, в основном, к Васе: – Всем все ясно? Больше возражений и вопросов нет? Тогда сейчас подцепляем к буксировщику один из планеров DFS 230. Мы с геноссе Зур-Башлыком и багажом грузимся туда. Взлетаем, и сначала, до границы рейха, старайся идти на бреющем, потом, по моей команде, поднимешься на высоту три – три с половиной километра, чтобы у меня потом был какой-то запас по потолку – при планировании с такой высоты можно пролететь километров сто, не меньше. Надеюсь, ты сумеешь ориентироваться по этой карте – когда будем вот здесь, восточнее Кракова и до фронта будет километров 150, отцепишь трос. Сам, как ты и стремился, полетишь через фронт, а мы с Зур-Башлыком, на планере, потянем в южном направлении. Очень надеюсь, что мы сумеем достигнуть территории Словакии, а если повезет, то и Венгрии. Если, конечно, нас по дороге не перехватят и не будут обстреливать…

Однако нельзя сказать, что лично мне все было так уж ясно. Что, блин, свет клином сошелся на этой самой Венгрии? Зачем нам именно туда? Чего мы там не видели – адмирала Хорти, паприку, гуляш, чардаш и оперетты Имре Кальмана? По-моему, куда продуктивнее для нас было бы попытаться срочно добираться до границы Швейцарии с Дриттенрайхом и любым способом попытаться ее перейти. Впрочем, вслух я этого, разумеется, не сказал. Раз графиня считала, что нужно двигаться именно в этом направлении, значит, у нее таки был какой-то план. А может, и пресловутые «домашние заготовки». По крайней мере, очень хотелось в это верить. Как-никак, я знаю только здешнюю историю, да и то далеко не на «отлично», а по части знания георгафии и местных жизненных реалий графиня точно давала мне сто очков вперед. Я решил для себя, что о деталях этого плана я Кату непременно расспрошу, но чуть позже, если вообще будет такая необходимость.

Между тем, растолковав нам насчет полета, графиня осторожно встала с крыла «Гладиатора», повернулась к Василию и, глядя на него снизу вверх, добавила:

– Планер поведу я. Старайся без необходимости резко не маневрировать – никто точно не знает, насколько у них здесь изношен буксировочный трос. Имей в виду, что радио у нас нет, так что, будь добр, все время верти башкой и следи за эволюциями планера. Когда я в первый раз энергично покачаю крыльями – переходишь в медленный набор высоты, второй – отцепляешь буксировочный трос. Тебе все ясно?

Выдав все это, Ката положила ладонь себе на живот и перевела дух. По-моему, по части актерства она в этот момент несколько перебрала. Переваривавший сказанное ею Вася вопросительно посмотрел на меня.

– Тебе что-то не нравится? – уточнил я.

– Да нет, но все как-то резко…

– А что? По-моему, тебе ее высочество все верно объяснила. Хочешь не хочешь, но здесь наши дорожки расходятся. У нас с дорогой графиней еще есть дела на оккупированной территории, да такие, в которые тебе лучше вообще не лезть. А ты, если все пойдет нормально, через несколько часов вполне можешь быть уже у своих. Или ты против?

– Да нет. А вы точно справитесь с управлением? – спросил Вася у Каты.

– За меня не беспокойся, – отмахнулась графиня. – Если ты все понял – забирай карту и планшет!

– А вы?

– А я такие вещи обычно запоминаю! – усмехнулась графиня. Да кто бы сомневался!

Жупишкин явно не понял ее, но, при всем при этом, посмотрел уважительно.

– Тогда энергично цепляем планер и взлетаем, пока нас не хватились! Мы и так слишком долго разговариваем! – объявила Ката и удалилась, одергивая платье на выпуклом животе.

Собрать в полет Васю было несложно, все равно что голого подпоясать. Парашют для него нашелся в той же местной «дежурке». Любопытно, что он там был всего один, а раз так, на спасение планеристов здешние начальники явно не рассчитывали – типа, взлетели, дорогие юнге унд фрейлен, а дальше сами выпутывайтесь…

Мы с Васей притащили туго набитую парашютную сумку к самолету и закинули его в чашку пилотского сиденья «Гладиатора», после чего Жупишкин натянул летный шлем с очками, спионеренный «до кучи» на здешнем КП. Потом я отслюнил ему тысячу рейхсмарок из своего обширного лопатника и сунул ему в потертый портфель, в дополнение к «браунингу», «вальтер» с двумя запасными обоймами.

– Если успешно перелетишь линию фронта, – кратко проинструктировал я Василия, пока он убирал этот портфель и как-то закреплял его в кабине, – лучше прыгай с парашютом, а не садись. Так риск убиться значительно меньше. А то на «Гладиаторе» все-таки нанесены кресты и свастики – могут свалить и зенитки, и истребители. Оказавшись на нашей стороне фронта, первым делом избавься от своего поддельного аусвайса – а то проблем не оберешься. А вот если вдруг сядешь у немцев, он тебе может еще пригодиться. Так же, как и рейсмарки. И, ради бога, про нас с графиней вообще нигде не упоминай. Конечно, я не знаю, как именно тебя будут допрашивать по возвращении, может, будут чаем с пряниками поить, а может, наоборот, начнут со всей дури бить по морде или по почкам. Однако ты старайся рассказывать родным особистам все как было, но с некоторыми купюрами. Про плен и то, как ты оттуда сбежал, выкладывай как на духу, предельно откровенно. А вот про Каффштайн и то, что там было, тебе лучше совсем не трепаться. Говори, что, дескать, сбежал из эшелона при бомбежке, потом долго плутал, одежду, оружие и деньги украл, потом набрел на этот аэродром с планерами. Убил караульных, разжился картой и угнал случайно подвернувшийся самолет. Можешь рассказать, как все здесь было, только, типа, это ты сам забрался сюда и перестрелял охрану из краденого пистолета, а потом улетел. Но, разумеется, улетел через фронт ты один, а никакого планера и нас с этой дамочкой здесь и в помине не было. Померещились мы тебе. Понял?

– Да.

Честно говоря, я думал, что чего-то понимаю насчет авиации. Но, как оказалось, подцепить планер к буксировщику – не такое уж и простое занятие. Полазив в обеих планерах и явно что-то для себя прикинув и оценив, Ката выбрала аппарат с бортовыми кодами HC-41. Однако его еще надо было вытащить на старт. Не знаю, как с этим вообще справлялся местный персонал при полном отсутствии мехтяги. Хотя, можно предположить, что при наличии на аэродроме двух-трех десятков человек перетаскивать восьмисоткилограммовый DFS-230 (а в снаряженном состоянии, т. е. с грузом или десантом из десяти человек он весил вообще больше двух тонн) туда-сюда, в общем, не должно было быть большой проблемой. У нас не было под рукой никакой дармовой рабочей силы в виде «заменяющих тягач» курсантов, и поэтому пришлось выгонять из ангара «Опель», привязывать к заднему бамперу автомобиля трос, с его помощью выволакивать планер на старт, а потом загонять машину обратно, в ангар. На этом мы потеряли лишних полчаса, но других вариантов в тот момент все равно не было. Чемоданы графиня перетащила в планер сама, еще до начала всей этой возни. Я было подумал, что, возможно, нам стоило тут что-нибудь поджечь или заминировать, но у нас не было ни гранат, ни взрывчатки, а практически все наличное местное топливо, как оказалось, было залито в баки «Гладиатора». Да и наша графиня никаких идей на сей счет не высказывала.

Дальше дело пошло быстрее. Убрав колодки из-под самолетных колес, Вася влез в кабину буксировщика, натянул на себя подвесную систему парашюта и пристегнулся к сиденью. Потом без особых проблем запустил мотор. «Гладиатор» затарахтел, а потом мощно загудел, его пропеллер превратился в мутный диск. Самолет стронулся с места и вырулил на старт. Ожидавшая там графиня подцепила к планеру буксировочный трос. Потом она надела летнее светло-коричневое пальто и легкий шарфик на горло (понимала, что на высоте довольно холодно) и полезла в кабину планера. Было видно, как Ката возится там, пристраивая круглую задницу в узкой чашке пилотского сиденья, явно стремясь не помять пальтишко. О том прискорбном факте, что у нас с ней не было парашютов, думать мне как-то не хотелось…

– Будете командовать! – крикнула мне Ката. – Скажите ему, что как только вы махнете рукой – стартуем!

Я побежал к гнавшему во все стороны пыль и мелкие частицы травы, тарахтящему на холостых оборотах «Гладиатору».

Жупишкин широко улыбнулся мне из пилотской кабины.

– Взлетаешь, когда я махну рукой! Следи за мной! Удачи тебе, Василий!

Он еще раз улыбнулся и опустил очки-консервы на глаза, сразу став похожим на филина и обретя плакатные черты типичного покорителя пятого океана начала ХХ века. Закрывать сдвижную часть фонаря кабины он не торопился.

– Быстрее! – крикнула мне графиня, сквозь шум мотора. – Не до сантиментов!

Я подбежал к планеру и открыл узкую боковую дверь.

– Готовы? – уточнила Ката сквозь плоское стекло кабины DFS 230.

– Да!

– Тогда машите ему! Взлетаем!

Я послушно махнул рукой и запрыгнул в медленно покатившийся по траве планер. Закрыл за собой дверь и огляделся. Вроде принято считать, что планер – это «тоже такой летательный аппарат». Может, оно и так, но вот в десантном исполнении он, как правило, сугубо одноразовый. В данном случае – угловатый каркас фюзеляжа из металлических трубок и полос, покрытый полотном и фанерой. Впереди – занимаемое сейчас графиней сиденье пилота с ручкой управления, педалями и щитком с несколькими архипримитивными приборами, за ним, посередине, на две трети длины фюзеляжа – широкая скамья, разделенная на десяток секций трубчатыми спинками, очень похожими на кроватные. Короче говоря, практически столь часто встречающийся там и сям «стиль каменного века». Хотя, с другой стороны, «зеленые дьяволы» генерала Курта Штудента именно с таких вот рыдванов высаживались у Эбен-Эмаэля, в Голландии и на Крите. И, что характерно, особо не жаловались. Впрочем, выбора у них все равно не было. А с другой стороны – летали же люди в Первую мировую на всех этих, выглядевших еще более несерьезно, «Ньюпорах», «Альбатросах», «Спадах» и прочих «Фарманах» и «Сопвичах». И ведь не просто летали, а еще и умудрялись воевать, сбивая неприятельские аэропланы десятками…

Я упал на предназначенную для десанта скамью и начал потихоньку осматриваться, благо кроме пилотской кабины в обеих бортах имелось по несколько прямоугольных иллюминаторов, а в потолке фюзеляжа за крылом – еще и люк. Помнится, туда гитлеровские парашютисты могли выставить, в целях самообороны, ручной пулемет MG34 или MG13. Но здешний люк никаких шкворневых приспособлений для оружия не имел. Оно и понятно – на фига нужен пулемет соплякам-гитлерюгендовцам?

Уже в момент, когда я закрывал дверь, наш DFS 230 начал ускорять свое движение – биплан Жупишкина дал полный газ и начал разбегаться, потянув нас за собой на вытянувшемся как струна тросе. Шурша колесами по аэродромной траве, угловатый планер разгонялся все сильнее. Я видел, как «Гладиатор» оторвался от земли и пошел вверх, а потом и у меня возникло стойкое ощущение пустоты под ногами. Одновременно я ощутил сильный толчок – от планера отделились колеса взлетной тележки шасси. Характерная конструктивная особенность DFS 230, который взлетал с колес, а садился на лыжу, как подобному одноразовому изделию и положено. Стало быть, легкой дороги назад у нас теперь не было. Оставалось радоваться тому, что мы, кажется, тьфу-тьфу, взлетели…

Интересно, что потом, в своем времени, я не нашел в доступных документах и мемуарной литературе вообще никаких документов о планерной школе, с взлетного поля которой мы тогда стартовали. Единственным встретившимся упоминанием была информация о том, что в 1960—1970-е гг., во времена расцвета ГДР, где-то там был полевой аэродром, на котором сезонно базировались самолеты восточногерманской сельскохозяйственной авиации – и ничего более…

Как и было оговорено на «предполетном инструктаже», Вася потянул на крейсерской скорости в юго-восточном направлении, поначалу держась практически на бреющем. Менее чем в сотне метров под нами мелькали деревья, дома и сараи под черепичными крышами и дороги с едущими по ним машинами. В таком режиме планер изрядно мотало и в горизонтальной и в вертикальной плоскостях, но Ката как-то умудрялась удерживать его от резких эволюций, одновременно стараясь не слишком натягивать буксир. Этаким вот макаром Жупишкин тащил по небу наш «планерный поезд» не меньше сорока минут. Потом графиня, видимо, сверившись с какими-то наземными ориентирами, покачала крыльями, и «Гладиатор» послушно и медленно потянул нас вверх, на заранее условленную трехкилометровую высоту.

Лично у меня во время этого процесса возник целый букет неприятных, хотя и не смертельных, ощущений, что неудивительно, планер наиболее подвержен разным «воздушным ямам» и прочим подобным «прелестям», да и холодновато было на высоте – внутри обклеенного тряпкой фюзеляжа гуляли сквозняки. Поначалу я подумал: интересно, а что же графиня в ее состоянии? Но потом я вспомнил, что она все-таки не совсем человек и, при том, что, к примеру, сознание в нее могли «загрузить» с помощью хирургического оборудования или просто какого-нибудь кабеля (лично меня подобные предположения несколько пугали), мерить ее привычным нам аршином не стоило. Подозреваю, что, возможно, она выдержала бы и полет в стратосфере без кислородного оборудования и скафандра. В общем, я заставил себя про это не думать, но тогда в голову, прямо-таки автоматически, полезли еще более тревожные мысли: обнаружили нас все-таки или нет? По идее, радаров в здешней Германии уже хватало и, думаю, наш полет с самого начала не был секретом для гитлеровской ПВО. Другой вопрос, что мы ну никак не напоминали союзный бомбардировщик или разведчик. Опознавательные знаки и на самолете, и на планере были немецкие, да и место взлета не должно было давать особого повода для беспокойства. До поры до времени наша «воздушная эпопея» должна была выглядеть как простой, несанкционированный вылет. А учитывая несовершенство тогдашней связи, дознаться до причины этого самого «несанционированного вылета» фрицы должны были далеко не сразу.

Я посмотрел в бортовые иллюминаторы – на высоте вокруг нас появились жиденькие облака, и видимость вниз несколько ухудшилась. Хотя к концу второго часа нашего полета пейзаж внизу и впереди стал заметно меняться. На горизонте замаячили отроги Карпатских гор, характерная для Дриттенрайха очень плотная городская застройка сменилась небольшими поселениями, дорог стало явно меньше, появились и поля, разделенные на относительно небольшие по нашим, российским меркам, участки-наделы. Да и лес внизу стал мелькать все более густой. В какой-то момент я даже не заметил, как задремал, видимо, из-за монотонности полета и недостатка кислорода на высоте…

– И-и-е-е-а-а! Геноссе Зур-Башлык! Опасность! – неожиданно вывел меня из дремотного ступора истошный вопль Каты. – Очнитесь! Нас атакуют! Кажется, по нам стреляют!!!

Я открыл глаза – графиня орала, обернувшись ко мне, и ее лицо выражало крайнюю степень недовольства и озабоченности. И точно, прямо над нами, с характерным, трещащим звуком, промелькнул какой-то светлый пунктир. Ну явные трассирующие, только непонятно, пушечные или пулеметные? Да и гудение за бортом стало явно сильнее.

Я метнулся в хвост и не нашел ничего лучше, как высунуть голову в верхний, фюзеляжный люк, прямо во встопорщивший мои волосы набегающий поток воздуха. И точно – буквально в нескольких сотнях метров позади и чуть выше нас висел, как приклеенный, остроносый «мессер» с нарисованной на красном коке винта белой спиралевидной «змеей». Вроде вполне обычный Bf-109G с черными крестами, в размыто-сером стандартном камуфляже. Ну да, для меня уже привычным становилось изображать из себя мишень (в данном случае – буксируемую, типа «конус») для чьей-то воздушной стрельбы. Не в первый раз со мной такое случалось, причем, что характерно, снова в женском обществе…

Однако появление у нас на хвосте «мессера» сразу же вызвало в моем мозгу массу закономерных и не очень вопросов. Если истребитель таки появился у нас на хвосте, значит, точно «финита ля комедия» – мы обнаружены. Вопрос – почему он появился так поздно, почему он был один и почему его действия были столь странными? По идее, пилот «Мессершмитта» должен был точно идентифицировать нас, а затем, доложив по радио своему начальству результаты этих наблюдений, попытаться посадить нас. Особенно учитывая тот факт, что перед ним были всего лишь невооруженные планер и морально устаревший биплан. Это же стандартная метода перехватчиков во все времена. Однако он почему-то сразу же открыл огонь, но огонь этот был каким-то неуверенным и неточным (или попасть в болтающийся на веревочке за буксировщиком планер такая уж сложная задача для пилота одного из наиболее совершенных истребителей этой эпохи?). И зачем ему вообще приспичило стрелять, если отсюда до линии фронта было еще ой как далеко? Почему чертов пилот «мессера» делал все именно так, а не иначе? То ли правила обычных перехватчиков не годились для «гитлеровских стервятников» с их уже предельно истрепанными на предпоследнем году войны нервами, то ли пославшие этот истребитель на перехват офицеры точно и заранее знали, кто мы такие, и поэтому приказали уничтожить цель. Но если этот противоречивший всему происходившему до этого (постоянная слежка за нашей дорогой графиней и тщетные попытки арестовать ее) приказ был именно таков – почему он не свалил нас с первого же захода? Тогда очень логично напрашивалось еще одно предположение, о том, что пилот Bf-109 делал это исключительно по собственному усмотрению. И кто мог пилотировать «мессер» в последнем случае – кто-нибудь из некстати упавших нам на хвост «убивцев»? Но если это действительно кто-то из них – значит, он этот «мессер» попросту угнал?! Хотя, какой смысл был строить какие-то версии, раз ответа на эти вопросы у меня все равно не было?

Пока я лихорадочно соображал и идентифицировал преследователя, пилот «Мессершмитта» не теряя времени выпустил в нашу сторону еще пару пулеметных очередей. На сей раз целился он явно в «Гладиатор» Жупишкина, но Василий сумел увернуться, потянув резко влево. При этом несколько пуль, простучав по перкали словно горох, продырявили насквозь левое крыло нашего DFS 230. Затем «сто девятый» проскочил прямо над нами (наша скорость была явно маловата для него), так близко что я увидел его серо-голубое брюхо с каплевидным подвесным баком, желтые концы крыльев и струйки выхлопного дыма от двигателя, а затем вильнул резко вниз и вправо, явно намереваясь затем зайти в очередную атаку. Конечно, хорошо, что на нас свалился всего один вражеский истребитель, но что толку? У него и у одного на нас патронов и снарядов хватит с избытком. И что я в тот момент мог с ним сделать – как в начале Первой мировой, начать из пистолета отстреливаться?

– Что там у нас на хвосте?!? – заорала графиня, перекрикивая стрельбу за бортом.

– «Худой», он же Bf-109G, – ответил я, опустив слегка замерзшую голову обратно в фюзеляж.

– Один? – уточнила Ката.

– Вроде да! – ответил я. И в этот момент по левому крылу нашего планера снова забарабанил свинцовый дождик – быстро же этот геринговский хрен вертанулся. Думаю, если бы мы летели на самолете, а в его крыле были топливные баки или что-нибудь конструктивно важное, нам точно пришел бы кирдык. Но планер с минимальной нагрузкой был просто пустой летающей скорлупой. Однако выдержать такое окаянство совсем без ущерба конструкция аппарата все равно не могла, и от новых попаданий наш планер сильно закачало с крыла на крыло.

Графиня навалилась всем телом на ручку управления, тщетно стремясь выровнять аппарат.

– Да чтоб ему пусто было! – услышал я через секунду ее разочарованный голос. – Что он, черт возьми, делает?!?

И, кажется Жупишкин, трах-тарарах его муттер, понял эти наши странные эволюции по-своему, а именно – как руководство к немедленному действию. Метнувшись на четвереньках к пилотской кабине планера, я увидел из-за плеча Каты, как волочащий за собой отцепленный буксирный трос «Гладиатор» резко переворачивается через крыло и, форсируя обороты мотора, уходит в отрыв вниз, пропадая из поля нашего зрения. Что тут можно было сказать – в добрый путь, паря, если он, конечно, добрый…

Как потом оказалось, через линию фронта мой случайный попутчик все-таки перелетел вполне благополучно. По возвращении мне удалось выяснить кое-какие подробности, доступные в еще открытых для таких, как я, документах и публикациях. В частности, я узнал, что Василий Маркелович Жупишкин, 1921 г. рождения, уроженец г. Кулунды Алтайского края, после этого своего перелета остался жив и, похоже, даже умудрился отскочить от карающего конца НКВД и не попал в какой-нибудь проверочный лагерь или штрафную роту. Во всяком случае, сведений о его аресте я не обнаружил. Разве что в должности его несколько понизили. По крайней мере, с декабря 1944 г. он, в звании старшины, числился техником по вооружению, а затем стрелком-радистом в 142-м гвардейском ШАП 8-й гвардейской штурмовой авиадивизии. В составе этой части он отметился в ходе завершающих боев в Европе, в частности, в Берлинской операции, а потом отправился на Дальний Восток, где с августа 1945 г. числился стрелком-радистом бомбардировщика Ту-2 55-го БАП 7-й бомбардировочной авиадивизии, позднее переименованной в 83-ю смешанную авиадивизию. В составе означенного 55-го БАП наш Вася поучаствовал в скоротечной кампании против Японии, а далее, вплоть до мая 1955-го, служил в Порт-Артуре. Демобилизовался он в том же году, в звании техник-лейтенанта, с должности бортмеханика транспортного Ли-2. Потом его фамилия неожиданно для меня всплыла в 1958 г. в опубликованном в центральной газете «Правда» списке награжденных правительственными наградами участников 2-й советской Антарктической экспедиции. За какие-то специфические подвиги в южных полярных широтах Жупишкина В. М. тогда наградили орденом «Знак Почета», что было не так уж мало, учитывая, что за войну он удостоился всего-то двух медалей – «За победу над Германией» и «За победу над Японией». Однако в 1960-м его судьба выкинула очередной фортель. Видимо, как знак окончательного прощения ему вручили орден Отечественной войны 2-й степени (оказывается, его еще в 1942-м представляли к «Красной Звезде»), а в региональной и ведомственной прессе (тогда Василий продолжал работать в Полярной авиации) в середине 1960-х гг. даже появилось несколько статей и заметок о нем. Мне удалось найти только одну, подписанную неким Э. Шкарубо статейку со стереотипным названием «Герои среди нас» в газете «Советская Сибирь» от 20 апреля 1963 г. Там имелся даже портрет изрядно потолстевшего по сравнению с военными годами Жупишкина с очень уверенной в себе физиономией, облаченного в летную кожаную куртку, на фоне Ил-14. В тексте статьи он расписывался как прямо-таки невероятный герой, сбежавший из гитлеровского плена на угнанном самолете. Автор статьи даже сравнивал Жупишкина с М. Девятаевым, но вот описывая детали этого самого героического угона, журналист все время путался и перескакивал с пятого на десятое. Из текста статьи можно было понять, что Вася угнал самолет чуть ли не прямо с аэродрома, куда его водили на работу из концлагеря, а кроме того, там не было указано ни точной даты перелета (абстрактное «это было летом 1944-го»), ни марки угнанного самолета. Судя по всему, в какой-то момент Вася все-таки где-то проболтался (возможно, по пьяному делу) о своих военных похождениях, но, видимо, все-таки рассказал явно недостаточно для того, чтобы журналисты заинтересовались и попытались раскручивать его далее, в качестве примера для потомков. Это как раз был период, когда побывавшие в немецком плену перестали умалчивать об этом, а побеги из концлагерей и все, что было связано с этим, впервые стали в СССР «модной темой». Именно тогда появилось очень много фильмов и книг про оказавшихся в плену советских героев, хотя, надо признать, что правда об этом в те времена рассказывалась, мягко говоря, далеко не вся. Ну а сведения о завершающем этапе жизни Жупишкина были довольно скудны. Работал в Полярной авиации и Аэрофлоте, закончив трудовую деятельность в должности старшего диспетчера движения в аэропорту Красноярск-Северный. Умер в мае 1986-го.

Ну а тогда, при «уходе по-английски» (т. е. не попрощавшись) отправившего нас в свободный полет Жупишкина стало понятно, что нашего супостата интересовал все-таки вовсе не буксировщик – на сдристнувшего «Гладиатора» пилот «мессера» не отвлекся ни на секунду, и ругающаяся сквозь зубы (по-моему, эти нецензурные обороты были на неаполитанском) Ката потянула планер в сторону, начав снижение.

– И что теперь делать? – спросил я ее.

– Что-что… Все планы в задницу! Тут и без всякой карты понятно, что мы отцепились от буксира слишком рано и теперь не то что до Венгрии, но и до Словакии явно не долетим. Мы сейчас где-то над южной Польшей, территория генерал-губернаторства…

– Кстати, а зачем нам вообще Венгрия?

– Затем, что меня там не должны были забыть и я знаю некоторых нужных людей, у которых давно отработаны вполне надежные каналы ухода за границу, прежде всего в Швейцарию. К венграм нейтралы относятся значительно лучше, чем к гитлеровцам. Например, из Будапешта в Швейцарию летают пассажирские самолеты, а на крайний случай есть еще и международный Красный Крест. Знаю я там одних ловких ребят, внаглую приторговывающих импортным пенициллином и другими лекарствами. Ну а в обратном направлении они иногда перевозят через Австрию в Швейцарию на своем транспорте и со своими документами нелегалов и ценности. Разумеется, не за бесплатно. Так что в Венгрию нам надо в любом случае. На мой взгляд, это сейчас единственный способ уйти к нейтралам тихо и относительно легально. Но для начала нам надо где-то сесть, да так, чтобы не свернуть себе при этом шею…

– А через Балканы не проще? – поинтересовался я.

– Балканы будут запасным вариантом на тот случай, если у нас не будет уже совсем никакого выбора! – уточнила графиня и изо всех сил навалилась на ручку управления.

Внизу мелькал густой лес. О том, что будет в случае, если мы с разгона впечатаемся в верхушки этих самых сосен-елок, думать не хотелось. Вообще это были не самые лучшие места для вынужденных посадок – генерал-губернаторство, вотчина Ганса Франка (которого даже свои при жизни, было дело, неоднократно называли палачом и людоедом) со столицей в Кракау, слева провинция Обершлезиен, справа – округ Галичина. Графиня тянула ручку управления на себя, стараясь до поры до времени удерживать постоянную высоту. Я же продолжал выступать в качестве то ли пассажира, то ли вообще багажа и, наблюдая за ней, позорно прозевал очередную атаку «мессера», от которой мы с трудом увернулись. На сей раз попаданий не было, но это стоило нам некоторой потери высоты.

Я метнулся к верхнему люку и через него наблюдал очередной заход Bf-109. Мне даже показалось, что выпущенные им пули и снаряды полетели мне прямо в физиономию. И, кажется, отчасти я угадал – по планеру хлестануло так, что DFS 230 заскрипел и затрясся, внутри фюзеляжа залетало мелкое крошево из фанерно-перкалевой пыли, а я рухнул на пол, больно ударившись головой об скамью. Выходящий из атаки темный силуэт «Мессершмитта» промелькнул прямо над нами, и я заметил, как вслед за этим наш аппарат начал резкое снижение.

– Что случилось? – крикнул я.

– Кажется, он нам руль высоты задел! – крикнула графиня. – Вверх больше не тянет! Придется садиться прямо сейчас!

Садиться – это, конечно, хорошо, вопрос куда. Мы же, в конце концов, не вертолет. И здесь, далеко впереди за носовым остеклением нашего планера мелькнула то самое относительное спасение – в лесу открылась узкая то ли просека, то ли опушка. Зеленая полоса травы среди темных деревьев, с коробочками нескольких строений в конце.

– Наблюдайте за «Мессершмиттом»! – крикнула мне Ката. – Как зайдет в очередную атаку – кричите! Если он нас сейчас не уконтрапупит – сядем!

Надеясь, что этот бионический автопилот все-таки знает, что делает, я метнулся к верхнему люку и, высунувшись наружу, узрел совершено неожиданную картину, а именно – воздушный бой. Два появившихся неведомо откуда серых тупоносых истребителя, в которых я без труда узнал немецкие Fw-190, атаковали нашего преследователя. И через минуту Bf-109 загорелся и, завалившись на левое крыло, пошел вниз, разматывая позади себя длинный дымный шлейф. Потом, когда широкая полоса копоти достигла земли, в лесу красиво бабахнуло. Выпрыгнул ли пилот «мессера» с парашютом, я так и не понял. Выходит, этот «сто девятый» все-таки был угнан?

Разделавшись с нашим преследователем, «Фокке-Вульфы» подошли почти вплотную к нам – я видел кресты и номера на их фюзеляжах и головы пилотов в темных шлемофонах за плексом кабин. Они сопровождали нас, но огня почему-то не открывали. А мы продолжали неуклонное снижение.

– И что там? – крикнула графиня.

– Вы будете смеяться, ваше высочество, но откуда-то появились два «Фокке-Вульфа-190», которые таки сбили этот надоедливый «мессер».

– И что они теперь делают?

– Сопровождают нас, но почему-то не стреляют!

– Ничего не понимаю, – сказала графиня с заметным удивлением и тут же заорала: – Держитесь!

Вслед за этим планер пошел резко вниз. Я изо всех сил ухватился за одну из скоб на скамье, а наши чемоданы покатились в хвост. По сторонам замелькали сначала верхушки деревьев, а затем и лес во всей красе. Планер начал задевать крыльями траву и кусты, а потом и низ его фюзеляжа зашуршал по высокой траве. Далее резко скрипнуло (кажется, подфюзеляжная лыжа коснулась земли), и аппарат наконец остановился, слегка накренившись на левое крыло. В кабине повис запах сена и специфические лесные цветочно-медовые ароматы. Впереди за зарослями травы просматривались какие-то темные то ли дома, то ли сараи под соломенными крышами. Кажется, все-таки сели и даже умудрились при этом не развалиться, слава дорогой графине!

Пара «Фокке-Вульфов» описала над местом нашей посадки широкий круг, а потом ушла восвояси с набором высоты, не открывая огня. Это было очень странно.

– Ну и что нам теперь ловить? – спросил я у с трудом выбиравшейся с пилотского сиденья Каты. – Пойдем куда глаза глядят, до ближайшей деревни? С вашими чемоданами на горбу?

– По-моему, сейчас этот район должны контролировать польские повстанцы из числа экстремистов, – доложила тоном генштабиста графиня, выбираясь в десантную кабину планера и присаживаясь на скамью рядом со мной. – Главный минус нашего положения в том, что отсюда слишком далеко до любой приличной дороги, а никакого транспорта у них тут, судя по всему, нет.

Интересно, что она в данном случае имела в виду под термином «экстремисты»?

– И вы вот так спокойно про это говорите, ваше высочество?

– А что нам теперь – плакать, что ли? Исходя из этого, сейчас нам с вами целесообразнее всего тихо и мирно сдаться. Постарайтесь наврать им с три короба чего-нибудь поубедительнее. Упирайте на то, что мы антифашисты и прочее в том же духе. Только не вздумайте говорить с ними или при них по-русски, за это они здесь убивают медленно и куда охотнее, чем за немецкую речь…

– И что это вранье нам, по-твоему, даст?

– Если появление тех «Фокке-Вульфов» было просто дурацким совпадением, то местные повстанцы почти наверняка посадят нас под замок и начнут выяснять наши личности. Потом нас, почти наверняка, решат перевезти в какое-нибудь более оживленное место, где есть представители их командования рангом повыше. При подобном переезде или сразу после него у нас точно будут шансы уйти. Конечно, крестьянская телега с лошадью – не бог весть какой транспорт, но иногда это все-таки лучше, чем ничего. Тут главное – раньше времени не делать резких движений. А вот если «Фокке-Вульфы» появились не случайно и их пилоты точно зафиксировали место нашей посадки, сюда за нами очень скоро явятся гитлеровцы в изрядном количестве и начнут прочесывание леса с сопутствующей ликвидацией польских бандгрупп. Тут можно будет попробовать уйти или в общей суматохе, или если попадем к ним в руки. Тогда точно получится выбраться, особенно если поблизости будет какой-нибудь транспорт… Все, – вдруг спохватилась графиня на полуслове. – Доверьтесь мне и помните о том, что я вам сказала! И по-русски больше не говорим, кажется, сюда уже идут!!

– Хорошо, делаем по-твоему! Но не вздумай при них называть меня Зур-Башлыком! – только и успел сказать я. Надеюсь, графиня меня услышала.

И верно, в траве стали слышны мощные шорохи и хрустящий треск. Так обычно бывает, когда несколько человек, торопясь и не особо заботясь о скрытности, ломят напролом через заросли.

Я открыл фанерную боковую дверь фюзеляжа и по длинным вертикальным стеблям и характерным вытянуто-овальным, сочным листьям с пилообразной кромкой понял, что росшая вокруг нас высокая трава – это, несомненно, конопля. Правда, судя по всему, сели мы все-таки не на «плантацию любви» доселе неизвестного истории наркодилера – конопля вокруг была вовсе не привычного наркошам и борцам с ними из нашего времени индийского сорта, а что-то попроще, вроде той, из которой некогда делали ткань, типа льна. Рассказать кому у нас, что это растение когда-то использовалось еще и в текстильной промышленности – ведь точно не поверят.

Помятая конопля вокруг проделанной планером при посадке «просеке» заколыхалась, и из ее зарослей наконец появились несколько человек с оружием. Первыми показались трое угрюмых, небритых парней явно деревенского вида, в грубых ботинках (пардон, один все-таки был в смазных сапогах) и бюргерских кепи, похожих на германские. Двое из них щеголяли в подпоясанных ремнями с патронными подсумками темных лапсердаках, а один в старой брезентовой куртке. В руках у всех троих были то ли карабины, то винтовки «маузер» (я не понял – трофейные, германские или довоенные, радомские, местного производства?). За ними из зарослей конопли, отряхиваясь от зелени и громко чихнув, вылезла блондинистая деваха в натянутой на уши черной беретке, из-под которой виднелась довольно длинная коса. На девке было белое (от частых стирок и долгой носки ткань выглядела светло-серой), в синий горошек платье с длинным рукавом, подпоясанное кожаным ремнем, а на ногах – явно великоватые сапоги (тощие ноги девицы болтались в их широких голенищах, словно швабры в ведрах). Через ее левое плечо была перекинута лямка брезентовой сумки с криво нашитым красным крестом, а на правом боку болталась коричневая пистолетная кобура непонятного происхождения. Как любезно с их стороны – прислать к месту посадки санитара, видимо, они решили, что экипаж и пассажиры планера переломали при посадке руки-ноги. А вот фигушки вам!

И, наконец, передо мной, медленно, словно наркотические глюки, возникли и два несомненных сверхмелких начальника – это были парни чуть постарше пейзан из первой троицы, неистребимого пижонскогородского облика. Этакие стиляги с танцплощадки в предельно нетипичной для себя ситуации. Оба в германских камуфлированных портках и немецких же армейских ботинках. Один из них, брюнет, чуть потолще и пониже ростом, нацепил поверх гражданской рубахи в полосочку еще и немецкую летнюю, камуфлированную штормовку, а на затылке имел вермахтовскую серую пилотку со споротыми немецкими эмблемами. Второй, без головного убора, с подбритыми висками и зачесанными назад давно не мытыми длинными волосами, был облачен в выцветший серо-зеленый мундирчик непонятного образца (по-моему, это было что-то польское, но явно не армейское), на клиновидных погонах которого присутствовали нашитые явно в кустарных условиях широкие белые канты и по одной белой нашивке в виде угла. Если я ничего не путал насчет регалий довоенного Войска польского, этот гопник был сержантом, а две белые планки нашивок на пилотке его спутника могли означать капральское звание. Вооружена эта парочка была короткими английскими автоматами «стен». При этом у темноволосого «капрала», кажется, был «стен» местного, подпольного производства, с магазином снизу, а не как положено – сбоку.

Вид у набежавших вооруженных личностей был весьма удивленный, что мне, в общем, понятно – сидишь ты себе в глухом лесу, скучаешь, ковыряешь в носу и попу чешешь, а тут тебе прямо на голову вдруг падает, да еще и с таким эффектным «фейерверком», немецкий десантный планер. Это же прямо событие! Ура, движуха!

Одного беглого взгляда на всю эту «группу панов и паненок» было достаточно, чтобы понять, что при наличии на рукавах у большинства из них бело-красных повязок, латунные орлы на их головных уборах, включая кокарду на берете санитарки, были сплошь довоенные, увенчанные короной. Стало быть, однозначно Армия крайова.

Действительно «экстремисты»; лучше, чем их только что определила графиня, пожалуй, и не скажешь. Просто обожаю этих ребятишек – у нас с ними во все времена то дружба и партнерство с лобызаниями взасос, то смертная вражда, жопа об жопу – кто дальше отскочит. Почти как с немцами. Только если с немцами мы всегда пластаемся вполне по-взрослому, относящиеся к несколько иной весовой категории пшеки обычно кажут нам фиги издали да норовят плюнуть нам в щи, но так, чтобы никто не заметил, да и вообще гадят мелко и иногда даже комично. Исключениями в этом плане были разве что очень далекие, замшелые времена Лжедмитрия и Мнишеков, кажется, единственный случай (о котором им все время ненавязчиво напоминают), когда поляки реально брали Москву и сажали на тамошний трон своих марионеток – подозреваю, что именно с этого наша с ними взаимная нелюбовь и началась…

И вот сейчас передо мной стояли явные национально озабоченные (причем перманентно) утырки в состоянии аффекта и, к тому же, в период очередного осеннего обострения.

Ведь как раз в этом самом, воспетом когда-то В. Богомоловым, августе 1944-го у них тут случился особо сильный выплеск их ушибленной шляхетской гордости. Сидевшие в Лондоне корыстные ничтожества из пресловутого «польского правительства в изгнании», премьер Миколайчик и генерал Андерс, не смогли придумать ничего лучшего, кроме как, видя успешно развивающееся наступление Красной армии, взять да и замутить восстания в Варшаве и еще паре периферийных польских городов. Тот факт, что карта будущей Восточной Европы уже была предварительно размечена Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем еще на прошлогодней Тегеранской конференции и места на этой карте типам вроде них на ней не было совсем, жившим, похоже, в какой-то параллельной реальности польским эмигрантским правительством игнорировался начисто. Поэтому они весьма «мудро» рассудили так – пусть наши мальчики и девочки за два-три дня захватят Варшаву, а потом туда быстренько явится по воздуху из Англии, словно через дырку в заборе, наше правительство, и будем мы, по своей вечной привычке, надувать щеки, качать права и выносить мозги русским и англо-американцам. Восстание в Варшаве началось 1 августа 1944 года, именно в тот момент, когда наступательные возможности Красной армии были исчерпаны и операция «Багратион» фактически закончилась – советские войска остановились, выйдя на восточный берег Вислы и сумев захватить два плацдарма на ее западном берегу. В Варшаве все ограничилось взятием с ходу расположенных на восточном берегу предместий. Ну а восставшие не смогли захватить ни мостов через Вислу, ни аэродромов (соответственно, их «гениальное» правительство так и осталось рулить восстанием из Лондона) и всем скопом угодили в мышеловку, выхода из которой не было, даже несмотря на любую помощь со стороны. Видимо, из-за несвоевременного варшавского выбрыка сильно возбудились и провинциальные, лесные формирования Армии крайовой, тоже испытывавшие массу радужных и ненужных иллюзий по поводу своей значимости в продолжающейся войне. Пока что восставшие в Варшаве еще держались (и это, видимо вселяло чрезмерный оптимизм в остальных «экстремистов»), но я-то точно знал, что в конце концов немцы их там просто перемелют в щебенку вместе с городом, а очередной подлый трус, «героический» командующий силами восставших, генерал Бур-Коморовский просто сдастся на милость гитлеровцев…

Пока я про все это думал, двое со «стенами» явно увидели меня и направились прямиком к открытой двери планера. Остальные остановились метрах в пяти-шести от планера.

– Stac! Rece do gory! – предельно значительным тоном объявил волосатый с сержантскими лычками и тут же добавил: – Upusc bron! Wisiasc!

Похоже, он ожидал увидеть перед собой десяток вооруженных германских десантников и придумал эти первые фразы явно на бегу. Правда, он, явно впопыхах, предложил поднять руки и бросить оружие почему-то на польском (любые уважающие себя немцы точно не поняли бы этот «язык унтерменшей»), что выглядело даже забавно. Ну а мне бросать было особо нечего, но я подчинился и, послушно подняв руки вверх, выбрался из планера. По команде орла с сержантскими погонами внутрь нашего аппарата немедленно полезли второй автоматчик и один из деревенских панычей. Через минуту они вытолкали наружу растрепанную графиню с маленьким чемоданчиком в руках.

– Prezezsukaz! – приказал их якобы сержант и, закинув ремень своего автомата-огрызка за плечо, начал с большим знанием дела обшаривать мои карманы. Вытащив из моего пиджака бумажник, документы, швейцарский ножик и, наконец, заряженный «люгер» (сразу же заткнутый им за поясной ремень), он предельно мерзенько усмехнулся. При этом мой лопатник тут же был переправлен «сержантом» в нагрудный карман мундира – чувствовалось, что делиться наличностью с подчиненными он сегодня не собирался.

Одновременно двое «экстремистов» обшаривали планер изнутри, похоже, ковыряясь в наших чемоданах. Стоявшая справа от меня, ближе к хвосту планера, графиня сразу же напустила на себя предельно трагический и несчастный вид – упираясь спиной в полотно фюзеляжа, она со страдальческим выражением на лице держалась обеими руками за выпиравший под расстегнутым пальто живот и морщилась, словно от кислого. Белобрысая санитарка и двое ненавязчиво державших нас на мушке селюков смотрели на нее с сочувствием. Однако, уже успев кое-что понять насчет графини, я понимал, что в данный момент убедительно изображавшая, что вот-вот родит, Ката явно оценивала противника и считала возможные варианты дальнейших действий – уж больно выражение глаз у нее было специфическое…

– Kim jestes? – спросил повстанческий сержантишко, раскрывая мой паспорт.

– Lese mir for diese papier und ich sage dir voher du kommst! – объявил я ему вместо ответа. Пшек при этом заметно оживился, хотя смысла слова «вохер» он явно не понял.

– Jestes turecki? – уточнил он, наконец разобрав пару страниц паспорта.

– Ja! Turkisch! Hijandat magurisik halkschin ramasan lar! Big bul bulijagjai! – радостно выдал я на непередаваемом, тарабарском языке. И пусть этот польский пан сломает себе мозг, пытаясь понять, что я сказал!

Стоявшие вокруг нас поляки, услышав эту белиберду, посмотрели на меня более чем удивленно, а графиня изумленно подняла бровь. Ну не любила она, когда при ней столь явно валяют дурака.

Самозваный повстанческий сержант продолжил листать мой паспорт, и удивления на его лице все прибавлялось.

– О-о! – наконец, с явной задержкой, дошло до него то, что надо было спрашивать с самого начала: – Sprechen sie deutsch?

Парень явно не отличался умом и сообразительностью.

– Немного, – ответил я, с некоторым облегчением переходя на язык арийских сверхчеловеков. Действительно, сержантик по-немецки балакал, но не особо хорошо, впрочем, так же, как и я. Хотя тут не о немцах речь – вполне достаточно было и того, что мы с ним понимали друг друга.

– Вы кто такие? – повторил он свой недавний вопрос, уже по-немецки.

– А вы, простите, кто? – ответил я вопросом на вопрос в одесском стиле, прекрасно понимая, что вместо ответа мне вполне может прилететь по мордам. Однако истерить и драться мой собеседник явно не был склонен.

– Сержант Грабовский! – важно представился он, выпрямившись и выпятив грудь. – Отряд Армии крайовой «Klif»!

Насколько я помнил, по-польски это означало «Скала». Ну да, от скромности эти комнатные орелики точно не умрут.

– Замечательно! – объявил я, напуская на себя излишнюю радость. – Мы рады оказаться в расположении союзных формирований сил антигитлеровской коалиции. В остальном, вы, уважаемый пан сержант, уже видели мой паспорт, а вот подробнее на любые темы, включая наши личности, я смогу говорить только с вашим командиром!

В этот момент из планера, отряхиваясь, вылезли брюнет-капрал с напарником, предъявившие начальству найденные в нашем багаже пистолеты. Но, судя по их оттопыренным карманам, они нашли не только это. Сержант снова криво усмехнулся – как мне показалось, результат обыска его вполне удовлетворил.

– Пошли, – охотно согласился этот самый Грабовский после минутных раздумий. Далее он приказал одному из трех деревенских парней, тому, что был в брезентовом дождевике (как оказалось, этого хуторянина еще и звали Амброзием) остаться и охранять планер, а остальные повели нас с графиней в сторону домов. Идти было недалеко, а бежать особо некуда. Так что рук нам не связали. Да, по-моему, графине никто в здравом уме и не стал бы этого делать. Ей и маленький чемоданчик оставили, разумеется, после краткого обыска. И вообще, Ката шла, поддерживаемая под локоток блондинистой санитаркой. Господа националистические повстанцы, кажется, категорически не предполагали, что она может причинить им какой-то вред. Зря они так думали.

Чем ближе мы подходили к здешним постройкам, тем понятнее становилось, что это вполне добротный хутор, что-то вроде изрядно разросшейся сторожки чрезмерно буржуазного лесника. По периметру изгородь из жердей, два явно жилых справных дома и несколько сараев, со стороны одного из которых распространялся характерный запах коровьего навоза. Я не увидел ничего похожего на колодец, из чего следовало, что где-то поблизости от хутора должен был быть родник. От большого дома, у крыльца которого были привязаны две оседланные лошади, в нашу сторону глухо загавкал явно хорошо знавший службу сидевший на цепи крупный черно-серый пес, слегка похожий на немецкую овчарку, но с вислыми ушами.

– Pierdol sie! – гаркнул на пса чернявый капрал, и тот действительно заткнулся, убравшись в свою просторную будку. Однако нас повели к правому, меньшему из двух домов, на лавке возле которого сидел и курил махорку еще один сопляк полувоенного облика с предельно наглым выражением физиономии. Его винтовка стояла рядом, прислоненная к стене дома. Если это был часовой, стоило признать, что караульную службу они здесь несли весьма халтурно. Хотя, они же «повстанцы», что с них взять? Вообще, каких-то признаков наличия в округе мощного партизанского отряда, коим, судя по названию, должна была быть эта самая «Скала», нам на глаза как-то не попалось. Кроме наших конвоиров и курящего часового, о каких-то признаках жизни свидетельствовали только два грубых мужских голоса, которые ругательски ругались за коровьим хлевом. Судя по тому, что в перебранке фигурировали «Ksiezycowka» и «Bimber», густо перемежаемые великосветскими выражениями, вроде «Chuj ci w oko», «Skurwie» и далее в том же духе, ругались они из-за самогонки, причем всерьез. Ну да, если повстанцы не воюют с Империей или Первым Орденом, они обычно бухают и медитируют.

При нашем приближении часовой смачно харкнул, целясь явно в ботинки сержанта, но, увы, плевок не долетел до них. Ничего не сказав продолжавшему нахально курить и довольно гаденько улыбающемуся часовому, Грабовский поднялся по ступенькам крыльца и скрылся в доме. Минут через пять повторно скрипнула дверь. Сержант вышел наружу и велел заходить мне. Графине он сказал ждать. Ката со страдальческим видом присела на скамейку у входа, при этом зарабатывавший рак легких часовой удивленно выпучил глаза и отсел в сторону от нее, но цигарку не погасил. Европейская культура из него прямо-таки перла, словно из дырявого мешка. Остальные участники нашей поимки остались стоять там же, у крыльца. То ли ожидая дальнейших приказаний, то ли просто из любопытства, от нечего делать.

Я поднялся на крыльцо и зашел в дверь избы. Дом был явно очень старый, с низкими потолками, но добротно построенный и чистый. Из сеней я попал в освещенное просачивающимся в узкие окошки дневным светом помещение. В дальнем углу просматривалась печь, на стенах – полки с глиняной посудой и соцветия какой-то сушившейся на растянутой веревке травы (что-то смутно знакомое – зверобой или душица), вдоль стен – лавки. Под окошками стоял широкий дощатый стол (по основному предназначению – явно обеденный), за которым важно восседал очень серьезный молодой человек с коротко стриженными рыжими волосами. Облачен он был в хорошо подогнанную польскую офицерскую форму довоенного образца, уставного цвета табачного хаки, даже с портупеей через плечо. На клиновидных погонах его мундира я рассмотрел по белой звезде, дополненной двумя полосками. Ого, целый майор. А вот на ниве безрассудной службы сей деятель явно еще не отличился – наград на его мундире не было ни одной.

На столе перед этим неубедительным воинским начальником лежала полевая фуражка-конфедератка с все тем же довоенным коронным орлом, расстегнутый планшет немецкого образца, серебряный портсигар с каким-то заковыристым то ли гербом, то ли вензелем и несколько чистых листков бумаги. Дополняли настольный «натюрморт» старинная металлическая чернильница казенного литья с императорским австро-венгерским орлом (т. е. после прошлой мировой войны эту чернильницу явно попятили из какого-то присутственного места), примитивная перьевая ручка и жестяная кружка с какой-то темной жидкостью красноватого оттенка – обычно примерно так выглядит отвар из листьев каких-нибудь лесных ягод, который пьют как эрзац-чай, если не имеют чего-то лучшего. Полагаю, что где-нибудь в белорусском или брянском лесу со мной в аналогичной ситуации, кроме командира отряда, непременно беседовали бы еще и комиссар с особистом, но здесь наблюдались признаки то ли организационных недоработок, то ли явного единоначалия.

Я сразу же отметил, что на вид этому офицерику было всего-то лет двадцать пять или чуть больше. Интересно, кем же мог быть этот «пан майор» в уже далеком сентябре 1939-го? Каким-нибудь подхорунжим? Хорошо, если не сержантом – а то у партизан «самовыдвиженцев» всегда хватало. А может, он вообще босяк-самозванец или какой-нибудь ряженый коллега давешнего «как бы сержанта», напяливший офицерский мундир, дабы убедительно изобразить «представителя высшего командования» во время допроса?

Присмотревшись, я заметил, что на ногах у слишком юного для своего чина офицера были хорошо начищенные высокие хромовые сапоги с кавалерийскими шпорами (небось в тридцать девятом прослужил в уланах аж дней пять и до сих пор опомниться не может, а раз так, значит, все-таки не самозванец – какой дурак будет ради единственной беседы так надраивать обувку?), а на столе перед рыжим майором лежали паспорта, мой и графини. Отдельно в развернутом виде лежала бумажка с печатями, в которой я узнал мой документ о сотрудничестве с Имперским Министерством экономики рейха, подписанный группенфюрером СС Отто Олендорфом. По идее, при желании, за одну эту бумаженцию данный «уездный предводитель команчей» мог скомандовать отвести меня к ближайшей стенке, как нацистского прихвостня. Майор мрачно молчал, явно напуская на свою персону дополнительную важность. Похоже, я раздражал его одним своим внешним видом – помятым при перелете, но все равно дорогим костюмом и наличием галстука. В свою очередь, я подумал, что теперь, в целях сохранения секретности, идеальным вариантом для нас с графиней несомненно была бы геройская гибель этого самого отряда «Скала» в полном составе. Однако я не представлял, кто мог бы проделать подобное – иди попробуй, перестреляй несколько десятков (а может, и больше) вооруженных бандюков, да еще и в лесу…

– С кем имею честь беседовать? – начал я с места в карьер, решив, что, пожалуй, стоило взять быка за рога, пока этот местный юный лесной атаман действительно не приказал повесить меня на ближайшем суку или расстрелять. Заговорил я по-немецки. Конечно, памятуя мой недавний опыт, можно было бы попробовать обратиться к нему по-французски, но что-то не было уверенности, что в этом случае майор меня поймет. Он все-таки был не из тех панов офицеров, генералов и мршалков, которые накануне разгромного сентября 1939-го прямо-таки не вылезали из Парижа, мотаясь туда за разного рода гарантиями безопасности и военной помощью.

– Майор «Miedwiedz» Велислав Задрочиньский, командир отряда Армии крайовой «Klif»! – как бы нехотя представился майор. Н-да, у этого типчика, похоже, имела место мания величия в особо тяжелой форме. Ничего себе, подпольную кликуху придумал – «медведь». Себя-то он в зеркале давно видел? Ведь тут даже не медвежонок, скорее помесь хорька с енотом…

– А кто вы такие? – спросил майор Задрочиньский.

– Разрешите преставиться, Йыгыт Йылдырым, турецкий подданный, – выдал я и слегка поклонился. Потом все-таки не удержался и добавил:

– Мыкынта быркшьтэ мине жырдым ясын малы!

– Чего-чего? – не понял майор. Вид от услышанного у него стал несколько обалделый.

– Я сказал, что очень рад нашему знакомству, – ответил я как можно вежливее. – Естественно, по-турецки. А вообще, зачем спрашивать об именах, если наши документы и так у вас перед глазами лежат?!?

– И чем мы обязаны вашему столь эффектному появлению здесь, господин Ыйд… Йдылрды… – ожидаемо запнулся на моем заковыристом имечке Задрочиньский. – Да еще и на вражеском десантном планере? Что вообще могло понадобиться сотрудничающему с оккупантами турецкому торговому представителю и венгерской графине в нашей глуши?

– Я не вполне представляю степень ваших полномочий, пан майор, но извольте. Конечно, я не имею права рассказывать вам все и называть свое настоящее имя, но на самом деле я – эмиссар штаба Народно-освободительной армии Югославии маршала Тито. А со мной, как вы верно заметили, графиня Ката Дешеффи, которая в последнее время серьезно помогала мне.

– Помогала в чем? – уточнил майор. После того, как я выдал последнюю фразу, на его челе отразилась целая гамма эмоций. Похоже, он начал понимать, что на его рыжую голову рухнуло нечто такое, с чем он в своей недлинной жизни еще не сталкивался. Хотя, веселее от услышанного он точно не стал.

– Я прибыл в Германию по поддельным документам, а графиня – именно та, за кого она себя выдает. А помогала она мне в качестве секретаря и переводчицы с венгерского. На территории Третьего рейха мы вели секретные переговоры с группой немецких и венгерских военных.

– Какие переговоры? – заметно озадачился майор Задрочиньский. – О чем?

Голос его разом стал слегка удивленным и одновременно заинтересованным.

– Переговоры с военными из числа тех, которые были причастны к недавнему покушению на Гитлера и избежали ареста и казни. Речь о шла в основном о том, чтобы найти способ заставить или убедить командование частей вермахта на территории Венгрии не препятствовать усилиям адмирала Хорти, который собирается вывести свою страну из войны путем заключения сепаратного мира с союзниками.

Вот тут я нисколько не врал. Регент и сухопутный адмирал Хорти тогда действительно очень хотел досрочно свинтить из лагеря стран «Оси», и какие-то тайные переговоры с эмиссарам союзников, включая и представителей штаба Тито, в том числе с участием адмиральского сына Миклоша-младшего, действительно шли. Конечно, в конечном итоге, ничего путного из этого не вышло (уставший от постоянных предательств своих приспешников Гитлер быстро пресек эти поползновения в зародыше, оккупировав Венгрию и, на всякий случай, сменив вечно сомневающегося Хорти на явного нациста Салаши), но тем не менее, история-то вполне реальная. И какие-то слухи о подобном могли запросто доходить и до рядовых поляков, и до верхушки Армии крайовы. По крайней мере, для присутствующего здесь самозваного майора это точно был повод не ставить нас к стенке сей же момент, а попробовать проверить эту историю.

– Тогда как вы здесь оказались? И почему именно таким странным способом? – повторил Задрочиньский с прежним, озабоченным выражением лица.

– Нас кто-то предал. На виллу, где шли переговоры, внезапно нагрянули люди из СД. Часть участников, в том числе и мы, успели бежать. Но за нами гнались по пятам. Пули свистели над головой! Мы смогли угнать этот планер на ближайшем аэродроме. Пытались или уйти через фронт, или достигнуть занятых партизанами районов в Словакии. Но по пути нас перехватили истребители. Пришлось садиться на вынужденную. Остальное вы должны были сами видеть.

– То есть вы хотите сказать, что сейчас направлялись через фронт, прямиком к большевикам?

– А что нам оставалось? Я их тоже не особо люблю, но по мне так уж лучше к ним, чем погибнуть. В конце концов они тоже входят в антигитлеровскую коалицию, и у меня не было иных вариантов сообщить моему командованию о результатах переговоров. Если вы, пан майор, имеете такую возможность – сообщите о нас своему начальству. Раз уж наш перелет сорвался, а наземный переход линии фронта невозможен по целому ряду причин, нам необходимо как можно быстрее добраться до Венгрии. Как я уже сказал, нам нужно срочно доложить о результатах переговоров. И графиня утверждает, что у нее там хорошие связи среди антифашистского подполья.

Повисла некоторая пауза. Майор Задрочиньский глубоко задумался, практически до хруста в извилинах. Стало слышно, как продолжают орать друг на друга не поделившие самогон голоса за хлевом.

– Пока что я, честно говоря, не верю ни единому вашему слову, – сказал наконец майор. – Но для простой немецкой провокации все это выглядит слишком уж сложно и дорого. Хорошо, я попробую вам помочь, но для начала нам надо поверить ваши слова…

– Валяйте, проверяйте, пан майор. Только вы видели те «Фоккеры», что нас преследовали?

– Их трудно было не заметить.

– Так вот, если мы действительно те, за кого себя выдаем, уже через несколько часов сюда может припереться хорошо вооруженная немецкая ягдкоманда. Вам это надо? Вот и подумайте!

– Считаюсь с такой возможностью. Ладно, выйдите и позовите сюда вашу спутницу.

Я вышел на провонявшее махоркой крыльцо.

– Графиня, зайдите, – сказал я Кате по-немецки, поймав удивленные взгляды все еще кучковавшихся вокруг нас «экстремистов».

Графиня с показным усилием встала на ноги, перевела дух и, взяв в руку свой чемоданчик, вошла в избу и пропала там довольно надолго. Я даже подумал – не придушила ли она бедного майора? Но никаких сопутствующих смертоубийству шумов из избы слышно не было. Торчавшие у крыльца бурнаши из отряда «Скала» продолжали смолить махру и светски беседовать непонятно о чем на своей, польской мове. Я разбирал только отдельные слова – «bor», «las», «komar», «pozisk», «neirobstwo». Кажется, здешние повстанцы, в стиле лесорубов из известного анекдота (в лесу о бабах, с бабами о лесе) балакали про окрестности, комаров, патроны и чье-то (а может, и свое) бездействие.

Ката вышла из избушки минут через двадцать. И первое, что она сделала, спустившись с крыльца – вернула мне документы. Интересное кино. Во всяком случае, присутствующие здесь же поляки, кажется, сильно удивились.

Между тем, их майор что-то неразборчиво гаркнул из избы, кажется, призывая к себе Грабовского.

Сержант заскочил в избу и очень быстро вышел, приказав нам с графиней следовать за собой. Кроме него с нами без особой охоты пошел один из хуторян (тот, который обыскивал планер вместе с капралом), остальным велено было оставаться на месте. Возражений на это со стороны повстанцев не последовало.

Далее эти два бандюка привели нас в один из хуторских сараев или амбаров, расположенный позади жилых изб. Там было чисто, на земляном полу в левой половине сарая лежала груда сена и пара старых одеял. А в правой половине теснилось несколько десятков стоявших на полу больших домотканых мешков (с зерном, а может, и с крупой). Судя по очень узким окошкам под самой крышей, через которые ни за что не пролез бы человек, и запирающейся снаружи широкой двери, наши знакомые, украшенные белыми ореликами махновцы, использовали этот сарай в качестве чего-то вроде гауптвахты местного розлива.

– Prosze wejsc! – пригласил нас Грабовский, видимо, забывшись, но, затем разом спохватился и, перейдя на немецкий, объявил нам, что мы с графиней можем «пока отдыхать», а если захотим «до ветру», воды или еще чего-то – надо постучать и позвать часового.

– Яшнеке килдердэ туган хаулган кул гесен халык! – якобы поблагодарил я его на все том же тарабарском наречии.

Даже не поинтересовавшись, что именно я ему только что сказал, сержант привычно ухмыльнулся, запер нас снаружи на засов и чинно удалился, оставив стеречь нас своего спутника. Однако, постояв у дверей минут пять, новоиспеченный караульный тоже куда-то исчез. Возможно, он понимал, что мы все равно никуда не побежим, а может, у него вдруг нашлись какие-то свои, срочные дела. Во всяком случае, с дисциплиной у них здесь обстояло явно не самым лучшим образом.

Снаружи были слышны какие-то отдаленные разговоры на польском, потом глухо заржала лошадь, после чего я вроде бы различил звук застучавших по земле копыт.

Ката сняла пальтишко, аккуратно свернула его и, вместе с чемоданчиком, положила в угол. Потом критически осмотрела одно из одеял, расстелила его поверх груды сена и, наконец, с заметным облегчением легла на спину. Ее коротковатое серое платье с белым воротником категорически не гармонировало ни с сеном, ни с этим сараем.

– Геноссе Зур-Башлык, будьте любезны, если вам не трудно – снимите мне туфли, – попросила графиня. Не многовато ли она хотела, забыв, кто здесь кем руководит? Хотя, по идее, просьба была вполне резонная, поскольку надувшийся арбузом живот мешал ей сгибаться.

Так что я не стал спорить. Снимая с ее ног туфли, поразился – вроде это были обычные балетки на мягкой подкладке, но вот их острые носы на ощупь оказались какими-то слишком твердыми, словно из металла – получишь такой, с позволения сказать, туфелькой в промежность и точно будешь в нокауте. Наверное, так у нее на разные критические случаи и задумано, а иначе зачем было усиливать обувку подобным образом – не фуэте же она крутить собралась? Ничего не сказав об этом вслух, я отдал туфли графине, и она положила их рядом с собой.

– Чай, теперь ваша душенька довольна? – издевательски поинтересовался я, снимая и вешая на кстати торчавший из стены сарая гвоздь пиджак и галстук – многочасовое нахождение в костюме начинало меня утомлять.

– Вполне. Спасибо, геноссе Зур-Башлык. Если хотите, сейчас мы можем говорить по-русски. В пределах слышимости возле сарая никого нет.

– Даже часового? Как ты это определила?

– И его тоже. А определить легко – по-моему, сейчас у них здесь как раз поздний обед или ранний ужин.

– Ну и что мы будем делать дальше, какой план?

– План простой. Пока что нам надлежит просто сидеть и отдыхать. По-моему, в данный момент все идет не так уж и плохо.

– И что тебе сказал этот сраный майоришко?

– Ему явно нужно было подтверждение ваших слов. Он начал выспрашивать меня о разных деталях и даже попытался заговорить со мной по-венгерски. Быстро выяснилось, что на ломаном венгерском он знает ровно пять слов, и больше он подобных позорных попыток не делал. Вы всерьез огорошили его этой информацией о переговорах, в которых мы якобы участвовали. Но, кажется, я смогла его убедить в том, что вы не соврали, и, похоже, теперь он будет проверять всю эту ерунду, что мы с вами ему наболтали. По-моему, наше пленение резко повышает его самооценку.

– Хорошо, допустим, но что толку?

– Я сказала – пока ждем и все. Этот их майор уже при мне начал писать какую-то бумаженцию, а потом послал человека верхом, явно с пакетом. Но сам он, что характерно, остался на месте. Я так поняла, что у них в отряде нет радиостанции и они могут связываются со своими только по некой, бессмысленно усложненной, «эстафете», посылая гонцов с донесениями. И, по-моему, где-то, километрах в десяти отсюда у Армии крайовой есть либо штаб, либо какой-то более крупный отряд, возглавляемый аж полковником.

– А это-то ты откуда узнала? – удивился я. Вот ведь шпионский гаджет…

– Во-первых, записка, которую писал этот майор начиналась словами «Пан полковник, доношу до вашего…». А, во-вторых, я все время слушала, что они здесь говорят, и делала некоторые выводы. Как я поняла, у них здесь, вокруг хутора, сосредоточен не особо большой отряд. По косвенным признакам и моим прикидкам, в этой «Скале» всего около ста человек. С легким стрелковым оружием и несколькими ручными пулеметами. Есть взвод конной разведки из двух десятков человек, остальные – пешие. Сидят они на этом хуторе уже давно, но активность отряда минимальная. Занимаются разведкой и наблюдением, но ни в какие в бои с немцами не ввязываются.

– А тогда чего, спрашивается, сидят?

– Я так поняла, что как только началось восстание в Варшаве местные структуры Армии крайовой развили кипучую деятельность, предприняв ряд резких и необдуманных телодвижений. В частности, они, явно поторопившись, мобилизовали дополнительный народ из подполья и вскрыли тайники с оружием. Причем сам этот майор Задрочиньский – явно нездешний. Он назначен командиром этого отряда в приказном порядке.

– Интересно, почему ты так думаешь?

– Понять это было проще всего – у него выговор отнюдь не местный, а типично северный, Поморье-Данциг.

Однако работает у нее соображалка! Точно какие-то нечеловеческие способности…

– Ты меня прямо-таки изумляешь, вашество. А что ты еще успела заметить и понять?

– Похоже, на местах командование Армии крайовой собиралось устроить примерно то же, что и в Варшаве, а именно – захватить ряд городов и местечек. Но поскольку советское наступление остановилось, а в Варшаве что-то пошло явно не так, как им хотелось, все провинциальные мероприятия отменились. Но рядовому составу пока что не удосужились ничего объяснить. Так что они уже почти две недели сидят здесь и ждут хоть какого-нибудь приказа. А приказа все нет и нет. От этого даже их командир впал в уныние. А еще у них здесь явно недостаточно боеприпасов…

– А это ты как сумела выяснить?

– Элементарная наблюдательность. У большинства из них по пять-десять патронов на винтовку, а подсумки на поясах пустые. У автоматчиков по одному-два магазина. А гранат у них, похоже, нет совсем. И еще, некоторые из них жалуются на скудную и однообразную жратву.

– Ну ты, ваше высочество, действительно аналитик с большой буквы «А». Скажу честно – я впечатлен. И сколько, по-твоему, нам здесь сидеть?

– Я предполагаю, что недолго, – сказала графиня и тут же добавила: – Все, переходим на немецкий, сюда опять идут!

Ну и слух у нее! И не скажешь, что ее слепили искусственно, из того, что было.

И точно, через пару минут у сарая затопотали и закашляли – явился давешний часовой в сопровождении какой-то немолодой бабы с грубоватым лицом, в платке, длинной, чуть ли не домотканой юбке и блузе с вышитым воротом (похоже, это была хозяйка хутора).

– Wieczerza! – объявил наш караульный, отпирая дверь. И действительно, в руках у бабы было по миске жидковатого крупяного супа, судя по вкусу, приправленного то ли жареным копченным салом, то ли какой-то колбасой, два небольших куска хлеба из ржаной муки грубого помола и ложки. Ну, раз накормили, значит, наш расстрел пока откладывался. Графиня не стала обуваться и слезать со своей лежанки, употребив свою порцию в полулежачем положении. При этом она убедительно изображала госпожу, и я вынужден был ей прислуживать. Потом давешняя баба вернулась, забрала пустые миски с ложками и принесла две глиняных кружки жидкого травяного «чая», основой которого был, по-моему, смородиновый лист.

– Ikense jagan cuschle kun parsak bulde! – якобы поблагодарил я забиравшего кружки после нашей трапезы часового, на все том же тарабарском языке. Тот явно слегка охренел и пробурчал в ответ:

– Sposzywace!

После чего опять запер нас на засов и удалился.

Из-за напряжения последних суток я заснул на накрытой старым одеялом куче сена явно еще до того, как начало темнеть. Спала ли на самом деле графиня или только лежала и делала вид, что спит, – я не понял.

Проснулся я от какого-то сильного татакающего тарахтения. Продрав глаза, я понял, что это не что иное, как довольно близкие пулеметные очереди. Ката, уже проснувшаяся и обутая (раз так, интересно, зачем она накануне просила снять с себя туфли – проверяла, как я отреагирую?), сидела рядом и вопросительно смотрела на меня. Я вскочил и первым кинулся к одному из узких окошек под потолком, благо сарай был невысокий. В рассветном сумраке виднелся все еще стоявший кое-где в низинных местах леса туман. А стрельба шла менее чем в километре от хутора, как раз в той стороне, где мы накануне приземлились – пачками, словно новогодние петарды, сыпались одиночные выстрелы, заглушаемые очередями не менее чем двух пулеметов. Причем их звук был каким-то совершенно незнакомым. В кустах за забором, ближе к нам перебегали какие-то, неумело пригнувшиеся, фигуры с винтовками в руках. Судя по тому, что одеты они были во что попало, это, несомненно, были «экстремисты», т. е. поляки.

– Что, лесник наконец вернулся? – спросил я, ни к кому не обращаясь, покинув импровизированный «НП».

– Какой еще лесник? – не поняла графиня.

– Есть у нас в России такой анекдот про журнал боевых действий некоего партизанского отряда, который в течении недели, с переменным успехом, сражался с немцами за сторожку лесника. А потом приехал из города лесник и выгнал на хрен партизан вместе с немцами из своей сторожки. На чем сия баталия, собственно, и закончилась.

Графиня этого юмора понять была явно не в состоянии, но сказать ничего не успела, поскольку где-то наверху очень противно засвистело, а потом у самого хутора бабахнул глухой взрыв, а за ним – второй и третий. По стенам и крышам построек застучали осколки и комья земли.

– Батальонные минометы, 80-мм, – констатировала графиня со знанием дела и добавила: – Ради бога, сидите и не дергайтесь. Не усугубляйте.

Пока я, не попадая в рукава, натягивал пиджак, пулеметы продолжали чесать во все тех же конопляных зарослях. Поляки, похоже, по-прежнему отвечали в основном одиночными и не слишком часто. Кажется, Ката была права и патронов у них было кот наплакал. А минометный обстрел затих так же неожиданно, как и начался – кинув штук восемь мин, неизвестные минометчики задробили стрельбу. Зато мне показалось, что я слышу где-то в отдалении шум каких-то моторов и, кажется, даже лязг гусениц.

Еще через пару минут я начал понимать, что стрельба медленно, но верно смещается все ближе к хутору.

Потом я услышал топот. К сараю подбежали две темные фигуры. Залязгал отпираемый засов. За распахнувшейся дверью стояли сильно запыхавшиеся давешний часовой и сержант Грабовский с оружием наперевес.

– Wisiasc! – выдохнул сержант.

Я встал и уже было сделал шаг в сторону выхода. Но ровно в эту минуту в воздухе снова повис неприятный, режущий уши и давящий на нервы свист. Часовой и сержант завертели своими бестолковками, силясь хотя бы приблизительно понять, куда может лечь новая порция мин. Но, кажется, графиня поняла это раньше их, за секунду до разрывов очень технично подставив мне подножку. Я растянулся на земляном полу сарая как раз в момент, когда снаружи бабахнуло два взрыва. Было почти физически ощутимо, как осколки мин впиваются в бревенчатые стенки сарая, а пара кусков металла даже влетела в открытую дверь и с противным свистом ушла куда-то в сторону мешков с зерном.

Больше по двору мин не кидали. Когда обстрел опять прекратился, я поднял голову, учуял, что снаружи сильно потянуло пороховым запахом тухлых яиц, и увидел, что все вокруг заволокло перемешанным с поднятой разрывами пылью дымом. За дымом было видно, что и часовой и сержант Грабовский рухнули на землю и лежат прямо там, где стояли. Я метнулся за порог и, осмотрев обоих, понял – готовы. И у одного и у другого в спинах было по нескольку рваных дырок, и они не дышали, тут уже требовался не санитар, а гробовщик. На всякий случай обыскав сержанта, я нашел свой бумажник на прежнем месте – в его нагрудном кармане. Что ж, подержался – и хватит с тебя. В другом его кармане я обнаружил отжатый у меня швейцарский нож. А вот свой «люгера» я при нем так и не обнаружил. Уже куда-то задевал, сволочь…

– Что делаем? – спросил я Кату, намереваясь прихватизировать «стен» Грабовского:

– Вооружимся?

– Ни в коем случае! – ответила она (тон был вполне убедительный). – Быстро назад, в сарай! Ждем окончания перестрелки и не нервничаем!

– Да я и не нервничаю, – сообщил я, возвращаясь в сарай и залегая на засыпанный сеном земляной пол рядом с графиней. – С чего мне вообще нервничать? Тем более, Крым наш.

Последнюю фразу я в тот момент выдал практически «на автомате», но при этом данное, малопонятное людям из 1944-го года выражение было чистой правдой и здесь. Ведь полное освобождение Крыма и Севастополя от немецко-фашистских захватчиков состоялось 9 мая 1944 года. Так что все верно – здесь Крым снова наш, причем уже три месяца. Ну а мы, как обычно – концентрированное добро, но, в случае чего, можем дать и по лицу за родную Катманду, как пели в одной старой песне.

Однако, услышав это, графиня посмотрела на меня как-то особенно странно.

– Что такое? – спросил я, не поняв, что не так.

– Да ничего. А я-то все гадала, откуда вы вообще взялись. Ведь никаких признаков перехода через портал нет – ни изотопных меток, ни остаточного излучения, ни спецчипов. Но при этом речь и манера общения у вас предельно странные, совершенно нетипичные и для местных аборигенов, и для людей из времен, соответствующих дате моего отбытия сюда.

– И какие ты делаешь выводы из этого? – поинтересовался я, сразу же запомнив слова насчет «изотопных меток» и «остаточного излучения», которые мне не очень понравились. А насчет «спецчипов» я, честно говоря, вообще не очень понял.

– Начало XXI века? – предположила Ката.

– Вроде того. А вот интересно – как этот исторический период принято называть у вас, там?

– Официально?

– Да.

– Если официально – «затяжной период системного упадка и деградации мировой цивилизации». Другое название – «предвоенный период», или «первый предвоенный период».

– Ну?! – подивился я тому, в какое интересное время я, оказывается, живу. Хотя, по здравому разумению, ничего хорошего в этом не было. Совсем. Про это вроде бы еще Конфуций говорил.

– Тихо! – неожиданно шикнула графиня.

Ружейно-пулеметная стрельба поблизости усилилась. Потом послышался металлический лязг и рев, и мимо хутора, энергично давя коноплю узкими гусеницами и обходя его справа, проскочило два небольших танка, покрытых песочно-зелено-коричневым камуфляжем. Выглядели танки несколько странно (пять слишком фигурных катков на борт, еще более заковыристые передние ведущие «звездочки», низкие башни с прямоугольными люками в бортах и тонкими пушками непривычного вида), да и кресты на их лобовой и бортовой броне были какие-то «негативные», не черно-белые немецкие, а наоборот – белые, вписанные в черный квадрат. Потом я наконец понял, что это все-таки было – легкие танки 38 М «Толди» венгерской армии с ее же эмблемами. А смотрелись они столь непривычно постольку, поскольку изначально были копией шведского «Ландсверка-60», категорически не похожего на любые другие европейские танки тех времен. Для предпоследнего года войны, когда по обе стороны фронта уже вовсю палили друг в друга ИС-2 и «Королевские Тигры», подобная пузатая мелочь выглядела как-то, мягко говоря, неубедительно. Залепи в такой из «сорокопукалки» (я уж не говорю про калибры 57 или 76-мм) с обычной прицельной дистанции – и получишь очень красивый костер. Интересно, что чуть раньше венгры таки умудрились доехать на этом дерьме аж до Воронежа и Сталинграда, где для них все и закончилось, закономерно печально – поскольку Паулюс додумался прикрыть венграми, а также разными прочими румынами и итальянцами свои фланги, пошедшие в контрнаступление советские мехкорпуса с многочисленными Т-34 и КВ-1 С просто прошли сквозь них. Однако даже после этого дымившая явно не по чину венгерская армия в целом и ее танковые войска в частности еще продолжали на что-то надеяться…

Пока я все это натужно вспоминал, оба венгерских легких танка прошли мимо изгороди сторожки лесника и исчезли из виду в глубине старой просеки, оставив после себя только сизые облака выхлопного газа. Да и стрельба, кажется, стала перемещаться уже куда-то за наши спины.

– Пшеки уже слиняли или мне только так кажется? – спросил я у графини, хотя сам уже был вполне в этом уверен.

– Да, не идиоты же они, в самом деле, – ответила она и тут же уточнила своим привычным зловещим шепотом: – Снова забудьте свой русский язык на какое-то время! Сюда идут!

Мне уже успели надоесть эти ее постоянные «заткнитесь, сюда идут», но куда же деваться, если у нас здесь получается не жизнь, а самый натуральный проходной двор? Хотя, наверное, хорошо, что все-таки была возможность предугадывать появление разного рода нежелательных лиц.

Через распахнутую дверь сарая я видел, как на хутор вошли разомкнутой цепочкой пятеро солдат в очень странной коричневатой форме дизайна скорее Первой, чем Второй мировой войны, с темно-голубыми или светло-синими прямоугольными петлицами с заостренными углами на воротниках мундиров. Кавалерия, что ли? Но тогда почему без лошадей, сабель и шпор? Хотя, какие на хрен шпоры – они все были в ботинках с обмотками. На головах приближающихся солдат были какие-то слишком уж объемные пилотки с многочисленными пуговицами, более всего похожие на немецкие егермютце с оторванными козырьками. Один солдат нес на плече весьма странный пулемет с длинным стволом в дырчатом кожухе и торчащей слева из казенника, похожей на очень толстый автоматный рожок гнутой обоймой («Солтурн» 31 М, понял я), еще у одного был длинный, скорее напоминающий своим сплошным деревянным ложе карабин, автомат 39 М, остальные были вооружены очень характерными магазинными винтовками Манлихера 33 М или 35 М. По этому оружию, категорически неарийским рожам, а также полевым красно-бело-зеленым кокардам на пилотках было до слез ясно, что перед нами не что иное, как Королевская венгерская армия, она же Хонведшег. Собственно, мне это стало понятно уже при появлении танков.

Самым смешным обстоятельством было то, что в начале 1940-х гг. у венгров вроде бы было королевство, но при этом и в помине не было никакого, даже самого завалящего короля – его вакантную должность «временно» занимал адмирал Хорти. При этом, хотя главой венгерского государства был бывший австро-венгерский адмирал, даже намеки на военно-морской флот у здешней Венгрии отсутствовали в принципе, не считая речной военной флотилии с доставшимися в основном от австрийцев мониторами и бронекатерами на Дунае. Такая вот «держава контрастов».

Что тут сказать – венгры, это, конечно, было несколько лучше, чем немцы, но однозначно хуже, чем любая из союзных армий антигитлеровской коалиции.

– Что – ваши дорогие мадьяры нарисовались? – шепотом уточнил я у графини по-немецки.

– Кажется, да, – прошептала она в ответ. Ну что же, пусть теперь радуется появлению здесь своих якобы «соотечественников». Наша графиня так хотела добраться до Венгрии – и вот она к ней сама притопала, на своих двоих.

Венгерские солдаты, явно никуда не торопясь, подошли чуть ближе к нам, и один из них (тот, что с автоматом, вблизи на его петлицах я рассмотрел три мелких шестиконечных звездочки белого металла, а на погонах три лычки – старший сержант или еще какой-то унтер-офицер?) наконец-то заметил открытую дверь сарая и двух убитых поляков, лежавших перед ней.

– Kijojon! – заорал он, немедленно прицелившись из своего 39 М в приоткрытую дверь сарая. Остальные венгерские вояки тоже разом повернулись в нашу сторону и вскинули стволы. Видно было, что их пулеметчику явно тяжело держать свой «агрегат» на весу. Варварский у них, конечно, язык, но и без всяких переводов было понятно, чего они хотят.

– Ne loj! Azok! – крикнула им в ответ на том же языке Ката и, поднявшись с пола, встала в полный рост в дверном проеме, явно не опасаясь, что ее в тот момент могли невзначай продырявить сразу из пяти стволов.

– Прихватите мои вещи! – попросила она по-немецки, делая шаг наружу. Так мы и вышли на не очень свежий воздух. Впереди графиня, а за ней я, держа в руках ее пальтишко и чемоданчик. Все как всегда, при посторонних изображаем слугу при ее царственной персоне.

– Allj! Ne mozdulj! Kezeket fel! – скомандовал тот же унтер. Ката, а за ней и я (аккуратно поставив на землю чемоданчик и положив на него пальтишко) послушно подняли руки. Однако, спустя минуту, увидев перед собой «достойного противника» в лице беременной женщины, гонведы стушевались и разом опустили стволы.

Дальше Ката шагнула им навстречу, отряхнула платье и бойко закалякала с унтером по-венгерски, похоже стремясь убедить этих хортистских ореликов в том, что мы вообще-то свои в доску, были в плену у поляков и теперь очень рады их всех видеть. Впрочем, здесь все было на таком бытовом уровне, что я уже не понимал даже отдельных слов. Унтер что-то ей ответил и убрал свою волыну за плечо.

Потом графиня обернулась и по-немецки сказала, что я могу опустить руки, а один из солдат по команде сержанта куда-то побежал. Ну то есть как побежал – быстро пошел. По прошествии буквально пяти минут тот же солдат вернулся, уже на пару с молодым и усатым высоким офицером в столь же диковинной, как у его подчиненных, старомодной форме, с планшетом и пистолетной кобурой на боку, плюс автомат 39 М на плече. На обшитых витиеватым золотым шнуром синих петлицах офицера было по одной крупной золотенькой шестиконечной звездочке с каким-то то ли цветком, то ли венком в центре, а на обшлагах рукавов – по одной золотой планке. Кажется, лейтенант или поручик, если я верно помнил насчет венгерских офицерских званий. На голове у офицера была похожая на перевернутый котелок жесткая кепи в стиле иллюстраций к произведениям Ярослава Гашека, с разлапистой кокардой, защитным чехлом и лаковым козырьком. Шпор на его запачканных пылью и лесной зеленью высоких сапогах я не увидел. Выходит, это было пехотное подразделение какой-то венгерской кавалерийской дивизии? Или кавалерия Хонведшега, в соответствии с общемировой модой, уже успела оседлать танки?

– Szia! – сказала офицеру Ката и заулыбалась.

Напустивший на себя чрезмерную важность офицерик представился графине, галантно приложив палец в кожаной перчатке к козырьку кепи и назвавшись «поручиком Келеменом» – и это все, что я сумел понять из сказанного им. Далее он проверил наши с Катой документы, одновременно заведя с графиней (прозвучало знакомое мне венгерское словечко «grofno») какой-то, как мне показалось, довольно отвлеченный разговор.

Кажется, он искренне обрадовался (это было видно по его лицу), встретив здесь подобное чудо в перьях, в лице этой, с позволения сказать, «венгерской дворянки», и в начале разговора даже прозвучало что-то, вроде смутно знакомого мне «csok kezeli» (т. е. «целую ручки»). Ката внимала. Она стояла перед поручиком и смотрела на него снизу вверх, выкатив живот и уперев руки в поясницу, с самым беззащитным и невинным видом. Что в этот момент на самом деле творилось в ее симпатичной голове – я боялся даже представить.

Пока они ворковали подобным образом, я присматривался и прислушивался. Дым от разрывов понемногу рассеялся, пыль осела, и, как оказалось, хуторские постройки почти не пострадали, во всяком случае, ничего не горело. Других убитых, кроме двух лежащих у сарая рядом со свежими воронками, видно не было. Зато на крыльце самого большого дома появилась та самая баба, которая вчера приносила нам суп. На сей раз она нацепила черный платок и темную кофту, от чего стала выглядеть значительно старше своих лет. Подошедший к ней венгерский сержант заговорил с «лесничихой» на ломаном немецком, и она тут же ответила ему на том же языке. Как я понял, диалог свелся к ответу на вопрос «есть ли на хуторе бандиты». Разумеется, ушлая тетка ответила, что никаких бандитов тут нет и вообще она ничегошеньки не знает. Думаю, если бы венгры капитально обшарили весь хутор, включая погреба, они бы нашли много интересного. Хотя, с чего я решил, что эта «женщина Яга» помогала Армии крайовой из каких-то там идейных соображений? Тоже мне, великопольская патриотка. Как показывает практика, подобная европейская публика сплошь и рядом помогала разного рода «борцам за свободу» либо за деньги, либо под дулом пистолета, т. е. под страхом расстрела.

Редкая стрельба одиночными и короткими очередями за нашей спиной все еще продолжалась, где-то в отдалении лязгали невидимые танки, но минометы больше не стреляли. Мимо хутора проходили небольшие группы венгерских солдат в касках и с оружием наготове, некоторые из них несли стволы и треноги станковых пулеметов и ящики с боеприпасами. Гонведы косились на нас – уж больно странно мы с графиней смотрелись на фоне здешнего пейзажа. Похоже, облава на Армию крайову была в самом разгаре.

За время беседы поручика Келемена с графиней гонведы во главе с сержантом бегло осмотрели постройки хутора, но, похоже, ничего интересного там не нашли. Быстро же слиняли отсюда все эти польские «экстремисты», еще вчера столь нагло курившие на завалинке и азартно делившие самогон.

Сержант доложился Келемену (видимо, о результатах осмотра), тот что-то ему ответил, после чего сержант с тремя своими вояками удалился. С нами остался один из солдат, вооруженный винтовкой.

Далее поручик вернул Кате мой и ее паспорта и выдал какую-то длинную фразу, в которой был упомянут какой-то «Paranesnoksad».

– В чем дело? Что он говорит? – спросил я у графини по-немецки.

– Господин поручик адъютант командира полка, и он обещает отвести нас в штаб батальона, говорит, что он все равно туда направляется и там нам будет безопаснее, а еще он сказал, что рад знакомству, – ответила Ката и загадочно заулыбалась Келемену. Венгерский офицерик вежливо улыбнулся ей в ответ.

Затем поручик пригласил нас следовать за собой, и мы вошли в лес, направляясь куда-то вправо от хутора по довольно неплохо протоптанной среди деревьев тропе. Возражать или дергаться в этой ситуации я счел глупым – глядишь, нас таки выведут из этого тупика.

Лично мне было не очень понятно, с чего это адъютант командира полка (пусть и венгерского) шляется по лесу. По идее, он должен либо сидеть в штабе, подле своего непосредственного начальства, либо передвигаться на машине, мотоциклете или, на худой конец, верхом (учитывая, что его полк, судя по всему, был кавалерийским, последнее было наиболее вероятно). И вот на́ тебе – гуляет пешком среди передовых боевых порядков. В связи с какой-то необходимостью лично контролирует процесс облавы на партизан или банально выслуживает крестик? Черт знает что вообще было в мозгах у этого венгра…

В общем, по тропе впереди меня с довольно беззаботным видом шел поручик Келемен, потом я с графиниными вещами (на кой ляд я их тащил, тоже было непонятно), за мной придерживающая живот и убедительно изображающая плохое самочувствие Ката и последним – брякающий при ходьбе висящими на поясе котелком и каской солдат, по мрачному лицу которого было ясно, что ему то все эти пустые хождения по лесу точно на фиг не сдались.

И, хотя где-то в лесу все еще постреливали, Келемен и его подчиненный держали оружие по-походному, за спиной. То есть, надо полагать, они решительно ничего не опасались. Хотя, учитывая, что в кронах деревьев все еще орали и перелетали с места на место потревоженные пальбой птицы, мы мало что могли расслышать, даже вблизи.

– Varjon, ki megy? – неожиданно окликнули нас из кустов.

– Balaton! – спокойно отозвался поручик, останавливаясь.

– Pecs! – выдали ему в ответ явный отзыв на пароль и добавили: – Menijen at!

Мы двинулись дальше. Географические пароль и отзыв (Балатон это озеро, а Печ – город в Венгрии) на проход через расположение этих венгров, конечно, были полезной информацией. Однако я не знал, сможем ли мы с графиней вообще воспользоваться этим. И пока мы шли, минуя росший по сторонам тропы кустарник и заросли высоченной крапивы, я подумал – а что нам это хождение вообще даст?

Подозреваю, что этот поручик Келемен, как и положено типичному адьютанту, особой смекалкой и инициативой не отличался. А значит, и действовал строго по стереотипу. Встретив в лице нас с графиней Катой нечто непонятное (персоны вроде нас были, культурно выражаясь, не на месте в логове этих польских «экстремистов»), он первым делом решил отвести нас в ближайший штаб, чтобы сдать нас там с рук и, таким образом, сложить с себя всякую дальнейшую ответственность – пусть вышестоящее начальство разбирается. Ему-то хорошо, а нам? Ну, придем мы в их штаб, и что? Допустим, что командующие идущей в здешней округе противопартизанской операцией венгерские офицеры еще не были в курсе всех наших с графиней «подвигов» и никак не могли связать наше появление на лесном хуторе как с лежащим на просеке со вчерашнего дня планером, так и с произошедшим накануне воздушным боем. Но, по логике, они неизбежно должны были связаться с немецким командованием и доложить об обнаружении в зоне боевых действий графини Дешеффи и крайне подозрительного турецкого коммерсанта по фамилии Йылдырым. А уж немцы-то сразу объяснят им, кто мы такие, и прикажут посадить нас под замок с приставлением часового до приезда гестапо. Хотя, скорее всего, Ката надеялась найти в этом штабе какой-нибудь транспорт (в идеале – автомашину), завладеть им и немедленно рвать когти подальше отсюда. Хуже будет, если телефон в штабе найдется, а вот транспорт – увы.

– А точно в штаб идем? – не оборачиваясь, спросил я у шедшей сзади Каты. Конечно, на банальный расстрел нас так далеко точно не повели бы, но почему бы и не спросить лишний раз? При разговоре следовало избегать любых двусмысленностей, дабы не возбуждать подозрения у поручика Келемена, чья обтянутая мундиром спина маячила на тропе метрах в трех впереди меня.

– Господин поручик сказал, что да.

– И далеко до этого штаба?

Мой вопрос был не праздный. Мы топали по лесу уже минут пятнадцать и пока что не увидели перед собой никого, кроме давешнего «секрета» в кустах. Оно и понятно, спрашивается – какой в лесу может быть фронт и «линия боевого соприкосновения»? Этак можно было запросто попасть и обратно в лапы к польской шляхте.

– Господин поручик не сказал, – отозвалась графиня.

– И что мы с этого будем иметь? – спросил я.

– Посмотрим, – ответила Ката. – Думаю, выбора у нас все равно нет. По крайней мере, выйдем туда, где не стреляют…

Следующие минут пять мы шли молча. Вблизи не стреляли, и чего-то подозрительного я вокруг не ощущал. Хотя, любой лес – это такое хитрое место, где за каждой елкой может померещиться бог знает что. Или вовсе даже наоборот, очень легко проморгать таящуюся буквально в двух шагах опасность. Как там говорили в одном не шибко новом кино? Видишь суслика? Нет?! А он есть! Вот и тут было совершенно непонятно – спрятался за ближайшим кустом или деревом кто-нибудь нехороший или нет. В этой южнопольской пуще любой пень вполне мог сойти за партизана или венгерского солдата.

Однако наша размеренная «прогулка по неведомым дорожкам» прервалась резко, внезапно и весьма своеобразно. Я чуть было натурально не наложил в штаны от резкого толчка, когда идущая позади меня вроде бы отягощенная весом своего до отказа заполнившего живот дубликата графиня весьма проворно и совершенно неожиданно буквально прыгнула на мою спину, уронив меня лицом в примятую сапогами поручика Келемена траву рядом с тропой.

– Опасность! Падай! – кричала она при этом, почему-то по-русски.

Спорить с ней я не стал, но дальше все понеслось, как в дурном, несколько замедленном кино. Графиня за какие-то секунды перекатила свое отяжелевшее тело через меня, переместилась вдоль тропы вперед, встала на четвереньки, а потом легла на бок. Поручик и сопровождавший нас гонвед остановились, вскинув свои волыны, удивленные то ли этим акробатическим этюдом, то ли репликой на русском языке.

Но долго удивляться и как-то среагировать им просто не дали. Откуда-то между деревьев, метрах в пятидесяти от нас, по тропе секанула довольно точная и длинная автоматная очередь, прошившая на уровне груди обоих растерявшихся венгров, а заодно и пустое пространство между ними, там, где за секунды до этого шли мы с Катой. При этом вспугнувший сорок и еще каких-то птиц звук стрельбы показался мне смутно знакомым.

Я, уже в который раз, заметно удивился тому, что эта чертова графинюшка, похоже, успела среагировать на опасность ровно в тот момент, когда неизвестный автоматчик нажимал на спусковой крючок. Как у нее это получилось на таком расстоянии – загадка. По всему выходило, что в лесу она видит и слышит как рысь или, скажем, сова.

– Хватайте оружие и быстрее за мной! – заорала графиня на том же русском. – И старайтесь выполнять мои команды! Я его вижу, а вы нет!!

Тут не поспоришь. Я подхватил с земли выпавший из рук упавшего замертво солдата «манлихер», а сделавшая молниеносную перебежку к убитому поручику Ката подобрала его автомат.

Пока она это делала, а я стоял на четвереньках, наблюдая за ней, из-за тех же деревьев (тут я судил по звуку, поскольку позиции стрелка с точки, где располагался я, видно не было) в сторону графини пустили еще одну короткую очередь, но Ката сделала почти незаметный шаг в сторону, и пули прошли позади и правее нее, затихнув в зарослях мясистой августовской крапивы.

– За мной! – заорала Ката, привстала и перебежала, пригнувшись, насколько это было возможно в ее состоянии, одна рука на спуске висящего на плече автомата, ладонь второй придерживает низ живота. И рванула она вправо от тропы, прямиком в чащу кустов. Как обычно, в слишком резвом для ее состояния темпе, но все же довольно медленно для нормального бегуна. Без лишних вопросов за ней ринулся и я. Только во время этого забега я не мог ни стрелять, ни как-то реагировать на возникшую угрозу в лице палившего нам в спину непонятно кого. Вообще довольно сложно совершать какие-то телодвижения, когда в одной руке у тебя болтается чемоданчик с пальтишком, а в другой ты тащишь за ремень тяжелую винтовку. И бежать пришлось между деревьев, пригнувшись и очень стараясь с разгону не влететь башкой в какой-нибудь встречный дуб…

– Влево! – вдруг заорала графиня. – Я вас прикрою!

Я немедленно подчинился, с трудом обойдя на разъезжающихся ногах встречное дерево, кору которого немедленно прошила короткая очередь. Когда пули ложатся метрах в полутора правее тебя, это, согласитесь, всегда нервирует. При этом, поскольку мы с графиней бежали на приличном расстоянии друг от друга и с разной скоростью, у неизвестного стрелка получалась классическая «охота за двумя зайцами». Поразить нас обоих одной очередью он физически не мог (это у него могло получиться бы только в том случае, если бы у него был ручной пулемет со стандартным ленточным питанием на полторы-две сотни патронов, да и то не факт, что, проведя стволом в довольно широком секторе, он стопроцентно попал бы в нас), и потому садил короткими попеременно, в каждого из нас. Учитывая, что при стрельбе очередями любой автомат кучно кладет только первые две-три пули, большинство выпущенных неизвестным боеприпасов улетали в белый свет, как в копейку. Ему бы снайперскую винтовку. Но, с другой стороны, что в ней толку при стрельбе в лесу, да еще в движении?

Графиня обернулась и, не останавливаясь, пустила короткую ответную очередь на два-три выстрела. Неизвестный стрелок разразился в ее сторону очередью патронов на десять, но опять не попал. Потом его стрельбу словно обрезало.

– Быстрее за мной! – крикнула Ката. – Он перезаряжает!

Как она об этом догадалась, спрашивать было бесполезно.

И мы понеслись дальше через кусты, словно лоси или олени во время гона. Давно я так не бегал, аж задохнулся, до сипения и боли в легких. Удивительно, но серое с белым воротником платьице графини мелькало между деревьев справа впереди меня – во время этого забега она несколько разогналась и умудрилась обогнать вашего покорного слугу, похоже, практически «на автомате» перепрыгивая ямы и неровности. Окружающий нас лес пошел под горку, и бежать стало чуть легче. При этом нам вслед пока что не стреляли.

– Стоп! – сказала графиня в какой-то момент. Мне удалось приостановить бег с большим трудом.

– Куда дальше? – выдохнул я своим сипящим ртом.

– За мной! – без паузы выдала Ката, добавив: – Сильно не бегите, пока можете сбавить темп.

– Почему? – поинтересовался я, переходя на некую пародийную спортивную ходьбу.

– Стрелок преследует нас, но визуально пока не видит. До него метров четыреста. Мы оторвались, но, хотя он не бежит, а двигается быстрым шагом, это ненадолго. Идем, не останавливаемся!

Хрен поймешь ее, то стой, то не останавливайся…

В общем, мы шли очень быстро, временами переходя на не слишком энергичный бег и причудливо петляя между деревьев. Задававшую направление движения графиню явно тянул к земле лишний передний вес, но я что-то не заметил, чтобы она хотя бы слегка вспотела. Нет, ну это точно не человек. Любая нормальная баба давно, с криком и плачем, рухнула бы на землю, раздвинула ноги и родила. Прямо там, где упала. А эта – нет, фигушки. Хотя, не дай бог, если это произойдет раньше положенного срока, да еще здесь. Я уже дышал с перебоями, словно астматик, и не чувствовал ног, а ей было хоть бы хны.

– Может, остановимся? – спросил я, закидывая ремень винтовки на плечо. Сильно легче мне от этого не стало. Интересно, если я скажу «приказываю остановиться» – она встанет?

– Ни в коем случае, – ответила Ката, не сбавляя темпа, бесстрастным голосом телевизионного диктора. – Стрелок идет за нами, по нашим следам. И до него, как я уже сказала, меньше полукилометра. Похоже, он уверен, что не потеряет нас. Видимо, ждет, когда мы остановимся. Не знаю, что он конкретно знает про меня, но он точно уверен, что вы-то уж точно рано или поздно выдохнетесь.

– Он что – преследует нас один? – Говорить на ходу было нелегко, но меня, как обычно, живо интересовали разного рода детали.

– По-моему, да. А что вас удивляет?

– Но это же не могут быть немцы! Им-то мы нужны живыми! А тем более этот стреляет и по венграм!

– Ясное дело, что это не немцы. Похоже, это кто-то из тех «друзей», кто недавно прибыл в Каффштайн, по мою душу, – ответила графиня и тут же скомандовала: – Не снижаем темпа! Пока расстояние до стрелка не сокращается, но не расслабляемся!

Кажется, впереди нас стало как-то светлее и деревья стали реже. Просека или дорога? Кажется, я бежал, хромая на обе ноги сразу. Обувка у меня была не самая подходящая для такой беготни, как, впрочем, и модные тапочки моей спутницы. По счастью, висевший у нас на хвосте невидимый преследователь по-прежнему никак не проявлялся.

– Тихо! – Графиня резко остановилась, взяв автомат на изготовку.

– Вперед! – скомандовала она через какие-то секунды, и, проломившись через кусты, мы неожиданно (видимо, неожиданно все это было в основном для меня) выскочили из тени деревьев на некую шедшую слегка под уклон прогалину или просеку. На ней, промяв в высоченной траве (здесь так же, как и накануне у хутора, это снова была конопля неправильного с точки зрения торчков сорта) две колеи, кормой к нам, стоял осыпанный разнообразной ободранной с окружающей природы зеленью танк. Не особо крупный, но угловатый и уродский, покрытый крупными заклепками, с навешанными на борта и башню сетчатыми экранами для защиты от кумулятивных боеприпасов и тонкой, короткой пушкой. Не узнать это покрытое аляповатыми пятнами трехцветного камуфляжа боевое несовершенство было трудно, благо на крыше его МТО кто-то крупно намалевал крупный белый крест на черном фоне. Ну да, 40 М, он же «Туран I». Только эти венгерские идиоты могли выкатить на поле боя в конце 1942 года подобный считавшийся у них «средним» восемнадцатитонный агрегат с 40-мм орудием в расчете на его успешное противостояние с нашими Т-34—76. Одно слово – Угорщина. Хотя, куда им было деваться, если у немцев тогда категорически не было лишних Pz-IV?

Все три башенных и передний люк «Турана» были широко открыты. Слева от машины стояли и курили четыре чернявых типа – трое в странных кожаных двубортных комбезах, один в кожаном жилете поверх мундира. Некий «дизельпанковский» стиль в данном случае усиливал нелепый шлем в стиле авиаторов Первой мировой на голове одного из танкистов, остальные были в пилотках. Разинув от удивления рты (у одного сигаретка при этом даже прилипла к нижней губе), гонведские танкисты смотрели на внезапное появление из чащи леса нашей странной парочки. А что бы я на их месте подумал, узрев перед собой вспотевшего мужика в костюме и при галстуке, а тем более графиню, чье фривольное платьице и круглый живот не очень-то сочетались с автоматом в руках?

Чего столь импозантные мадьяры в кожаном потеряли в этом лесу – лично мне было непонятно. Хотя у военных всегда так – небось им велели выдвинуться в заданный квадрат и ждать команды. Вот они и ждали. И таки дождались. Нас. На свою голову.

– Вали их на хрен! – выдохнул я на бегу, на грани потери сознания и, после чего, вместо приветствия и вообще каких-то слов типа «руки вверх» Ката просто вскинула автомат к плечу и, в очередной раз проявив какую-то запредельную, на мой взгляд, меткость, срезала одной очередью всех четверых обормотов в кожаном. Причем стреляла она, продолжая при этом идти. И не просто идти, а продираясь сквозь высокую траву. И почти все ее пули попали по назначению – я видел всего два или три рикошета от сетчатых экранов «Турана». Хотя, чему тут удивляться – безалаберные венгры стояли плотной группой, и графиня попала им в головы. Танкисты молча попадали в траву. Судя по всему, кроме них в танке и вокруг него больше никого не было. Странно, по идее, экипаж «Турана» состоял из пяти человек – кто-то остался в лавке или отсутствовал? Однако, поскольку затем ни в танке, ни вокруг него, так и не обнаружилось пятого танкиста, необъяснимый некомплект в личном составе тут все-таки имел место быть.

– Вот это подарочек! А ну быстро в танк! – заорала я довольной собой Кате. – Пока твой поклонник от нас не отстал, лезь в башню, а я на место механика!

По-моему, и без этой моей команды графиня проделала бы то же самое.

Снося собой чрезмерно разросшуюся коноплю, мы наконец оказались у творения неталантливых венгерских танкостроителей. Вблизи этот «бронеобъект» поразил меня еще и тем, что венгры умудрились зачем-то обварить отдельными сетчатыми экранами даже командирскую башенку «Турана», словно какой-то полоумный противотанкист мог нацелить свое орудие непосредственно туда. Креатив в стиле решетки на экране телевизора в какой-нибудь киношной американской тюряге.

Схватившись за бортовой экран, графиня прямо-таки, в очередной раз, поразила меня, без особых видимых усилий подтянувшись на руках и взобравшись на корму «Турана». Потом, бросив глухо брякнувший автомат на броню, полезла прямиком в башню. Благо ее похожий на оконную форточку бортовой люк был широко распахнут, а соответствующая «калитка» в башенном экране тоже открыта. При пролезании через прогал в экране испачканное зеленью платье графини слегка задралось, так что стало видно кружевные трусишки. Стараясь не зацепиться выпуклым животом за какие-нибудь железки, Ката с нечеловеческим проворством буквально нырнула ногами вперед в боковой башенный люк. Я добежал до лобовой брони танка и, бросив на нее винтовку и графинины шмотки, сиганул в двустворчатый люк над местом механика-водителя.

Еще не успев закрыть створки люка над своей головой, я увидел, как массивная башня «Турана» энергично проворачивается стволом назад – в ту сторону, откуда мы только что прибежали. И спустя какие-то секунды начал гулко молотить торчавший в шаровой установке справа от пушки танка пулемет «Гебауэр» – похожая на обрезок толстой трубы хреновина в стиле нашего «Максима», с водяным охлаждением. Потом пулемет замолк, и громко бабахнула 40-мм пушка танка, раз, другой, третий. А потом снова заработал пулемет. Как она умудрялась столь мгновенно перемещаться от пулеметного прицела к пушечному – лично для меня осталось загадкой. И, по-моему, Ката стреляла из пулемета, что называется, «до железки», пока не закончилась лента или обойма. Интересно только – куда?

И как я успел понять, башенный пулемет косил и уродовал кусты и деревья именно там, где мы появились, примерно там же разорвались и все выпущенные Катой снаряды. Графиня прекратила стрельбу так же внезапно, как и начала.

Стало тихо, в танке повисла густая пелена пороховой вони. В этой ситуации я решил, что не стоит торопиться заводить танк и куда-то двигаться.

– Ну что теперь, твое высочество? – крикнул я Кате.

– Вылезаем! Мне надо кое-что проверить, – глухо ответила она из танкового нутра за моей спиной, уточнив: – Хотя, по-моему, наш стрелок все-таки готов…

Дальше все было просто. Мы вылезли из танка тем же макаром, как и залезали. От раскалившегося башенного «Гебауэра» шел пар, словно от чайника. Я подобрал с лобовой брони «манлихер»; стукнув по железу усиленными носками своих тапочек, графиня подняла брошенный автомат, в котором, по моим подсчетам, почти не было патронов, сползла на заду с кормы танка, и мы пошли вверх по пологому склону, туда, откуда недавно притопали. Она впереди, я за ней.

Быстро дойдя до крайних деревьев и кустов, мы сразу увидели пару небольших свежих воронок и посеченные пулеметным огнем ветки и листву. Издали эти воронки были практически не видны, что вполне понятно – фугасное действие у 40-мм снарядов практически никакое. Ну а в центре стихийно возникшей «композиции» ожидаемо лежал лицом вверх продырявленный пулями и осколками мертвый мужик. Судя по позе покойника, под раздачу он попал прямо на бегу. При этом левую сторону его лица разнесло так, что даже страшно было смотреть. Но и по тому, что осталось, было понятно, что при жизни наш преследователь был молодой и светловолосый. В синеватой солдатской форме люфтваффе и германских армейских ботинках. На земле рядом с покойником валялся длинный автомат «Штурмгевер-44», а на его поясном ремне висели два подсумка с автоматными магазинами и пистолетная кобура. Автомат был полностью готов к стрельбе. А судя по одному пустому отделению его правого подсумка, неизвестный успел расстрелять в нас и венгров ровно один магазин. Тут моя имевшая обыкновение считать выстрелы спутница, похоже, оказалась права.

– По-моему, это пилот с того самого «мессера», который нас вчера преследовал, – высказал я вслух догадку в стиле супергероя, известного как Капитан Очевидность.

Спорить со мной графиня не стала, из чего можно было понять, что я угадал. Получалось, что он угнал истребитель, потом преследовал наш планер, был при этом сбит «Фокке-Вульфами», выпрыгнул с парашютом, но, несмотря ни на что, не прекратил выполнение задания. То есть, видимо, сразу же пошел за нами «по горячим следам». Интересно только, где это он себе успел «штурмгевер» добыть. Убил кого-нибудь по дороге, уже после того, как его сбили, или садился в кабину истребителя уже вооруженным? Честно говоря, фиг его знает…

Дальше было все интереснее. Или, если хотите, страшнее. Графиня молча присела на колено над свежим трупом и осмотрела его. Потом провела указательным пальцем по окровавленному мундиру на его груди. Дальнейшее выглядело и вовсе странно, поскольку Ката вдруг потащила окровавленный палец себе в рот, видимо желая попробовать кровь супостата на язык. Меня от такого зрелища аж передернуло.

– Ты чего это творишь, ваше благородие? – спросил я. – Кукушка едет?

– Спокойно, геноссе Зур-Башлык, я в полном порядке. Зато теперь можно утверждать со всей определенностью, что он точно один из тех, кто объявился у нас на хвосте в Каффштайне. Все признаки налицо.

Ага, полизать свежую кровь противника – это у них там, в будущем, такой экстремальный вариант экспресс-анализа? В непередаваемом стиле Терминаторши Т-Х? Любопытно, как это вообще можно определить в незнакомце пришельца из будущего вот так, на вкус? Хотя, было бессмысленно гадать, какие еще «встроенные функции» имелись в арсенале Каты. И уж если она практически «сама себе компьютер», то почему бы ей заодно не быть еще и ходячей экспертно-криминалистической лабораторией?

– Какие такие признаки? – уточнил я.

– Это долго объяснять, и вы все равно не поймете. Химический состав крови и еще много чего.

Вот интересно, а что такого могло произойти за несколько столетий с человеческой кровью? Она что – стала исключительно тамбовского или питерского разлива? Тут я уже боялся строить какие-то предположения.

– Хорошо, этот-то точно готов, – согласился я. – Но тогда где остальные три «брата-акробата»?

– Не могу знать. Очень возможно, что на всех парах спешат из Германии прямо сюда или уже находятся неподалеку, где-то в этом лесу. Но пока я ничего такого не ощущаю. Если бы их было несколько, он точно не сунулся бы против нас в одиночку. Нам остается лишь радоваться, что Bf-109 – машина одноместная. Но расслабляться не стоит. Думаю, рано или поздно остальные тоже подтянутся.

– Вообще не хотелось бы. А, кстати, ваша светлость, как это ты его так точно?

– Я готова признать, что он был хороший солдат. Но и только-то. Такими способностями, как я, он точно не обладал. Я его чувствовала, а он меня мог только видеть через прицел. Про этот танк он ничего знать не мог, а вот я засекла скопление массы металла издали. Ну а когда я стреляла по танкистам, наш преследователь сразу же понял, что происходит что-то не то, ускорился и побежал. При этом резко ослабив внимание. Но мы уже успели залезть в танк, и я открыла огонь именно в тот момент, когда он появился в нашем секторе обстрела, но еще до того, как он смог что-то толком разглядеть и сориентироваться в обстановке. И, скорее всего, когда он был убит, еще не успел что-либо понять. Он упал навзничь на бегу, держа автомат наперевес, а отнюдь не в позиции для стрельбы.

– Н-да, танк – это, конечно, зело круто. Лом, против которого действительно нет приема. Опять очень кстати подвернулся рояль в кустах? По-моему, это начинает входить у нас в привычку.

– А куда без этого? Как говорят у вас, дают – бери, бьют – беги. Радуйтесь, что на этот раз все так удачно совпало. Но, поверьте, что далеко не всегда щедрая судьба будет подкидывать нам в нужное время танки и прочее тяжелое вооружение.

Сказав это, графиня словно спохватилась и заговорила уже более деловым тоном:

– Так, достаточно пустых разговоров, сейчас быстро возвращаемся в машину. Поскольку нашу стрельбу было слышно, венгры явно насторожились и скоро могут сбежаться. Они, знаете ли, интересное любят…

– Оружие у него забрать?

– Не стоит.

Однако, когда графиня отвернулась, я все же забрал «вальтер» из кобуры так и оставшегося для нас безымянным убитого.

Ката посмотрела на эти мои действия, как мне показалось, укоризненно, а потом бросила свой 39 М в траву рядом с убитым. Может, так оно было и вернее. Станут проверять – чего доброго, решат, что это он порешил танкистов. Хоть какое-то время потеряют. Раз так, я кинул туда же винтовку – чего ее таскать, тем более с одной-единственной обоймой?

В общем, через несколько минут мы снова залезли в танк. Понимая, что нас вполне могут атаковать, я снова сел на место мехвода, а Ката в башню.

– Заводите! – крикнула графиня, закрывая башенные люки.

Разобравшись с управлением (у «Турана» были вполне привычные рычаги, в отличие от легкого «Толди», на котором стояла полубаранка, в духе нашего БТ, при движении на колесном ходу) и небогатой приборной панелью, я завел этот стальной драндулет. Венгерская железяка исправно затарахтела, а потом оглушительно взревела, выпустив из выхлопных труб облако сизого чада. Кстати, если я все верно помнил, вроде бы единственным достоинством этого скопированного с довоенного чешского Т-21 (фактически увеличенного LT-35) венгерского хлама как раз и считалось удобное управление, а также плавность хода и маневренность. Согласитесь – не самые нужные качества для войны, типа той, что шла тогда.

– Ну и куда прикажешь следовать? – уточнил я.

– Пока давайте вправо! – последовала команда.

Я крутнул скрипящий и лязгающий траками «Туран» в нужную сторону и попер напрямик через редкий в этом месте лес. Снес пару деревьев, хорошо, что не очень толстых. Потом я очень старался вести танк между деревьев, но в одном месте все-таки зацепился за какую-то осину и начисто снес переднюю часть экрана с левого борта. При этом я очень надеялся, что на пути не попадется каких-нибудь больших ям или болот. Танки тех времен, а особенно такие, как этот «Туран», все-таки были далеко не вездеходными.

Однако, как оказалось, нервничал я зря. Раскачивающаяся на своих многочисленных катках (а подвеска у «Турана» была в духе нашего Т-26, только несколько усложненная) венгерская «коробочка» шла по лесу вполне напористо и на хорошей скорости. Минут через десять лес поредел еще больше, а на широкой прогалине перед нами открылась грунтовая дорога.

– Что дальше, вашество? – крикнул я графине, силясь перекричать рев мотора и лязг гусениц.

– Выезжайте прямо на дорогу и становитесь поперек нее! – распорядилась она.

Я выполнил команду и, успешно преодолев придорожную канаву, остановился, заглушив двигатель. Интересно, что должно был подумать любой, едущий по этой дороге при виде этакой вот перегородившей путь, густо обсыпанной листвой, ветками и травой уродливой груды клепаного железа? Полагаю, что ничего хорошего тут в голову точно не придет. Никому. Это «тридцатьчетверка» красивый во всех отношениях танк (что было признано даже врагами), а вот внимательно взглянув со стороны на этот самый «Туран», начинаешь ясно понимать, почему «страны Оси» проиграли Вторую мировую войну.

Мы простояли в такой, с позволения сказать, позиции минут двадцать или около того. Слава богу, за это время в нас не выпалила из кустов какая-нибудь завалящая противотанковая пушка и не набежала толпа пехотинцев с фаустпатронами и гранатами – называется, повезло. Затем справа на дороге загудел мотор, и из-за поворота выскочил серый «Кюбельваген» с одним-единственным человеком за рулем. При приближении машины к нам графиня развернула башню танка, недвусмысленно прицелившись в ее сторону. Шофер «кюбеля» (странно, но это был не венгерский, а немецкий солдат) понял все вполне правильно, притормозил и, не заглушив мотора и не закрыв дверцу, выскочил, дав деру в сторону леса на своих двоих – почему-то он был вообще не вооружен, а в машине не было никакого груза. Но далеко, как легко догадаться, невезучий водитель не убежал. Ката срезала его из башенного пулемета.

– Идемте, – сказала она мне после этого будничным тоном. – Оружие не берите.

– Может, танк зажечь? – спросил я. Прямо-таки руки чесались подпалить это оскорблявшее мои эстетические чувства недоразумение.

– Не стоит. Времени нет.

Ну, не стоит так не стоит, причем в этой фразе самое главное – правильно ставить ударение. Мы покинули танк и направились к автомобилю. Графиня, ничего не говоря, тщетно попыталась втянуть живот, но даже не сумев этого сделать, все-таки, без малейших команд с моей стороны, влезла за руль «кюбеля», а мне оставалось примоститься на переднем сиденье рядом с ней. Мы объехали перегораживающий дорогу покинутый нами дурацкий «Туран» с открытыми люками и поехали, медленно набирая скорость. Никакого преследования не было, хотя где-то в лесу, вдалеке от дороги, по-прежнему суматошно стреляли короткими очередями и одиночными. Словно пьяные мусора на охоте.

Все, что я потом сумел найти в доступных публикациях на тему этого эпизода – отрывочные сведения из немецких документов о том, что «в период с 15-го по 19 августа 1944 года усиленные танковой ротой подразделения 1-й кавалерийской дивизии венгерской королевской армии проводили в Юго-Восточной Польше операцию против польских банд, направленную на окончательную пацификацию территории». Никакой конкретики не сообщалось, лишь было указано, что, уничтожив около сотни «бандитов», сами венгры потеряли убитыми и ранеными несколько десятков человек. И абсолютно ничего о каких-то там посадках планеров, воздушных боях или угонах бронетанковой техники.

В польской военно-исторической литературе я вообще встретил лишь краткое упоминание о том, что отряд Армии крайовой «Klif» действительно существовал и совместно с другими тремя небольшими отрядами АК действовал в районе Новы-Сонч-Горлице примерно с октября 1943 г. С января 1945 г. после начала очередного наступления Красной армии все упоминания об этом отряде из документов, по понятным причинам, полностью исчезают. Более никаких подробностей мне установить не удалось, и даже фамилия майора Задрочиньского, не говоря уже о личных данных их сержантского состава, в этих публикациях нигде не упоминались. Зато оттуда я узнал, что в феврале 1944 года отрядом АК «Klif», оказывается, командовал некий капитан Щастны. Впрочем, в данном случае я не проявил особого рвения, тем более что перелопачивать, к примеру, какие-нибудь опубликованные в новейшие времена мемуары уцелевших аковцев у меня не было ни сил, ни возможности. Да и не доходит до нас литература подобного рода.

Вечером того же дня, израсходовав все топливо, графиня загнала машину в кусты на окраине какого-то, судя по всему знакомого ей, местечка.

Дальнейшие две недели для меня пролетели словно в тумане. В это время наши передвижения сопровождались постоянными переодеваниями, встречами с какими-то подозрительными типами, телефонными звонками графини неизвестно кому, визитами и ночлегами на явочных квартирах, многократной сменой фальшивых документов и прочим. Добавлю, что все эти усилия изрядно уменьшили толщину моего бумажника. Явно подсократился и «носимый капитал» графини. Как оказалось, маленький чемоданчик, который Ката таскала с собой, имел хитрое двойное дно и стенки (как они открывались я, кстати, так и не понял, но это, несомненно, была очень тонкая работа, которую явно была не способна обнаружить никакая здешняя таможня, по крайней мере при отсутствии рентгена и прочих технических средств, которых еще не могло быть в 1940-е), промежуток между которыми был плотно набит валютой. Главным образом, английскими фунтами. Понятно, почему она его упорно не бросала в любых обстоятельствах.

Германско-словацкую границу мы с ней переходили нелегально 24 августа, ночью, в каком-то живописном лесу, в районе Медзилаборце. Наш переход организовали и обеспечивали (и точно не бесплатно) некие хорошо вооруженные, заросшие бородами колоритные личности в штатском, которые с равной долей вероятности могли быть как местными партизанами, так и банальными бандитами. Хотя, в условиях, когда должно было вот-вот начаться словацкое национальное восстание, любые способы подработки на стороне могли искать и те, и другие.

Затем, сменив два автомобиля и еще один комплект документов, мы добрались до города Кошице, и только 2 сентября 1944 года, по липовым документам супружеской пары Ковачей (я так понял, что у венгров фамилия Ковач – это примерно то же, что у нас Иванов или Петров) и в слегка загримированном виде, пересекли словацко-венгерскую границу.

Странно, что ни у словацких, ни у хортистских погранцов и таможенников не возникло каких-то вопросов и претензий к нам, хотя, по идее, наши с графиней физиономии должны были украшать все местные полицейские участки. Была это их недоработка или наше тупое везение – даже не знаю.

Однако до известной степени ситуацию проясняла нервная атмосфера всеобщего шухера – в это время успешно продолжалось советское наступление в направлении Балкан. Немецкие войска находились в Венгрии с марта 1944-го, но пока не лезли в управление этим «могучим» государством. При этом сам факт их нахождения там энтузиазма никому не прибавлял. Соответственно, и в Словакии, и в Венгрии царила нешуточная неразбериха, а на пограничных контрольно-пропускных пунктах перманентно возникала откровенная сутолока из двигавшихся навстречу друг другу потоков людей (одни считали, что в той ситуации безопаснее всего было бы находиться в Третьем рейхе, другие, наоборот, стремились срочно покинуть Германию, жизнь же показала, что ошибались и те и другие), среди которых преобладали хорошо одетые и явно неплохо обеспеченные личности обоих полов. Все они очень торопились, постоянно истерили и сеяли среди друг друга панику в виде чудовищных сплетен и слухов, от которых откровенно вяли уши. Еще больше ситуацию усугубляли неизбежные беженцы и постоянные перемещения туда-сюда как отдельных германских военных, так и целых воинских частей вермахта со штатной техникой и транспортом. 15 октября 1944-го, с его смещением адмирала Хорти и окончательной немецкой оккупацией Венгрии, был уже совсем не за горами.

Переехав границу, мы с Катой, через Шаторляуйхей и Токай, наконец добрались до Будапешта, а спустя краткое время отправились в одно находившееся в стороне от больших городов, «очень тихое место». Таким образом, в результате оказавшихся лишь пустой тратой времени перемещений из Словакии в Германию и обратно, мы невольно оказались зажаты в далеко не самом оптимальном с точки зрения стоявшей перед нами задачи «углу» Восточной Европы. А принимая во внимание скорый ввод дополнительных германских войск с сопутствующими торжествами и арестами, появление коричневого полковника Ференца Салаши, зачем-то превратившего просто Венгрию в некий «Венгерский Союз Древних Земель», советское наступление, долгое зимнее окружение и последующее падение Будапешта, положение которого не облегчила даже срочно переброшенная в Венгрию из Арденн и застрявшая в мартовской грязи под огнем в упор многочисленных советских ИПТАПов 6-я танковая армия СС, наши перспективы выглядели и вовсе кисло. Шансы быстро выбраться из Венгрии легальными путями и способами уменьшались с каждым днем. Требовались какие-то срочные и нетрадиционные ходы. А раз так, для нас, похоже, начиналось самое интересное.

История 4

Небольшая, но ответственная роль мишени. Трансбалканский перелет

Район озера Балатон, Венгрия, далее —

район Карнобат-Айтос, Болгария.

8 сентября 1944 г.

Вилла, где мы с графиней в итоге разместились на какое-то время, находилась где-то между Варпалоттой и Папой, примерно в сотне километров западнее Будапешта и в полутора десятках километров от озера Балатон. Стоявшее в окружении вековых лип и хозяйственных построек двухэтажное «дворянское гнездо» было построено примерно в последней четверти XIX века и несло на себе явные признаки пришедшей в необратимый упадок былой австро-венгерской имперской роскоши – каменная кладка, разные там явно утратившие актуальность гербы, лепнина, витые чугунные решетки ограды, но вот внутреннее убранство дома осталось максимум на уровне конца Первой мировой.

Владевшие виллой «коллеги» графини Каты Дешеффи тоже производили на меня довольно странное впечатление. Хозяином особняка числился некий скуластый остроносый типчик лет сорока с бегающими карими глазами, представлявшийся всем князем Дьюлой Арпадом, чей род, по его собственным словам, чуть ли не напрямую происходил от древних венгерских королей Белы II и Лазло Лысого. Несмотря на свои модные костюмы, пижонскую прическу, дорогущие запонки и перстень на пальце, сей «князь» все-таки больше напоминал севшего не в свои сани мелкого жулика. Ну а вокруг красавчика-«князя» постоянно терлось десятка полтора мутных типов обоего пола, молодых, тупых и нахальных, неизменно представлявшихся дворянами.

В послеобеденных «салонных» разговорах, обычно происходивших в гостиной на втором этаже особняка, и князь Арпад и его юные заединщики постоянно объявляли себя горячими сторонниками восстановления в Венгрии «исторической справедливости» в виде монархии. По их мнению, регент-адмирал Хорти должен был наконец уйти, передав всю полноту власти в стране королю (насколько я помнил, Хорти вообще-то планировал это чуть ли не с 1919 года, но постепенно идея заглохла, главным образом за отсутствием подходящих и устраивающих всех кандидатур на роль монарха, и я не думаю, что у Арпада и его ореликов в 1944 году где-то в загашнике образовался такой, с позволения сказать, кандидат). Участие Венгрии в идущей войне эти дворянчики считали трагической ошибкой, но при этом все они были ориентированы исключительно на Лондон, то есть их вполне можно было назвать англофилами. И эти самые англофилы-недоучки, как легко догадаться, были сторонниками заключения скорейшего сепаратного мира с западными союзниками. К возможному приходу Красной армии они относились со смесью негатива и тихого ужаса. Похоже, они искренне думали, что заключивший пресловутый сепаратный мир с Черчиллем и Рузвельтом (причем такой мир, о котором, к примеру, Сталин до нужного момента не будет знать вообще ничего) Хорти возьмет соответствующую бумажку с подписями и печатями, выйдет на балкон какого-нибудь здания повыше и гаркнет – я уже, мать вашу так, договорился с англичанами и американцами! Вон отсюда, азиатские плебеи! И ведь кто-то у них тогда всерьез думал, что после подобного заявления русские танки сразу же остановятся и заглушат двигатели. Ага, щас!

Собственно, представление о том, что Европа тех лет (надо сказать, что в моем времени ситуация только ухудшилась) была прямо-таки переполнена разными, склонными дымить и умничать не по чину, «не знавшими битв книжными детьми», я имел. Со стороны тщетные потуги этих мадьярских капитулянтов очень напоминали примерно то, что делали у нас в середине 1930-х гг. разные Тухачевские, Блюхеры и прочие Уборевичи. А именно – изрядно приняв на грудь за сытным обедом или ужином, начинали в деталях рассказывать, как они будут свергать тирана (в их случае – Сталина), иногда с весьма живописными деталями и подробностями. Но при всем при этом они не удосужились ударить пальцем о палец для организации хоть какого-то реального заговора и почему-то не осознавали, что все эти их попадающие под вполне конкретные политические статьи упражнения в злословии и красноречии неизбежно слышат жены, дети и разные там адъютанты-шоферы-повара-кухарки-горничные, которые всегда могут поделиться сомнениями насчет услышанного с кем надо или просто некстати проболтаться. И это – не считая штатной чекистской «прослушки». То есть, по факту, оснований для арестов и даже казней подобных болтунов-«заговорщиков» всегда было хоть отбавляй, но не за конкретные действия, а исключительно «за длинный язык». И точно так же радушный хозяин нашей виллы имел все шансы угодить в гестапо, а затем и в какой-нибудь уютный Дахау, за свои большие планы, шансов на осуществление которых не было вообще никаких. Ну а если князь Арпад и ему подобные умудрятся отскочить от длинной карающей длани рейхсфюрера Гиммлера, им явно будет о чем поговорить по душам с сотрудниками Особого отдела 3-го Украинского фронта.

На жуликоватого князя Арпада хитрая Ката вышла весьма кружным путем, через какие-то свои старые связи и давних знакомых, которые были приобретены за годы ее пребывания в этом временном отрезке. И надо сказать, что нашу графинюшку сей князек сильно побаивался, поскольку по своему скудоумию не мог представить, кто за ней вообще может реально стоять, да и я в образе «фальшивого турка из штаба маршала Тито» сильно добавлял загадочности происходящему. Уж не знаю, что именно Ката им наболтала насчет нас, но, по-моему, эти высокородные лентяи действительно подумали, что мы с графиней реально вели те самые сепаратные переговоры о перемирии.

О самом факте подобных переговоров, а уж тем более о каких-то их мелких деталях милейший князь Арпад, разумеется, не знал вообще ничего. Но в светских кругах Будапешта об этих якобы «активно шедших» переговорах болтали много разных небылиц, многие из которых, по-моему, были откровенно выдуманы обладавшими чересчур богатой фантазией сценаристами из абвера, исключительно с целью выявления пораженческих настроений среди представителей венгерского высшего общества. Как я успел понять, в здешней Венгрии о графине Дешеффи знали ровно то, что ее за какие-то неведомые «заслуги» разыскивают прямо-таки толпы нацистских агентов, которые заодно перед этим еще и убили ее итальянского сожителя, герцога Урбино. Больше никакой конкретики о ней никто знать не мог, и, надо сказать, это было нам на руку. Ничего особо не рассказывая о себе, Ката постоянно напускала вокруг своей персоны некую, прямо-таки сакральную, важность и загадочность. И все вокруг действительно думали и верили, что мы еле-еле вырвались из Германии, где те самые переговоры, в которых якобы участвовали некие, все еще почему-то уцелевшие, организаторы покушения на Гитлера, были накрыты в самый интересный момент агентами СД. Ну а уж коли все сорвалось, графиня теперь просто обязана была уйти к нейтралам, а заниматься переговорами дальше должны были другие «облеченные доверием лица». О том, кто были эти самые «лица», Ката хранила многозначительное молчание. Дескать, кому надо, тот знает…

Как она и говорила мне раньше, князь Арпад со своими романтичными капитулянтами действительно имели тесные контакты как с местным отделением Красного Креста, так и с его швейцарским «главным офисом». Как я понял, это был очень неплохой бизнес для них, существовавший, как минимум, с 1940 года. Из Швейцарии «горячие венгерские парни» привозили наиболее современные виды медикаментов, причем как по воздуху, так и наземным транспортом, через Австрию. Разумеется, при этом люди князя Арпада еще и шпионили по мелочам, регулярно доставляя в Цюрих и Берн сведения о немецких войсках на территории Венгрии, их ПВО и военных перевозках. Похоже, для немцев подобная деятельность князя вовсе не была секретом, гитлеровцы давно что-то такое подозревали и, соответственно были очень недовольны гешефтами вокруг венгерского Красного Креста. Тем более что доставляемые из Швейцарии пенициллин, инсулин, сульфаниламиды и разное новейшее медицинское оборудование шли по большей части не в больницы и госпиталя, а прямиком на черный рынок. А это не могло не раздражать полицейских и контрразведчиков.

Ну а для направлявшихся в Швейцарию порожняком автомобилей венгерского Красного Креста существовал еще один устойчивый «отхожий промысел» – на них за большие и очень большие деньги вывозили отдельных желающих покинуть контролируемую нацистами территорию, в основном, как я понял, разных пронырливых евреев и полуевреев, которые в хортистской Венгрии с начала войны хоть и были на положении людей второго сорта, но все-таки не отправлялись прямиком в лагеря и далее на тот свет – при Салаши все изменилось в худшую сторону. Разумеется, далеко не всегда подобные варианты срабатывали (кое-кого из нелегалов таки поймали «в процессе», и вместо Швейцарии они оказались в концлагере или тюрьме), но, как я понял, нас с графиней планировалось вывезти именно таким вот способом – с очередным отправляющимся за медикаментами порожним автоконвоем. Самолеты из Будапешта в Цюрих и обратно теперь летали крайне редко, и спрятать там что-либо крупнее письма, похоже, было вообще нереально.

На момент нашего неожиданного (для хозяев) появления на княжеской вилле отправление ближайшего подобного конвоя в сторону Швейцарии планировалось нескоро, и какой-то зазор по времени у нас был. Правда, я снова не понимал, почему это все возможные «хвосты» так легко отцепились от нас еще в Польше и что-то не спешили проявляться вновь. Было устойчивое ощущение, что нас снова мягко пасут, привычно выясняя возможные связи и контакты графини. А это значило, что какая-нибудь вооруженная до зубов группа захвата (без разницы, немецкая или венгерская) могла ворваться в особняк князя Арпада практически в любой момент. И у меня складывалось ощущение, что Ката тоже догадывается о чем-то подобном. Однако вслух, за вечерним чаем или кофеем, она ничего не высказывала хозяевам. Ну а раз о надвигающейся опасности она ничего не сообщала и мне (хотя имела на сей счет категорический приказ), оснований для беспокойства, видимо, действительно не было.

Ко всему прочему, было очень трудно понять, как именно нас собирались официально оформить для пересечения сразу трех границ – Венгрии, Рейха и Швейцарии, да еще так, чтобы это не вызвало никаких подозрений. По идее, если не наши портреты, то уж подробные приметы точно должны были быть у всех спецслужб Третьего рейха и его союзников. Нас что – собирались загримировать до полной неузнаваемости, перевозя в каких-нибудь скрытых отсеках грузовиков, в стиле шпионских фильмов 1960-х, или главная ставка князя все-таки была на магический шелест купюр – те самые деньги, которые вроде бы решают все и во все времена? И уж совсем неясно было, как эти хреновы «перевозчики» собирались внятно замотивировать, к примеру, такое бросающееся в глаза явление, как беременность нашей графини? В общем, на фоне полнейшего бездействия вражеских контрразведчиков (а это откровенно нервировало) кругом были сплошные непонятки и загадки.

Но, тем не менее, раз за разом князь продолжал обещать нам «вполне чистые документы». Из некоторых застольных разговоров выяснилось, что в практике этих провинциальных контрабандистов уже были отдельные прецеденты вывоза в Швейцарию каких-то горячо желавших рожать исключительно в тамошних продвинутых клиниках истеричных венгерских дворянок. Во всяком случае, в этой связи несколько раз упоминалась вслух некая баронесса Магда Эстерхази. Во что этой баронессе обошлось данное «путешествие с медицинским уклоном», князь Арпад деликатно умалчивал, но, подозреваю, что это точно граничило с полным разорением клиентки – наш хозяин точно не занимался благотворительностью, а Швейцария в военное время была отнюдь не резиновой и «плата за вход» туда была высока сверх всякой меры. А того, кто чем-то не понравился тамошним властям, могли тогда мгновенно выставить вон или вообще взять да и не пустить на вожделенную «нейтральную территорию».

По изначальному «стратегическому замыслу», направляющийся за медикаментами конвой выезжал из Будапешта. А мы с графиней должны были присоединиться к нему где-то на извилистой дороге. Князь считал, что так оно надежнее. Конспиратор хренов…

Наконец, уже был назначен конкретный день выезда к границе с Австрией. Наша роль была определена как более чем пассивная – за нами на виллу должны были заехать люди князя, которые затем собирались доставить нас на автомобиле куда нужно и там сдать с рук на руки жуликам из Красного Креста. Мы с этим планом не спорили, хотя ряд вопросов к господину Арпаду оставался.

После обеда 8 сентября, когда за окнами особняка стоял теплый и солнечный день ранней осени, в кабинете хозяина раздался долгожданный телефонный звонок.

Я видел, как облаченный в безупречно отглаженный костюм-тройку князь Арпад спустился со второго этажа и быстрым шагом прошел в комнату Каты, соседнюю с моей. Стоя возле двери, я слышал их не особо долгий разговор на венгерской мове.

Из уст князя прозвучала смутно знакомая мне фраза: «Keszulj fet!»

По-моему, это значило, что нам следовало собирать манатки. Однако, поскольку в ответ графиня произнесла в ответ какую-то длинную фразу, в которой фигурировало только одно знакомое мне слово «dokumentumok» с явно вопросительной интонацией, было ясно, что с нашими документами до самого последнего момента что-то явно было не так.

Тем не менее дорогой князюшка ответил на это что-то, вроде: «Egy pere!»

То есть, насколько я понял, пообещал решить вопрос сей момент. Очень не хотелось сомневаться в том, что он этот вопрос решит, но, тем не менее, и поводов доверять ему тоже не было никаких. Из того факта, что мы благополучно просидели в этом особняке «на полном пансионе» несколько дней, в общем-то, ничего не вытекало. Примитивные пряталки по погребам и явочным квартирам никогда не являются свидетельством большого ума владельцев этих самых подвалов, малин и хаз.

Поговорив с графиней, благоухающий кельнской водой и контрабандными сигарами князь заглянул и в мою дверь, сказав по-немецки:

– Mach dich bereit!

– Danke sehr, ikense jagak chuschle kun parsak bulde hijarden barkarshumadir tirmisch mar! Schumadir rachmat! – ответил я ему со всей возможной благожелательностью на лице, привычно переходя с немецкого на тарабарский, то есть якобы на турецкий. Как я уже успел понять, князь, как и все его подчиненные, турецкого языка и близко не знал и к подобному, откровенному стебу относился, с одной стороны, подозрительно, а с другой – уважительно. Он же не мог знать, что я говорил на самом деле – а вдруг я делал его скромной персоне какие-то цветистые комплименты в восточном стиле?

Как обычно, не понявший в сказанной мной фразе ничего, кроме немецкого «большого спасибо», с которого она начиналась, князь чинно удалился обратно на второй этаж, а я, в соответствии с полученной инструкцией, начал собираться. Собственно, собирать мне было особо нечего, поскольку почти все свое (бумажник с деньгами, документы, швейцарский нож и бритвенные принадлежности я сейчас приноровился таскать в карманах – чемодан, с которым я начинал это суетливое путешествие, остался в том самом, видимо, все еще валяющемся посреди польского леса планере. Одет я сейчас и так был по-дорожному – брюки, свитер и все те же ботинки армейского образца. В качестве верхней одежды меня здесь снабдили шикарной, но старомодной двубортной кожаной курткой, чей объемный силуэт и латунные пуговицы с вензелем императора Франца-Иосифа заставлял вспомнить летчиков-асов Первой мировой. Главным достоинством этой куртки были очень большие и многочисленные карманы.

И в этой связи я раздумывал, стоило ли мне брать с собой автомат «ППШ», который я накануне вытребовал у радушных хозяев в качестве личного оружия? Автомат был нужен мне с одной целью – ну не нравилось мне, как у князя была поставлена караульная служба, а быть безоружным в такой ситуации отнюдь не комильфо. Тем более что договориться с этими прибывшими за графиней киллерами было нереально, а значит, стрелять еще предстояло много и неоднократно. Нет, то есть оружие-то на вилле конечно, водилось, но держали свои пистолетики княжеские мальчики и девочки где-то в ящиках столов и буфетов, а отнюдь не при себе. А вдруг в особняк неожиданно вломится с шумом и гамом та самая злобная контрразведка или уже упомянутые убивцы из будущего? И что хозяева при этом станут делать? Сразу лапки поднимут или сначала, для разнообразия, начнут в окна прыгать? Прибавьте к этому странную любовь венгров того времени к весьма экзотическим и категорически непривычным для русского человека системам стрелкового оружия, при том что я настраивался отнюдь не на дешевые понты, а на ближний бой.

В общем, поскольку особых проблем с трофеями здесь не было, наши заклятые венгерские друзья достали мне этот самый «ППШ», к которому прилагалось некоторое количество боеприпасов, позволившее мне зарядить два дисковых и шесть рожковых магазинов. Что сказать – автомат был полностью исправен, хотя пострелять из него здесь, конечно, было негде (тир в поместье по факту отсутствовал) и все мои упражнения с оружием свелись к его сборке-разборке-чистке и снаряжению магазинов патронами. Графиня на эти мои индивидуальные «военные приготовления» смотрела в общем иронически, но резко отрицательно не высказывалась.

Пока я соображал насчет автомата (все-таки это вещь большая и тяжелая), в кабинете князя снова зателебенькал винтажный телефон. После окончания разговора князь дал отбой, затем покинул кабинет и начал что-то орать. По дорогим паркетным полам дома со второго этажа на первый затопотали многочисленные подошвы и каблуки, а в холле особняка начались хаотичная беготня и мельтешение.

Приоткрыв дверь комнаты, я увидел, как к комнате графини прямо-таки пробежал князь. На сей раз вид у господина Арпада был уже не столь уверенный, а морда лица откровенно встревоженная. Стало быть, как говорили Колобки-детективы в известном мультфильме, или что-то случилось, или одно из двух…

О чем они там говорили, я не расслышал. Потом князь почапал по коридору в обратном направлении. После этого в незапертую дверь моей комнаты деликатно стукнули. Но, прежде чем я успел открыть рот, вошла Ката. Вполне свежая и, кажется даже с макияжем на лице. Собираться она, похоже, даже не начинала, поскольку одета была по-домашнему и совершенно не в стиле данной эпохи (подобные ее, вполне функциональные, но более чем эксцентричные по местным меркам, «туалеты» вызывали огромное удивление и зависть у князевых дамочек). Поскольку белое, как известно всем модницам, полнит, а черное стройнит, в домашней обстановке графиня Ката сейчас предпочитала облачаться в нечто темное и пижамное. Вот и сей момент на ней было не скрывающее, а скорее подчеркивающее округлый живот черное шерстяное платьице с длинным рукавом, не скрывавшее колен (в 1940-е годы столь малая длина платьев или юбок считалась даже не за эксцентричность, а скорее за полный разврат) и вполне могущее сойти за удлиненную блузку либо свитерок, дополненное теми самыми знаменитыми тапочками с усиленными носами, в которых она совсем недавно топтала леса Южной Польши. Разными там чулками-колготками, а возможно, и трусами, Ката традиционно пренебрегала, что иногда искренне шокировало здешних аборигенов. Графинины волосы были зачесаны назад и заколоты на затылке. На челе моей спутницы была печать нешуточной задумчивости.

– Что у них тут опять случилось? – спросил я ее по-русски, зная, что людей князя в тот момент поблизости не было.

– Князь сообщил мне – только что было нападение на конвой, – тихо ответила Ката на том же языке. – Тот самый, к которому мы сегодня собирались присоединится. По идее, сам по себе факт нападения на транспорт Красного Креста – уже международный скандал. Но тех, кто устроил засаду, это вовсе не остановило. И очень похоже на то, что искали именно нас. Есть убитые и пропавшие. Странно, но на них напали несколько человек в немецкой форме и с немецким оружием, которые почти не разговаривали. А еще более странно выглядит то, что затем туда приехали люди из германской контрразведки или гестапо и, до выяснения, арестовали весь состав конвоя, до последнего шофера включительно.

– И что стало с теми, кто напал? – уточнил я, лихорадочно соображая, какого хрена это могло означать? Напрашивалось на ум только одно – наконец объявились залетные киллеры из будущего. Ведь гитлеровцам совершенно ни к чему было устраивать подобные дешевые спектакли с немотивированными нападениями и стрельбой. Немцы в тогдашней Венгрии и без того были хозяевами положения, и, если бы людям из СД или вермахтовской контрразведки вдруг потребовалось срочно найти и повязать графиню и меня в придачу, они бы просто, под каким-нибудь благовидным предлогом, тормознули автоколонну и обыскали там буквально все, от кузовов машин до карманов и заднего прохода последнего санитара или водителя. А значит, вырисовывалось примерно следующее – имперская безопасность Дриттенрайха все это время таки пасла нас, а не располагавшие временем, избытком интеллекта и, самое главное, должным агентурным обеспечением киллеры из «не прекрасного далека», похоже, просто тупо наблюдали за топтунами из СД. И сегодня они явно сделали какие-то выводы, раз уж решили резко сыграть на опережение…

– Этого я не знаю, – ответила Ката. – Поскольку люди князя изображали персонал Красного Креста, оружия у них не было, и они ничем не смогли помешать нападавшим. Во всяком случае, князь сказал, что все напавшие спокойно ушли.

– А те, кто ехал с конвоем, знали, что где-то по пути он должен был остановиться и подобрать нас, а также о том, где сейчас находится логово этого фигового высокоблагородия?

– Несколько человек точно знали об этом. Как раз двоих из них и недосчитались.

– И что князь?

– А что князь? Велел нам ждать до выяснения обстоятельств. Что он еще мог предложить? Черт, и документов для нас так и не привезли…

В общем, по элементарной логике, в этой ситуации нам с Катой оставалось только рвать когти, подчиняясь древнему инстинкту самосохранения. И как можно быстрее, поскольку те, кто напал на конвой Красного Креста, должны были очень скоро заявиться и в особняк князя Арпада. Было видно, что графиня хотела сказать мне что-то еще, но предпочла промолчать.

– Будьте начеку, геноссе Зур-Башлык. Здесь становится опасно. Если что, я у себя, – закончила она разговор.

А что мне теперь оставалось? Хватать ствол и прыгать в окно?

– Быстро одевайся и будь готова к поспешному бегству! – сказал я в спину уже выходившей из комнаты графини.

– Слушаюсь, – ответила Ката не оборачиваясь и вышла в коридор.

По крайней мере, теперь все сомнения насчет полезности в хозяйстве «ППШ» у меня отпали начисто…

Между тем в холле особняка как-то успокоились. Во всяком случае, никто больше не бегал и не орал. И в этот момент я увидел в окно своей комнаты, как у крыльца княжеского дома резко тормозит легковая машина. Знакомая, уже не раз виденная мной здесь – серый «Адлер», на котором ездили «мальчики на побегушках» господина Арпада. Похоже, это наконец прибыла весточка от тех, кто ехал с конвоем Красного Креста. Интересно – новости только плохие или есть и очень плохие?

Я высунулся в коридор и увидел, как князь с тремя своими мальчиками спустился по лестнице со второго этажа и пошел к выходу. Ему явно не терпелось узнать последние новости.

– Wer ist das? – спросил я, когда князь поравнялся с моей дверью.

– Ruhig, das sind unsere Mann! – успокоил меня его высочество.

Ну конечно, спокойствие, только спокойствие. Пустяки, дело житейское…

– Sularey tirminema haseren el rahat! – напутствовал я князя на все том же тарабарском наречии. Он даже не оглянулся. Я посмотрел вслед ему и его людям. Что-то мне во всем этом не нравилось. Какие-то они были слишком расслабленные и не готовые ни к каким сюрпризам. Все без оружия, а один из сопровождавших князя юнцов и вовсе курил на ходу. При таком вот отношении к делу непременно жди беды.

Князь и его юные спутники дошли до конца коридора и вышли в холл. И тут снаружи у входа раздались короткие автоматные очереди – скорее даже очень профессиональные отсечки по два-три выстрела. В ответ треснула пара неуверенных пистолетных выстрелов, потом была еще пара столь же коротких очередей, звук разбитого стекла и дикие крики. Кажется, кричала женщина. Кто бы это мог быть? Одна из попавших под раздачу горничных (а их в этом доме было не менее трех) или какая-нибудь смазливая «добровольная помощница» князя? Из происходящего можно было сделать только один вывод – все новости нынче оказались не просто очень плохими, а скорее даже фатально хреновыми.

Стоя в проеме открытой двери, я уловил какое-то движение у себя за спиной. Оглянулся – в коридор вышла Ката. «Женщина в черном» держала в руке знакомый «валютный» чемоданчик. Я заметил, что она успела нацепить в уши серьги с какими-то явно не дешевыми камушками и натянуть поверх платьица короткое кожаное пальто свободного покроя черного цвета. При застегнутых пуговицах в этом пальто нельзя было точно определить, беременная наша графиня или просто толстая, но в тот момент она то ли не успела, то ли не хотела застегиваться.

– Что, кажется, злодеи таки добрались до нас? – спросил я по-русски. Особого смысла таиться и болтать между собой на разных вражеских языках более не было.

– Вы поразительно догадливы! – сказала Ката, улыбаясь явно невпопад, и уточнила: – Какие будут распоряжения? У нас очень мало времени.

Да кто бы сомневался! Ругнув себя за нерасторопность, я метнулся в комнату. Напялил кожанку, засунул тяжеленую «консервную банку» снаряженного запасного диска в левый боковой карман куртки (при этом я мысленно молился, чтобы карман выдержал), лихорадочно рассовал рожки по внутренним карманам, закинул ремень автомата на плечо и, взяв «ППШ» на изготовку, вернулся в коридор первого этажа. Прошли считаные секунды, но, как мне показалось, стрельба у входа только усилилась. Похоже, люди князя все-таки сумели дотянуться до пистолетиков, но что им это дало?

– Теперь линяем отсюда! – объявил я графине, выбегая в коридор и тут же спросил: – Слышь, ЭВМ ходячая, что можешь сказать по поводу нападающих?

– В машине их было трое, – монотонно ответила она со знанием дела, что-то явно всерьез прикидывая. – Все с автоматическим оружием. Но, судя по тому, что они тупо вломились сюда с парадного входа, планировки дома они не знают. Видимо, все-таки не сумели качественно допросить тех, кого взяли в конвое. Или, наоборот, перестарались во время допроса…

– Раз так – уходим очень быстро! – перебил я ее. – Какие-то конкретные варианты эвакуации в твоей очаровательной голове есть?

– Да. Если уйдем через заднюю дверь, там у меня должна стоять машина. Сейчас по коридору до кухни, а там налево и во двор. Только напомню вам, что документы у нас прежние! Князь не успел снабдить нас новым комплектом бумаг!

Интересно, когда это она успела подсуетиться насчет машины?

– Да и хрен с ним! – только сказал я на это. – Сдается мне, князю уже ничего не предъявишь. И что там у вас за машина?

– Уж какая была. Этот якобы князь редкий жмот и дал явно то, что ему самому было не нужно. Но все-таки я старалась предусмотреть случаи, подобные сегодняшнему…

Это она, конечно, молодец. «Должна стоять» – это хорошо, а если уже не стоит? Что, кто-то проверял?

В момент, когда Ката произнесла эти слова, стрелять начали уже не на входе, а непосредственно внутри дома. Причем в основном били не из пистолетов, а все теми же короткими очередями – добивали тех, кто сопротивлялся? Похоже «штурм Зимнего в миниатюре» плавно переместился внутрь означенного дворца…

– Ваша милость, они уже здесь! Поэтому приказываю – бегите так быстро, как только можете, прыгайте за баранку и скорее заводите драндулет, если он, конечно, на месте! Я вас прикрою! – заявил я с бравой интонацией героя дешевых кинобоевиков. Правда, в нашем случае, это была не бравада, а скорее суровая необходимость – как я уже понял накануне, бегать сильно быстро изрядно отяжелевшая Ката все-таки не могла, даже несмотря на свои сверхчеловеческие способности.

Придерживая ладонью правой руки живот, графиня кивнула и пошла по коридору в сторону кухни, со всей возможной скоростью, которую позволяло ей нынешнее состояние.

Я же встал, упершись левым плечом в стенку коридора и подняв автомат в положение для стрельбы – правая рука на спуске, левая под диском. Получить по дурости пулю и раньше времени выйти из игры у меня не было команды, а значит, следовало быть готовым к чему угодно.

Теперь я уже четко различил, что внутри особняка действительно стреляли из трех, похоже, одинаковых автоматических стволов. И казавшийся оглушительным в замкнутом пространстве звук выстрелов был какой-то смутно знакомый.

Господи, подумал я, только бы кто-то из них не догадался обойти дом сзади и не напороться при этом на графиню! Ведь, по идее, это азбука.

Я оглянулся – в коридоре позади меня Каты уже не было и там все было, слава богу, тихо.

Ну, хоть что-то. Потея нервным потом под толстой кожей куртки, я замер в прежней, готовой к открытию огня позе. Нет, стреляли все там же и в прежнем режиме – азбуки наши недоброжелатели, похоже, не знали.

Наконец впереди что-то замелькало. Из холла в коридор неловко бежала на высоких каблуках безоружная девчонка из князева персонала. Брюнетка в темной узкой юбке и белой блузке. Я частенько видел эту деваху в доме. Кажется, ее звали то ли Этель, то ли Элеонора.

– Szorongas! – кричала девчонка на бегу по-венгерски во всю мощь легких. Да уж, тревога она и в Венгрии тревога. Она что – крайняя, кто еще оставался в живых? Выходит, остальных «дорогие гости» уже успели положить? Вот тебе и «бойцы сопротивления» – от фанерных мишеней в тире толку было явно больше, чем от Арпада и его людей.

Так или иначе, ее испуганные вопли возымели действие, правда, совсем не то, какое она ожидала. Через пару секунд позади девчонки замаячил темный силуэт – высокий мужик в немецкой камуфляжной, состоявшей из куртки и штанов, форме и серой пилотке с черепом Ваффен-СС и длинным автоматом «Штурмгевер-44» на изготовку. Так вот из чего они все стреляли! Действительно знакомо, в Польше в нас, было дело, палили именно из такой волыны.

Наряженный в мелкопятнистую ткань желто-коричнево-зеленых тонов, неизвестный стрелок остановился, прицелился и деловито влепил три пули в спину бегущей Этели (или Элеоноры) – одна прошила ее содрогнувшееся тело насквозь, выбив на белой ткани блузки слева, где-то на животе, пониже ребер, фонтанчик густых темно-красных брызг. Еще две пули, видимо, застряли в ее спине. Каблук лаковой туфли подогнулся, и, заорав что-то вконец дико-безнадежное и неразборчивое, бегущая девушка потеряла равновесие и покатилась по паркетному полу коридора, пытаясь зажать сквозную рану растопыренной левой ладонью.

Смотреть, как она там корчится от боли, перхая потекшей изо рта кровью, времени у меня не было (про оказание ей медпомощи речи вообще не было – нечем, да и при таких ранениях далеко не всякий военно-полевой госпиталь поможет), тем более что отвлекшийся на нее «меткий стрелок» то ли еще толком не рассмотрел, то ли вообще не видел меня.

Обычно в таких случаях, в среде напрочь оторванных от жизни лжепацифистов (вроде тех людишек из нашего времени, которые до сих пор искренне думают, что нацистские солдаты «не хотели воевать» и пришли в Сталинград «исключительно с добрыми намерениями»), принято громоздить какие-то громоздкие морально-нравственные конструкции – да как можно стрелять в человека, да еще в упор! Ужас какой! Только я-то четко знал, что передо мной был всего-навсего пришедший из «ужасного далека» опасный преступник и где-то даже террорист, которого нужно ликвидировать подчистую, и чем скорее, тем лучше. А то он непременно ликвидирует уже меня, просто так, «для галочки» в условной отчетной ведомости. У них же явно не было приказа оставлять в живых хоть кого-то. Поэтому, действуя в соответствии с установкой генералиссимуса А. В. Суворова (вот только не надо вспоминать про «после бани укради, но выпей»!), звучавшей как «удивить-победить», я присел на правое колено и, не скупясь, прошил перегораживающий коридор пятнистый ростовой силуэт врага, целясь в грудь и живот незнакомца. Над дульным срезом «ППШ» возникло облачко порохового дыма, устойчивый приклад колотился о плечо словно живой, по полу застучали горячие гильзы. Видимо, от нервов я слишком увлекся и, кажется, выпустил в гада несколькими длинными очередями (спасибо, что автомат при этом не заклинило!) почти весь обширный диск «Шпагина», слегка оглохнув от собственной стрельбы. Но, не сомневаюсь, что я таки сумел удивить этого гада своей щедростью.

При такой густоте огня на минимальной дистанции я не мог не попасть, патрон ТТ – штука достаточно мощная, и, даже если бы на моем оппоненте был поддет, скажем, легкий бронежилет, на таком расстоянии он все равно был не жилец. Да и не было у него никакого бронежилета – я услышал удивленный, сдавленный вопль и звук упавшего на пол оружия, заглушивший глухой шум падения тела. Стало быть, я попал куда надо. Ну, хоть один, в итоге, оказался готов. Как говорится – минус два, и, что характерно, на сей раз таки обошлось без танков и прочей тяжелой артиллерии. Что ж, раз они тоже из мяса и костей, значит, и убить их можно.

Оно и понятно, мастерство не пропьешь. Хотя, если честно, какое тут, блин, мастерство – банальная стрельба из-за угла, не надо себе льстить. Я опустил горячий автомат и со всей возможной прытью рванул по коридору в сторону кухни, вслед за графиней. Лежащая на полу девчонка уже не двигалась, но, кажется, еще была жива, хотя, судя по всему, ненадолго – из-под нее успела натечь на паркет изрядная темная лужа.

Позади меня началась какая-то возня, мне вдогон даже успели выстрелить пару раз, но сделали это явно второпях и не прицельно – обе пули впились в дорогую обивку коридорных стен, далеко позади меня. При этом глухие крики и стрельба все так же слышались внутри дома. Похоже, один из киллеров уже успел проникнуть на второй этаж, а второй возился с пораженным мной коллегой. И я очень надеялся, что этот самый коллега никогда больше не встанет.

Я заскочил на кухню, где что-то кипело в котлах и кастрюлях на плите, испуская вкусные ароматы, но при этом там не было ни единой живой души. Похоже, услышав первые выстрелы, повара с поварятами и кухарки поняли все правильно и предпочли благоразумно ретироваться, оставив на столах ножи, половники с поварешками и недочищенные овощи.

Закрыв кухонную дверь на засов изнутри (пусть эти гады повозятся лишнюю минуту-другую), я пробежал через кухню и, помогая себе прикладом «ППШ», с разбегу навалился всем телом на заднюю дверь, после чего без задержки вылетел во двор особняка. Справа у входа была свалена большая куча угля. Слева за рулем бежевой с темно-вишневыми крыльями малолитражки «Фиат-500» «Тополино» с работающим мотором уже сидела графиня, не без труда втиснувшая выпиравший под расстегнутым пальто живот между спинкой сиденья и баранкой. Хотя ей это было не впервой.

– Садитесь! – скомандовала она.

Я запрыгнул на место рядом с ней. Ката тронулась с места еще до того, как я успел закрыть за собой дверь. «Фиат-500», конечно, не бог весть что за машина. От серьезной погони на подобном, с позволения сказать, «автомобиле» точно не уйдешь, но мы же не на раллийные гонки собрались. А в нашей ситуации выбирать не приходилось, и это действительно было больше, чем ничего. Мы свернули вправо, за сараи и конюшню (честно говоря, я так называл это крупное здание чисто условно, вообще-то там не было никаких лошадей, но зато наличествовало несколько старых карет и экипажей и изрядное количество различной упряжи, скорее это был какой-нибудь «каретный сарай»), после чего особняк быстро пропал из виду за листвой деревьев. Засекли нас нападавшие или нет, я не успел заметить. Во всяком случае, на заднем дворе княжеского дома в момент нашего поспешного отъезда не было ни одного человека.

Потом, уже в своем времени, просмотрев кое-какую соответствующую литературу, я выяснил, что до наших дней этот особняк не сохранился. С декабря 1944-го он числился сгоревшим дотла после очередного авиационного налета, а затем, судя по всему, не восстанавливался. Крайнее встретившееся мне фото этого дома было датировано 1938 годом, причем подпись гласила, что это «поместье барона Аурела Текели». И не то чтобы меня сильно удивило отсутствие любых упоминаний о князе Арпаде – скорее всего этот проходимец (ни в каких доступных венгерских династических справочниках князь Дьюла Арпад с подобной нашему хозяину внешностью и сходными возрастными характеристиками, разумеется, категорически не значился) прикупил или просто снял этот особняк для своих темных делишек за копейки в тяжелые военные годы. Интересно, что в изданной в Швейцарии на английском языке книге неких G. Logа и B. Vomitingа «International Red Cross in Hungary 1914–1957 гг.» (забавно, что до 40 % объема сей монографии занимали материалы о том, как Красный Крест помогал бедным венграм во время «советской агрессии» в октябре-ноябре 1956 г., а вот о временах Хорти, Салаши и нацистской оккупации там содержалось очень мало информации, из чего можно было сделать нехитрый вывод о том, что эти швейцарские миролюбцы все-таки, как минимум, сильно симпатизировали Гитлеру и всевозможным его шестеркам) я нашел одно, не слишком качественное фото сотрудников венгерского Красного Креста, сделанное на каком-то торжественном приеме в апреле 1943-го, где все-таки присутствовал один очень похожий на нашего дорогого князя тип. Но в подписи к фото значилось, что это некий Карой Фекеш, без указания титула, занимаемой им должности и рода занятий. В общем, реальные истории и особняка, и его владельца на поверку оказались довольно мутными. Разумеется, какие-либо события начала сентября 1944 года, связанные с этим особняком или стрельбой в нем, в анналах венгерской истории тоже не сохранились – у них там и без того в последующие полгода была на редкость увлекательная жизнь. Тогда в Европе вообще очень многое и многих просто смыло бурным потоком, словно дерьмо в унитаз, так что никаких следов не осталось.

– Ну и куда ты нас везешь, гражданка Сусанина? – спросил я у занятой управлением и, как всегда, невозмутимой Каты. – Я так понимаю, что никаких шансов легально пересечь швейцарскую границу у нас больше нет? Или у тебя другая информация?

– Вы снова проявляете запредельную проницательность, геноссе Зур-Башлык. Раз ранее утвержденный план «А» не сработал, переходим к варианту «Б». Согласно имеющимся у меня данным, километрах в десяти отсюда есть какой-то аэродром. Именно туда мы и направляемся.

– Это авиабаза Папа, что ли? Ты вконец одурела, ваша светлость? Там же крупнейший аэродром венгерских ВВС, с соответствующей охраной! Хочешь вломиться в самое пекло вдвоем, с одним автоматом и минимумом боеприпасов, фактически с голыми пятками на шашку, в стиле третьей серии «Рэмбо»?

Сказав последнюю фразу, я мысленно ругнул себя – ну какой, скажите, смысл, проявлять иронию, если эта нечеловеческая мадам, скорее всего, вообще не знает ни анекдотов про Чапаева, ни тупых фильмов со Слаем в главной роли? Да к тому же, раз карта местности и последняя обстановка отслеживается в ее «микрочипе», проще всего не нервничать, а довериться судьбе – авось этот «автобот» куда-то да вывезет.

– Отнюдь, – ответила графиня. – Нас интересует другой аэродром. Я подслушала, что в последние дни говорили люди князя, и, судя по всему, недалеко отсюда немцы сейчас то ли строят, то ли перестраивают для своих целей какую-то авиабазу неподалеку от нас. Вот туда мы и попробуем проникнуть и, если повезет, уведем какой-нибудь самолет.

– А если там нет вообще никаких самолетов? Чисто как вариант, в порядке бреда?

– Такого не может быть! Какой же аэродром без самолетов? И потом, люди князя неоднократно докладывали ему о том, что самолеты там наличествуют.

Чувствовалось, что в миловидной, но излишне апгрейденной голове Каты уже родился какой-то, пока еще неизвестный мне темный план.

– Просто великолепно, черт возьми! – только и сказал я на это, с большим трудом воздержавшись от более сильных выражений, которые в нашем отечестве обычно употребляют, ударив себя молотком по пальцам или уронив кирпич на ногу.

Признаться, с летанием и авиацией нам в последнее время как-то не слишком везло. Особенно это касалось посадок. Насколько я помню, Индиана Джонс в одноименном кино страдал примерно тем же самым.

– Только не забывай, что после того, как нападавшие быстро зачистят особняк князя, они обязательно опросят пленных либо просто обыщут и пересчитают трупы с трофеями. После чего сразу же поймут, что нас с тобой там не было и нет, и точно навострят лыжи в погоню за нами! – высказал я дорогой графине вполне здравую мысль.

– Естественно. В любом случае, теперь это только вопрос времени, и они точно с нас не слезут, разумеется, если мы не будем валять дурака и не убьем их первыми! Кстати, вы перезарядили автомат?

Замечание было дельным (ведь в горячке шухера я действительно забыл о расходе боеприпасов!), и я поспешил вставить в «ППШ» новый диск. Опустевший выбросил в открытое окно машины.

В тот же момент голубое с редкими облаками небо над нами басовито загудело. Графиня инстинктивно пригнулась к рулю, я тоже втянул голову в плечи. Гудение усилилось, и через несколько секунд над нами и обсаженной деревьями дорогой с небольшими интервалами проскочило с десяток набирающих высоту остроносых одномоторных самолетов. Судя по пятнистому камуфляжу, желтым консолям и нарисованным на нижних поверхностях крыльев белым крестам на черном фоне, это были венгерские Bf-109G. Под фюзеляжами истребителей висели каплевидные подвесные баки, а некоторые из «мессеров» еще убирали шасси. Как мне показалось, направлялись они куда-то на северо-восток.

– Кажется, это с той самой Папы? – уточнил я. Хотя, в принципе, у венгров был военный аэродром и где-то под Варпалоттой.

– Да, – ответила Ката. – И, по-моему, как раз, очень удачно, начался союзный авианалет. Который нам сейчас только на руку. Слышите?

Я прислушался. И действительно – где-то в отдалении воздух оглашал противный звук воющих сирен раннего оповещения местной ПВО, который заглушал все остальные шумы, а еще вне пределов нашей видимости вроде бы была слышна еще и стрельба крупнокалиберных зениток. Но никаких вражеских самолетов и даже инверсионных следов от них в небе над своей головой я не видел.

– Если это налет, то наверняка на Будапешт? – уточнил я.

Графиня молча кивнула. Наша машина резко повернула один раз, потом другой, от чего сирена стала слышнее. И действительно, впереди открылся аэродром, на котором и выла эта самая сирена воздушной тревоги – ее звук стал просто невыносимым. Аэродромчик, похоже, был недостроенный, как и предполагала (а может, и знала заранее) Ката.

Впрочем, некая инфраструктура, в виде не слишком длинной и широкой взлетной полосы с бетонным покрытием, здесь все-таки наличествовала, видимо, с прежних времен. По периметру объекта росли дубы, вокруг которых ровным рядом тянулись свежие, частично еще не дорытые ямы. Кое-где в землю уже были вертикально вкопаны толстенные оструганные колья, но большинство их лежало кучами на земле либо в кузове стоявшего неподалеку «Опель-Блитца» с откинутым задним бортом. В идеале, после установки всех кольев на намеченные места и оплетения их колючей проволокой, они должны были образовать вокруг аэродрома теоретически непроходимый забор. Ну да, это же любимая гитлеровская забава – навтыкать столбов, натянуть колючку, написать над входом что-нибудь поэтичное, вроде «Каждому свое» или «Работа делает свободным», а потом заниматься на огороженной территории привычным делом. Чем-то в стиле «суббота банный день, моется третий барак, топят восьмым» или дискотекой с пулеметчиком Гансом в качестве диджея. Однако, пока что здешний процесс «огораживания» находился здесь на самой ранней стадии. Во всяком случае, колючкой на этом объекте еще не пахло – ее, похоже, просто не успели завезти.

Далее просматривались две странные деревянные конструкции, в которых угадывались недостроенные (доски и бревна лежали вокруг них) основания под сторожевые вышки. Слева были видны два больших и довольно старых ангара с крупными буквами «MAVAG» над воротами. Возле открытых ворот ближнего к нам ангара стоял угловатый трехмоторный самолет с венгерскими знаками – привычный гофрированный Ju-52. За ангарами торчали серые цистерны бензохранилища и недостроенное двухэтажное здание без окон, возле которого тоже лежали кучи свежих стройматериалов. И, что самое интересное, народу вокруг не было никого, словно в обеденный перерыв на стройке – всех столяров, плотников и прочих землекопов словно ветром сдуло. Кругом аккуратно лежали или стояли лопаты, кирки, топоры, пилы и прочий шанцевый инструмент. Ближе к нам, справа, у самого торца полосы, задами к нам, были составлены в ряд два десятка аэродромных спецмашин, за которыми действительно просматривались какие-то самолеты поменьше Ju-52 – в первый момент рассмотреть их получше мешали деревья.

– И где же все? – выразил я вслух свое удивление.

– Ясное дело, в бомбоубежищах. Немцы – народ дисциплинированный, а у венгров здесь с середины 1930-х был испытательный аэродром, принадлежащий авиасборочному заводу «MAVAG» в Дьере. Так что убежища здесь должны быть не менее добротными и вместительными, чем ангары.

Интересно – вот откуда она успела все это узнать? Что, люди князя Арпада касались в разговорах подобных тонкостей? Очень сомневаюсь…

Кажется, сейчас аэродром действительно был прочно занят немцами. На фоне недостроенного забора как-то чужеродно смотрелись уже возведенные, но еще неокрашенные шлагбаум и караульная будка с протянутым к ней проводом полевого телефона, поставленные на въезде среди россыпи еще не убранных свежих опилок и стружек. Рядом с добротной будкой приткнулся камуфлированный мотоцикл BMW с коляской и стоял, откровенно скучая и поглядывая на небо, слишком молодой для солдата тощий часовой в синеватом кепи и шинели люфтваффе, с пистолетной кобурой на коричневом поясном ремне. Этот гитлеровский «вратарь при шлагбауме» был явно из числа тех, кто уже отсидел всю жопу на берегу реки, а трупы врагов, вот незадача, все не плывут и не плывут – сплошная скука и ничего более.

– И что мне ему говорить? – спросил я, видя, как Ката сбрасывает скорость, решительно направляя нашу малолитражку прямиком к шлагбауму. Честно говоря, было желание не вступать в разговоры, а просто срезать этого хмыря автоматной очередью.

– Импровизируйте что-нибудь!

Да уж, легко сказать «импровизируйте», особенно когда на коленях лежит выдающий тебя с головой автомат хорошо узнаваемой советской системы.

За те минуты, пока мы подъехали вплотную к шлагбауму, я, стараясь делать это максимально незаметно, переложил автомат в левую руку, уперев его практически стволом в пол, а потом, уже привставая, перетянул его на сиденье, фактически себе под зад (в тесном салоне «Тополино» это было очень непросто), после чего достал из внутреннего кармана куртки документы. И, как только графиня притормозила у самого шлагбаума, вылез из машины, прикрыв за собой дверь.

– Was wollt ihr? – еле слышным из-за сирены голосом вопросил часовой, направляясь мне навстречу. При ближайшем рассмотрении канты на пустых погонах его шинели оказались розового цвета, как, впрочем, и украшенные одной птичкой квадратные петлицы. Стало быть, рядовой то ли инженерного корпуса, то ли техсостава люфтваффе. Вполне логично – кому же еще у них заниматься плотницкими и земляными работами на аэродроме? По выражению его прыщавой физиономии было видно, что, с одной стороны, его, похоже, сильно удивило наше неожиданное появление там, а с другой стороны он был рад хоть какому-то развлечению. При этом было заметно, что турецкий паспорт в моих руках не вызывал у него ничего, кроме недоумения.

– Frau ist schlecht! – громко заявил я не терпящим возражения тоном и тут же уточнил на том же немецком языке, как именно плохо этой фрау. – Там в машине женщина рожает, тут есть санчасть?

Говоря все это, я осматривался по сторонам. Действительно, в пределах видимости не было ни одной живой души. Удивительно, но подобное безлюдие не могло продлиться достаточно долго. Допустим, сирену воздушной тревоги они могли включить и непосредственно из караульной будки, но ведь провода полевого телефона явно были протянуты куда-то не очень далеко (на сколько хватает стандартной катушки полевого телефона), прямиком к какому ни есть, пока что невидимому, сидевшему в бункере или убежище начальству. Да и в будке мог быть кто-то еще. Вопрос – сколько у нас вообще оставалось времени?

В общем, обстановка сложилась нервная, и, возможно из-за этого сымпровизировал я предельно по-идиотски, ляпнув чуть ли не первое, что пришло мне в голову. Все-таки банщик я, а не лицедей. Часовой изрядно удивился моему стихийному заявлению, но все же выдал в ответ не терпящим возражений тоном:

– Медпункт есть, но вход посторонним на объект строго воспрещен! И вы что, не видите – воздушная тревога!?! Сейчас все должны быть в бомбоубежище!

Это хорошо, что он стремился выполнять правила и инструкции.

Однако спустя минуту-другую караульный немного присмотрелся к нашей машине и, похоже, удивился еще больше:

– Погодите, это какая такая женщина рожает? Та, что сидит за рулем?

В его мозги явно не вмещалось, что можно вот так одновременно вести машину и рожать. Тем более что никаких других женщин в машине действительно не было. Что тут сказать – сюжетный тупик в данной сцене был налицо. Тут и самый полный идиот понял бы, что его просто нагло и цинично дурят.

– Эй, Фридрих, подойди! – воззвал часовой.

Ага, значит, их все-таки было двое!

На голос белобрысого из будки появился второй караульный, обмундированный аналогично первому, в таком же кепи, но с двумя птичками на розовых петлицах шинели (ага, значит ефрейтор?), но на вид довольно пожилой, с грубым морщинистым лицом и маузеровским карабином на плече. Геринг, что, уже прямиком из фольксштурма стал набирать свое героическое воинство? Хотя, все могло быть – к этому времени уже практически битому рейхсмаршалу точно было более не из чего выбирать.

Ну а раз вопрос с их численностью удачно прояснился (сомнительно, чтобы в будке прятался кто-нибудь еще), следовало признать, что на свежий воздух они одновременно выперлись совершенно зря. Тем более к бою они были не готовы – у одного кобура застегнута, а у другого карабин за плечом. Хотя эти караульные явно продолжали действовать по инструкции, в принципе, общей для всех армий мира – сейчас им, по логике, полагалось проверить наши документы, осмотреть машину, а уже затем звонить разводящему или дежурному офицеру (какому-нибудь «герру лейтенанту»), на предмет получения дальнейших инструкций. И интересно, что бы они сказали, обнаружив при обыске в карманах моей кожанки снаряженные рожки для «ППШ»? Однако в тот момент некий внутренний голос подсказывал мне, что ничего из этого они уже не успеют. И я уже примерно понял, что сейчас будет…

И точно – едва второй караульный поравнялся с первым и оба они сделали несколько шагов в мою сторону, я услышал из машины недлинную автоматную очередь, звук которой был предельно смазан воем сирены. Пули прошли буквально в полуметре от меня, угодив точнехонько поперек груди караульных. Оба немца замертво рухнули на землю, не успев дотянуться до оружия и практически не издав каких-то звуков.

Я обернулся на звук стрельбы – косо срезанный дульный тормоз «ППШ» торчал из открытого окна «Фиата», а позади него за сизым пороховым дымом просматривалось удовлетворенное лицо графини. Вот засранка, ведь она же фактически выманивала супостатов на меня! Что значит оставлять баб наедине со стрелковым оружием – это опасное сочетание рано или поздно обязательно превратит тебя в мишень типа «бегущий кабан». И вот всегда у нее так – вместо «здрасьте» выстрел из пистолета или автоматная очередь. А если предположить, что в этом их будущем превалирует именно подобная энергичная манера общения, становится как-то и вовсе страшновато…

Однако, на наше счастье, сирена выла все так же оглушительно, и, по-видимому, нашу стрельбу действительно никто не услышал. Во всяком случае, в первый момент на звук выстрелов никто так и не появился.

– Садитесь! – крикнула Ката. – Быстрее, пока не услышали!

Затем она объехала шлагбаум. Я запрыгнул обратно в машину, подхватил с сиденья автомат, и мы въехали на аэродром. Графиня свернула вправо и погнала наш маленький «Фиат» к торцу полосы, где были выстроены неровной линейкой «пускачи» и прочие топливозаправщики. Объехав их, мы выскочили на стоянку самолетов.

– А чего не «Юнкерс»? – спросил я.

– На нем мы далеко не улетим, – совершенно правильно рассудила графиня и пояснила. – Перехватят. Нам сейчас нужно что-нибудь скоростное и более маневренное!

К моему удивлению, на старте, у самого торца здешней ВПП стояли на толстеньких колесах две небольшие бесхвостки со стреловидными крыльями – похожие то ли на рыбок, то ли на наконечники копьев Ме-163, они же «Кометы». Ого! Про этот самолет, при желании, можно вспомнить много чего интересного – как-никак первый в мире серийный ракетный перехватчик с ЖРД, работающим на перекиси водорода и водно-метанольной смеси. При этом, кажется, вообще единственный за всю историю мировой авиации самолет с подобной силовой установкой, реально поучаствовавший в боевых действиях. Назначение – перехватчик ближнего действия объектовой ПВО. Стартовал на визуально обнаруженную цель, колесная тележка после взлета сбрасывалась. Двигателя хватало аж на восемь минут работы, и за это время летящий со скоростью 830 км/ч Ме-163 успевал выскочить на высоту до 12 000 метров. Пока работал двигатель – одна-единственная результативная атака, а потом, после отключения ЖРД, выход из боя и посадка на выдвижную лыжу, в режиме планера. И, хотя с этим аппаратом баловались не только немцы, но еще и их японские коллеги, сама концепция «Кометы» оказалась очень спорной и мало пригодной даже против тяжелых четырехмоторных В-17 и В-24. Впрочем, в ту войну «Кометы» особо много и не навоевали.

Отдельное мое изумление касалось появления Ме-163 именно здесь. Что, интересно знать, они могли потерять в Венгрии? С чего бы это? Лично я никогда и нигде не читал и даже не слышал, чтобы они здесь вообще когда-нибудь были. Какие-то последние корчи издыхающего Дриттенрайха на тему организации масштабной, да еще и совместной с крайними оставшимися союзниками системы ПВО? Все может быть. Но при этом «Кометы» же были секретными машинами, а тут вдруг оказались на неогороженном аэродроме, охраняемом всего-то двумя призванными из запаса мудаками!?! Похоже, в ведомстве Геринга опять нанюхались кокаина и откровенно ловили мух ртом…

– Надеюсь, ваша светлость, ты не собираешься их угонять? – спросил я, глядя на откинутые вбок прозрачные колпаки кабин Ме-163. Судя по стоящим у их бортов стремянкам, аппараты должны были быть заправлены и готовы к вылету, но чтобы элементарно пилотировать подобный агрегат, надо, во-первых, долго учиться, учиться и учиться, а, во-вторых, ощущать себя немного бароном Мюнхгаузеном, летящим на пушечном ядре, то есть быть безнадежно больным на всю голову, поскольку на взлете «Комета» была, по сути, просто большой и огнеопасной бомбой.

– Однако, я полагаю, что мы здесь не найдем что-то быстрее их? – уточнил я на всякий случай.

– И куда мы на этом улетим, за восемь минут? – спросила графиня, сразу же дав понять, что технические характеристики «Кометы» она знает ничуть не хуже меня, и добавила: – Надо быть реалистами! Нам вон туда!

И кивнула в сторону самолетов, стоявших чуть в стороне от Ме-163.

Миновав хвосты «Комет», мы свернули вправо, на стоянку прочей авиатехники. Там стояли три связных Fi-156 «Шторьх» (эти простые и надежные машинки нас не могли интересовать в силу все той же малой дальности полета), еще один наглухо зачехленный Ме-163 (какой-то уж слишком горбатый на вид) и пара двухмоторных истребителей Bf-110 с немецкими опознавательными знаками. Кабины одного из них были открыты – верхняя крышка над пилотским местом откинута назад, боковые прозрачные панели опущены вниз, крышка фонаря стрелка слегка поднята и задвинута под переплет, вперед по полету.

Я не сразу понял, на кой ляд тут вообще «сто десятые»? Хотя, присмотревшись, я увидел установленное за их хвостовыми оперениями буксировочное оборудование – крепления для лебедки с тросом, очень похожие на то, что стояло на не так давно угнанном нами из Германии «Гладиаторе». А потом я вспомнил – ведь «спарка» у Ме-163 была чистым планером, без двигателя, и взлетать без буксировщика не могла. А накрытый чехлом излишне горбатый Ме-163, судя по всему, как раз был именно таким двухместным вариантом перехватчика. Ну а кроме того, у немцев на буксире за «сто десятыми» тогда взлетали и грузовые планеры.

Ката остановила машину, выбралась из-за руля и направилась со стороны хвоста прямиком к ближнему Bf-110 с открытой кабиной. По первому впечатлению это был типичный Bf-109G-2, без «усов» радара на носу, но зато с двумя трехсотлитровыми ПТБ под крыльями, а в его задней кабине просматривались задранные вверх стволы спаренного 7,92-мм MG81Z. Окраска этого «мессера» была серая, с более темными мелкими пятнами под «щучью чешую». На крыльях и фюзеляже – черно-белые кресты, на килевых шайбах свастика, на борту коды «DE-MB». По-моему, этот истребитель относился к какому-то подразделению 1-й истребительно-бомбардировочной авиагруппы люфтваффе, она же ZG 1, как раз в те времена торчавшей где-то в Венгрии. Второй Bf-110, по-моему, был той же модификации, но целиком черного цвета, с пламегасителями на выхлопных патрубках, контурными белыми крестами и свастиками, и единственной желтой литерой «Z» на борту. Этот аппарат стоял чуть позади первого, но его кабины были закрыты.

Однако не все было так просто, как я думал. В этот самый момент боковое стекло «Фиата» рядом с моей головой брызнуло мелкими осколками. Звук трех одиночных выстрелов я практически не услышал из-за воя сирен. Чисто инстинктивно распахнув дверь, я упал на бетон рулежки, выставив перед собой «ППШ», отметив, что пригнувшаяся графиня замерла на полусогнутых ногах где-то на полпути между машиной и самолетной стоянкой. А из-за неряшливой линии пятнистой аэродромной спецтехники в нашу сторону бежали трое в синеватых комбинезонах и егермютце, с массивными «люгерами» в руках. Стало быть, в убежищах были все-таки не все (облом-с!) и кто-то из здешнего персонала заметил-таки момент нашего, мягко говоря, неделикатного проникновения на объект?

В принципе, этим троим надо было не бежать, а просто спокойно лупить по нам из положения стоя или с упора из-за какого-нибудь укрытия, пока мы еще не вылезли из машины. Графиню они, положим, одной-двумя пулями не свалили бы, но мне бы точно хватило. Однако сплошь и рядом авиатехники оказываются не лучшими солдатами. Вот и эти, доверившись инстинкту, ломанулись в погоню, словно слоны на водопой, совершенно не думая о собственной безопасности (или все же ждали, что на подмогу к ним из убежищ набегут толпой коллеги-сослуживцы, раз уж они на своей территории?). А раз так – все было просто. Выровняв свою тушку на бетоне и нормализовав дыхание, я немного приподнял автомат, прицелился и нажал на спуск. В этот момент бдительные технари как раз успели выстрелить на бегу еще пару раз, целясь явно в графиню (видимо, решили, что раз я упал, значит, точно готов), но одна их пуля попала в многострадальный «Тополино», а вторая ушла непонятно куда. Ну а уж я не пожалел на них патронов – фактически это была классическая стрельба из положения лежа, да еще и в упор, метров с тридцати. Длинная очередь справа налево – и все трое повалились на бетонку. Еще одна очередь по падающим (несколько ушедших в сторону пуль разнесли вдребезги фару на одном из «Опелей»-«пускачей»). Ну и остаток диска ушел чисто на добивание – уже вставая, я продырявил уже неподвижно лежащие передо мной тела. Часть пуль дали рикошеты, выбив из бетона искры и улетев куда-то в небо, но все равно свинца, влетевшего в этих троих, хватило бы на взвод. Вскочив на трясущиеся ноги, я мгновенно сменил расстрелянный диск «ППШ» на извлеченный из кармана свежий рожок, уже понимая, что, кроме этих троих, нам пока никто не угрожает.

Повесив автомат на плечо, я подхватил забытый графиней на заднем сиденье «Фиата» «чемодан-кошелек» и, обогнув машину, направился к своей спутнице.

Ката замерла на месте (по-моему, сейчас она далеко не сразу сориентировалась в том, стоит ли ей возвращаться ко мне или продолжать движение к самолету, но в любом случае, вся эта стихийная перестрелка заняла от силы пару минут, а оружия у нее все равно не было) и, держась руками за поясницу, тяжело дышала, пристально рассматривая серый Bf-110. Интересно, прикидывалась она в тот момент или ей было реально тяжело? Потом я наконец допер, что она ищет. Ведь чего-то, похожего на стремянку, вокруг не было.

– Блин! Чего встала, ты, кофеварка! – выходя из себя, заорал я, силясь перекрыть продолжающую мерзко квакать сирену. – Сейчас набегут остальные и дадут нам звездюлей! Шевелись!

– Помогите мне! – то ли попросила, то ли приказала графиня и тут же частично разделась, скинув мне на руки свое кожаное пальто. Жарко ей стало, что ли? Хотя нет, дело было не в этом. Ей просто надо было влезть в кабину пилота. Насчет разделении ролей я, в данном случае, даже не собирался дискутировать, поскольку уже успел убедиться в ее неслабых летных способностях.

Матеря про себя ее, эту войну и моих работодателей, я, поддерживая ее за руку, локоть, а потом и за округлый зад (кстати, трусишки под ее платьем все-таки отчетливо прощупывались), подсадил Кату на крыло истребителя. Поскальзываясь и хватаясь руками за борт и многочисленные переплеты фонаря, графиня осторожно прошла вдоль фюзеляжа, после чего не без труда забралась в переднюю, пилотскую кабину, где какое-то время возилась, осматриваясь.

– Ну и что там? – вопросил я.

– Фу, кажется, самолет заправлен! И боезапас есть! Нам везет! – отозвалась Ката и тут же попыталась командовать мной в своей обычной манере: – Быстрее сюда!

– Куда?

– В заднюю кабину! Мой чемодан не потеряйте! И колодки из-под колес уберите!

Вот вечно эти бабы (и даже искусственные не исключение!) начинают руководить! Прямо-таки хлебом не корми, а дай хоть немного порулить! Услышав эти ее «установки», я первым делом скинул свою ношу прямо на бетонку, после чего убрал и отбросил в сторону колодки. Потом, подхватив автомат и прочий багаж, влез на крыло, сдвинул верхнюю крышку фонаря чуть глубже и, наконец, влез в кабину стрелка. Не без труда свернув графинино пальто, я с трудом засунул его, автомат и «чемоданный банк» под сиденье стрелка – не скажу, что там было так уж офигенно много свободного места. Да что там говорить – тесноватая была стрелковая кабина у Bf-110 – зато кругом громоздились жестяные короба с древним радиооборудованием, разобраться в назначении которого было весьма непросто еще и из-за сплошь немецкой маркировки на нем. Впрочем, на мое счастье, присоединенный длинным проводом к соответствующему штекеру на связной панели, кожаный шлем лежал рядом с сиденьем – по крайней мере теперь стало понятно, где у них тут рация. А вот парашютов в этом «воздушном судне» опять не было. Выходило, что нам снова предстояло испытывать злодейку-судьбу в стиле «гусарской рулетки». Хотя не думаю, что в тот момент это могло нас остановить.

Я натянул на голову столь удачно найденный шлем и, доверившись опыту и инстинкту, щелкнул одним из тумблеров на панели, к которой он был подключен. И, кажется, я не ошибся.

– Со связью разобрались? Не забудьте пристегнуться! – услышал я сквозь шорохи и треск в наушниках голос графини, которая, судя по всему, тоже уже успела нацепить свой пилотский шлемофон или радионаушники.

– Как меня слышно? – спросил я.

– Нормально слышно! – отозвалась из передней кабины Ката. – Пристегнитесь и закройте фонарь! Выруливаем на взлет!

– Стоп!! А парашюты?!?

– Вы снова не о том думаете, геноссе Зур-Башлык! Доверьтесь мне! – последовал не терпящий возражений ответ вполне в стиле киношного Терминатора.

Подчиняясь неизбежному и сдвигая крышку стрелковой кабины на место, я увидел, что привставшая в кабине графиня тоже закрывает сегменты своего фонаря. Пристегнув себя брезентовыми ремнями к сиденью, я осмотрелся – многочисленные переплеты фонаря за мой спиной, через которые просматривалось голубое небо с редкими облаками, невольно навевали грустные мысли о решетке, тюремном заключении, Владимирском централе и северном ветре, прозрачно намекая на то, что жизнь – дерьмо.

На всякий случай я осмотрел торчавшую передо мной спарку пулеметов. Вроде стволы были привычной системы, в полном порядке и снаряжены, прицел турели казался не слишком сложным, а изнутри на борту моей кабины висели и запасные магазины для них. Стало быть, в этот день у меня были шансы продать свою жизнь подороже. И выходило, что эти самые буксировщики постоянно летали с полным экипажем и боезапасом? Интересно. Хотя, когда кругом летают сплошные враги, да еще и внаглую, как хотят, по-другому быть не могло. Хотя, самое веселье венграм еще предстояло – когда фронт приблизится, здесь начнут летать на бреющем нескончаемые косяки Ил-2, от которых вообще не будет никакого спасения.

Между тем графиня один за другим запустила моторы «мессера». Выхлопные трубы чихнули первым сизым дымком, лопасти винтов дернулись и начали раскручиваться. И в момент, когда наш «сто десятый» наконец покатился со стоянки на взлетную полосу, я заметил, что на окружающем аэродроме начались разные, вполне ожидаемые, но нехорошие изменения.

Сначала в отдалении мелькнула пара-тройка озирающихся и явно силящихся понять происходящее темных человеческих фигур. Потом начала выть какая-то новая сирена, мерзкий звук которой даже перекрыл ставшую уже привычной пэвэошную. А в момент, когда Ката, не без труда объехав стоящие на полосе Ме-163, наконец вывела «мессер» на центр «взлетки» и начала прибавлять обороты двигателей, я увидел практически аутентичное повторение сцены из старого фильма «Александр Невский». Помните, там, где на городскую площадь вдруг выбегает огромная толпа возбудившихся новгородских пейзан? Вот и здесь произошло примерно то же – видимо, получив приказ о еще какой-то тревоге (воздушная, судя по всему, была уже не в счет), из-за ангаров вдруг один за другим повалили людишки в мундирах и шинелях люфтваффе, слегка разбавленных рабочими комбезами. И, как-то сразу, их нарисовалось явно больше сотни, а некоторые были еще и вооружены пистолетами и карабинами. Складывалась ситуация, которую у нас в России традиционно характеризуют фразой «стреляй, всех не перестреляешь». Похоже, из убежища их всех выдернула вовсе не стрельба, а чья-то команда и звук заработавших авиамоторов – такое окаянство обычно приковывает внимание даже на фоне уже объявленной воздушной тревоги.

В момент, когда дорогая графиня наконец дала по газам и Bf-110 резво покатился к точке отрыва, никто из набежавшего аэродромного персонала не успел подойти к нам ближе чем на полсотни метров, но я все же увидел над толпой редкие дымки одиночных выстрелов. Но нам опять везло – кажется, все пули ушли мимо нас. По-моему, в толпе отсутствовали снайперы, да и полной уверенности в своей правоте не было. Самолет-то для них был свой, а кому вдруг вздумалось на нем полетать – это уже другой вопрос. Похоже, им всем приказали ловить и задерживать нас, а отнюдь не уничтожать.

Я начал разворачивать в сторону толпы свою тяжеленую пулеметную спарку, но, еще до того, как успел нажать на спуск, увидел, как бегущие вдруг начали падать и залегать на землю. Кажется, теперь стреляли уже по ним. Я поднял взгляд выше килевых шайб истребителя и увидел, как на аэродром на большой скорости, напрочь снеся шлагбаум и попутно проехавшись по трупам караульных, вломился тяжелый двухосный грузовик марки «Мерседес-Бенц», камуфлированный размытыми пятнами причудливой формы. В его кузове, расставив для пущего равновесия ноги, стоял высокий человек в германской пятнистой униформе и каске, утвердивший на крыше массивной кабины грузовика сошки пулемета MG.34 или MG.42. И этот человек деловито поводил стволом означенного пулемета из стороны в сторону, поливая бегущую от ангаров к ВПП аэродромную братию густым свинцовым дождиком.

Неужели эти убивцы таки догнали нас? Что-то больно быстро.

Я развернул турель в сторону нового противника и выпустил короткую очередь из двух стволов, целясь в радиатор грузовика. Попал или нет, я толком не понял, поскольку именно в этот момент перегруженный залитым под пробки топливом «мессер» наконец оторвался от полосы – слава богу, ее длины для разбега хватило. Можно было считать, что я таки полетел со свистом, причем задом наперед, как типичному воздушному стрелку и положено. Ката убрала шасси и сделала «круг почета» над аэродромом. При этом проходе она открыла огонь по земле из носовой батареи «сто десятого». Куда она целилась, стало понятно, когда внизу взорвалась красивым грибом одна из цистерн топливного хранилища и загорелось несколько машин. Кстати, уже с воздуха я заметил на дальнем конце ВВП аккуратные круглые площадки и брустверы свежевырытых окопов – явных огневых позиций под малокалиберные зенитки, которые сюда еще не успели установить. Называется – и тут повезло. А если бы «Эрликоны» уже стояли на своих местах, хрен бы нам вообще удалась эта наглая импровизация с угоном самолета на фу-фу…

Затем графиня прибавила газу и начала стремительно набирать высоту. Аэродром с дымами свежих пожаров быстро остался позади. Глядя на удаляющуюся землю и быстро надвигающиеся облака, я понял, что с точки зрения элементарной логики этот наш «улет», что ни говори, состоялся не в самый худший момент.

Судя по всему, именно в это время в сторону Будапешта направлялось какое-нибудь союзное авиасоединение из многочисленных четырехмоторных бомбардировщиков с солидным прикрытием из разных там «Мустангов», «Тандерболтов» и «Лайтнингов», а им на перехват стартовало все, что еще было способно летать и стрелять у немцев и венгров. То есть в воздухе должно было быть тесно от своих и чужих самолетов, и выделить в этой сутолоке наш «мессер», наверное, не смог бы никакой тогдашний «радарщик» (особенно, если вспомнить о несовершенстве РЛС тех лет). Так что у нас был хороший шанс если не на полный, то, уж как минимум, на частичный успех, под которым следовало понимать стремление улететь как можно дальше от места старта. Интересно, продумывала наша графиня все это заранее или столь быстро сориентировалась уже по ходу пьесы? Подозреваю, что при таких способностях у нее на любое действие или противодействие был десяток вариантов, как в шахматах.

– Ну и куда мы теперь? В Швейцарские Альпы? – спросил я Кату по внутренней связи, уже смутно понимая, что, по ощущениям, летим мы скорее всего не к нейтралам, а вовсе даже наоборот – куда-то на юго-восток.

– В Швейцарии серьезная ПВО. Там нас сначала собьют, а уж потом будут разбираться. И без документов нас там сразу же арестуют, – ответил голос графини в моих наушниках. – А раз Австрия и Швейцария накрылись, теперь пойдем по запасному варианту и пути наименьшего сопротивления, то есть к болгарской границе.

Ну, тогда понятно, почему она потянула прямиком на юг. Действительно, в этой ситуации нам однозначно светили не Альпы, а одни сплошные Балканы.

Какое-то время я молча рассматривал маячивший за плексом моего фонаря двурогий хвост «Мессершмитта», с протянутым к нему тонким тросиком радиоантенны. Но примерно на одиннадцатой-двенадцатой минуте нашего полета я неожиданно увидел позади нас какой-то странный, белесый след. Прямо как в той песне – вижу в небе белую черту. И след этот быстро увеличивался в размерах, сближаясь с нами на большой скорости. И в голове этого следа было нечто темное.

– Слышь, автопилот! Сзади, на десять часов! Явный противник! – предупредил я Кату. Она на этот мой окрик не ответила.

В какой-то момент я даже подумал о зенитных ракетах или УР «воздух – воздух», но откуда им было взяться здесь? На всякий случай я пустил очередь из своей турели, но приближающаяся цель была слишком быстрой и пунктиры моих трасс прошли сильно позади нее. Верно все-таки говорили во время войны в Корее о том, что попасть из обычного турельного пулемета (даже если турель с радарным наведением и электрофицированная) в летящую на околозвуковой скорости цель – занятие практически безнадежное.

К тому же, в момент начала моей стрельбы графиня (как будто имевшая на затылке лишнюю пару глаз) выполнила резкий маневр уклонения со снижением вправо, и два бледных пунктира пушечных трасс промелькнули левее и выше нас. Скоростное нечто проскочило вперед над нами, а потом тянувшийся за ним белесый след словно обрезало.

Присмотревшись, я увидел левее и чуть ниже нас быстро снижающийся ракетный Ме-163 в самом незавидном для него положении, то есть с напрочь закончившимся горючим. В его кабине вертел увенчанной кислородной маской и массивным шлемом башкой пилот. Вот же герой сраный, успел-таки взлететь! Не иначе долго тренировался, полагая, что в его дурацкой жизни всегда есть место подвигу. Но от усердия уже успел израсходовать все топливо, сердешный.

Графиня сбросила скорость и мстительно довернула Bf-110 в его сторону. Я бы тоже сделал так, но опыт пилотирования двухмоторных самолетов у меня нулевой, так что пусть рулят профессионалы, я не против.

Потом наш «мессер» слегка рыскнул из стороны в сторону (Ката явно ловила мишень в прицел), а затем мощно загрохотала носовая батарея. Вообще, поскольку Ме-163 в планирующем режиме и без двигателя был, в общем-то, мишенью, можно было констатировать серьезную недоработку со стороны конструкторов «Кометы». Снаряды и пули Bf-110 буквально порубили бесхвостый перехватчик, как хороший топор – от Ме-163 полетели какие-то бесформенные куски, а то, что осталось, загорелось и пошло к земле. Я успел заметить, как улетел вверх фонарь его пилотской кабины и наружу вывалился незадачливый летчик, над которым раскрылся парашют. По части экстренного покидания сбитого самолета он тоже явно тренировался. Что произошло с этим «фашистским стервятником» дальше, было непонятно, поскольку его купол унесло вниз, а Ката начала уходить с набором высоты, заметно прибавив скорость.

Впрочем, радоваться было еще рано. Буквально через минуту я снова увидел сзади, на фоне облаков, уже знакомый, набирающий высоту, белесый след. Повторение, блин, мать учения и счастье для дураков. Кажется, по нашу душу прибыла еще одна «Комета». Выходит, они успели стартовать оба? Ну ничего себе! Интересно, как у них это вообще получилось, учитывая, что на точке взлета в момент нашего старта был неслабый шухер и стрельба?

– Внимание! – предупредил я своего пилота. – К нам опять гость! По-моему, брат-близнец предыдущего!

Графиня снова ничего не ответила, но сцена повторилась, с той разницей, что я уже не пытался впустую тратить патроны на эту цель. Ме-163 опять начал садить длинными очередями из двух стволов практически с ходу, с довольно большой дистанции. Графиня и в этот раз вовремя и без труда увернулась, резко сманеврировав, а нашему противнику это, похоже, было, увы, недоступно. Он проскочил прямо над нами с грацией типичного летающего утюга, потом у него закончилось топливо, но пилот этой «Кометы» оказался чуток умнее своего коллеги, и, когда его двигатель отключился, немедленно увел машину резко вниз. Так что мы его сразу же потеряли на фоне земли и даже не пытались преследовать. Похоже, с тактикой применения «Комет» у них здесь тоже были, мягко говоря, большие проблемы. Тем более что в этот день они явно занялись не своим делом, поскольку мы для них были слишком уж малоразмерной и маневренной целью. А для Ме-163 попасть с одного-единственного захода даже в здоровенную «Крепость» или «Либерейтор» было проблематично.

– Фу, – сказал я в микрофон шлема. – И как это они, интересно знать, успели стартовать?

– Не знаю. Видимо, долго тренировались, – предположила графиня, подтвердив, что даже самые крутые биороботы мыслят вполне себе стереотипно.

В этот момент я заметил в нашей задней полусфере еще какую-то темную точку. Расстояние было приличное, но она неумолимо приближалась, хотя и не так быстро, как столь опозорившиеся Ме-163.

– Ку-ку! Скайнет! Вашество! У нас опять противник сзади, на пять часов! На этот раз это что-то медленное! – предупредил я свою пилотессу, в очередной раз подменяя речевой информатор современных боевых самолетов.

Кажется, графиня меня услышала, поскольку наш Bf-110 вдруг резко спикировал вниз. В какой-то момент я вообще перестал видеть преследователя. Потом последовал резкий вираж влево, выше нас мелькнули пушечные трассы и мимо нас, форсируя моторы, проскочил черный Bf-110, с желтым кодом «Z» на борту. Похоже, тот самый, второй, что давеча стоял на безымянном аэродроме, с которого мы стартовали.

– Это что за нах? Выходит, что наши смертоубийственные друзья тоже сумели стартовать? Во дают! – запоздало высказался я по поводу нового раздражителя.

Действительно трудно было себе представить, кто у них там в такой ситуации взлетал первым – черный «мессер» или «Кометы»? Кстати, можно было предположить, что Ме-163 стартовали вдогонку вовсе не за нами, а как раз за вторым Bf-110. Хотя, тогда с какой стати они атаковали не его, а нас? Неужели им было все равно? Понять это вот так, запросто, я был не в силах.

– А никто и не говорил, что будет легко! – успокоил меня ровный голос графини в наушниках, который затем, совсем уж обнадеживающе, произнес: – Держитесь!

Оно конечно, махать кулаками или, скажем, рубить дрова всегда проще, чем думать. Отключать голову и включать рефлексы иногда полезно, это во все времена работает, особенно в боевой обстановке, где все туманно и скоротечно.

Не уверен, что из дальнейшего я слишком много запомнил. Воздушные бои, ребята, хороши в компьютерных играх, когда сидишь дома перед монитором, имея паузу на попить чайку либо кофейку, безразмерный боезапас и зная наперед сценарии всех миссий. А вот когда ты действительно сидишь в очень условно защищенном (Bf-110 ну никак не мог похвастаться обилием брони), хлипковатом самолете времен Второй мировой, да еще и в сугубо пассивной роли то ли чемодана, то ли пассажира, все получается вовсе даже наоборот и пресловутую «романтику неба» вышибает из тебя напрочь за считаные секунды.

Помню, как я тихо офигел, когда мы вошли в вираж, причем очень энергично. Черный «мессер» упорно пытался зайти нам в хвост, я даже успел пустить пару очередей в сторону настырного оппонента, но снова не попал – это, знаете ли, несколько сложнее, чем пулять самонаводящимися ракетами по отметке на радаре. Потом я увидел, как от наших крыльев отлетели похожие на огурцы, сброшенные Катой ПТБ, а значит, все было более чем серьезно. Дальше все было вообще как в тумане, и мне стало не до пулемета и вообще ни до чего. Произошло что-то непонятное, лямки привязных ремней врезались мне в плечи, и кровь неудержимо прилила к моей голове. Да что там кровь, было полное ощущение, что мои кишки пополам с говном (слава богу, обедали мы в особняке князя Арпада давно и наскоро, все уже успело перевариться) вот-вот полезут через рот, нос и уши. Как сказала одна поэтесса – а головная боль сегодня в жопе. А потом я вдруг понял, что сквозь почему-то ставшее красноватым стекло кабины вижу внизу вовсе не небо, а очень близкую землю с быстро проносящимися подо мной геометрическими фигурами осенних полей, деревьями и дорогами. То есть мы явно летели в положении вверх колесами и я, чисто инстинктивно, с большим трудом удерживал ногами норовившие выпасть из-под моего сиденья «ППШ», чемоданчик и свернутое пальто, одновременно героически борясь с переходящей в обморок дурнотой. Почему-то в голове у меня в тот момент было только одно – не хватало только кабину заблевать…

Спрашивается, как графине, да еще в ее состоянии, удавалось пилотировать самолет на столь экстремальных, практически чреватых деформацией конструкции, режимах? Нет, это точно биоробот. Причем непременно натасканный по какой-нибудь программе тренировки космонавтов. Обычная человеческая баба при таких резких эволюциях и перегрузках просто лопнула бы с громким пуком и криком, обрызгав своим содержимым кабину изнутри, а ей – хоть бы хны. Видать, неизвестные создатели этого имеющего форму женщины биологического объекта действительно хорошо знали, что делают и для чего. Даже, пожалуй, слишком хорошо…

Дальше мне стало совсем плохо, навалилась фатальная немочь, в ушах шумело и пульсировало (и это были не радиопомехи), сердце стало пропускать каждый третий удар, во рту появился вкус крови и желчи, а земля, по-моему, стала прямо-таки надвигаться на меня. Как говорится – почувствуй себя немножко авиабомбой. Где-то на периферии сознания я ощутил, как по нашему самолету несколько раз довольно сильно ударило, с резким металлическим звуком. Затем я почувствовал вибрацию от весьма продолжительного огня наших носовых пушек и пулеметов. Через какие-то секунды где-то совсем рядом оглушительно бабахнуло, «мессер» мелко затрясся, а мимо моей кабины пролетели назад клочья огня и какие-то темные обломки. И здесь я, как-то совсем отстраненно, увидел, что земля маячит уже буквально метрах в ста под нами – за стеклами и переплетами фонаря мелькали черепичные крыши каких-то домов и темный костел с длинным шпилем, на который мы каким-то чудом не напоролись – по-моему, это уже была высота банальной многоэтажки, а отнюдь не «полета аэроплана». Хотя никаких чудес не бывает, и в этот момент Ката, кажется, наконец начала выводить самолет в нормальное положение. Земля и небо постепенно вернулись на привычные места, высота стала увеличиваться, мои внутренности встали на прежнее место, кровь отлила от мозгов. В самолете было довольно свежо, но я мгновенно покрылся холодным, цыганским потом. И я все так же ничего не соображал – было стойкое ощущение, что меня только что сильно избили. В том числе ногами и, возможно, по голове. Чуть позже окружающий мир наконец начал обретать привычные звуки, запахи и краски. Хотя, с другой стороны, какие там могли быть запахи – в кабине Bf-110 воняло порохом, бензином, смазочным маслом и еще чем-то, похожим на горелую изоляцию.

– Эй, вы там живы? – наконец услышал я в наушниках настороженный голос из пилотской кабины. Какая в этой авиакомпании трогательная, мать ее, забота о пассажирах!

– Не вполне, а где наши преследователи?

– Кончились. Их самолет взорвался. И на такой высоте они вряд ли могли уцелеть, тем более что у них тоже не было парашютов…

Ну, кажется, одной проблемой стало меньше – вам всем бы памятник, а то вас не упомнишь. По крайней мере, хоть эти затронутые сексом некрасивые люди не будут больше маячить у нас на хвосте. Я прикинул – согласно информации, которую мне сочли нужным сообщить из будущих времен, по нашу душу прибыла гоп-бригада из четырех киллеров. Считаем – минус один в том польском лесу, минус два – сегодня в особняке князя, и минус три и четыре – только что. При этом счет три-один в пользу графини. Получается, что я и тут особыми боевыми доблестями не отличился. Хотя, если вспомнить, кто я и кто такая она, выходит не так уж и оскорбительно. В любом случае к нашим услугам все равно еще оставались нацисты в немереном количестве, а СД – оно порой хуже любого киллера.

– А ты уверена, мон шер, что оба они были в самолете? – на всякий случай спросил я у графини.

– Уверена, – отозвалась Ката. – Только и нас прилично зацепило, да и боезапас закончился…

При этих словах я лихорадочно огляделся по сторонам. И действительно, на правом крыле оказавшегося на удивление прочным и живучим «мессера» темнело несколько свежих пробоин. Правый мотор дымил как-то слишком сильно, а его винт вращался явно медленнее левого. К счастью, ничего не горело.

– Ну и что дальше, ваше благородие? – спросил я, чисто на всякий случай, сразу же сообразив, что после сброса ПТБ мы лишились изрядной части отнюдь не безразмерного запаса горючего. Вопрос – куда мы могли долететь на том, что еще оставалось?

– Правый двигатель работает с перебоями, – спокойно, как удав, констатировала Ката. – Температура растет, давление падает. Но из баков вроде бы не течет. В крайнем случае пойдем на одном, пока есть горючее. Раз летится – летим.

Ей, конечно, легко сказать, «летим». На поврежденном самолете, да еще и без боекомплекта к носовой батарее, это было уже совсем не то. Теперь сбить нас мог любой дурак, причем чуть ли не палкой. Оставалось надеяться лишь на все то же дурацкое везение.

И, надо сказать, поначалу нам действительно везло. В предельно экономичном режиме мы потянули дальше, при этом правый движок скрипел, стучал, давал перебои, но все-таки, с грехом пополам, тянул.

Таращась по сторонам (а нас больше не пытались преследовать), я раздумывал насчет второстепенности своей роли в происходящих событиях и, в очередной раз, пришел к нехитрому выводу, что она глупее не придумаешь. Допустим, в самом начале, на пути из Словакии в Германию, еще можно было притянуть за уши какие-то там резоны. Типа да, молодец, поговорил с работодателем и сообщил клиентке «куды надо бечь» по запасному варианту. Но после того, что началось затем, я уже начал сомневаться в какой-либо своей полезности. На кой черт графине в ее похождениях вообще был нужен сопровождающий? Не принимая в расчет туманных намеков Блондинки на какие-то там «технологии хронопереброски», я знаю и умею явно много меньше, чем она, а уж в плане резвости и выносливости Ката даже сейчас явно давала мне сто очков вперед! Я ведь даже в роли пилота или водилы не пригодился – за баранкой или штурвалом все время сидит она сама! Выходит, что меня можно поздравить с успешным превращением в, фактически, прислугу?!? Таскаю за бабой, которая даже не человек, чемоданчик и шмотки, да еще иногда прикрываю огнем – и это все. Как-то мало для полноценного «секретного агента». Джеймс Бонд засратый… Блин, чем вообще думали те, кто отправил меня сюда? Чем дальше, тем больше я не мог этого понять.

За подобными невеселыми размышлениями, плавно переходящими в тотальное самоедство, примерно через час нашего полета (широкая лента Дуная уже давно осталась слева от нас, а справа внизу промелькнула какая-то река поменьше, судя по всему – Морава, и, по моим расчетам, за это время мы уже прошли Ниш, находясь где-то, ближе к Софии) поросшие осенним лесом Балканские горы и долины замаячили уже всюду, на сколько хватал глаз. А в наушниках шлемофона возник голос графини, которая предложила мне немного пошарить по радиоволнам.

– Как-то слишком тихо, мне это не нравится! – сообщила она.

Я не стал спорить и переключился на внешнюю связь, начав шарить по разным диапазонам и частотам, благо это было не сложно. Прорвавшись через передаваемые Берлином бесконечные бравурные «венди зольдатен ди цоген унс маневер» и прочие «фельдемютцен, бомбен унд гранатен» (вообще, по передачам гитлеровского радио можно было подумать, что на дворе не сентябрь 1944-го, а все еще июль 1941-го, на том их главный брюнет из бункера и погорел – слушал оптимистические марши да геббельсовские сводки ровно до того момента, пока русская артиллерия не начала садить по столице Дриттенрайха прямой наводкой, тут-то ему и пришел звиздец), я, с некоторым удивлением, услышал многочисленные и, судя по всему, недалекие переговоры на русском языке, типа:

– Линкор, я – Тридцатый, вышел в квадрат 25–12, сопротивления не встретил, повторяю, сопротивления не встретил!

– Я – Шестой, Девятый докладывает Колхозу об успешном занятии аэродрома и готовности принять транспортные самолеты с грузом! Как поняли, прием!

– Воронеж, я – Гора, противника не наблюдаю!

Судя по всему, какие-то командиры и штабы Красной армии как раз вели между собой оживленный радиообмен. Интересно, с чего бы это? И в ту же секунду я ругнул себя за нерадивость. Блин, сдуру забыл, какой сегодня день! А ведь именно сегодня болгары сделали резкий, исторический финт ушами, покинув на произвол судьбы страны «Оси». 3-й Украинский фронт уже вошел на территорию Болгарии, и, видимо, сейчас наши танки уже направлялись к Софии.

Однако я продолжил шарить по эфиру и спустя несколько минут неожиданно уловил адресованный уже явно нам запрос.

Хорошо поставленный мужской голос вдруг вопросил в моих наушниках на истинно арийском наречии:

– Uberkanntes Flugzeug! Nennen sie sich!?!

Судя по всему, это был какой-то долбаный радист из немецкой ПВО – в Болгарии к этому времени находились немногочисленные, введенные сюда на усиление местных, совершенно немощных ВВС зенитные и истребительные части люфтваффе. И не исключено, что у них были и наземные РЛС.

– Ja! Das schtimt! Aj-Jaj-Jai, ubili negra! – ответил я и внятно, с расстановкой, произнес, обращаясь к этому предлагавшему мне назвать себя уроду, а потом продолжил на своем, обычном, лжетурецком: – Gijarat turgatkogen scholatik jaschi bulekler kasek bulsan egekler, w pisdu!

– Du bist dumm! – ответил мой собеседник по радиоволне уже изрядно раздраженным тоном и уточнил: – Was tragst du?!

В общем, по его мнению, я был полным дураком, и он не мог понять, что я такое несу. Да я и сам не очень понимал, честно говоря. Конечно, проще всего было послать этого гада на хер по-русски, но я продолжил процесс развеса лапши на вражеские уши.

– Ja! Gut! Jodleidi-Jodleida! – ответил я ему и понес дальше на том же тарабарском: – Jakti istelene bagischlal idlende itler, kuldi jilir tukti ilir jansim bulgan tutkti urman jakscherdisulat sandslan, halkibinin girpisi gomga tulakchak!

– Oh, scheise! Er wurde verrukt! – заявил мой собеседник и, здраво предположив, что имеет дело с сумасшедшим, предпочел то ли отключиться, то ли уйти с волны.

Как по мне, так в тот момент он был волен думать про меня все, что угодно. Лишь бы его вдруг не осенила «гениальная идея» поднять кого-нибудь нам наперехват. Хотя, если они уже были в курсе про то, что здешние хозяева вовремя предали их, вслед за румынами и финнами, этому излишне внимательному и разговорчивому фрицу следовало как можно быстрее собирать манатки и чесать отсюда во все лопатки – немецких войск в Болгарии тогда было чисто символическое количество, и надрать им зад не было проблемой даже для болгар, не говоря уж о Красной армии.

– Кажется, немецкая наземная ПВО таки обнаружила нас, – сообщил я графине. – Запрашивали, кто мы такие и откуда.

– А вы что на это?

– А что мне оставалось делать? Послал, естественно. И где мы сядем, твое благородие? В Софии?

– София не подойдет, там сейчас слишком людно, нам надо к турецкой границе. Попробую туда!

Туда так туда. Практически «еду я на родину», приключения недостоверного турка в Турции. Чушь собачья, если вдуматься…

Соответственно, летели мы еще довольно долго – полчаса или даже минут сорок.

А потом везение наше резко закончилось и правый движок начал останавливаться. Спустя пару минут он окончательно заглох, лопасти винта замерли как палки, и мы потащились дальше на одном моторе, с сильным и все увеличивающимся правым креном. Стало понятно, что наш стихийный перелет подходит к логическому концу. Живописного трагизма обстановке добавляло проклюнувшееся сквозь облака красноватое закатное солнце.

И здесь я неожиданно услышал звук, заставивший живо вспомнить любой из российских телеканалов 8 или 9 мая, когда что ни включишь наугад, обязательно получишь легкую контузию, нарвавшись на непрерывное тарахтение пулеметов, канонаду, взрывы снарядов, вой «катюш» или лязг траков идущих в атаку танков. Аналогичный звуковой ряд, по-моему, можно услышать разве что в каком-нибудь «Терминаторе-2».

С дадахающим треском нам множественно ударило по левому крылу и двигателю, после чего в десятке метров над нами проскочили два выскочивших из-за ближайшего хребта и атаковавших нас в лоб одномоторных истребителя. Вот так всегда – помяни дураков, и они уже тут как тут. Причем на сей раз это были дураки импортные, из тех, что потребляют жвачку, фастфуд и кока-колу.

Это были остроносые, серебристые Р-51 В «Мустанг» с раскрашенными под черно-желтую «шахматку» хвостами и сине-белыми звездами ВВС США на крыльях и фюзеляжах. Ну кто сказал, что поведение американских стервятников чем-то отличается от гитлеровских? Одни, было дело, расстреливали с бреющего полета все, что шевелится, во имя фюрера и высшей расы, а другие делали и делают примерно то же самое ради неких «идеалов демократии» (очень удобная отмазка для оправдания любых мерзостей), которых у них, за океаном, никто отродясь не понимал и не понимает. Хотя, это для меня, знающего, что было потом, в Корее, Вьетнаме и Югославии, между ними и нацистами стоит знак равенства, а для аборигенов это вовсе не очевидно. Во всяком случае, пока. К тому же, я в тот момент сидел внутри самолета с хорошо различимыми нацистскими опознавательными знаками, а значит, и сам был немножко гитлеровцем, которого стоит убить, особенно если посмотреть на происходящее со стороны тех, кто нас атаковал…

«Мустанги» разворачивались на новый заход, и было до слез ясно, что сейчас они нас непременно добьют. По-моему, не стоит лишний раз объяснять, что благородные «Маэстро» со всеми их псевдорыцарскими «фриц, выходи драться, на взлете бить не буду» бывают только в кино. А в реальном воздушном бою, на любом меридиане и во все времена, принято атаковать всегда и везде – слишком уж лакомой целью является самолет, который взлетает, садится, дерется в меньшинстве или, как мы в этот день, будучи подбитым, ковыляет из последних сил, не имея ни патронов, ни горючки, ни элементарной возможности маневрировать. Страннее для меня было другое – с 26 августа 1944 года англо-американская авиация вроде бы не бомбила цели на болгарской территории и в небе над этой страной особо не показывалась. Соответственно, каких-то воздушных боев там тоже не было зафиксировано. Правда, это вовсе не означало, что те же американцы совсем не летали над Болгарией, ведь любое правило непременно имеет исключения. Тут, к примеру, до того же итальянского Бари (где у союзников тогда была крупнейшая авиабаза) по прямой всего-то километров шестьсот, а у Р-51 нормальная дальность под полторы тысячи. А ежели с подвесными баками – вообще вдвое больше. И еще я успел заметить на закабинном отсеке ведущего американской пары (у его Р-51 В кок винта был ярко-красный) какую-то характерную нашлепку. По-моему, это был обтекатель объектива фотоаппарата. А значит, это классические «фоторазведчики на тропе войны». Вот вам и простой ответ на все вопросы.

Ни уйти, ни обороняться Ката уже не могла, тем более что после первой атаки американцев перебои стал давать и левый мотор «мессера», хотя в момент повторного открытия ими огня она все-таки немного сманеврировала.

Далее «Мустанги», работая словно на полигоне, один за другим зашли нам в хвост, превратив крылья Bf-110 в дуршлаг из своих 12,7-мм «браунингов». И все закончилось. Я даже не стал открывать по ним огонь, хотя бы с целью отпугивания – толку-то? У них все равно дальность прицельного огня явно больше, чем у меня. От этой атаки «рузвельтовских соколов» наш второй несчастный мотор встал намертво, потянув из-под капота густой черный дым. Однако огня, слава богу, не показалось. Видимо, от того, что в баках у нас было почти сухо.

Под нами мелькала поросшая травой зеленая долина с какими-то кривыми деревьями у горизонта. И, как мне показалось сверху, долина эта была не особо ровной. Но графиня быстро снижалась, заходя на вынужденную, без выпуска шасси.

– Ваша светлость! Ты, мля, уверена в том, что делаешь? Ведь гробанемся! Как не фиг делать!!

– Не бойтесь, геноссе Зур-Башлык! – успокоила она меня в своей привычной манере. Ей-богу, и смех и грех. Помаленьку я уже начал жалеть о том, что сгоряча приказал ей именовать себя подобным «титулом». В некоторых ситуациях это словосочетание звучало дико.

Через считаные секунды последовал чувствительный удар брюха нашего фюзеляжа о землю. Я чуть не прикусил язык, влипнув пятой точкой в жесткую чашку сиденья. С противным скрипом мы поползли по земле, вспахивая траву и оставляя на «пашне» позади себя диковинные семена в виде причудливых кусков металла. Во время данного процесса лопасти обоих винтов «мессера» согнулись причудливыми «розочками». Потом Bf-110 наконец зарылся носом в какое-то углубление и с резким толчком остановился. В воздух поднялась пылища и частицы срезанной самолетом травы.

Первое, о чем я подумал после остановки самолета, – садюги эти американцы или же нет? Вопрос был не праздный – на той войне любой основательный человек, имеющий к немцам какие-то личные счеты, мог попытаться добить вражеский экипаж, пусть даже и на земле. Однако, наши янки все-таки оказались скорее спортсменами, привыкшими не бить лежачих, во всяком случае – до смерти. Пара «Мустангов» пролетела над нами на минимальной высоте еще раз, но огня уже не открывала. Убедившись, что мы прочно отдыхаем на земле, они просто покачали крыльями и ушли куда-то на юго-запад. Спасибо, конечно, что не убили, но все равно те еще суки – явно зафиксировали или даже засняли факт нашего падения и полетели обмывать в кабаке свою «чистую победу». Теперь кто-нибудь из них непременно нарисует на фюзеляж очередной крестик. Асы из асов хреновы…

Я отстегнул лямки, отцепившись от кресла, к которому уже начал помаленьку привыкать, сдвинул крышку фонаря назад (слава богу, ее не перекосило!) и, как можно быстрее, вылез из кабины, не забыв прихватить «ППШ», чемоданчик и графинину одежку. Я торопился, поскольку у меня не было особой уверенности в том, что самолет все-таки не загорится и не рванет.

Слегка измятый при падении дюралевый фюзеляж «мессера» пропахал в траве изрядную борозду, консоль левого крыла надломилась и уперлась в землю, практически под острым углом. Над самолетом курился легкий сизый дымок, но открытого огня по-прежнему не было. И по сторонам, на сколько хватал глаз, были горы, подсвеченные все тем же закатным солнцем.

Откинув верх и боковины своего фонаря и упираясь руками в борта пилотской кабины, на свежий воздух начала выбираться и графиня. Поскольку сделать это самостоятельно ей было тяжеловато, пришлось помочь, спустив ее на землю фактически на руках. После того как я поставил Кату на землю, она немного отошла от самолета и, держась за живот, с явным трудом разогнулась, после чего начала, тяжело дыша, осматриваться. Интересно, опять прикидывалась или действительно испытывала некий дискомфорт? Выгружая ее из кабины самолета, я отметил, что выглядела она вполне ничего себе и даже толком не вспотела (платье было сухим), только волосы немного растрепались. А глаза у нее были, я бы даже сказал, азартные.

– С мягкой посадкой, вашество! – приветствовал я ее. – Ну и где мы, по-твоему?

– Разумеется, в Болгарии! – ответила она, отойдя в сторону и присев на правое крыло Bf-110. По-моему, она точно знала, что это поверженное с небес творение Вилли Мессершмитта не будет гореть и взрываться.

– Как будто могут быть другие варианты! – добавила графиня, вытряхивая песок и мусор из туфель.

– Поверим тебе на слово, – не стал я спорить и уточнил: – А какое сегодня число, ты, часом, не помнишь?

– А что такое? – удивилась Ката, занятая натягиванием на пятки своих тапочек, что в ее состоянии было непросто. Но о помощи она почему-то не просила.

– Сегодня 8 сентября, завтра 9-е. И советские танки уже перешли болгарскую границу.

– Ну и что?

– Пока что у них здесь атмосфера эйфории и неразберихи, но все это очень ненадолго. Так что, по-моему, нам надо срочно выбираться либо через сухопутную границу с Турцией, либо на побережье и отваливать южнее на любых подручных плавсредствах. У тебя здесь хоть какая-нибудь агентура есть?

– Как не быть. Только до сухопутной турецкой границы отсюда дальше, чем до Бургаса, и все горами. Так что мы отправимся к морю. Пошли, я тут неподалеку, когда садились, автодорогу рассмотрела.

Затем графиня медленно поднялась на ноги и натянула поданное мной пальто, но застегиваться не стала.

Наш самолет удачно уткнулся носом в подножие какого-то то ли холма, то ли высотки (свались мы метров на сто дальше – и точно костей бы не собрали). И, взойдя на вершину этого холма, мы, буквально нос к носу, напоролись на старика-пастуха из местных, с небольшим стадом удивительно тихих овец – возможно, парнокопытные сбились в кучу и не блеяли, тихо офигев от шумов, сопровождавших нашу не очень мягкую посадку. Ну, все правильно – если уж падать, то непременно на пастбище, прямиком к козлам и баранам…

Хотя, как знать, может, этот первый встреченный нами болгарин, загорелый мужик с седоватыми усами, был и не таким уж и старым. Как известно, от зверящего и скотинящего человека тяжелого труда на свежем воздухе часто стареют раньше своих лет. Особенно в каком-нибудь балканском захолустье.

Однако не вызывала никаких сомнений принадлежность данного аборигена к беднейшим слоям местного сельского населения. Пастух был обут в сильно заношенные кожаные сандалии на ремешках (кажется, у болгар такая обувь называется «царвули»), а его гардероб составляли явно домотканые черные штаны, грязно-белая рубаха из похожего материла с простенькой красной вышивкой на вороте и короткая, многократно залатанная черная то ли войлочная, то ли суконная жилетка. Дополнялось одеяние этого болгарина мятой черной меховой шапчонкой, похожей то ли на мини-папаху, то ли на феску без кисточки, и перекинутой через плечо обширной холщовой сумкой.

При нашем появлении из-за обратного ската холма означенный пастух прямо-таки разинул рот от удивления. Ведь он явно направлялся посмотреть на упавший самолет (с тем чтобы позаимствовать на месте его падения что-нибудь полезное в скромном сельском быту), но, похоже, рассчитывал встретить там кого угодно, только не парочку, подобную нашей – одетую уж слишком по-городскому и где-то даже фривольно (как я уже отмечал, платье у графини было коротковато для этой эпохи) и к тому же сильно беременную женщину и мужика не слишком запоминающейся, плебейской внешности, в кожаной куртке, с русским автоматом на плече и маленьким чемоданчиком в руке.

Увидев, что, кроме длинной палки-посоха (положенной ему по должности мощной собаки в привычном стиле кавказца, алабая или шарпланинца тоже нигде не наблюдалось, какие-то уж слишком бедные пастухи жили в этих краях), пастух ничем не вооружен, Ката решительно зашагала прямиком к нему.

– Здорово, отец! – приветствовал я его по-русски, когда мы немного приблизились, и пошутил в стиле анекдотов из нашего времени: – В деревне немцы есть?

На простоватом лице селянина возникло уже не удивление, а прямо-таки смятение. Еще бы – из упавшего самолета с откровенно гитлеровскими крестами на крыльях вдруг вылезли люди вполне себе гражданского облика, один из которых вдобавок почему-то еще и говорит по-русски (вроде принято считать, что болгары наш язык от прочих отличают сразу же, якобы это у них еще с 1878 года в мозгах прочно засело).

– Здравей, дядо! – приветствовала его Ката уже по-болгарски, решительно выйдя на передний план и пресекая любые лишние вопросы, еще до того, как пастух успел открыть рот.

– Добьяр ден! – ответил вежливый скотовод. Теперь он смотрел на нас уже не удивленно-подозрительно, а скорее как-то буднично. Обнаружив способность балакать на местной мове, мы, похоже, разом убили интригу, утратив всякую загадочность.

– Колко далеч е нтьят? – поинтересовалась графиня насчет расстояния до дороги.

– Не, – ответил пастух и указал ей куда-то вправо.

И действительно, километрах в двух по долине тянулась довольно широкая грунтовая дорога. Правда, привычным для меня мощным колеям в стиле «КамАЗа» или трактора «Беларусь» здесь было неоткуда взяться.

– Благодаря ви!

Ката сказала пейзанину «спасибо», и мы неторопливо пошагали в нужную сторону, а окруженный овцами пастух какое-то время молча смотрел нам вслед. Интересно, за кого он нас в тот день вообще принял? За хитрых немецких шпионов или излишне неординарный в плане способа прибытия авангард Красной армии в виде разведки?

По мере того, как расстояние между нами и пастухом медленно увеличивалось, у меня даже возникла мысль – взять да и пристрелить этого мужичка, просто в целях сохранения секретности. Однако я быстро отказался от этой идеи, прикинув, чем он вообще может нам навредить. Допустим, ближе к ночи он вернется с пастбища в свою родную деревню. Там, разумеется, расскажет чадам и домочадцам о том, что сегодня видел, что слышал и кого встретил. Упавший на его глазах самолет не был болгарским, и сбили его тоже не болгары, так что по этой линии срочных поисков точно не будет. Допустим, в его деревне есть жандармы (что навряд ли) или какие-нибудь солдаты (последнее для тогдашней Болгарии еще более маловероятно, даже учитывая военное время). Но даже в этом пиковом случае представителям власти о нас разболтают только следующим утром. А поскольку телефона у них тут точно нет, прежде чем эти самые жандармы прибудут на место падения нашего Bf-110 (варианты – пешком, верхом или на какой-нибудь конной бричке), проведут беглый осмотр и доложат наверх (для чего опять-таки пошлют конного или пешего связного, с запиской или устным докладом), пройдет еще день-два. А мы к тому времени уже будем очень далеко. Так что особых пакостей от этого овцепаса ждать не следовало, а значит, и не стоило тратить на него патроны.

В общем, мы ушли, а он остался.

Кстати, обрывки информации о том, что касалось некоторых деталей и обстоятельств нашего «трансбалканского перелета», мне удалось обнаружить в опубликованной в октябрьском номере за 2004 г. американского журнала «Aeroplane» статье неких Marka Taylora и Dicka Clarka «The Mustang last Victory» с подзаголовком «325th FS 306th FG USAF в боях над Европой 1944–1945 гг.». В статье было много фотографий и цветных боковиков самолетов данной эскадрильи, а текст касался в основном побед, одержанных пилотами этой части с августа 1944-го по май 1945-го. В этой публикации, в частности, упоминалось о том, что 8 сентября 1944 г. примерно в 17.25 местного времени следовавшие на авиабазу Бари (выходит, я тогда все верно угадал) после выполнения разведывательного полета (который был экстренно прерван по причине вступления на территорию Болгарии частей Красной армии, о чем летчикам сообщили по радио из штаба 15-й воздушной армии США) пилоты Р-51 В из указанной эскадрильи, некие лейтенанты D. Fool и T. Blunt, обнаружили и сбили где-то «в районе между Ямболом и Старо-Загорой на территории Болгарии» одиночный немецкий Bf-110. Победу затем, якобы, поделили между обоими пилотами. Правда, асы это были еще те – у D. Foola по состоянию на конец войны было на личном счету аж 3,5 победы, а у T. Bluntа – одна. От себя отмечу, что даже район боя и нашей вынужденной посадки они в документах указали неверно, ошибившись минимум километров на семьдесят-восемьдесят. Что тут сказать – какая армия, такие в ней и разведчики.

Относительно потерянных в этот день немецких Bf-110 в документах значились целых четыре потерянных 8 сентября 1944 года на территории Венгрии двухмоторных истребителя этого типа, принадлежавших ZG 1, но все они почему-то считались потерянными вовсе не в воздушных боях, а на земле, во время массированного авианалета бомбардировщиков 8-й воздушной армии USAF.

А вот о пребывании ракетных Ме-163 в Венгрии я не смог найти вообще ничего, не считая одного странного пассажа из книги некоего Wolfganga Mistkopfa «Raketen Komet», изданной в Мюнхене в 1999 году. Там, в частности, имела место быть туманная фраза о том, что «все попытки развернуть Ме-163 в качестве перехватчиков объектовой ПВО на территории Венгрии, предпринятые осенью 1944 года, остались лишь на уровне проектов из-за быстрого приближения линии фронта, трудностей со снабжением и сложной военной и политической обстановки в самой Венгрии». Ничего себе, хороши «проекты», ведь они тогда минимум один ракетный самолет точно потеряли и как бы не заметили этого! Хотя, кто вообще про это знает, кроме, разумеется, меня?

Тем более что, подняв общую, опубликованную в открытой печати статистику по потерям «Комет», я выяснил, что в первой половине сентября 1944 г. в люфтваффе числилось минимум шесть Ме-162, разбившихся, якобы, в ходе летных происшествий либо списанных в результате технических неполадок. Видимо, ту потерянную «Комету» тоже включили в это число – по документам, таким образом, выходило, что никаких боевых потерь Ме-163 не было, а значит, никому не обидно. Особенно разного рода начальству. Не думаю, чтобы у кого-нибудь тогда вообще хватило духу докладывать и без того не вполне адекватному рейхсмаршалу Герингу о каких-то там необъяснимых угонах самолетов и всех связанных с ними потерях, проблемах и странностях.

История 5

Все дороги куда-то ведут. Братушки, шаланды, полные фекалий, и вновь подручный авиатранспорт

Порт Бургас. Болгария и далее,

дорога на юг.

9—10 сентября 1944 г.

Пока мы с графиней неторопливо шли по полю в сторону дороги, я размышлял на тему того, на кой ляд нас сюда занесло и что я вообще знаю про ту Болгарию и болгар?

Честно сказать, в мое время отношение у россиян к болгарам где-то сложное, а где-то никакое. Ну да, на уровне врожденных инстинктов они воспринимаются как хорошие люди, единоверцы и когда-то закадычные братушки (правда, во время обеих мировых войн почему-то воевавшие на стороне врагов России), потом чуть ли не шестнадцатая республика СССР, далее практически один из «вероятных противников» (в конце концов, их же силком не тянули в НАТО вступать, или тоже думали, что они «Цеевропа»?), ну а в начале XXI века – уже нечто и вовсе невнятное. Ну то есть как невнятное – средний курорт с не зверскими ценами, «на любителя», и более ничего.

Опять же, если вспомнить непомерно отожравшуюся за счет начисто лишенных вкуса и музыкального слуха отечественных дурачков и дурочек необъятную физиономию Филиппа Бедросовича, постоянно и настойчиво лезущую с экрана на большинстве российских телеканалов, может сложиться странное впечатление о том, что если не вся Россия, то уж по крайней мере подмостки российской попсовой эстрады точно, давно и прочно оккупированы разного рода самозваными «королями» и «принцами» – далеко не лучшими представителями болгарской нации…

Что еще про них можно вспомнить? Ну да, смешной язык, где арбуз называют «дыня», а дыню «пыпеж», говоря «направо» имеют в виду «прямо», а вместо «не влезай – убьет» пишут что-то, вроде «не пипай, опасно до живота». А в остальном, надо признать, что мы про них не так уж и много знаем.

Когда наш «сбитый экипаж» наконец достиг обочины дороги, Ката отобрала у меня чемоданчик и открыла его, держа на уровне груди. Потом, немного поковырявшись в его хитром нутре, извлекла из-под его двойных стенок изрядную пачку денег (как я сумел рассмотреть, в основном это были английские фунты) «на текущие расходы» и рассовала банкноты по карманам своего кожаного плаща, а затем вернула мне чемоданчик.

Чувствовалось, что ей хотелось передохнуть, но сесть там было некуда. Поэтому мы медленно пошли по обочине дороги в юго-восточном направлении, туда, где, по логике, должно было быть Черное море и Бургас.

– Однако долго топать будем, ваше степенство, – высказался я на всякий случай. – Этак нас советские танки очень скоро нагонят.

– А что я могу сделать? – невесело усмехнулась графиня. – Остается только ждать, пока кто-нибудь проедет в нужном нам направлении. Без вариантов…

– А если это будет груженная навозом телега с полудохлой лошадью или арба, запряженная волами? Ведь здешняя держава по уровню механизации еще прочно сидит где-то в XIX веке.

– Будем надеяться на лучшее, – обнадежила Ката.

В общем, таким макаром мы шли с полчаса, считая время, которое графиня потратила на передых, немного посидев на кстати подвернувшемся придорожном валуне. Я против привала не возражал.

Солнце село, и над горами начали сгущаться синеватые сумерки. А потом где-то позади нас наконец затарахтел, приближаясь к нам, столь долгожданный автомобильный мотор.

Мы остановились. И минут через десять из-за поворота в облаке пыли показалась небольшая угловатая легковая машина довольно винтажного, но очень знакомого облика.

При ближайшем рассмотрении это оказался обычный черный «Форд-А» (именно с него был содран производившийся в Нижнем Новгороде «ГАЗ-А»), только с жестким кузовом, которых у нас в стране для таких автомобилей почему-то не делали. В общем, недорогая тачка из конца 1920-х. На крыше приближавшейся машины были принайтованы какие-то узлы и чемоданы.

Договориться о том, каким именно способом будем «тормозить попутку», мы с графиней, естественно, толком не успели.

– Значит, выходишь, голосуешь, – успел сказать я, с руководящей интонацией невезучего партизана Соломина из считающегося классикой фильма «Проверка на дорогах». – Если затормозит – пудри мозги, как ты это умеешь. Если не остановится или попробует давить – отпрыгивай. А уж тогда я в этом сраном водиле моментом дырок наделаю!

Стоявшая позади меня графиня молча выслушала сей монолог, повернулась, сделала шаг вперед и подняла руку, пытаясь голосовать, в точном соответствии с моей командой.

С одной стороны, конечно, был риск, что водитель «Форда» может зассать, не остановиться и даже попробовать ее протаранить. Но с другой стороны, сознательно сбивать стоящих на обочине дороги беременных женщин во все времена вроде бы не было принято, да к тому же, я почему-то был уверен, что излишне умная и шустрая Ката в любом случае успеет отскочить или увернуться – уж я-то ее возможности знал. Однако на всякий случай я все-таки решил подстраховаться – поставил драгоценный чемоданчик на землю и, взяв «ППШ» на изготовку, вышел на дорогу и, щелкнув затвором, встал позади графини, широко расставив ноги, – лежать, бояться, а не то я растеряюсь! Получилась этакая картинка в стиле Дикого Запада, только без «кольтов», широкополых шляп и дилижансов.

Осталось понять – был неизвестный водила психом или же нет? Остановится он, видя направленный себе в морду ствол, или попытается, невзирая ни на что, задавить нас (либо отвернуть) и уйти?

Вообще я-то был вполне готов стрелять в лобовое стекло приближающейся легковушки (правда, доставать из «Форда» труп или трупы и ехать потом на забрызганной кровью машине с дырявой или отсутствующей лобовухой было бы, мягко говоря, противно), но ее водитель все-таки проявил должное благоразумие и послушно затормозил метрах в пяти от графини. Видимо, все-таки испугался, что я возьму да и надавлю на спуск.

Поймав недовольно-предостерегающий взгляд Каты, я остался стоять на месте, продолжая ловить шофера в прицел, а сама графиня медленно пошла к машине, демонстративно держа руки на виду. Несмотря на сумерки, я сумел рассмотреть за рулем «Форда» прилично одетого мужика с маленькими усиками, в белой сорочке и темном пиджаке, при галстуке и шляпе. На сиденье рядом с ним сидела, ни жива ни мертва, толстая баба в платье сиреневой растительной расцветки и шляпке, похожей на перевернутый цветочный горшок. Чувствовалось, что оба они явно перетрухали практически до полных штанов. Тайна, помноженная на непонимание, – страшная вещь. Ведь на простых грабителей мы все-таки походили мало, при том, что подобные гоп-стопы на дорогах были совершенно не в стиле их провинциальной, по европейским меркам, державы. У них тут «кошелек или жизнь» требовали явно более скромные личности и в более простых обстоятельствах.

Дальше Ката подошла к «Форду» со стороны водителя. При этом она практически уперлась своим круглым пузом в борт машины, сильно затруднив мне возможную стрельбу – открыв огонь по шоферу, я почти неизбежно зацепил бы и ее. Или она была заранее уверена, что стрелять не придется? Фиг ее знает…

Графиня поздоровалась с усатым шоферюгой на его родном языке, и далее разговор между ними пошел на том же болгарском. Не скажу, что я при этом понимал буквально все, но главное, как обычно, однозначно улавливал – язык здесь был хоть и довольно дурацкий, но все-таки похожий на русский.

Первым делом наша дорогая графиня извинилась и попросила сидящих в «Форде» не пугаться, поскольку мы вовсе не хотим причинить им зло. Ну да, если бы хотели – не стали бы спрашивать, а просто поубивали бы. Прямо-таки железная логика от железной леди…

Далее она представилась своим здешним именем, то есть венгерской графиней Катой Дешеффи, а меня невнятно отрекомендовала как своего пилота. Не иначе из-за кожаной куртки. Потом, по-видимому, для пущей убедительности, Ката сунула в морду усатому водиле свой паспорт (не думаю, чтобы в подступающих сумерках он сумел особо рассмотреть, что в том документе вообще было написано, да и убрала она документ практически мгновенно) и уточнила, что мы летели на ее личном самолете из Венгрии но, неподалеку отсюда, потерпели аварию. И, при всем при этом, нам, якобы, срочно нужно в Бургас.

Мужичок за рулем, все также подозрительно, смотрел на меня. Ката сделала некий неопределенный жест рукой, и я опустил автомат. Интересно, что подумал этот водила насчет нашей придуманной на ходу «легенды» – в такое-то интересное время на самолете (да еще и на личном и довольно крупном, ведь какой-нибудь легкомоторный биплан, аналог По-2 или «Тайгер Мота», из Венгрии сюда без промежуточной посадки и дозаправки ни за что бы не долетел) вряд ли могли путешествовать простые туристы или любители острых ощущений, а вот разного рода подозрительные личности, шустро смывающиеся от германских или венгерских властей, либо какие-нибудь контрабандисты – вполне. Хотя, не думаю, что ему стоило сильно удивляться по данному поводу – и в их собственной, родной стране в этот самый момент очень многие уже брали себе «билет в один конец».

Затем осознавший, что его более не держат на мушке, усатый наконец-то оттаял, обрел дар речи и представился Стояном (ну очень удобное имя с точки зрения объяснения жестами) Бургунджиевым, какая-то там фирма по торговле табаком, овощами и прочими продуктами сельского хозяйства, магазины и лавки в Софии, Плевене, Пловдиве, Варне и Бургасе, а также экспорт за рубеж. Далее этот Бургунджиев сообщил нашей графине, что в данный момент он, в компании супруги, которую он представил «моя съепругата Георгица» (сама же его жена в тот момент тупо молчала и обильно потела от все еще не отпустившего ее ужаса), направляется из своего сельского загородного дома как раз в Бургас, где у него квартира, но…

Явно предвидя его следующую фразу, Ката вынула из кармана купюру в сотню английских фунтов и максимально душевно сообщила собеседнику, что, если он, то есть господин Бургунджиев, соблаговолит доставить нас в Бургас, не задавая при этом никаких лишних вопросов, то получит на месте (то есть в городе) еще столько же. При этом наша графиня уточнила, что, по идее, нам вовсе не сложно просто взять и выкинуть дорогого господина Бургунджиева с супругой из автомобиля (как вариант – раздев их при этом до исподнего) и уехать на нем самим. Поскольку, как она сказала, «мы торопимся».

Было очевидно, что этот самый Бургунджиев не был дураком и смутно понимал, что дело тут явно нечисто (иначе с чего такая, совершенно невдолбенная по общеевропейским меркам того времени, щедрая плата за проезд?) и, возможно, за нами даже гонится вся здешняя полиция или еще кто похуже. Однако здоровая жажда наживы, похоже, перевесила и на этот раз. Именно поэтому, убрав нежданно привалившее прямиком с неба богатство в шикарное портмоне (как бы не из крокодиловой кожи) с какой-то монограммой, этот табачный купец по имени Стоян (было видно, что после получения аванса настроение его заметно улучшилось), все-таки предложил нам садиться в машину.

Мы с графиней влезли на заднее сиденье пропахшего потом, бензином и какими-то женскими духами с цветочным ароматом «Форда», подвинув лежавший там в компании пары каких-то мешков небольшой чемодан фривольно розового цвета. Было видно, что от вида русского автомата в моих руках наш новый знакомый и его жена продолжали заметно нервничать, и, чувствуя на себе их косые взгляды, я поставил оружие на пол салона, за спинкой водительского сиденья, стволом вверх. В основном ради того, чтобы факт наличия у нас ствола не смогли сразу рассмотреть снаружи. Подозреваю, что если бы графине в тот момент понадобилось ликвидировать нашего «таксиста», она бы проделала это голыми руками, быстро и элегантно.

– Не нервничайте так, – успокоила Бургунджиева удобно разместившая свой огромный живот между ног, одернувшая платье и после этого вполне готовая к дальнейшему движению Ката. – Чего вы боитесь?

– Понимаете, если нас вдруг остановит патруль, из-за вашего оружия могут быть большие проблемы, – сказал он, заводя мотор и трогая свою таратайку (хотя по местным меркам это, надо полагать, был почти что лимузин представительского класса) с места. По-моему, он ненавязчиво намекал на то, что мне неплохо было бы как можно скорее избавиться от «ППШ».

– А у вас в Бургасе, что, комендантский час? – уточнила графиня, ловко прикинувшись обычной беременной дурой. – В связи с чем? И что у вас тут вообще творится?

– А вы не знаете? – горько усмехнулся Бургунджиев.

– Конечно, нет. Последние сутки мы все время были в движении. Радио при этом не слушали и газет не читали.

– И от кого так быстро бежите, госпожа графиня, если не секрет? – поинтересовался наш водила, невзирая на прозвучавшее ранее требование не задавать лишних вопросов. Хотя, любопытство это одно из непременных свойств всякой мыслящей материи. И губит оно не только кошек.

– Мой муж был арестован гестапо, – тем не менее, мгновенно соврала ему Ката. – И были все основания опасаться того, что вот-вот придут уже за мной. Похоже, немцы готовят полную оккупацию Венгрии…

Сказав последнюю фразу, она довольно грамотно ушла от возможных объяснений на тему того, куда именно мы летели в Болгарии и к кому именно, удачно переведя разговор на, похоже, излюбленную у здешних обывателей тему.

– Поздравляю, вы попали прямиком из огня в полымя, графиня! – ожидаемо высказался Бургунджиев, как мне показалось, вполне искренне, но с довольно ядовитой интонацией.

– А что случилось?

– Правительство Муравиева свергнуто! В Софии красный переворот! Доигрались! Теперь у власти этот одноглазый подполковник!

– Какой еще одноглазый подполковник? – совершенно искренне не поняла Ката.

– Кимон Георгиев! – уточнил, словно плюнул, наш новый знакомый. Было видно, что у него это имя вызывало серьезную неприязнь, но ни мне, ни графине данная фамилия решительно ничего не говорила. Точнее сказать, после некоторого напряжения ума я вспомнил, что да, был у них такой оппозиционный офицер (кстати, реально одноглазый – в Первую мировую не совсем удачно повоевал), который потом долго занимал разные министерские посты, уже в Народной Республике Болгарии. Только, по-моему, летом 1944-го этот самый Георгиев уже однозначно был генерал-майором, а отнюдь не подполковником…

– По софийскому радио в последние сутки крутят бодрые марши и болтают бог знает что! – продолжил Бургунджиев, все больше разражаясь, но не отрываясь от наблюдения за дорогой. – Уже известно, что наше так называемое новое народное правительство объявило войну Германии, а русские захватывают аэродромы! Не сегодня-завтра Красная армия будет здесь!

В его голосе сквозили панически-истеричные нотки. Сидевшая рядом со Стояном жена все так же молча смотрела на тянувшиеся на горизонте за ветровым стеклом автомобиля горы. При этом лицо у нее было такое, словно она прямо сейчас собиралась зарыдать. Крепко же их тыркнуло это известие, которое, тем не менее, нельзя было считать чем-то из ряда вон выходящим – царская Болгария прочно сидела на измене с самого сентября 1939-го года…

– А вы чего ожидали? – спросила Ката. – Не забывайте, все-таки сейчас война идет. А значит, поневоле приходится выбирать одну из двух сторон!

Бургунджиев обиженно засопел, но ничего на это не ответил. Похоже, все он прекрасно понимал, но еще толком не знал, как следует реагировать на все эти перевороты и революции – плакать или же, наоборот, радоваться.

Дальнейший их разговор не заладился, и мы, уже молча, тряслись по неровной и пыльной дороге чуть больше часа, успев прибыть на место до наступления полной темноты. Наш корыстный попутчик даже не успел зажечь фары, когда впереди, за деревьями, замелькала водная гладь озер или залива (на сколько я помнил, Бургас в основном растянут вдоль берега залива с несколькими бухтами, а с северо-востока, со стороны суши, к нему примыкают еще и как минимум два крупных озера), а потом стали видны и утопающие в зелени окраинные домишки Бургаса. Непередаваемо запахло солью и йодом – море было рядом. В принципе, и в наши времена этот городок был небольшим и аккуратным, но в середине прошлого века он был много меньше, с населением менее пятидесяти тысяч человек и полным отсутствием многих, добавившихся значительно позже элементов пейзажа. Конечно, судить я мог в основном по виденным мной фото – сам я в тех краях в XXI веке не бывал.

Простенькие одноэтажные дома, часть которых явно помнила еще времена турецкого владычества, были слегка разбавлены построенными уже явно в начале ХХ века двух- и трехэтажными каменными строениями с множеством декоративных деталей (на крышах некоторых из них просматривались, например, несколько странно выглядевшие купола). Кое-где в первых этажах размещались лавки, магазины и мелкие забегаловки (уж не знаю, пивные это были или, скажем, какие-нибудь кофейни). Узкие улицы и светлые тона строений тогдашнего Бургаса отчасти напоминали странный гибрид нашего Крыма или Черноморского побережья Кавказа с чем-то восточным. Правда, слишком много деталей в наступающей ночи я уже не смог рассмотреть, хотя редкие фонари в центре города уже горели.

Зато, на наше счастье, никаких патрулей или постов на въезде в город не было выставлено, как не было и особого уличного движения. По пути в Бургас и в самом городе мы встретили и обогнали лишь несколько нагруженных сеном и прочими продуктами сельского хозяйства крестьянских телег и извозчичьих бричек с пассажирами, да в одном месте на въезде в город, возле двухэтажного дома с какой-то казенной вывеской, стоял явно армейский песочно-желтый грузовик знакомой германской марки «Опель-Блиц».

Медленно проезжая по улицам Бургаса, мы видели сквозь припыленные за время дороги стекла «Форда» многочисленных зевак, которые слонялись по улицам и кучковались у кабаков и каких-то свеженаклееных на стены домов и заборы то ли листовок, то ли декретов нового правительства. Я обратил внимание, что среди этой праздношатающейся публики было довольно много одетых вполне по-праздничному девушек в светлых платьях, бросались в глаза и явно влюбленные разнополые парочки. И у всех (ну или почти у всех) в этом городе было какое-то излишне приподнятое настроение. Что еще за неожиданный всплеск энтузиазма? Явным было только одно – и в этой стране, и в городе шла какая-то интенсивная движуха, уж слишком много народу вышло на променад для столь позднего часа.

Углубившись в городские кварталы, мы несколько раз видели небольшие группки болгарских солдат, в старомодных фуражках, пилотках итальянского фасона и форме, в общем очень похожей на дореволюционную русскую. Свои винтовки солдаты держали в основном за плечом, в положении «на ремень», а на рукавах некоторых вояк просматривались новенькие красные повязки. На проезжавший мимо них автомобиль солдаты, слава богу, не обращали никакого внимания, в основном эти представители болгарских вооруженных сил были заняты примерно тем же, чем и все остальные – читали все эти заборные декреты, курили и откровенно валяли дурака. Лишь один раз я увидел молоденького, безусого офицерика в странной форме (китель очень похож на германский времен Первой мировой, но погоны и фуражка были в старом русском стиле), который стоял рядом с группкой солдат и тоже курил сигаретку. При этом, на фоне всех остальных, вид у офицерика был довольно растерянный.

Иногда по темным улицам пробегали и какие-то явно занятые делом и очень довольные собой штатские (среди них почему-то было много сопляков в темной гимназической форме и фуражках), с маузеровскими винтовками и красными повязками. Проезжая через город, мы видели, как в одном месте группа таких вот энергичных личностей тащила, ну явно в узилище, какого-то солидного дяденьку, со слегка побитой рожей, облаченного в форму, несколько напоминавшую опять-таки российскую жандармскую (левый погон на его сюртуке уже был оторван с мясом). В городе новый шериф, ни стрельбы, ни матерных песен…

Ну да, где торжества, там, неизбежно, и аресты. Какой-нибудь сатрап-полицмейстер уже таки успел попасть в руки восставшего народа? Что, Тибул с Просперо рванули на дворец Трех Толстяков?

В какой-то момент Бургунджиев свернул влево, но потом резко остановился и сдал машину назад. Я присмотрелся – дальше по улице, впереди нас, на небольшой площади радостно бесновалась и гомонила толпа минимум в пару сотен рыл обоего пола, проехать через которую нам было бы явно затруднительно. Я прислушался – над толпой слегка возвышался борт небольшого грузовика-полуторки, с которого несколько парней и девок с красными повязками раздавали толпе то ли газеты, то ли листовки. Одновременно невидимый нам духовой оркестр громко и с чувством играл какую-то смутно знакомую музыку, а местные пейзане что-то неразборчиво пели. Слова были какие-то незнакомые, но в песне я без труда узнал «Катюшу», исполняемую, судя по всему, на болгарском языке. Хотя, сей шлягер в те годы кто только не пел (включая немцев и итальянцев), причем, зачастую с какими-то своими, имеющими национальную специфику, словами. Вот это самое обычно и называют полным отпадом. Сплошное горе без ума и праздники до слез…

И, когда завтра или чуть позже сюда приедут советские танки, их броню совершенно искренне засыплют охапками осенних астр и георгинов (ну или какие у них тут, в Болгарии, цветы?), а танкистов будут обнимать, целовать и поить ракией, причем тоже совершенно искренне. Наших дедов и прадедов тогда было за что любить, особенно в Восточной Европе. Это сейчас все эти восточные славяне почти поголовно превратились в неблагодарных поросят. Ну да те, кто уже в наше время понаехал туда из разных сомнительных южных краев, очень скоро доходчиво объяснят европейским «исполинам духа» всю глубину их заблуждений (а заодно – что такое неблагодарность и толерантность вкупе с демократией) – ножики-то для этого давно заточены.

– Вам куда? – спросил Бургунждиев совершенно в стиле классического совкового таксиста, выворачивая руль и уводя автомобиль направо, в улицу, противоположную площади с то ли митингующими, то ли просто ликующими обывателями. Чувствовалось, что людей он любил исключительно в малых дозах и толпа не вызывала у него никакого восторга.

– Нам нужна улица Крайна, – проинформировала его Ката.

Ага, то есть она четко знала, куда мы направляемся, но мне не сказала. Ладно, я это запомнил.

Немного попетляв по городку (чем дальше мы были от его условного центра, тем безлюднее становились улицы), мы довольно скоро достигли нужного места.

Во всяком случае, судя по всему, имевшая в голове некий четкий план местности Ката в какой-то момент попросила водителя остановиться. Затем она протянула Бургунджиеву вторую часть обещанных денег и вслед за мной выбралась из машины, по возможности искренне поблагодарив наших попутчиков. Оказавшись на свежем воздухе, я постарался держать автомат на правом плече, на ремне, стволом вниз, так чтобы на него обратили внимание хотя бы не сразу. А то мало ли за кого могли принять в этом городе в ту ночь человека в штатском, вооруженного «ППШ», – за партизана или вовсе даже наоборот, за шпиона.

Хлопнула закрытая графиней задняя дверь, и «фордик» уехал, оставив нам на память о себе запах перегоревшего бензина.

Оставалось только верить, что наш попутчик немедленно не рванет в местную полицию с подробным докладом, как его остановили под дулом автомата, обидели, ограбили, заставили, принудили, ну и так далее (про уплаченные им за мелкие услуги деньги «пострадавшие» в подобных случаях, как правило, злостно умалчивают). Однако, судя по дальнейшему, в полицию Бургунджиев все-таки не пошел.

Что вообще можно было пожелать в столь непростой момент этому оптовому торговцу овощами и его жене? Эмигрировать или не дергаться и просто ровно сидеть на заднице? Даже не знаю, что хуже, ведь дальше события в Болгарии пойдут по нарастающей. Сначала привычным путем всеобщей национализации разных подобных им буржуев прижмут к ногтю и раскулачат, а в 1946-м в Болгарии уже будет вполне себе коммунистическое правительство. Хотя, фиг его знает, я же точно не знал, собирался этот Стоян делать ноги из родной страны или же нет?

Мы медленно пошли по пустынной улице. Прохожих, да и вообще людей нигде не было видно, фонарей здесь тоже не водилось. Тусклый свет горел лишь в окнах некоторых домов. Похоже, здесь либо рано ложились спать, либо большинство населения отправилось, как и все прочие, митинговать и праздновать. Скорее первое – эта улица как-то не сильно напоминала пролетарские трущобы. Словно в подтверждение моих мыслей, в одном месте за забором, явно почуяв чужих, дежурно забрехала собака, но быстро успокоилась.

– Я так понял, беседовать с хозяином явки будешь ты? – на всякий случай уточнил я.

– Если вы не против. Только автомат не светите, пока я не скажу! – попросила Ката.

– Понял, не дурак…

Несколько минут спустя мы подошли к крытому черепицей одноэтажному дому с номером «7» на табличке над калиткой, вокруг двора тянулся высокий каменный забор, за которым, похоже, был фруктовый сад. Неярко светилось только одно окно дома; я не понял, электрическое это было освещение или от керосиновой лампы.

Графиня запахнула пальто и деликатно постучалась в калитку костяшками пальцев.

– Кой е там? – не сразу отозвался где-то за калиткой хрипловатый мужской голос.

– Чака гости? Здравей ти от баба Наста! – ответила Ката.

Что еще за баба Наста? – не понял я, но вслух этого вопроса не задал. Похоже это был заранее оговоренный пароль, некий болгарский аналог пресловутого «славянского шкафа».

– Няма за нонвода се извиня! – сказал неизвестный и невидимый мужик после небольшой паузы. Интересно, почему он вдруг ответил, что ему не за что извиняться? А, кажется, это был отзыв на пароль! Ну да, на каждый «славянский шкаф» непременно найдется какая-нибудь «никелированная кровать»…

Потом лязгнул засов, калитка открылась, и мы оказались в полутемном дворе, на дорожке, выложенной чем-то, вроде битого камня – рассмотреть лучше в темноте было сложно.

Видимый у калитки в качестве не очень отчетливого светлого силуэта хозяин дома (или, если хотите, явки) пригласил нас войти в свое жилище. Графиня молча кивнула, и мы поднялись по ступенькам, а через минуту он уже догнал нас, надежно заперев калитку. Из полутемной прихожей (или, если хотите, – сеней) мы попали в небольшую комнату, где над окруженным несколькими стульями заковыристой работы круглым столом горела тусклая электрическая лампочка в зеленом матерчатом абажуре. На окне занавесочки, все чистенько и убрано – явно чувствовалось присутствие в доме женщины или женщин, как минимум на уровне приходящих кухарки или уборщицы.

Когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что хозяин запредельно удивленно вытаращился на нас, и его взгляд начал постоянно перемещаться с выпирающего под платьем живота графини на висящий на моем правом плече русский автомат. Только в 1957-м на холме Бунарджин в Пловдиве встанет каменный русский солдат Алеша (кстати, сей прославленный в песнях памятник, который вдруг враз ставшие «европейцами» болгары в 2000-е годы неоднократно порывались снести, как «проклятое наследие оккупантов», имеет лицо вполне реального человека, связиста Алексея Скурлатова, который вовсе не погиб в Болгарии, как могут предположить некоторые, а всего лишь в конце войны и сразу после нее налаживал там телефонную связь, в процессе чего и закорешился с многими «братушками»), в гимнастерке, пилотке и плащ-палатке, с «ППШ» в опущенной правой руке, а до того данный автомат болгарским пейзанам был знаком явно не очень. Хотя, во взгляде хозяина чувствовался не только чисто спортивный интерес к оружию незнакомой системы, но и равнозначный страх как от возможного требования насчет услуг повивальной бабки, так и от перспектив стрельбы в замкнутом пространстве.

Удачно возникшая пауза позволила и нам немного рассмотреть его. Это был молодой горбоносый брюнет, максимум лет тридцати, в чистой нижней рубахе, похожих то ли на армейские, то ли на кавалерийские синих бриджах с широкими подтяжками и вышитых, остроносых домашних туфлях, явно в восточном стиле. На прилизанных, зачесанных назад волосах этого типа была надета парикмахерская сеточка. В общем, на меня он произвел впечатление то ли офицера невеликих чинов, то ли просто провинциального пижона.

Не знаю, собирался ли он в тот момент ложиться спать, но, судя по всему, в доме он был один. И оружия у него явно не было, по крайней мере под рукой.

Скоро эта игра в гляделки закончилась, и наш новый хозяин чинно представился графине Йорданом Зюмбюлевым, пригласив нас присаживаться. Н-да, имена и фамилии у них здесь одно лучше другого…

О роде своих занятий он деликатно умолчал, но с большой вероятностью это было «что-нибудь интеллектуальное». Судя по всему, пижонистый Йордан был из числа тех, кто толкает в каких-нибудь притонах кокаин или ищет в подобных же местах охотников «покрывать крыши во время дождя».

Ката тяжело опустилась на один из стульев, предварительно сняв и положив свое кожаное пальтишко на другой стул. Поставив ее чемоданчик на пол, я тоже демонстративно присел, так, чтобы видеть хозяина, а заодно и входную дверь. «ППШ» был у меня на коленях, и правую руку я держал на виду, рядом со спусковым крючком – пусть этот болгарский перец думает все что хочет.

Почтенный господин Зюмбюлев присел напротив нас и наконец-то счел нужным поинтересоваться, кто мы такие и чего от него хотим, да еще и явившись вот так, на ночь глядя?

Последовало краткое представление в прежнем стиле. Мы – графиня Дешеффи и ее личный пилот, пролетом из Будапешта прямиком в село Шишига.

Зюмбюлев вежливо попросил у графини документы. Понимающе ухмыльнулся, глянув на ее паспорт, после чего вернул его. Далее он столь же миролюбиво поинтересовался – как именно мы въехали в страну? Поскольку, судя по отсутствию соответствующих отметок в паспорте графини, мы однозначно сделали это нелегально.

Ката опять дежурно наврала ему про самолет и аварию при посадке. Напрягшийся было Зюмбюлев несколько расслабился, после чего повторил вопрос насчет наших «хотелок».

Графиня прямо ответила, что нам нужно срочно покинуть Болгарию и оказаться в Турции. Лучше всего морем. И прямо сейчас, предпочтительнее этой же ночью.

Зюмбюлев усмехнулся и ответил, что в этом, в принципе, нет ничего невозможного, но подобное «удовольствие» будет стоить весьма изрядно. Поскольку, по его словам, за последние пять дней цены на деликатные услуги подобного рода в их краях подскочили в разы.

Ката, скорчив на личике брезгливую гримаску, ответила ему, что деньги для нее не проблема.

При этих словах Зюмбюлев понимающе покосился на стоявший на полу чемоданчик.

Поймав его взгляд, графиня изобразила саму невинность и спросила – а в чем причина подорожания услуг и что здесь у них вообще происходит?

Наш мутноватый хозяин как-то невесело усмехнулся и сказал, что в последнее время «у них здесь» вообще-то произошло много чего. И при этом далеко не все понимают смысл и значение происходящего. Далее он сообщил, что, получив сообщения о перевороте и объявлении Болгарией войны Третьему рейху, здешний гарнизон и расквартированные в порту военные моряки начали, без лишних вопросов, выполнять приказы нового правительства.

Ката поинтересовалась, откуда в Бургасе военные моряки, коль уж главная болгарская военно-морская база находится за сотню километров отсюда, в Варне?

Было видно, что наш хозяин сильно удивился подобной ее осведомленности, но вида не подал, ответив, что, разумеется, никаких военных или вспомогательных судов ВМФ царской Болгарии в Бургасе сейчас нет. И, говоря о военных моряках, он в данном случае имел в виду разных там штабистов, канцеляристов, связистов и охранявший транзитные военные склады комендантский взвод. Далее он рассказал, что почти одновременно с объявлением о смене власти в Софии в городе неожиданно появились до этого безвылазно сидевшие где-то в окрестных горах вооруженные до зубов партизаны, а местные коммунисты и прочие левые, которых прежде тоже было не видно и не слышно, сразу же объявили о создании в городе некоего «комитета». И, по словам Зюмбюлева, партизаны совместно с означенными «комитетчиками» уже успели арестовать минимум нескольких местных военных и гражданских чиновников из числа тех, кто, на свою беду, не делал тайны из своих симпатий в отношении Гитлера и его политики.

По словам нашего хозяина, этим мерам новой власти никто даже и не думал сопротивляться, хотя солдаты и офицеры местного гарнизона пока что весьма неохотно участвовали в митингах и арестах, занимая явно выжидательную позицию. Далее Зюмбюлев счел нужным упомянуть, что не далее как дня три назад в порту вроде бы видели небольшую группу явных немцев, по виду – переодетых в штатское военных, которые вроде бы ошивались здесь, в ожидании приезда (видимо, с целью поспешной эвакуации) кого-то из членов низложенного правительства Муравиева.

Графиня спросила, что конкретно эти немцы собирались делать?

Наш хозяин ответил, что, по упорно циркулировавшим в порту слухам, они собирались отправиться в Турцию вместе с этим деятелем или деятелями, у которых могли быть при себе какие-то ценности (разумеется, кое-кто утверждал, что беглые чиновники из Софии должны были привезти с собой чуть ли не железнодорожный вагон с частью золотого запаса Болгарии – но что-то я не помню, чтобы у них таковой в те годы вообще был, даже такой, чтобы поместился в паре саквояжей) или некие «очень важные документы». Зюмбюлев добавил, что в порту болтали о том, что немцы ждали прибытия то ли подводной лодки, то ли гидросамолета.

В принципе, первое, на мой взгляд, выглядело если не реальным, то, как минимум, вполне допустимым – насколько я помнил, три или четыре немецких U-Вoоtа типа II, накануне покинувших Варну, без вариантов ушли как раз в территориальные воды Турции, где затем были затоплены своими экипажами. По идее, одна из этих подлодок действительно могла «подхватить и подвезти» в ту сторону и каких-нибудь некстати застрявших в Болгарии соотечественников (например, дипломатов), а также резко давших стрекача фанатов покойного царя Бориса. Тем более, насколько я помнил, в наше время об этом эпизоде писали и говорили много чего, но вся информация была чисто из области предположений. Ведь даже точные координаты тех затопленных в 1944-м в турецких водах немецких подлодок установили только в XXI веке.

Чувствовалось, что наш дорогой хозяин «в теме» и более всего его интересовали как раз те самые ценности, а отнюдь не «десять чемоданов компромата».

Графиня спросила, а что стало дальше с этими немцами?

Зюмбюлев несколько помрачнел и ответил, что эти самые немцы куда-то исчезли, столь же неожиданно, как и появились, буквально накануне, едва только в городе стало точно известно о том, что не сегодня-завтра в здешний порт придут русские военные корабли с десантом.

Ката поинтересовалась, появились ли уже русские?

Хозяин ответил что-то, в стиле – еще нет, мадам, ждем-с. Мол, про русских никогда не знаешь, когда они возникнут. Но пока что все в эйфории, охрана в порту минимальна, а пропускной режим более чем свободный. А вот русские – точно люди основательные и явно запечатают здешний порт наглухо, едва прибудут.

– Тогда чего же мы ждем? – удивилась графиня. – Поторопитесь, я же сказала – деньги не проблема!

– Мадам, речь идет не просто о деньгах, а о больших деньгах! – заявил Зюмбюлев таким тоном, словно хотел нас непременно испугать. Эк удивил! Цену он себе набивал, что ли, или просто не хотел ни хрена делать?

– Я же сказала, – повторила Ката. – Это не есть проблема. Пусть это вас не волнует.

По виду нашего хозяина было видно, что в тот момент он производил в уме какие-то хитрые арифметические вычисления – на его пересеченном краем парикмахерской сеточки лбу даже выступил обильный пот.

– Ну, как угодно, – ответил он наконец и тут же добавил весьма решительным тоном: – Тогда за мои услуги с вас тысяча английских фунтов! Готов принять эту сумму и другой валютой, по текущему курсу! Предпочтительнее всего – турецкими лирами!

Спрашивается – и на хрена болгарам в те времена фунты стерлингов? Что покупать? Хотя, рассуждая логически, соседние нейтральные турки тогда плотно лежали под англичанами и расчеты в островной валюте за любые услуги не выглядели в этом балканском тупичке чем-то из ряда вон выходящим…

С времен Валентина Катаева принято считать, что румын – это вовсе не национальность, а профессия. Вопрос – что же тогда есть болгарин? Конечно, равнять всю нацию по стандарту того же Зайкиного Фили не стоило, тем более что стяжательство и хитрожопость – черты отнюдь не национальные. Решив выяснить этот момент практически, я подумал, что, пожалуй, назрел момент для небольшого спектакля, с целью экспресс-проверки нашего дорогого хозяина на вшивость. Мне показалось неприличным совершать разного рода нелегальные сделки совсем уж без торга и игр мускулами, особенно в стране, где вековые традиции восточных базаров всегда были в почете. Поэтому, прежде чем графиня успела открыть рот для ответа, я решительно вскинул «ППШ» над столом, клацнул затвором и, прицелившись прямо в прилизанную зюмбюлевскую морду, произнес максимально угрожающим тоном, на своем татарско-тарабарском:

– Килап утран да тымылырдан быканын! Крышене акашук шитерга кирдык башлы!

Пусть думает, что я не сдурел, а вообще, по жизни, такой. Надо было видеть выражение лица нашего собеседника – у него буквально отпала обнажившая пару золотых коронок нижняя челюсть, пот выступил на лице прямо-таки росой, а глаза округлились. Я видел, что Ката посмотрела на меня с недоумением, но взгляд у нее при этом был вполне понимающий.

– Ч-что он сказал? – только и сумел выдавить из себя вопрос в стиле еще не написанного детектива Иоанны Хмелевской безгранично удивленный и где-то даже напуганный столь неожиданным поворотом Зюмбюлев. Затем он не сумел сдержаться, тихонько икнул и торопливо добавил: – Ради бога, господа, давайте не будем нервничать!!

– Он говорит, что это слишком дорого и, возможно, поэтому проще вас убить, – ловко «перевела» графиня.

– Мадам, умоляю вас! Не я эти цены придумал! Ведь вы же сами сказали, что вам надо срочно! А быстрее и дешевле вам это здесь все равно никто не организует! И пусть он опустит оружие! – затараторил он прямо-таки умоляюще.

– Bitte, leg deine Waffe weg! – вежливо попросила меня Ката по-немецки.

Я починился. Ну то есть как подчинился – положил автомат на стол перед собой, стволом в сторону хозяина дома. Дескать расстрел откладывается.

– Фу-у! – сказал Зюмбюлев, вытирая обильный пот со лба, и тут же поинтересовался: – Ну у вас и шуточки! Сначала я вообще подумал, что этот ваш пилот глухонемой! Кстати, кто он вообще такой? И что это за язык, на котором он говорил? Вроде что-то знакомое, но в то же время непонятное!

– Вообще-то он марокканец, – чрезмерно нагло соврала Ката. – Прилично говорит по-французски и по-немецки, венгерский и болгарский понимает, но разговаривает на них плохо. Еще вопросы будут?

Ее собеседник молча внимал, явно переваривая услышанное. Вопрос, поверил ли он в то, что подобный мне блондин со славянской харей может оказаться марокканцем по национальности, да еще и столь заковыристо выражаться на непонятном наречии? Хотя, по-моему, в устах графини термин «марокканец» вполне можно было истолковать и как «француз из Марокко» – возможно, Зюмбюлев именно так и подумал. При этом чувствовалось, что теперь он непременно будет рассказывать своим потомкам, по поводу и без повода, сказочки о том, какие страшные и непонятные люди эти самые марокканцы. Если, конечно, проживет хоть сколько-нибудь долго, что при его роде занятий было вовсе не очевидно.

– Если вы согласны, – сказал Зюмбюлев, наконец-то выходя из ступора, – я прямо сейчас доставлю сюда к вам одного моего знакомого шкипера, который давно занимается подобными деликатными делами. Но, сразу предупреждаю – договариваться с ним об оплате будете отдельно! И лучше, если в этот раз обойдетесь без угроз и демонстрации оружия!

Я, чисто механически, отметил для себя, что слово «шкипер» по-болгарски звучит так же, как по-русски.

Ката сказала, что да, она согласна, после чего подняла со стула пальто и выложила на стол из его карманов затребованную сумму (как ей вообще удалось заранее предугадать возникший расклад, осталось для меня загадкой – могучая нечеловеческая интуиция или она таки знала примерные здешние ценники на такие услуги?) в виде невысокой горки банкнот различного достоинства. Примерно половина запрошенных Зюмбюлевым денег была выдана ему в фунтах стерлингов, остальное – в турецких лирах.

Господин Зюмбюлев, заметно просветлев лицом, два раза пересчитал это халявное богатство, а затем, попросив извинений, удалился в соседнюю комнату. Вернулся он уже без денег, торопливо застегивая пуговицы свежей, белоснежной сорочки.

Похоже, в доме он действительно был один. Жен, горничных или служанок для помощи ему не нашлось, и поэтому одевался он довольно долго, а мы сидели и ждали, слушая, как он возится и открывает шкафы где-то в соседней комнате. Наконец он предстал перед нами в дополнившем бриджи и сорочку темном лапсердаке и галстуке. В качестве обуви он натянул щегольские сапоги до колен, похожие на те, что обычно используют для верховой езды, но без шпор.

Затем он предложил нам пройти в соседнюю комнату, чтобы там, как он выразился, «подождать и отдохнуть».

Вслед за этим поскрипывающий сапогами Зюмбюлев быстро сходил куда-то на кухню и притаранил в соседнюю комнату поднос, на котором стояли тарелки с торопливо нарезанными копченой то ли говядиной, то ли бараниной, брынзой, хлебом и зеленью. Дополняли сей натюрморт две вилки, керамическая мисочка с несколькими краснобокими яблоками и персиками, глиняный кувшин (ну явно с вином) и два дорогих на вид (похоже, хрустальных) стакана.

Поставив харчи на покрытый белой скатеркой стол в соседней комнате, наш радушный хозяин сказал, что мы можем перекусить и поспать, пока он ходит, добавив, что, уйдя, он запрет нас в доме на ключ.

Графиня сказала на это, что не возражает.

Зюмбюлев заверил нас, что постарается вернуться как можно скорее. С тем он натянул шляпу, сразу же придавшую ему почти портретное сходство с кем-то из второстепенных персонажей (разных там цыган-конокрадов из числа корефанов Зобара) фильма «Табор уходит в небо», и вышел. Лязгнул запираемый замок на входной двери. Потом было слышно, как наш новый знакомый вышел из калитки и его скрипучие шаги удалились по улице куда-то в ту сторону, где были море и порт.

Перейдя в предложенную для дальнейшего отдыха и ожидания комнату, мы немного осмотрелись. Под потолком светилась лампочка, только абажур был из ткани золотистого оттенка. Занавески на окне были такие же, как в соседней комнате. А кроме стола, на котором стоял поднос с едой, в комнате имелись низкий диван в салонном стиле, обитый светло-коричневой тканью с орнаментом в виде чайных роз, и пара стульев.

Графиня присела на один из стульев и немедленно полезла в свой чемоданчик. Достав оттуда после непродолжительных, но хитрых манипуляций еще пачку денег (я так понял – в основном тех же британских фунтов), она рассовала банкноты по карманам пальтишка. После чего, словно нарочно, оставила чемоданчик лежать открытым на столе. Разумеется, не знающему о двойных стенках ее «угла» человеку было видно, что в нем не было ничего, кроме элементов женской одежды и бельишка. Интересно, на кого она рассчитывала эту мелкую дезинформацию?

Не найдя лучшего места, я аккуратно поставил «ППШ» в угол и присел на второй свободный стул.

– Может, все-таки стоит осмотреть эту халупу на предмет дырочек и запасных выходов? – предложил я, с облегчением переходя на русский язык. – Кстати, заодно можем поискать, куда этот моржовый хрен заныкал полученные от тебя деньги. Ведь он же явно не взял их с собой, небось в какой-нибудь платяной шкаф под свежевыглаженные труселя или носовые платки заховал.

– А зачем? – не поняла Ката. – Дверь здесь не такая уж и крепкая, и, если что, и вы и я ее запросто выбьем, хоть ногами, хоть прикладом автомата. А эти деньги он заработал, можно сказать, более-менее честно…

Ну, в данном случае ей было виднее.

– Ты лучше пока садись и кушай, – сказал я Кате с интонацией излишне заботливого отца-командира и добавил: – Пользуйся стихийно возникшим привалом для восполнения растраченной энергии!

После этого графиня одернула платье на выпуклом животе и подсела ближе к столу, взявшись за вилку. Я не успел и глазом моргнуть, как она очень быстро смела часть мяса, а также почти всю брынзу (этот специфический продукт сильно на любителя, а я к таковым не отношусь) и фрукты, а вот пить вино почему-то не стала. При этом, питалась она с таким безразличным лицом, словно вкус еды ее совершенно не волновал. Может, такие, как она, действительно способны с равным успехом употреблять в пищу любое подвернувшееся «топливо», от черной икры до березовой коры? Поев, Ката отошла от стола и прилегла на диван, вытянув ноги, но не снимая туфель и прикрыв глаза.

Я снял набитую постукивающими в карманах запасными рожками к автомату куртку, повесил ее на спинку стула и сел. Глядя на стоящую передо мной жратву, я внезапно вспомнил, как давно ел в последний раз, и внутри меня сразу же проснулось чувство голода. Поэтому я налил в хрустальный стакан темно-красного винишка из кувшина, выпил и зажевал чем «бог» в лице хозяина этого дома послал. Винцо было неплохое, явно из здешних погребов и виноградников. Типично домашнее, которому, конечно, далеко до разных там марочных, но зато явно натуральное. Что еще сказать – темный, испеченный из муки крупного помола хлеб был свежий, а копченая говядина (а это оказалась именно говядина) вкусной, хотя и слегка жестковатой. В общем, закусон был сильно выше среднего уровня.

Жуя болгарские хлеб с мясом, которые гостеприимный господин Зюмбюлев наверняка уже успел включить в наш «счет за постой», я постарался оценить возникшую диспозицию. Нельзя сказать, что в тот момент все было так уж плохо. Висевшие на хвосте у графини киллеры из будущих времен вроде бы обнулились, окончательно отлетавшись. При этом, оказавшись в Болгарии, мы довольно удачно выскочили и из-под навязчивого «колпака» СД – на эти места их юрисдикция в полном объеме никогда не распространялась. Правда, момент, в который мы оказались здесь, все-таки был, культурно выражаясь, «щекотливый». 3-й Украинский фронт уже перешел болгарскую границу и вовсю продвигался на запад, с перерывами на банкеты и летучие митинги. Ну а максимум через 72 часа отсюда уже никого так просто не выпустили бы. И, если мы не успеваем уйти за кордон до этого момента – неизбежно возникнут неслабые проблемы. Правда, нельзя сказать, что уже за этим самым кордоном у нас не будет никаких проблем, особенно при столкновении с натуральными турками такого предельно недостоверного «турецкого подданного», как я.

Появились у меня и абсолютно закономерные сомнения насчет личности, намерений и возможностей нашего невнятного хозяина. Во время прошлых своих похождений я вдоволь навидался разного рода контрабандистов, и душка Зюмбюлев откровенно не тянул на роль не то что атамана, но даже и рядового члена шайки каких-нибудь местных бутлегеров. Хотя Болгария – это все-таки не Танжер и не Гонконг с Сицилией, здесь и контрабандисты должны быть тихими, скромными и бедными, под стать своему «месту базирования». Однако бедность никогда не помешает жажде наживы, как говорил когда-то наш Верховный Гарант: мухи отдельно, котлеты отдельно. Вдруг наш хозяин действительно решит, что проще, дешевле и, главное, безопаснее для него будет просто по тихой отвернуть головы нам с графиней, попутно захапав себе в качестве боевого трофея ее «переносной швейцарский банк» со всей наличной валютой? По-моему, жадность вполне могла толкнуть его на такую попытку. Вот возьмет да и приведет с собой вместо обещанного шкипера кодлу крепких вооруженных ребятишек из какой-нибудь местной ОПГ. Правда, не думаю, что у него все получиться легко и просто. За себя не скажу, но вот тихо снять холодным оружием графиню у них точно не получилось бы. А вероятность попытки открытого и шумного штурма дома с огнестрельным оружием вообще была ничтожно мала. Если начнется стрельба – тут же сбежится новая власть с лояльным ей местным гарнизоном в придачу, и вместо валюты дорогуша Зюмбюлев получит банальную дулю с маком. Если только он не успеет договориться заранее с этой самой властью. В общем, я сделал вывод, что вряд ли наш новый знакомый решит так сильно рисковать, но, в любом случае, расслабляться не следовало.

– Как думаете, ваша милость, – спросил я у дремлющей на диване в прежней позе графини, наконец качественно заморив червячка. – А наш клиент сейчас в полицию или в местный ревком часом не почесал?

– Он не похож ни на стукача, ни, тем более, на коммуниста, – сказала Ката, не считая нужным открывать глаза. – Понимаю, о чем вы думаете, но, по-моему, с ним все до слез ясно. А раз уж речь сегодня идет о больших деньгах, он точно ни к кому не побежит. Зачем ему еще с кем-то делиться? Будет стараться снять с нас по максимуму…

– А если, как вариант, все-таки приведет каких-нибудь громил с оружием, чтобы просто вывернуть нам, а точнее вам, карманы?

– Не думаю, что у него есть горячее желание устраивать пальбу в такое время. По моим самым скромным прикидкам, он уже прилично обогатился на этой сделке, завысив цену своих услуг минимум процентов на сорок.

– А зачем же тогда мы, в твоем лице, согласились?

– А вам не кажется, что у нас осталось слишком мало «рабочих вариантов»? И вообще, представьте, сколько бы ушло времени на то, чтобы добраться сюда легально, пересекая все границы в положенных местах и ставя в документах соответствующие штампы? Ну а в Бургасе это вообще был единственный известный мне адресат, оказывающий услуги подобного рода. Придумывать что-то еще просто нет времени. Тем более, если наш новый «друг» имеет определенную репутацию в криминальных кругах, после прихода сюда ваших соотечественников его и других, подобных ему, могут просто «зачистить», по чьему-нибудь старому доносу или чисто в профилактических целях. А из тюремной камеры он нам точно ничем не поможет. Так что пусть лучше и дальше думает, что мы во всей этой истории люди случайные и уйдем отсюда так же тихо и незаметно, как и пришли. Ну а в крайнем случае отобьемся, автомат есть…

Где-то я подобное насчет «отобьемся» слышал. Как бы не у Константина Симонова в «Живых и мертвых»…

– В целом, по-моему, шансы на то, что он начнет крутить какие-то комбинации и попробует нас устранить, можно оценивать менее чем в десять процентов, – завершила разговор Ката, так и не открыв глаз.

Я хлебнул еще стакан винишка. При этом в голову пришла ужасная мысль – а вдруг наш новый знакомый все-таки проявил дальновидную хитрожопость и предварительно намешал в кувшин снотворного или даже яду? И буквально тут же я отмел это предположение как полную чушь и паранойю – наш приход был полной неожиданностью для Зюмбюлева, и предпринять что-нибудь в этом духе он просто не успевал, поскольку угощеньице сервировал в большой спешке, практически на наших глазах. В конце концов, не держал же он постоянно на кухне склянку с ядом или средством от бессонницы?

Вино расползлось по организму, стало тепло и хорошо, но не то чтобы я окосел и оттого полностью утратил бдительность. Я, не торопясь, доел хлеб и мясо, постепенно осознавая, что, вообще-то, ничего еще не решено. Ну не отравили нас – ладно. Но ведь нас еще вполне могли завезти в темный угол здешнего порта или какую-нибудь тихую бухту за городом, обезоружить, связать, потом привязать к ногам что-нибудь тяжелое и швырнуть в море в каком-нибудь глубоком месте. Мало ли, какие у этих криминальных пейзан намерения? Я глянул в сторону графини – она была спокойна, как дохлый лев, продолжая дремать или делая вид, что дремлет. То есть внешне она была более чем спокойна. Хотя я боялся даже предполагать, что в тот момент реально щелкало в ее чересчур апгрейденной голове.

Я посмотрел на свои наручные часы – с момента ухода Зюмбюлева прошло больше часа. Хотя, чего я ждал – провинциалы, они обычно люди неторопливые. Даже в разных критических ситуациях.

И в этот самый момент я наконец услышал на улице цокот копыт и тарахтение жестких колес.

Выглянув из-за шторы на улицу, я с трудом рассмотрел сквозь оконное стекло, как у калитки дома, со звуком, сильно похожим на исконно российское «тпр-уу!», остановилась запряженная лошадкой темной масти извозчичья пролетка с поднятым кожаным верхом. На козлах сидел одетый в темное возница, а из-за его спины на улицу выбрались две фигуры, одна из них, в шляпе и при галстуке, была нашим знакомым, а вот вторая, в фуражке, похожей на капитанскую, крупнее и толще. Открыв калитку, эта парочка вошла во двор. Пролетка не уехала, а осталась стоять на месте, видимо приехавшие велели извозчику ждать их.

Я надел куртку и снова взял автомат на изготовку.

– Подъем, ваша светлость, кажется, к нам гости! – информировал я свою спутницу.

Ката, упершись руками, с некоторым усилием встала с дивана и перешла за стол. Потом неожиданно налила себе полный стакан вина из кувшина и дерябнула, выпив бухло залпом, словно воду. Глядя на нее, я сел, прицелившись из «ППШ» в дверь комнаты.

Лязгнул отпираемый входной замок, шаги вошедших стали отчетливыми и начали приближаться. Наконец в дверном проеме комнаты появились две подозрительные личности. Лица у обоих были напряженные, явно ожидавшие подлянки. Увидев наведенный на себя «ППШ», господа перевозчики замерли на месте. Графиня сделала неопределенное движение рукой, и я послушно опустил автомат.

Послышался двойной вздох облегчения, и в комнату вслед за Зюмбюлевым вступил некий колоритный толстяк – густые усы и темные волосы с проседью, длинный и широкий брезентовый дождевик с капюшоном, одетый поверх свитера грубой вязки. Дополняли картину характерные сапоги с широкими завернутыми голенищами (благодаря этим сапогам усатик напоминал то ли пирата с рисунков в детских книжках, то ли Моряка Робинзона из сказки про доктора Айболита) и черной фуражке с лаковым козырьком и золотым шнуром. Венчала портрет усатого несколько потускневшая, но сильно похожая на российскую, дореволюционную, кокарда на фуражке. Причем, по-моему, кокарда эта с равной долей успеха могла принадлежать и местному торговому флоту, и какому-нибудь яхт-клубу, кто их здесь разберет?

Судя по всему, это по нашу душу прибыл тот самый «знакомый шкипер». Что сказать – рожа у усатого была протокольная, но все-таки на отпетого контрабандиста он походил мало. Скорее он напоминал обычного ловца каких-нибудь бычков, тюльки или скумбрии, либо архетип слегка оборзевшего базарного торговца фруктами «с югов», каких полно в нашем времени.

– Это шкипер Цветан Пиперков, – представил «новое лицо» Зюмбюлев. – Мой хороший знакомый. Он ходит в Турцию.

Надо же, не «друг», а всего лишь «хороший знакомый». Это наталкивало на определенные размышления. И я с трудом сдержался, чтобы не заржать. Они что, сговорились? Опять предельно смешные для русского уха имя и фамилия. Они это не замечают или у них тут других вообще, в принципе, не бывает?

– Это так? – уточнила графиня, снизу вверх рассматривая усатого.

– Да, только…

– Что «только»?

– Времена-то сами знаете какие, боязно…

– То есть, если я вас правильно поняла, опять двойной или тройной тариф?

– Вроде того. А что вообще от меня требуется? – поинтересовался «ходящий в Турцию» Пиперков тоном, удивленным до такой степени, что я сразу же усомнился в том, что господин Зюмбюлев вообще счел нужным хоть немного информировать его о целях нашей «морской прогулки». Если он, в самых общих чертах, намекнул этому шкиперу всего лишь насчет «морской прогулочки» – с него станется. А с другой стороны, этот Пиперков даже не поинтересовался, зачем графиню, в ее нынешнем состоянии, вдруг понесло за кордон. Выходит, что кое о чем его все-таки информировали…

– Просто доставить меня и моего спутника через границу и высадить в любой точке турецкого побережья, – последовал четкий ответ. – Или для вас это слишком сложно?

– Не сложно, но… – выдал шкипер неопределенную фразу, после чего вздохнул и принялся задумчиво разглядывать абажур под потолком комнаты.

– Опять это «но»! Какого черта? Что вас пугает? Или вы опять цену набиваете? Скажите прямо – сколько вы хотите?

Пиперков крякнул и с ходу запросил с графини тысячу английских фунтов, жлобина.

Ценник был явно бандитский, я понял, что столько и вся его шаланда (ну или как там еще называется его плавсредство?) вместе с командой ну никак не стоит. Похоже, что он хотел ошеломить графиню, поскольку просто не хотел везти нас через границу.

– Согласна, – без малейших раздумий и колебаний ответила Ката, явно удивив этим шкипера. – Но, поскольку я вас вижу первый раз в жизни, половина суммы сейчас, авансом, а вторая половина – уже непосредственно на месте.

– Хорошо, – согласился Пиперков, тоже особо не раздумывая.

Графиня достала из кармана пальто деньги и быстро отсчитала пять сотен фунтов. Во взгляде шкипера-мироеда сразу же появилась явная досада по поводу того, что он слишком мало запросил, ведь если ему согласились заплатить тысячу, то наверняка отдали бы и две и даже три?

Здесь я заметил, что Зюмбюлев внимательно рассматривает лежащий на краю стола открытый чемоданчик графини, и тот факт, что, против ожидания, он вовсе не оказался набит плотными пачками банкнот, похоже, сильно удивил и разочаровал его.

– Вас только двое и никакого багажа? – уточнил усатый крохобор, пересчитав и бережно убрав деньги куда-то во внутренний карман дождевика.

– Да, – ответила Ката, встав и с моей помощью влезая в рукава пальто.

– Что ж, тогда собирайтесь. Но предупреждаю – на моей посудине совсем без удобств. Однако, я думаю, это для вас сейчас не главное. Не беспокойтесь, это ненадолго, и до рассвета я вас доставлю… Так я жду в пролетке, – закончил свой монолог продажный черноморский прибрежный волк и решительно направился к выходу.

Чего нам было собираться, если все было, как обычно, при нас? Разве что графиня демонстративно закрыла и взяла в руки чемоданчик, содержимое которого явно смогли хорошо рассмотреть оба этих болгарских жулика.

– Пойдемте, – сказала она мне.

– Если что-то вдруг не сложится, то возвращайтесь, что-нибудь придумаем, – сказал на прощание вежливый Зюмбюлев, тем самым давая понять, что в порт он с нами точно не поедет. По его интонации чувствовалось, что в гробу и в белых пинетках он нас хотел видеть, что в этот раз, что в любой другой.

– Подождите, – остановил он меня уже на выходе. – Вам все-таки не стоит расхаживать с этим столь открыто!

И он кивнул на «ППШ». А ведь и верно, не поспоришь – это все-таки не револьвер системы Нагана, который можно запросто таскать в кармане.

Видя, что я его понял, Зюмбюлев вышел из комнаты и сразу же вернулся, притащив с собой какой-то не особо широкий и чуть ли не домотканый половик серо-черных с синим оттенков. Далее он предложил мне завернуть автомат в него. Что характерно – он не попросил меня просто оставить оружие. Видимо, все-таки был не полный идиот, раз понимал, что не отдам…

Послушав его, я обмотал автомат половиком – подобным образом в старых фильмах разные злодеи-похитители обычно заворачивают в ковры предварительно вырубленных ударом по кумполу заложников или случайных свидетелей. В итоге данной операции в моих руках образовался более-менее аккуратный рулон, из которого не торчало наружу ничего лишнего. По ширине Зюмбюлев действительно угадал – половик совпал с длиной ППШ. А со стороны это должно было выглядеть как вполне нейтральный и безопасный сверток. Правда, трудно было представить, кому в этом городе и в это время могло вдруг приспичить шляться среди ночи со свернутым половиком под мышкой.

– До свидания, – попрощалась графиня с Зюмбюлевым по-болгарски, направляясь к выходу.

– Auf wiedersehen, Freund! – в свою очередь попрощался я с ним на истинно арийском и, решив немного выпендриться напоследок, добавил до кучи: – Kuni schilap kujanderbir janiktar bir olajun!

И пусть теперь ломает голову, пытаясь понять, что же такого я ему сказал и хорошо это или плохо!

Оставив слегка прибалдевшего от моего прощального заявления хозяина в сенях, мы с Катой спустились с крыльца, вышли из двора на улицу и сели в бричку, где нас терпеливо ждал усатый шкипер. Зюмбюлев из калитки так и не показался, по-моему, он и из дома не вышел. Как видно, решил, что его роль на этом закончена и деньги честно отработаны.

– Сядьте поглубже и, пожалуйста, не высовывайтесь наружу, – попросил Пиперков графиню.

Потом он велел извозчику трогать. Дорогу тот, судя по всему, знал заранее, небось они сюда как раз из порта и приехали. Копыта лошади зацокали по ночным улицам. Было тихо, хотя, судя по отдаленному шуму со стороны центра города, митинг, который мы давеча наблюдали на площади, стихийно продолжался.

По сторонам, в медленном темпе гужевого транспорта мощностью в одну лошадиную силу, проплывали каменные заборы и деревья. Окна домов по сторонам улиц были сплошь темными. Конечно, на дворе перевалило за три часа ночи – нормальным людям давным-давно спать пора. В некоторых дворах при приближении довольно шумной брички начинали гавкать цепные собаки, но дежурно и без всякого энтузиазма. И по-прежнему нигде не было видно ни встречного транспорта, ни запоздалых прохожих.

Лишь в одном месте, уже совсем недалеко от порта, ночную улицу потряс звенящий треск, сопровождавшийся неожиданно заметавшимся по заборам и стенам домов одиночным снопом света. А затем навстречу нам весело протарахтел, освещая себе путь единственной фарой, типично армейский мотоциклет BMW R75 немецкого производства. За рулем драндулета сидел очень довольный собой солдат болгарской армии в полной форме, включавшей, помимо прочего, перчатки с длинными раструбами краг, великоватую стальную каску кайзеровского образца и массивные очки-консервы на физиономии. На заднем сиденье и в коляске мотоциклета подпрыгивали на неровностях два каких-то юных штатских типа. И солдат, и оба его пассажира были вооружены маузеровскими карабинами, а на их рукавах были темные (ну явно красные) повязки. Не иначе, страдающие бессонницей активисты местного ревкома рванули на операцию. Прямо «Зеленый фургон» какой-то…

Ну да, если кто в такие ночи и не спит, то это точно какие-нибудь чекисты да разного рода ворье и прочие злыдни, за которыми они во все времена гоняются. При сближении с мотоциклом я уже было начал прикидывать, как быстрее извлечь автомат из глубин половика. Но, слава богу, на нашу бричку эта присвоившая себе власть в городе публика не обратила ни малейшего внимания и спокойно укатила дальше по своим делам, завоняв улицу выхлопами.

Улицы вокруг бургасского порта были вымощены, как мне показалось в темноте, булыжником, из светлого камня был сложен и ограждавший гавань довольно древний забор, возможно построенный еще турками. Массивные старорежимно-чугунные ворота оказались распахнуты настежь, а в качестве охраны слева за воротами обнаружились лишь два местных хлопца в штатском, которые, бесцельно подпирая стенку какого-то то ли склада, то ли сарая, душевно перекуривали и о чем-то болтали. Собственно, на охраняющего тянул только один из этих полуночников, в белых парусиновых штиблетах, с красной повязкой на рукаве потертого бушлата и винтовкой за плечом. Этот, с позволения сказать, «сторож» окинул краткими и ленивым взглядом нашу въезжавшую в ворота бричку, но тут же узрел предусмотрительно высунувшегося наружу Пиперкова (а тот дальновидно сел именно с левой стороны) и потерял к нам всяческий интерес. Похоже, из порта наш чрезмерно любящий деньги спутник действительно выезжал на этом же самом извозчике.

Насколько я понял, мы попали в торговую часть небольшого местного порта, которую вообще вряд ли имело смысл охранять. Ну а чего-то, ярко выраженно военного, кроме какой-нибудь упомянутой давеча Зюмбюлевым канцелярии и складов, тут, похоже, вообще не было. Как пелось в одной старой песне (которая здесь, кстати говоря, еще не была написана) – стройные мачты на рейде, южных ночей забытье. В бухту вдавалось несколько вытянутых мысов с причалами, вокруг которых и группировалось все, что было способно держаться на воде. В конце дальнего мыса в темноте просматривалась белая башенка маяка, который в эту ночь был погашен. Слева смутно темнела на фоне воды полоска мола (кажется, по-научному подобное принято именовать волноломом) и огоньки створных знаков, по-видимому обозначающих фарватер. Похоже, в эту ночь русских братушек здесь точно не ждали. Все правильно – стихийно воскресив в памяти избранные куски из разной исторической и мемуарной литературы, я как-то не смог припомнить, чтобы кто-то из участников тех событий хотя бы мельком упоминал о каких-то там ночных десантах морской пехоты Черноморского флота в Варну или Бургас. Советские корабли или катера должны были появиться здесь, самое раннее, следующим утром. А пока что местное население в массе своей, видимо, отсыпалось в преддверии сей торжественной встречи с банкетами, песнями и танцами.

Ну а тех самых мачт разного, культурно выражаясь, «малотоннажного флота» у темных здешних причалов действительно набралось порядочно. Справа, чуть в стороне, были пришвартованы два относительно крупных парохода с болгарскими флагами на флагштоках – это были единственные в порту суда, на надстройках которых в эту ночь горели какие-то тусклые лампы.

Проезжая мимо мест швартовки многочисленных, довольно однообразно выглядевших одномачтовых рыбацких лодок, я понял, что здесь в ходу скорее были фелюги, а отнюдь не знакомые нам по разного рода песням шаланды. Спросите, чем они вообще отличаются? И то и другое использовалось черноморскими рыбаками и имело в длину от силы 5—10 метров, обе лодки одномачтовые, только у шаланды паруса прямые, прямоугольные, а у фелюги – косые, треугольные. А еще шаланда плоскодонная и ее проще вытаскивать на берег, а у фелюги с ее более приличной осадкой лучше мореходность. Так вот – на мачтах некоторых пришвартованных в бургасском порту рыбачьих лодок были видны именно косые спущенные паруса. Возле фелюг было тихо (на ночной лов тут точно мало кто решился бы, даже если бы очень сильно захотел кушать), но наш возница там и не остановился. Наша «колесница» проехала далее, к причалу в дальнем конце порта, где у очень старой на вид деревянной пристани торчало несколько мелких суденышек, на первый взгляд напомнивших лично мне буксирные пароходики.

Там мы наконец остановились. Пиперков выбрался наружу первым и некоторое время топтался, оглядываясь по сторонам, после чего предложил нам выгружаться. И чего он, спрашивается, озирался? Во-первых, ночь, темно и «хвоста» не разглядишь, даже если очень захочешь. А судя по тому, как охранялся въезд в здешний порт, не следовало ожидать что кто-то тут вдруг начнет свистеть, палить в воздух или в нас, либо пускать в небо разноцветные ракеты, после чего со всех сторон набегут толпой погранцы с таможенниками. Не то время и не тот случай.

Пока я помогал графине вылезти из транспортного средства, наш «отважный капитан» расплатился с явно переработавшим в тот день извозчиком. Где они его вообще умудрились тормознуть, этот пожилой дядька тоже безмерно любил деньги или все-таки он был кем-то из «проверенных своих»? Бричка медленно развернулась и уехала восвояси. А мы медленно пошли вдоль причала.

Как оказалось, нашему Пиперкову принадлежало самое дальнее в этом ряду судно, в рубке которого горел тусклый свет. При ближайшем рассмотрении эти суденышки оказались вовсе не буксирами, а фактически теми же фелюгами, только чуть побольше и покомфортнее. Так сказать, «вариант для более зажиточных ловцов кефали», на чем-то подобном Форрест Гамп ловил креветок и боролся со штормами в Мексиканском заливе. Деревянный корпус с носовой наделкой, метров двадцать в длину, широкая дощатая палуба, под которой, судя по всему, скрывался невеликой емкости трюм, посередине одна мачта, а на корме – похожая на дачный нужник угловатая рубка с несколькими прямоугольными иллюминаторами, судя по всему, скрывавшая какой-нибудь примитивный движок, скорее всего – маломощный дизель. В общем, это было что-то в стиле малого рыболовного траулера или сейнера, либо МРТ, либо МРС. И, с моей дилетантской точки зрения, это была далеко не лучшая посудина для отпетых контрабандистов. На мой взгляд, тут больше подошел бы скоростной катер или, на худой конец, парусно-моторная шхуна. Или этот Цветан Пиперков был каким-то слишком хитрым контрабандистом? Что-то в это как-то слабо верилось…

На носовой части палубы пиперковского «парохода» бросался в глаза небольшой штабель из десятка каких-то накрытых брезентом продолговатых, цилиндрических фиговин (металлические бочки, судя по всему), к которым была прислонена лежавшая боком небольшая лодка – видимо, местное «средство сообщения с берегом».

Подходя к своему судну, Пиперков прокурлыкал что-то неопределенное на родном, болгарском, после чего из рубки один за другим появились три человека. Двое были в брезентовых куртках с капюшонами, один в чем-то, похожем на бушлат. Через минуту мы с графиней перебрались на палубу пиперковского плавсредства, на борту которого я с трудом рассмотрел написанное белой краской название «Бурята». Сначала я удивился, откровенно не поняв, причем тут какие-то буряты, но потом до меня дошло, что по-болгарски «Бурята» это всего-навсего «Буря». Говорю же, смешной язык; к примеру, у них девушка на выданье – это (только не удивляйтесь) «цепенячка».

Продажный шкипер постарался представить нас своей команде предельно неопределенно, просто как неких «пассажиров». Чувствовалось, что он тоже не очень хотел знать, кто мы такие и куда направляемся. Однако, своих альбатросов-скитальцев морей он зачем-то представил полными именами и фамилиями, но без рукопожатий и прочих фамильярностей. В общем, теперь мы знали, что поплывем черт знает куда вместе с Асеном Налбантовым, Костадином Братановым и Пламеном Шоповым. На кой ляд нам было нужно знать их фамилии – я так и не сумел взять в толк. Опять-таки, если бы мы все вдруг засыпались, для них это точно стало бы дополнительным жирным минусом, поскольку мы знали, кто они такие, а они про нас – нет. Почему-то при взгляде на эту, с позволения сказать, команду мне вспомнился импортный мультфильм про психованных пингвинов с Мадагаскара. Ну да, все почти как там – Шкипер (он же Шеф), Рико, Ковальский и Юноша (он же Рядовой), потом надо будет, смеха ради, определиться, кто тут где. Во всяком случае, Пиперков оказался самым толстым из них, а самым длинным в этой четверке был орел, представленный нам как Шопов.

Похоже, героический пиперковский экипаж уже довольно давно ждал своего шкипера на борту, но, при этом, они ни хрена не делали и, как мне показалось, не очень-то и хотели куда-то отправляться в эту нервную ночь. Ранее возникшее у меня ощущение, что никакие они не контрабандисты, а просто бражка дилетантов, в очередной раз укрепилось. Вся их троица с плохо скрываемым удивлением уставились на графиню и особенно на ее живот и, уже с опаской, на свернутый половичок в моих руках. Возможно, их уже предупредили насчет того, что я – изъясняющийся на непонятном языке неуправляемый идиот, да еще и с автоматическим оружием. В тусклом свете, сочившемся из окошек рубки, можно было рассмотреть, что рожи у заединщиков нашего главного контрабандиста были не старые, но пару дней небритые и все-таки не сильно похожие на простых рыбаков. Во всяком случае, они упорно старались не приближаться к нам с Катой вплотную и не смотрели нам в глаза, а в подобных замашках всегда угадывается что-то мелкоуголовное. Неужели они все-таки попробуют вариант с кормежкой рыб нами?

Между тем «первый после бога» предложил нам устраиваться, указав на палубу в передней части своей лоханки. Выглядело это вполне логично – развернуться в здешней кормовой мини-рубке втроем, а тем более вчетвером было довольно проблематично, даже если там под палубой и было какое-никакое машинное отделение.

На носу все-таки было чуть свободнее, а помимо лодки и бочек, там имелись какие-то ящики и свернутый брезент, на котором вполне можно было сидеть. Что характерно – никаких приспособлений как для ловли рыбы, так и для ее хранения на борту не просматривалось. Прежде чем улечься на брезент, спиной в днище ялика (или как еще здесь было принято называть подобные лодки?), Ката не поленилась незаметно для команды глянуть на то, что лежало под брезентом. Действительно, это были явно полные бочки с немецкой армейской маркировкой, от которых приванивало синтетическим бензином. Практически шаланда, полная фекалий. Возникал вопрос – они тут что, туркам ворованное горючее толкают по цене ниже рыночной? Честно говоря, это был банальный и довольно странноватый вариант контрабанды, хотя здесь вполне могло быть и такое. Все-таки этот голозадый край не Колумбия и не Штаты времен «сухого закона». Чем им еще было торговать, ведь тот же табак у турок точно свой…

Присев на какой-то накрытый дырявым брезентом ящик рядом с закутавшейся в свое кожаное пальто графиней, я положил завернутый в половик автомат на палубу, справа от себя, но разворачивать пока не стал. Вообще, с точки зрения удобства пересечения границы, таскать с собой столь крупногабаритное оружие, каким был «ППШ», было не лучшей идеей с моей стороны. Однако, по эту сторону границы стоило оставаться вооруженным максимально долго, а после ее пересечения можно было сразу же быстро утопить волыну вместе с боеприпасами. Но до «той» стороны все-таки еще надо было добраться.

Потом тот из мореманов, которого нам представили как Налбантова, полез на нос и далее на корму отвязывать швартовы. Затем вся здешняя команда сосредоточилась в рубке и вокруг нее, в глубине кормы несколько раз чихнул, а потом дробно застучал (в ночной тишине мне показалось что прямо-таки оглушительно) невеликой мощности двигун.

Дальше все было просто – мы отвалили от пирса и медленно пошли в направлении открытого моря. Наше не вполне законное морское путешествие наконец-то началось. Слева в темноте проплыл недалекий, заросший южной зеленью берег. По идее, по представлениям отечественных киношников, именно в таких местах обычно и заводятся разные там русалки и Ихтиандры с жабрами. Только вот Бургас был бы перспективен только как тихий приморский городишко с точки зрения бесплатно исцелявшего бедняков альтруиста и отшельника доктора Сальватора. А вот никаких шекспировских страстей на почве жажды сенсаций и наживы тут точно быть не могло. Жемчуга здесь отродясь не было, а значит, эта часть сюжета ну никак не складывалась – таких благородных кабальеро, как дон Педро Зурита, даже под дулом пистолета не заставишь тюльку ловить. Торговля рыбой – это однозначно не для них. Да и для человека-амфибии здешние воды тоже довольно мелковаты. Н-да, все-таки Ялту можно выдать за Акапулько, только если ничего другого под рукой нет…

– Кажется, поплыли, – сказала мне графиня шепотом по-русски. Все равно в корме из-за громкого стука движка нас точно ни за что не услышали бы. По крайней мере, точно не разобрали бы язык, на котором мы болтаем.

– Вообще-то, как утверждают сами моряки, плавает говно, – уточнил я тем же шепотом. – А морские волки, типа, ходят. А еще у них много разных других странностей – вместо лестницы трап, а вместо веревки – линь, конец или шкертик. Ты лучше секи по тихой за этими хмырями и за горизонтом. Если почуешь что-нибудь не то – дай знать…

Графиня ничего не ответила, всматриваясь в темноту впереди. Похоже, режим наблюдения и анализа у нее уже включился, безо всяких моих команд. Впрочем, опасаться было нечего – пока наша грохочущая в ночи своей, явно бывшей ровесницей Рудольфу Дизелю «машиной», посудина выходила из порта, никто на берегу так и не поднял тревогу и не попытался выяснить, кто мы такие и куда мы направляемся. Вот тебе, мать его за ногу, и порт воюющей страны, да еще и в военное время!

Покинув гавань, мы оказались в ночном море. Соленые ветра в зад не дули, особого волнения не было, брызги в физиономию летели весьма умеренно, и мотало наш кораблик тоже в пределах нормы. При этом с ходу оценить нашу максимальную скорость тоже было сложно. Однако мы все-таки не шли на шикарном лайнере «Кунард-Лайн» через Атлантику, и для подобных вычислений не надо было быть высоколобым профессором математики. Пересекать Черное море поперек, с выходом куда-нибудь к Синопу (а это, если по прямой, километров четыреста или около того), да еще в военное время, со всеми сопутствующими ему неприятными «сюрпризами» в виде мин, подводных лодок и самолетов, не стал бы даже полный идиот. А раз так, Пиперков, по элементарной логике, должен был направиться по кратчайшему расстоянию, вдоль берега, в направлении Босфора. По моим прикидкам, от Бургаса было лишь десяток километров до Созопла, километров через пятьдесят – Ахтопол, а за ним уже и турецкая граница. Извините, что считаю все расстояния в километрах, а не морских милях, но я человек, в общем, сугубо сухопутный и от моря далекий во всех отношениях. То есть, даже если пиперковское, условно флибустьерское, утлое корыто не выдавало более тридцати-сорока верст (не помню, сколько это в узлах) в час парадного хода, при движении строго вдоль болгарского побережья на юго-запад, часа через два-три мы по-любому должны были оказаться за вожделенной межой. Если, конечно, на этом тернистом пути не возникнет каких-нибудь траблов и форс-мажоров.

Огни Бургаса пропали за горизонтом. Берег сузился до тонкой полоски, почти неразличимой на фоне темной воды и ночного неба. Под булькающее тарахтение мотора и однообразное шлепанье волн о борта графиня прикрыла глаза и задремала (ну, или сделала вид, что дремлет) в полулежачем положении, а я отключался как-то временами. С одной стороны, качка способствовала погружению в сон, а с другой стороны, на воде было довольно прохладно, что, наоборот, не давало полноценно заснуть. Опять-таки, кто знал, какие у этих хмырей были реальные планы на нас и что у них вообще на уме? Вдруг, видя, что мы спим, они немедленно перейдут к обездвиживанию и шмону? Так что спать было никак нельзя. По моим подсчетам в таком монотонном движении прошло около часа, но при этом никто из здешней команды из рубки не выходил и на нос, где были мы, старался не лезть.

И все было тихо и спокойно, пока меня не выдернул из полусонного состояния возникший где-то в ночном небе, на грани слышимости, сдвоенный шум моторов. Без сомнения, это был самолет, причем летел он явно откуда-то с востока и в нашу сторону.

Мы с графиней встрепенулись. В рубке мгновенно погасили свет (все-таки не полные кретины!), но, судя по раздававшимся оттуда отдельным репликам, «отважная команда» была близка к панике.

Звук моторов быстро приблизился, темный силуэт мелькнул прямо над нашими головами и, вроде бы, начал набирать высоту и удаляться. А потом вдруг неожиданно стало светло. Море на несколько километров (или, если хотите, миль) вокруг осветилось мертвенным желтоватым светом.

Сверху, недалеко от «Буряты» медленно спускались на небольших парашютах два источника этого света – САБы, они же осветительные авиабомбы.

Гул самолета больше не удалялся, а скорее приближался. Нравилось мне это все меньше и меньше…

– Ложись! – выдала графиня единственно уместную в этой ситуации фразу. Правда, звучало это довольно идиотски – на палубе окопа не выроешь. В следующий миг Ката несильным, но решительным пинком повалила меня на палубу, после чего улеглась на бок рядом.

– Рдыт-ды-ды-ды-ды-дых! – услышал я, довольно туго понимая, что вообще происходит. Этот звук тут же перешел в противный дребезг бьющегося стекла. Самолет бил минимум из двух стволов, и пилот целился явно по корме нашей лоханки. Я подумал о том, что было бы, попади пуля в бочки, и мне стало нехорошо. Блин, ну это же полный кирдык – получился бы красивый взрыв, в стиле канлодки «Кореец» в гавани Чемульпо!

Пульсировавший двумя пулеметными вспышками в носу силуэт двухмоторного прямокрылого самолета с тупоносыми моторами воздушного охлаждения и мелькнувшими на нижней поверхности крыльев контурами пятиконечных звезд проскочил прямо над нами и пошел обратно, в восточном направлении. Бомбовых или торпедных подвесок под его фюзеляжем не просматривалось.

В этом «ночном госте» я безошибочно опознал А-20, он же «Бостон». Поставлявшийся нам в ту войну по ленд-лизу американский штурмовик, использовавшийся в СССР как бомбардировщик и торпедоносец. Без сомнения, нам «засвидетельствовал свое почтение» какой-то из минно-торпедных полков авиации Черноморского флота. Первый вестник народной власти, показавший этим болгарским контрабандистам, что советское командование имеет свой, свежий взгляд на проблему несанкционированного ночного судоходства в территориальных водах Болгарии. Действительно ведь, как выразился тот лысый урод в фильме «Водный мир»: разве кто-то сказал, что уже можно уходить?

На дурацкое счастье наших хозяев, САБы быстро погасли, и стало опять темно.

Приподнявшись с мокрых досок палубы, я прислушался – гул самолета продолжал удаляться. Теперь уже можно было не опасаться, что он сделает еще один заход и, для верности, ухнет в нас фугаску-другую – мало ли чего у него было припасено в бомболюке для подобных случаев?

Хотя следовало признать, что неизвестный советский летчик спланировал все вполне четко. И действовал он явно без намерения уничтожать цель – обнаружил, обстрелял и обездвижил судно, а к утру сюда, чего доброго, и советские катера для ареста и шмона подтянутся.

В этот момент я понял, насколько давешняя ночная тишина в Бургасе была обманчивой. Ведь за всеми приготовлениями и последующим отплытием явно пренебрегавшего конспирацией долбошлепа Пиперкова с нами на борту кто-то внимательно наблюдал! И этот загадочный «кто-то» сообщил об этом «кому надо», да столь удачно, что информация эта довольно оперативно дошла до командования Красной армии! И, похоже, неизвестный «кто-то» сильно приукрасил намерения и возможности Пиперкова – по-моему, посылать против подобной скорлупки двухмоторный бомбардировщик было слишком жирно. Если только советский Черноморский флот не начал стандартные для военного времени мероприятия по плотному блокированию здешнего побережья. Да к бениной маме таких «отпетых котрабандистов» вместе с их сраной «тихой гаванью»! Выходило, что в здешнем Бургасе вообще ничего нельзя было толком утаить – нравы болгарских пейзан оказались столь же простыми, как в любой среднестатистической российской деревне.

«Бостон» ушел за горизонт, и звук его моторов окончательно растаял в тишине.

Графиня поднялась с палубы и, отряхивая платье на животе, встала рядом со мной. Сразу стало понятно, что чего-то в общих ощущениях окружающего мира не хватает. Точнее сказать, теперь исчез главный элемент шумового оформления нашего плавания – пульсирующий стук и тарахтение изношенного движка «Буряты» прекратились.

В корме, рядом со светившейся плохо различимыми в темноте свежими дырами и выбитыми иллюминаторами рубкой возились и переругивались, выбираясь из подпалубных отсеков, наши «лихие контрабандисты».

– Да еба майката ти! Да ти еба майката! – от души загибал кто-то из них (по голосу вроде Шопов) насчет интимных отношений с чьей-то мамкой. В этом смысле болгарский язык тоже оказался вполне себе родственным нашему. Потом, разными людьми, громко и многократно, были упомянуты «кур» и «пичка», то есть мужской и женский половой органы. Н-да, похоже, получив свинцовые «возражения» от советских ВВС, команда сильно огорчилась…

Наконец, откуда-то из рубки выбрался недовольный и растрепанный Пиперков в сдвинутой на затылок фуражке. Смачно плюнув за борт, он на негнущихся ногах направился прямиком к нам.

– Всеки е жив? – поинтересовалась графиня, когда он подошел.

Как оказалось, в этом смысле действительно пронесло, никого из экипажа не убило и даже не ранило (мелкие царапины были не в счет). Экипаж «Бостона» был, если можно так выразиться, предельно гуманен и корректен, хотя вряд ли у пилота это получилось намеренно – ночь как-никак. Но одновременно наш дорогой шкипер пожаловался на то, что несколько крупнокалиберных пуль прошили борт ниже ватерлинии (и теперь там течь), зацепили мотор и разнесли компас и прочее стоявшее в рубке навигационное оборудование, надо полагать, допотопное, как и все в их псевдопиратском хозяйстве. Далее Пиперков высказался в том стиле, что мы все в рубашке родились, поскольку в бочки все-таки не попало. Да кто бы спорил!

И, разумеется, он сказал, что теперь все усложняется. Видимо, подразумевая прежде всего увеличение цены за свои услуги.

Графиня никак не отреагировала на это стихийное заявление. Она просто молча присела на накрытый брезентом ящик рядом со мной.

Пиперков немного потоптался на месте и удалился в корму, а далее Братанов с Шоповым полезли к единственной мачте судна и кое-как сумели развернуть на ней косой парус. Тем самым они, надо полагать, обозначили намерение своего шкипера неудержимо двигаться дальше, но практического смысла в этом действе было мало – ветра в эту ночь практически не было. Поэтому под парусом двигались мы еле-еле. Скорее даже не двигались, а просто дрейфовали по воле волн.

Закончив с постановкой паруса, «героическая команда» полезла чинить движок. Точнее, движок, судя по всему, чинил один Налбантов, а остальная троица торчала возле рубки, светила ручным фонарем, подавала какие-то железки и давала «ценные указания», щедро сдобренные ненормативной лексикой. Больше всех орал и нервничал Пиперков, из уст которого сыпались словечки типа «по-бъерзо», «затвора» и «лайна». То есть призывы поспешать вполне логично чередовались у него с намеками на тюрягу и говно. По-моему, говном он обзывал в основном движок, поскольку видимый эффект от починки был невелик.

Не знаю, что думала в тот миг Ката, но мне стало понятно, что достижение цели в виде турецкого берега откладывается и, возможно, на неопределенный срок.

Между тем начало светать. При свете «Бурята» выглядела еще более непрезентабельно, чем в темноте – все какое-то старое и потертое, кругом потеки ржавчины и зелени, а парус вообще оказался серым и неряшливо залатанным в нескольких местах. Ну а «люди Флинта», выйдя из мрака, перетрухали, что называется, совсем. Их «обветренный как скалы» шкипер уже кричал своим что-то насчет «иси еба майката», намекая тем самым на полный и окончательный звиздец. Его бесстрашные сокомандники реагировали на подобные реплики как-то вяло.

Плавание без руля и без ветрил, больше похожее на дрейф, стихийно продолжалось. И, как мне показалось, наш грозный капитан окончательно заблудился в трех соснах, а точнее, если использовать псевдоморскую терминологию, в трех румбах.

Между тем, по мере того, как небо над нами светлело, мы начали медленно приближаться к какой-то неожиданно возникшей по носу полосе белесого тумана. Туман был не шибко густым, и за ним просматривались неясные контуры недлинного куска обрывистого берега. Сплошной береговой линии я не разглядел, так что, возможно, это был мыс или остров. Что, таки сбылась картина Репина «Приплыли» (кстати, реально у этого художника никогда не было полотна с таким названием)?

Разумеется, на корме тоже заметили берег, и, кажется, энтузиазма у этих Бармалеев-44 резко прибавилось. А их придурочный атаман решительным шагом направился в нашу сторону. Собирался потребовать окончательного расчета или даже более того? Пока он топал к нам, обходя мачту с не очень уместным, обвисшим в безветрии парусом, я, на всякий случай, достал из половика, взвел и взял на изготовку автомат, чем поверг подошедшего Пиперкова в ужас. По-моему, оказавшись лицом к лицу с наведенным стволом, он был близок к тому, чтобы обосраться. Как мне казалось, уважающие себя контрабандисты должны были иметь при себе «на всякий случай» какое-никакое оружие, но у этой странной четверки точно не было ничего, кроме разве что ножей. Но их наличие можно было определить только путем стихийной рукопашки либо завтрака, во время которого они непременно начнут строгать помидоры и колбаску «на закусочку». Но ни драка, ни ранний прием пищи нам были на фиг не нужны. Похоже, и наш «корсар Бургасского залива» не имел каких-либо агрессивных намерений, поскольку его испуг при виде нацеленного «ППШ» был вполне реальным, и руки он поднял с готовностью.

– Какво ще кажеш? – спросила у него Ката, милостиво разрешив опустить руки.

Пиперков деревянным, словно у Буратино, голосом заявил, что вот он, прямо перед нами – тот самый турецкий берег. То есть ура, мы у цели.

В принципе, учитывая время, затраченное на пустое болтание по волнам, мы действительно могли запросто достичь Турции. Но ведь могли же и не достичь! И хрен проверишь, поскольку на берегу не написано, чей он.

– Жестоко. Подход към брега! – велела графиня. Я не сразу допер, что «жестоко» по-болгарски означает всего-навсего «замечательно».

– Товае невъезможно! – заныл шкипер, сделав несчастное лицо.

Пока они мило беседовали подобным образом, я продолжил рассматривать туманную полосу перед нашим носом. И все-таки, какой-то странный это был туман. У меня было стойкое ощущение, что к обычным ароматам моря при приближении к нему примешивается какой-то химический запах. А я в химии маленько понимаю, как-никак, всю жизнь прожил неподалеку от химических и нефтеперерабатывающих заводов.

– Какво означава «невъезможно»?!? – возмутилась Ката.

Видя, что настал черед моей реплики, я прицелился в Пиперкова, давая понять, что одной длинной очередью превращу в вермишелевую поварешку (в плане количества дырок) и его, и парус, и тех, кто остался позади него, в рубке. Одновременно с этим я объявил:

– Ще стрелям!

Одна из немногих фраз, которые я через пень-колоду знал по-болгарски, – обещание застрелить. И заодно поспешил задвинуть для солидности, из своего любимого, тарабарского репертуара:

– Юк кака бикше бе миндер хаслыр фиват силде!

Прозвучало это в меру угрожающе.

– Той не се шегува! – подтвердила графиня, что я не шучу.

– Недейте! То же Турция! Така е по-точно! – продолжил ныть шкипер, утверждая, что все как договаривались и он привез нас куда нужно.

– Не получаваш пари! – огорчила его Ката обещанием не заплатить.

Здесь Пиперков заныл совсем уж плачущим голосом побитой собаки, и в его речи причудливо переплелись «висока цена», «децата», «съепругата» и «болна свекърва», то есть расходы на ремонт усугублялись детьми, женой и больной тещей. Да-да, ребята, у болгар «свъекрва» это «теща», то есть все наоборот, в привычном для них стиле!

– И что с ним делать? – спросила Ката у меня, переходя на русский. Потасканный пиратский предводитель при этом замолк и прямо-таки изменился в лице, явно не зная, как ему реагировать на разговорный русский, тем более после произнесенной мной перед этим «речи тарабарского короля». Интересно, за кого он нас считал теперь – за каких-нибудь недобитых белогвардейцев или хитрых советских шпионов?

– Убивать их бессмысленно, – высказался я. – Возись потом с этой их дырявой калошей. Да и не контрабандист он, это и у него, и у всей его команды прямо-таки на лбу нарисовано!

– Не стрелям! – возопил Пиперков, явно не вполне поняв, о чем я говорю, но совершенно правильно подозревая, что ничем хорошим это и ему и его людям не грозит. – Недейте!

Вслед за этим он пообещал предоставить в наше распоряжение их ялик. Дескать, на нем мы без труда догребем до берега, благо до него тут уже было недалеко.

По-моему, он уже начинал повторяться, заговариваться и завираться.

– Хорошо, – согласилась графиня. Все равно иных вариантов у нас с ней не было.

Далее, «пиратская команда» суматошно спускала на воду лодчонку и тащила в нее весла, а я держал их на мушке, стоя на носу, рядом с присевшей у бочек Катой. Надо отдать нам должное, графиня честно рассчиталась со шкипером, даже накинув ему сто фунтов сверху. Видимо, на ремонт его продырявленной калоши. А еще в качестве некоторой «компенсации за моральный ущерб» им достался половик, в который я заворачивал «ППШ». Пусть теперь хоть ноги вытрут, если что…

Потом моя спутница не без труда спустилась в привязанную к борту лодку и, приняв у меня из рук чемоданчик, разместилась на ее передней банке. Когда Пиперков со своими горе-орлами отошел на корму, спрыгнул в лодку и я. Графиня отвязала ялик от борта «Буряты», и я налег на весла, передав автомат графине.

– Держи их на мушке! – приказал я. Ну не было у меня уверенности в том, что они все-таки не достанут из потаенных нычек стволы и не начнут стрелять по нам с целью завладения «сундуком мертвеца» (чемоданом то есть) и содержимым наших карманов, либо не попытаются протаранить и утопить нас бортом своего корыта.

Поэтому графиня целилась в «Буряту», а я, не жалея ладоней, погреб к берегу, прямиком в туман, попутно отмечая очередную странность этого тумана – уж очень низко он стлался над водой, а на высоте полусотни метров над ним было уже вполне чистое небо. Я все больше укреплялся в мысли насчет искусственного происхождения данного тумана.

«Бурята» достаточно хорошо просматривалась за кормой ялика, на самой границе полосы странного тумана. Поначалу на ее палубе не было практически никакого движения, но, когда мы отплыли от судна метров на четыреста, пиперковская лоханка неожиданно развернулась кормой к нам. Потом там что-то оглушительно лязгнуло и провернулось, а затем в нарушаемой лишь скрипом уключин ялика тишине знакомо застучал движок. Выходит, они его починили-таки? Вот же сволочи, обманули, ведь вполне могли доставить до самого берега и высадить там, небось не сломались бы! Интересно, почему это ссыкло (их дорогой шкипер то есть), предпочел отдать нам столь полезный в хозяйстве предмет, как ялик, но не приближаться к берегу? Счел, что выплаченные ему деньги вполне компенсируют в том числе и потерю ялика, или успел проштрафиться перед турками, урод? В любом случае, стрелять было уже поздно и далековато, да и неохота, если честно. Оставался только один вопрос – каких еще сюрпризов ждать?

И я угадал – сюрпризы последовали. Где-то на западе неожиданно загудели авиационные моторы. Звук был двойной, но не такой, как ночью, и не предвещавший ничего хорошего. И точно, спустя пару минут над скрывавшим наш ялик туманом проскочил небольшой, двухмоторный и двухкилевой самолет с красными звездами на крыльях и фюзеляже.

Новый «небесный гость», в котором я безошибочно опознал советский бомбардировщик Пе-2, без сомнения, заходил прямиком на «Буряту». Спустя считаные секунды к гулу моторов прибавилось глухое татаканье пулеметов. Пилот «пешки» не был ни гуманистом, ни снайпером, и на сей раз я увидел, как череда поднявшихся на воде всплесков перечеркнула нос «пиратской» посудины, и попадание последовало именно туда, куда нужно. Над суденышком появилось пламя, а потом бочки с ворованным бензином весело полыхнули обширным грибовидным красно-черным облаком. С борта остановившегося и охваченного пламенем суденышка никто не выпрыгнул. Во всяком случае, я ничего подобного не рассмотрел. Вот тебе и «Остров сокровищ» – бац, и обнулили разом и Сильвера, и Джима Хокинса с прочими Бенами Ганами.

Ну что тут сказать – хороший половичок. Был…

Увы, но не у всех Чебурашек в этом мире получается удачно прикинуться апельсинками и достичь порта назначения. Очень многие не доплывают. Что ж, плакали твои денежки, Пиперков. На том свете тебе фунты точно не понадобятся, жадина-говядина. А ведь если бы этот дристун довез нас до берега, пилот мог и не заметить его в тумане-то. Выходит, что у наших соколов с ночи кардинально изменилась какая-то начальственная установка и теперь от них требовалось не просто обездвиживать, а непременно уничтожать обнаруженные в каких-нибудь запретных секторах моря цели? Не скажу, что мне было сильно жаль эту четверку взявшихся явно не за свое дело говнюков. Однако, если, в порядке бреда, предположить, что нашли и уничтожили их персонально из-за нас, выходило все-таки не очень красиво. А с другой стороны – есть ли что банальней смерти на войне? Пусть даже ты на этой самой войне был вообще не при делах, а лишь хотел в общей суматохе немного денег заработать. Как говорят в таких случаях – ничего личного, чистый бизнес…

Пока я, временно бросив упражняться в дилетантской гребле, любовался разгоравшимся на месте «Буряты» пожаром, Пе-2 сделал над туманом еще один широкий круг и, наконец, улетел, видимо, убедившись, что действительно попал куда следовало.

Я опять налег на скрипучие весла. Графиня сидела на прежнем месте, опустив автомат. Потом она немного откинулась назад, вывалив обтянутый платьем живот из-под кожаного пальто. Как я успел обратить внимание, смотрела она на все происходящее с интересом, но без малейших эмоций.

– По-моему, он нас все-таки наебал, сука, – высказал я вслух то, что меня тревожило. – Ведь если я все правильно понимаю и над нами летают советские самолеты, стало быть, это точно не Турция.

– Конечно, не Турция, – усмехнулась Ката. – По моим расчетам, ночью мы все-таки прошли Созопол, но потом, после атаки самолета и отключения двигателя, мы долго дрейфовали с небольшим юго-западным ветром в основном в обратном направлении. Так что, судя по всему, вокруг нас по-прежнему Бургасский залив, а остров впереди – явно один из тамошних. При дальнейшем приближении я определю точнее, какой именно.

– Так ты, мля, все знала? – искренне удивился я, продолжая потеть и работать веслами. – А почему раньше не сказала?!

– Тогда вы бы неизбежно начали делать резкие и необдуманные движения в своем стиле. Да, я знала. Более того, по некоторым косвенным признакам я сразу поняла, что эти наши Зюмбюлев с Пиперковым никакие не контрабандисты и в Турцию точно не ходят. Судя по всему, в основном они занимались тем, что с помощью какого-то вороватого военного чина из Бургасского порта сбывали краденное с тамошних армейских или флотских складов горючее. Кстати говоря, поставляемое немцами болгарам в условиях суровой экономии, по жестким лимитам военного времени.

Прошедшее время в данной фразе, видимо было следствием только что состоявшегося стихийного фейерверка. Хотя, тут все было логично – с этого момента бизнес потерявшего и партнера, и судно пижонистого Зюмбюлева однозначно накрывался медным тазом. Если только у него на подхвате не было еще кого-то.

– И что они делали с этим горючим? – на всякий случай уточнил я.

– Странный вопрос. Естественно, продавали. А скорее всего – меняли на продовольствие, имея клиентуру по всему побережью, от Ахтопола до Варны.

– Почему именно на продовольствие?

– Потому что это еще один, если не самый главный, дефицит военного времени. Времена голодные, даже если страна формально и не воюет ни с кем, кроме югославских партизан. Они сбывали продовольствие местным спекулянтам, которые потом реализовывали его по завышенным ценам в Софии и других крупных городах. Богатые хотят хорошо кушать, причем всегда и везде.

– Ого! Это впечатляет! Много же ты о них узнала, увидев первый раз в жизни! Интересно как?

– Просто я всегда обращаю внимание на разные мелочи. И я очень хорошо вижу и слышу.

Вот, блин, как она это делает? Лично я за считаные часы нашего пребывания в Бургасе понял про этих гавриков только то, что они максимум мелкоуголовные элементы, склонные к кидалову. Хотя, в доме Зюмбюлева вполне могли быть какие-то «мелкие детали», на которые я мог просто не обратить внимание, тем более что дело было ночью. Нет, ну точно, не женщина, а ходячий комп в комплекте с хитрыми следящими устройствами – уже в который раз за время этого суетливого путешествия я убеждался в этом.

– Это все, конечно, здорово, но что нам с тобой теперь делать? По тихой доплывем до берега и пойдем сдаваться в плен? Конечно, 3-й Украинский фронт быстро покатится дальше, на Белград и Вену, вот только что-то подсказывает мне, что от нашей контрразведки мы так просто не отбрешемся, особенно продолжая изображать из себя разных там венгров и турок.

– Успокойтесь, геноссе Зур-Башлык. По-моему, мы все-таки приплыли куда нужно.

– В смысле? Мы ведь ехали-ехали и приехали, откуда выехали?!

– Я сразу поняла, что это не туман, а обычная дым-завеса. А это значит, что где-то у этого острова или на самом острове находится тот, кто эту дымзавесу ставит. И, надо полагать, ставит он ее не просто так, а чтобы спрятаться от русских самолетов. И что, по-вашему, тут стоит прятать за дымзавесой?

– Катер или подводную лодку? – предположил я, не переставая грести.

– Или гидросамолет, – предположила, в свою очередь, графиня.

– И что же – пойдем на абордаж с одним автоматом?

Представив, как может выглядеть попытка прорыва с «ППШ» наперевес через рубочный люк U-бота – вниз, туда, где находится вся команда подлодки (а это минимум два десятка «мальчиков Деница»), я тут же осознал, что задача эта для нас в принципе невыполнима.

– Ваш скепсис мне понятен, – сказала Ката. – Только один автомат – это не так уж и мало. Но сначала мне все-таки надо осмотреться. А там решим.

Ну-ну. Тут ей, конечно, было виднее.

Пока я изо всех сил выгребал к торчавшим из полосы прибоя вокруг острова покрытым водорослями валунам, «дымный туман» понемногу рассеялся, а из дымки над морем начало подниматься солнце.

Наконец-то мы подошли почти вплотную к островку. Прибой мотал ялик, обдавая нас заменившими утреннее умывание брызгами морской воды и норовя выкинуть на прибрежные камни. Я посмотрел на свои ладони – мозолей с непривычки, слава богу, не натер, но и здоровья себе точно не прибавил. Руки и особенно ладони ощутимо болели. И чего я не сообразил сразу посадить на весла своего биоробота? Хотя, в той спешке, с которой мы покидали борт «Буряты», было не до того.

На самом острове было тихо. Хотя кому там шуметь в седьмом часу утра? В отдалении над невысоким берегом просматривались верхушка маячной башни и строения, увенчанные куполом какой-то церкви.

– Маяк и церковь, – сказала Ката, то ли размышляя вслух, то ли желая информировать персонально меня. – Похоже, этот остров называется Света Анасатасия.

– И что, полезем на берег? – спросил я. Честно говоря, название этого острова мне решительно ничего не говорило, и я не знал, хорошо это или плохо.

– Нет. Без необходимости не полезем. На этом острове точно нет ничего интересного. Здесь, кроме монастыря, у прежних властей была разве что тюрьма строгого режима для разных политических противников покойного царя Бориса. И хотя ее уже довольно давно должны были закрыть, черт знает, кто и что там сейчас. Так что, пока гребите вдоль берега, вон туда.

И она показала налево.

Мозоли набивать по-прежнему не хотелось, но спорить было бесполезно. Так что я опять налег на весла, направляя ялик вслед за указующим перстом графини, ведя ялик вплотную к этому вместилищу «болгарского замка Иф». Возможно жандармы и тюремщики покойного царя Бориса тоже иногда почитывали Дюма.

Повторяющиеся изгибы и кручи здешнего берега были похожи друг на друга. Гальки, валуны, мохнатые водоросли, кое-где – видимые на известняковых склонах зеленые кусочки травы. В волнах были изредка видны бледные медузы, ну и непременной деталью пейзажа были чайки. Волны монотонно шлепали о борта ялика. Людей на острое я не видел, ни сверху, на берегу, ни у воды. Это выглядело странно, учитывая, что то, что осталось от «Буряты» еще продолжало гореть, коптя небо тонким столбом раздуваемого легким ветерком дыма. Там, откуда я сюда прибыл, смотреть на подобное зрелище уже давно сбежалась бы трясущаяся от предвкушения лайков в соцсетях толпа зевак, снимающих пожар на мобильные телефоны.

– Стоп! – резко и категорично выдала вдруг графиня. – Быстро к берегу!

Я поднял глаза и обомлел – из-за очередной каменной осыпи островной береговой линии показалась бухточка, где на воде четко просматривался большой темный предмет. Энергично отгребая вправо, к берегу, я все-таки успел рассмотреть, что это был слегка покачивающийся (надо понимать, он стоял на якоре) в такт волнам, носом к нам, ненормально здоровый, шести-моторный гидросамолет, в стандартном, германском «оскольчатом» камуфляже серо-зеленых тонов. Киль и фюзеляж аппарата светились пятнами свежей серой краски, под которой, надо полагать, были скрыты торопливо задутые краскопультом опознавательные знаки люфтваффе.

Далее все было быстро. Мы подошли к берегу, графиня, придерживая левой рукой низ живота, подхватила чемоданчик и медленно полезла вверх по береговой круче. Я, стараясь не замочить ног, вылез вслед за ней и за привязанную к носу лодки веревку (пардон – конец, моряки мы или нет) вытянул ялик носом на берег, потом прихватил автомат и поднялся по берегу вслед за уже устроившейся на утесе, присевшей за каким-то камнем графиней. Интересно, что в ее хитром чемоданчике очень кстати обнаружился германский армейский бинокль, которого я там раньше почему-то не замечал.

– Ну и что вы на это скажете? – спросила она, передавая мне бинокль и тут же предупредив: – Только особо не высовывайтесь, они там наверняка тоже вовсю наблюдают за акваторией!

Мне было интересно, кто эти «они» и сколько их всего?

– Что я могу сказать? – высказался я, обозрев свежим взглядом открывшийся перед нами пейзаж, и без паузы начал тарабанить все, что только ни задержалось в моих и без того серых извилинах об этом самолете:

– Если перед нами сейчас все-таки не вызванная стрессом галлюцинация, то это, надо полагать, «Бломм унд Фосс» BV 222, он же «Викинг», самая большая летающая лодка Дриттенрайха. Сделали их вроде бы не больше полутора десятка, исключительно в виде довольно сильно отличающихся друг от друга прототипов. Использовали их для дальней морской разведки и грузовых перевозок на большие расстояния, в частности, в 1942—1943-м такие аппараты участвовали в снабжении африканского корпуса Роммеля. Шесть двигателей, размах крыла 46 метров, длина 36 метров, вес с полной заправкой и нагрузкой больше 45 тонн, максимальная скорость – 300 с небольшим км/ч, дальность не то 6835, не то 7400 км, то есть – по здешним понятиям практически межконтинентальная, экипаж человек десять, на некоторых экземплярах стояло оборонительное вооружение из трех-четырех пушек и пулеметов. Ну и чутье у тебя, ваше благородие! Опять – раз, и привалило счастье в виде очередного дара судьбы? И, я так понимаю, это как раз по его душу Пе-2 прилетал?

Не скажу, что вид этого, чем-то похожего на гигантский ботинок с крыльями, аппарата внушал мне особый оптимизм, но при мысли о том, что сегодня все-таки не придется лезть в нутро подводной лодки, мне как-то полегчало. Хотя чему тут было радоваться? Ведь никакой разницы, подводная это лодка или летающая, – по-любому нас ждут на борту отнюдь не с распростертыми объятиями. А точнее – совсем не ждут.

– Все может быть, – сказала Ката, оценивающе разглядывая гидросамолет. По-моему, она и без бинокля все прекрасно видела. – Но скорее всего – да. Здесь попросту нет никаких других достойных целей для авиации.

– Ну это, допустим, понятно. Но сразу возникает вопрос – а на хрена он вообще здесь?

– Мне это тоже очень интересно. Пока ясно только одно – дымзавесу ставил именно экипаж этого самолета. И раз они ее поставили, значит, явно кого-то или чего-то ждут. Иначе еще ночью улетели бы, если они, конечно, не полные кретины. Такая большая и тихоходная дура слишком хорошая цель, чтобы в столь нервные времена летать на ней днем, да еще и в советской зоне ответственности.

– И что будем делать? Возьмем на абордаж?

– А что, не такая уж и плохая идея! Вы пока сидите на берегу и наблюдайте. Только предельно аккуратно, чтобы вас, не дай бог, раньше времени не увидели. Как подам сигнал – сядете в лодку и поплывете ко мне.

– А ты? – как-то не сразу понял я.

Вместо ответа графиня, помогая себе обеими руками, сползла на заду вниз по откосу, обратно к ялику, где начала раздеваться. Скинула на гальку кожаное пальтишко, потом потянула через голову свое черное платьице.

– Ты чего это удумала? – не на шутку заволновался я, наблюдая этот стихийный стриптиз и одновременно вспоминая, зачем я, собственно, здесь. – Ты же сейчас самая важная вещь в нашем деле, а там, на борту, кто-нибудь обязательно есть, и, небось, не один и с оружием! Может, все-таки вместе пойдем?

– И как вы себе это представляете? Как я уже успела понять, от вас в подобных делах толку точно мало, – отмахнулась от моего предложения графиня, стягивая трусишки. Потом скинула с ног туфли и осталась стоять у полосы прибоя голенькой, с вызывающе торчащим животиком. Н-да, и снова я видел, как порнография выступала как оружие против нацизма. Звучит забавно, но иначе, пожалуй, не скажешь. Причем, как я уже отмечал для себя, очень специфическая порнография, что называется, на любителя. Чисто бессознательно я повторно отметил отсутствие раздутости и отвислости грудей моей спутницы, а также (прежде я этого как-то не замечал, тем более что в неглиже я ее наблюдал в основном в темное время суток) минимальное количество волос на ее причинных местах. Как, впрочем, и полное отсутствие на почти идеально сложенном (даже для ее нынешнего состояния) теле графини каких-либо «особых примет». Не просматривалось на ее коже ни родимых пятен, ни родинок, ни шрамов – было в этом что-то от фотошопа, манекена или восковой фигуры. И что самое главное (разглядеть это ранее я по понятным причинам не мог) – у графини отсутствовал такой непременный атрибут любого нормального человека, как пупок. Вместо него на ее раздувшемся животе имело место лишь некое рудиментарное углубление в виде ямки. Помня о том, каким способом «перерождаются» подобные ей экземпляры, я не очень-то и удивился – вот и не верь после этого в искусственное происхождение таких, как она.

– Нож найдется? – деловито поинтересовалась Ката, собрав и заколов волосы на затылке и словно не замечая, что в тот момент я пялился на нее прямо-таки во все глаза. И не скажу, что она совсем не возбуждала меня, уводя разум в сторону разных непотребных глупостей.

Вообще, мысль насчет ножа была более чем логичная и здравая – не думаю, что она смогла бы доплыть до самолета с автоматом в руках. Допустим, приклад «ППШ» еще может служить неким спасательным средством, но вот все остальные, более тяжелые детали этого оружия неизбежно потянули бы ее на дно. Тут история примерно та же, что и с топором и топорищем. Хотя, честно говоря, подобный экстремальный заплыв в ее состоянии вызывал у меня опасения – конечно, вода в Черном море пока еще теплая, начало сентября, бархатный сезон, как-никак, но это все-таки не бассейн и не какая-нибудь аквааэробика. А с другой стороны – я-то точно не смогу тихо и быстро подплыть к этой летающей лодке и, сняв кого-нибудь из ее экипажа холодным оружием, проникнуть на борт. Тут она была права на все сто. Ну не та у меня квалификация, что поделать. Так это уж точно ее дело, раз она такой весь из себя профессионал. Тем более Блондинка, помнится, говорила мне, что по части плавания наша графиня даже в нынешнем виде даст фору любому обычному человеку.

– Найдем, – протянул я ей свой швейцарский нож, который болтался в моих карманах еще со Словакии, с самого начала долгого пути. Наконец-то он хоть кому-то пригодился.

– Не бог весть что, но сойдет, – сказала Ката, выдвинув наибольшее по размеру лезвие и взяв нож в руку.

После чего осторожно пошла к лазурной воде.

Захотела быть владычицей морскою! – почему-то пришло мне в голову. Как сказал бы по этому поводу Вовка в Тридевятом царстве из одноименного мультфильма – килька несчастная…

– Ждите моего сигнала! – сказала вместо прощания вошедшая в волны по пояс графиня, потом она бултыхнулась лицом вперед и поплыла к самолету. Причем каким-то странным, не нашим, стилем – на поверхности моря лишь изредка всплывала только ее голова.

Уточнить какого именно сигнала мне ждать, я не успел. Хотя, если у нее все выгорит, я это по-любому увижу. Спрашивается, а что мне, стороннему наблюдателю, оставалось?

Вообще это, конечно, был чистой воды сюрреализм и полный дурдом. Почти как у Бориса Васильева – девки воюют, а ты в щель забился…

В этой связи мне было очень интересно, как она вообще сможет с кем-то справиться, да еще и в одиночку? И с ее-то животом. Ей же, в случае рукопашки с поножовщиной, за одну минуту кесарево сечение оформят. Хотя, стоп, не надо сгущать краски и забывать, что это как бы не женщина и вообще, строго говоря, не человек. А с другой стороны, психологический расчет у нее, в принципе, верный. Спрашивается – что предпримут и подумают те, кто сидел в этот момент на борту гидросамолета? Они ведь точно ждут подлянок иного рода в виде кораблей, катеров или самолетов. То есть чего угодно, но только не вот этого. Допустим, сидишь ты внутри самолета, вокруг море, качает, слегка мутит, обзор не так чтобы замечательный, задницу уже отсидел, палец на спусковом крючке затек. И вдруг – бац, откуда ни возьмись, видишь перед собой голую, да еще вдобавок и беременную женщину. Я бы на их месте, узрев подобную «русалку», точно не стал стрелять, а первым делом подумал бы о глюках, недосыпе, несвежих консервах, алкогольной интоксикации и прочем. То есть от такого сюрприза любой (даже самый что ни на есть костоломный спецназовец) если не испугается, то уж точно впадет в ступор. А если не впадет в ступор, то неизбежно замешкается на какое-то время – начнет звать корешей, дабы узнать, видят ли они то же, что и он, или у него одного вдруг, ни с того ни с сего, поехала крыша? А графине-то только этого и надо…

И, словно в подтверждение этих слов, я вдруг потерял из виду свою плывущую спутницу. Хотя, по идее, смотрел в бинокль на волны в ее сторону. Вроде только что плыла, хоп – и нет. Голова окончательно исчезла с поверхности воды. Нырнула? Ну-ну, Ариэль хренова…

Потянулись минуты томительного ожидания. Я продолжал пялиться в бинокль, разглядывал фюзеляж «Викинга». При этом чисто механически отметил для себя открытые входные дверцы в его левом борту, и спереди, прямо под кабиной пилотов, и сзади, за крылом. Не иначе, для проветривания отдраили. Что ж, дорого же им обойдется подобная безалаберность. Тем более что эта летающая лодка явно не относилась к дополнительно довооруженным вариантам самолета данного типа – я разглядел солидный пулеметный ствол только в округлом прозрачном колпаке, торчавшем сверху фюзеляжа, позади кабины пилотов. А вот в передней турели и бортовых прямоугольных иллюминаторах рядом с дверями никаких пулеметов не было (хотя сами шкворневые установки, похоже, наличествовали), может быть, ради облегчения сняли, а может, их изначально не было. Как-никак, у них сейчас тотальная, мать ее, война, и нехватка буквально всего, до маргарина и туалетной бумаги включительно…

А еще в свой бинокль я, как ни старался, не увидел, чтобы кто-нибудь из экипажа немецкого самолета выглядывал из дверных проемов или мельтешил за обширными стеклами пилотской кабины. Соответственно, не представлялось возможным оценить, сколько именно народу на борту. В этом смысле моей спутнице не позавидуешь. А вообще, все было тихо и ровно. Стрельбы тоже не было, хотя я буквально каждую минуту ожидал услышать выстрелы, которые означали бы только одно – Кату обнаружили.

С момента отплытия графини прошло чуть меньше часа, и у меня уже начал, как говорится, замыливаться глаз. А потом я неожиданно увидел в темном проеме передней двери BV 222 розовую и какую-то несерьезно-кукольную на фоне брутального серо-зеленого камуфляжа летающей лодки фигурку голой графини. И она энергично махала мне ручкой.

Подхватив с земли чемоданчик, бинокль, автомат и собрав в охапку ее одежду и туфельки, я погрузился в лодку и быстро погреб на ялике к темной громадине самолета. Пока я работал веслами, Ката стояла в дверном проеме в развязной позе постоянной посетительницы нудистского пляжа и смотрела куда-то поверх меня, в ту сторону, где за противоположной оконечностью острова почти догорела «Бурята» – по крайней мере, дыма там уже почти не было.

Наконец я причалил к борту у переднего люка, из прямоугольного проема которого вниз, под воду тянулся какой-то, довольно солидного вида трос, надо полагать, от якоря. Бросив весла, я протянул графине веревку. Она привязал лодку к чему-то внутри фюзеляжа и кивнула, как бы приглашая в гости.

Я закинул в люк чемоданчик, автомат и шмотки, а затем перелез туда сам.

Внутри было довольно просторно. В 1930-е годы такие самолеты частенько называли «летающими отелями». А BV 222 начинали проектировать как раз для дальних почтово-пассажирских рейсов через Атлантику. Но, пока суть да дело, началась война, и что выросло, то выросло. Так что отель не отель, но на фрегат «Викинг» точно тянул, поскольку был двухпалубной машиной. На фоне самолетов тех времен, которые мне уже доводилось видеть, данный аппарат выделялся не только размерами, но и внушающим уважение количеством смутно знакомого оборудования.

Отсек, куда я попал, был своего рода «тамбуром». Наверх, в кабину пилотов, вела узкая дюралевая лесенка, слева, в носу, располагалась увенчанная пустой турелью кабина штурмана или летнаба. Направо, «в первом этаже» фюзеляжа тянулся к хвосту грузовой отсек – для особо крупногабаритных грузов в правом борту фюзеляжа имелась большая распашная дверь, в тот момент закрытая. По внутренней поверхности покрашенных в светло-серый цвет бортов тянулись поражавшие своей толщиной дюралевые шпангоуты и стрингеры.

Бросился в глаза размещенный внутри, на левом борту фюзеляжа, спасательный плотик (размеры самолета вполне позволяли) и аккуратно сложенный дальше к хвосту груз. Присмотревшись, я понял, что это было такое – вдоль бортов были складированы в штабеля стандартные прямоугольные контейнеры (этакие раскрывающиеся после приземления напополам гробообразные емкости) снабжения германских ВДВ с притороченными к ним грузовыми парашютами. Всего таких контейнеров и мягких десантных мешков в этом самолете было, минимум, несколько десятков. Интересно, куда это они направлялись и почему их вдруг занесло именно сюда? Для болгарских масштабов данный аппарат был точно великоват.

– А люди где? – на всякий случай спросил я Кату, примерно понимая, что она ответит.

– На борту было всего трое, – ответила присевшая на какое-то откидное сиденье обнаженная и еще не обсохшая до конца после своего купания графиня, первым делом натягивая на ноги туфли. Похоже, ходить босиком по дюралевому полу ей было не очень приятно.

И тут же уточнила:

– Один лежит наверху в отключке, двоих отправила за борт.

Ну да, на ее месте я бы добавил еще, что это вовсе не люди, а фашисты.

– Смотри по сторонам и ничего без надобности не трогай, – дал я графине дельный, но явно запоздалый совет в стиле того, который, по непроверенным слухам, когда-то давал Владимир Джанибеков монгольскому космонавту Жугдардемедийну Гуррагче. Вместо ответа она вернула мне нож. Следов крови на его лезвии уже не было – успела протереть или она им вообще не воспользовалась? А как тогда она смогла уработать двух мужиков (без ножа-то?) – кадыки вырвала, шеи свернула или, скажем, глаза выдавила? Здесь я поймал себя на том, что мне в голову опять лезут разные излишне красочные ужасы. Тем более что в начале нашего путешествия голограмма Блондинки упоминала о том, как где-то в Италии эта самая Ката, под настроение, в один прием положила наповал семь человек из муссолиниевской контрразведки.

Между тем голая диверсантка-декретница взяла свой чемоданчик и шмотки, привычным кивком приглашая меня следовать за собой, через люк, на «второй этаж» самолета, надо понимать – в пилотскую кабину.

Лезть наверх, наблюдая впереди и выше себя голую женскую жопку, было не то чтобы приятно, но где-то даже забавно. Неожиданно выяснилось, что легкий загар на теле графини ровный и без светлых пятен на привычных местах трусов и лифчика. Где это она, интересно знать, успевала загорать голышом?

На «втором этаже» «Викинга» места было почти как в пассажирских авиалайнерах из моей эпохи, но потолки оказались все-таки довольно низкими. Хотя реальность, увы, никогда не соответствует кадрам из старых фильмов, вроде отечественной развесисто-клюквенной «Тайны двух океанов», где внутри подлодки (а снято все это было, понятное дело, где-то в павильоне) высота отсеков явно превышала два метра – в помещение с габаритами реальной подлодки кинокамеру тех времен точно было не затащить.

Прямо с лесенки я вслед за графиней попал в пилотскую кабину (там у меня сразу отлегло от сердца – парашюты летчиков лежали в чашках сидений), потом мы прошли через плотно набитую соответствующим оборудованием конуру радиста с плексигласовым турельным колпаком и установкой полностью готового к стрельбе 13-мм пулемета MG131 (отдельные «специалисты» считают эту махинерию не за пулемет, а за авиапушку) на потолке и далее уперлись в переборку с открытой дверью. А за этой дверью было небольшое помещение, этакий «бытовой отсек», вроде кубрика с металлическими шкафчиками и ящичками по стенам и парой узких лежанок, заканчивающееся глухой стенкой с круглым входом в технический лаз в виде широкой трубы, который вроде бы расходился к концам крыльев параллельно лонжеронам и служил для обслуживания моторов летающей лодки.

При этом единственный взятый живым пленный почему-то валялся на полу, а вовсе не на лежанке. Пленный оказался молодым, слегка небритым блондинчиком в короткой кожаной летной куртке (как мне показалось – итальянского образца), утепленных пилотских сапогах, серо-голубых бриджах и тонком белом свитере. Он был в качественной отключке, на его левом виске наливался изрядный синяк (кажется, мое предположение насчет вырывания кадыков было не столь уж далеким от истины), изо рта торчал тряпичный кляп (носовой платок?), а руки были предусмотрительно связаны за спиной чьим-то подвернувшимся Кате под руку брючным ремнем.

Войдя в отсек, графиня небрежно перешагнула через лежащего, потом вынула шпильку из прически и картинным жестом распустила еще мокрые волосы. Расчесала их словно сгустившейся из воздуха в ее руках расческой и откинула назад. Потом разобрала шмотки и начала одеваться. Натянула извлеченные из чемодана чистые трусы и прежнее, не сменяемое с самой Венгрии, платье, но пальто надевать не стала. Одевшись, она с явным облегчением присела на одну из лежанок.

– Почему этот? – поинтересовался я.

– Ну, во-первых, этот спал себе в этом отсеке и мне абсолютно не мешал, и только он здесь оказался хоть немного похож на офицера. Двое других были внизу и выглядели попроще. К тому же один из тех двоих попытался сопротивляться.

– А как, если не секрет, тебе вообще удалось попасть на борт?

– Это оказалось легче, чем я думала вначале. Они открыли три входных люка, а дежурные были только у двух. Идиоты. И ни один из них не успел даже расстегнуть кобуру…

О том, что стало с теми двоими дальше, я деликатно не стал спрашивать. Вот не дай бог, если последним, что ты увидишь в жизни, будет голая, да еще и сильно беременная баба, которая непонятно откуда взялась. Зато я спросил про другое:

– Что думаешь – сумеешь взлететь на этом?

– А почему нет? Самолет как самолет. Просто большой. Только надо все-таки понять, с чем мы имеем дело и на что можем рассчитывать.

Действительно, кого и зачем я спрашиваю? А то я не знаю, что эта мадам способна улететь откуда угодно и на чем угодно, хоть на снятых с петель амбарных воротах, хоть на эмалированном тазике. И в этом я за последние дни уже неоднократно убеждался. Так что пусть рулит, раз она этому обучена.

Одернув привычным движением платьице на выпуклом животе, Ката встала и полезла прямиком в пилотскую кабину, стараясь не удариться башкой о потолок. Лично меня там больше всего впечатляли взгромоздившиеся по середине приборной доски, между двух фундаментальных штурвалов, сразу шесть комплектов измерительных приборов (по числу моторов) и шесть массивных секторов газа под руками у пилотов.

Графиня немного посидела в левом пилотском кресле, оценивающе посмотрела на приборы, а потом вернулась в «кубрик».

– Ну и что там у нас? Керосину хватит?

– Заправка много больше половины. А, учитывая, что у них смонтированы дополнительные баки в фюзеляже, должно хватить надолго.

Вслед за этим она высунулась в верхнюю турель. Я так понял, чтобы осмотреться по сторонам. Толково; как говорится, не бзди, но помни, а то вдруг к нам уже плывет, рассекая волны, какая-нибудь кака. Сам я опять начисто забыл про осмотрительность – синдром непрофессионала.

– Что видно? – спросил я.

Но графиня не удостоила меня ответом, как видно, ничего интересного она снаружи не углядела. Она вернулась к пленному и некоторое время стояла, нависая над ним своим пузом.

– Посадите его! – попросила она наконец, отойдя чуть в сторонку.

Я взял пленного за грудки, поднял с пола и уронил задницей на лежанку, стараясь придать его упершейся спиной в борт тушке ровное положение. «Язык» дернулся, кажется, начав помаленьку приходить в себя. Не склонная к деликатности графиня окончательно привела пленного в чувство посредством нескольких мощных оплеух. Я на всякий случай взял «ППШ» на изготовку.

– Was Machen sie hier? – спросила она и, добавив, что орать и звать на помощь бесполезно, вынула заслюнявленный кляп из его рта. Весь дальнейший разговор велся на языке почтенных Фрейда и Каутского, то бишь на немецком.

Пленный изумленно похлопал глазами, но продолжалось это минуту, не больше. По-видимому, он был человеком практическим и сразу же понял, что раз уж, заснув, он вдруг очнулся связанным, а на борту родного самолета вместо своих компанию ему составили мутного вида мужик, вооруженный русским автоматом, и некая, слишком решительно настроенная (и при этом почему-то беременная) женщина в черном, то ничего хорошего от подобного расклада ждать не стоит.

– Так будете отвечать на мои вопросы или вас стоит сразу же отправить за борт, вслед за вашими менее везучими коллегами? – спросила Ката, видя некоторую неуверенность в глазах блондинчика.

– Буду, – ответил пленный, похоже, решив не выкобениваться.

– Тогда повторяю вопрос – кто вы такие и что вы здесь делаете?

– Я лейтенант Вольфганг Шритматер, второй пилот этого самолета, транспортное подразделение люфтваффе LTS 222.

– А почему вы тогда не в военной форме, а на вашем самолете закрашены опознавательные знаки?

– Потому что у нас совершенно секретная миссия.

– Ну да, и сейчас вы, конечно, начнете долго и прочувствованно болтать о чести гитлеровского офицера и присяге, данной фатерлянду и фюреру, после чего мне все-таки придется отправить вас на корм камбале? Желаете поиграть в героя?

– Отнюдь, любезная фрау. Я не член партии и уже давно не строю иллюзий, понимая, чем эта война закончится. Тем более, раз уж так влип, а альтернативой моему молчанию является лишь смерть. Извольте – мы, уже не в первый раз за последние полгода, направлялись с нашего базового гидроаэродрома Травемюнде под Килем в Триест. Там мы должны были дозаправиться, взять на борт нескольких парашютистов, а затем сбросить их и принятый на борт груз то ли над побережьем Египта, то ли над греческими островами из гряды Северных или Южных Спорадов. Точные координаты выброски нам должны были сообщить позднее. Это был вылет на рутинное снабжение наших разведывательно-диверсионных групп, которые ведут наблюдение за вражеским судоходством в акваториях Эгейского и Средиземного морей. Как я уже сказал, мы делаем подобную работу довольно давно.

– Как же вы тогда оказались здесь? В совершенно другой стороне?

– Уже в воздухе, над Южной Европой, нашу текущую задачу почему-то вдруг изменили. Нам было приказано лететь сюда, сесть, забрать двух или трех пассажиров, а уже затем лететь по прежнему маршруту, то есть в Триест.

– И кого именно вы собирались забрать?

– Дорогая фрау, я всего лишь летчик. Для подобных деликатных вопросов у нас на борту был офицер абвера, некто майор Эдгрен, и все детали знал только он, поскольку переданный по радио шифрованный приказ штаб адресовал лично ему. Как я понял, мы должны были забрать каких-то деятелей из аппарата не симпатизирующих коммунистам бывшего болгарского министра обороны Малинова и генерала Дамяна Велчева, а также, возможно, какого-то офицера нашей разведки, маскирующегося под некоего посольского чина. Сначала наш командир, майор Брюккер, собирался сесть прямо в гавани Бургаса или поблизости от этого порта, но в последний момент мы получили отбой, поскольку власть и там и в Варне уже захватили то ли русские, то ли местные коммунисты. Вчера, в сумерках, пришлось садиться здесь.

Н-да, тоже мне «секретная миссия», о которой в общих чертах знали даже бургасские мелкоуголовные элементы!

– А потом? – продолжила графиня.

– Майор Эдгрен думал, что пассажиры доберутся до места нашей посадки сами. Потом нам передали по радио, что по пути из Софии они задержались и найти корабль или катер точно не смогут. Поэтому их надо забирать нам, своими силами. То есть нянчиться с этими беглецами. У нас на борту всегда имеется предназначенная для погрузочно-разгрузочных операций штурмовая моторная лодка, типа «Pionier-Sturmoot 39». Соответственно, после полуночи наш командир, майор Эдгрен и еще двое членов нашего экипажа ушли на ней забирать этих пассажиров. Мне, с нашими радистом и механиком, приказали остаться на борту и ждать. Они планировали вернуться до рассвета. Но не вернулись.

– Дальше!

– Часа три назад, когда еще не начало рассветать, они наконец связались с нами по рации и сообщили, что скоро будут, но приказали срочно поставить дым-завесу, предупредив о том, что видели в небе русские самолеты, а в море – русские катера. Мы выполнили приказ, и, похоже, вовремя, поскольку появившийся на рассвете русский бомбардировщик некоторое время летал над нами, а потом атаковал и, кажется, даже, потопил какое-то судно с другой стороны острова. Мы даже испугались, что это был возвращающийся «штурмбоот», и связались с нашими по рации. Но майор Брюккер сказал, что они еще довольно далеко и русские атаковали точно не их. Ну а про дальнейшее вы должны знать лучше меня…

– То есть ваши еще не прибыли?

– Как видите, пока нет. Но, по моим расчетам, они могут быть здесь в течении часа, поскольку плывут в нашу сторону, что называется, на всех парах. Тем более что всю имевшуюся у нас на борту аппаратуру дымопуска мы уже использовали полностью и, если русские прилетят опять, укрыться от них нам будет просто нечем.

– Как вы собирались лететь отсюда в Триест, в обход или прямиком, через территорию Турции?

– Естественно, через Турцию. Это экономнее.

– И каким же образом в Берлине собирались уладить ваш пролет с местными властями? Они же держат нейтралитет!

– Как я вам уже сказал, это не первый случай, и такое всегда согласовывают заранее. И, как я могу предполагать, щедро оплачивают. Перед вылетом нам передали, что на любые запросы турок по радио о нашей принадлежности следует просто отвечать – «Позывной – рейс Регенбоген 504», и нас не тронут. Раньше подобное всегда работало. Нынешний «коридор» на пролет через их территорию точно согласован с турками на двое или трое суток.

– Времени у нас мало, – сказала графиня, обращаясь ко мне по-русски. – Надо лететь. И чем скорее, тем лучше.

– А что с этим? – спросил я на том же языке, кивнув на Шритматера. – Убьем или отпустим?

– А это как прикажете.

– Тогда, по-моему, лучше отпустить, – принял я решение, зачем-то пытаясь проявлять гуманизм, и уточнил: – Для разнооборазия.

Ведь нельзя же действительно отрывать головы всем, кто попадался нам на пути?!

Услышав все эти реплики, наш пленный заметно изменился в лице, кажется, начав понимать, с кем он имеет дело.

– Расслабься, дурилка, – сказал я ему по-русски (тут он явно меня не понял) и ободряющим тоном добавил на идиотическом тарабарском:

– Бир шасысмы кизлар име ойкур курлы! Кызларын дан сюзлар индан ушан киля!

От этих двух фраз стреноженный лейтенант люфтваффе и вовсе онемел, что было вполне ожидаемо. Теперь-то он уже явно не знал, что ему думать насчет нас. Допустим, русский язык он еще мог где-то слышать, а вот последние две реплики точно были для него чем-то, сродни марсианской мове.

– Слушайте меня внимательно, – сказала графиня по-немецки, обращаясь к нему:

– У борта привязана наша лодка. Убивать вас у меня нет никакого желания. Мы готовы отдать эту лодку вам, поскольку нам она более без надобности – садитесь и гребите к острову, а там уж смотрите сами – можете сдаться в плен или попробовать пробраться до побережья и двигаться дальше, в сторону линии фронта или турецкой границы. Только не советую болтать кому-то о том, что встречались здесь с нами – вам или не поверят, или, что для вас куда хуже, поверят и тут же ликвидируют, просто так, на всякий случай. Согласны?

– Вы спрашиваете так, словно у меня есть выбор! Конечно, я согласен!

Допрашивать его еще о чем-то, видимо, не имело особого смысла, поскольку все необходимое для полета было на месте – полетные карты лежали в кабине пилотов, а книги с кодами и позывными – в радиорубке.

В общем, мы отвели пленного вниз и столкнули в лодку. Перед посадкой в ялик я развязал ему руки. Потом я отвязал ялик и оттолкнул его ногой от борта, после чего этот самый Шритматер с некоторой опаской (видимо, он все-таки все время ждал автоматной очереди в спину) отплыл подальше от самолета. А потом, поняв, что мы не будем стрелять, заработал веслами в хорошем темпе, стремясь уйти в отрыв. Благо до острова там было недалеко.

– Будьте любезны, якорь поднимите! – скомандовала мне графиня и полезла наверх, в кабину пилотов. – И люки закройте!

Ну, раз она у нас нынче пилот и штурман в одном лице, мне оставалось поработать всего-навсего борттехником. Поднять якорь оказалось нетрудно, благо для якорных операций на борту «Викинга» имелась лебедка – иначе было нельзя – якорь оказался тяжелый, достойный размером чего-нибудь, типа торпедного катера. Закрыть люки тоже не было проблемой, хотя лазил от люка к люку я довольно долго – самолет был немаленький. Не зря у бесноватого фюрера даже были намерения привезти на борту «Викингов» в зону Суэцкого канала пару сверхмалых подводных лодок типа «Бибер», дабы расшугать тамошнее союзное судоходство – сам подобный план, конечно, сильно отдавал фатальным идиотизмом, но одна такая СМПЛ в фюзеляж «Бломм унд Фосса» точно влезла бы.

В момент, когда я закрывал крайний, передний люк, над моей головой начали чихать двигатели. Потом чихание перешло в гудение – графиня запустила движки и, развернув аппарат против ветра, носом в сторону открытого моря, начала выруливать на старт.

Когда я наконец добрался до пилотской кабины, моторы взвыли на максимальной мощности и поднимающий винтами радужные облака брызг и водяной пыли «Викинг» понесся по водной глади, медленно набирая скорость. Уже успевшая напялить на голову и, судя по всему, еще и подключить к внешней связи кожаный пилотский шлемофон Ката, сидя на правом сиденье, умудрялась правой рукой тянуть штурвал на себя, а левой равномерно прибавлять обороты, деловито шуруя секторами газа. Судя по всему, здешние штурвалы имели какие-то механические или гидравлические усилители – тягать их просто так никаких мышц не хватило бы.

В какой-то момент зеленовато-голубое море ушло резко вниз, под редан, а лазурное рассветное небо впереди начало стремительно расти, занимая собой всю переднюю полусферу. Теперь я примерно понял, что чувствовал Говард Хьюз, управляя своим еще более огромным «Геркулесом» Н-4, он же «Еловый Гусь». Правда, не надо забывать, что не вполне здоровый психически американский миллиардер всего лишь подлетнул на своей восьмимоторной, 136-тонной, да еще и деревянной хреновине над гаванью Лос-Анджелеса (дело было, если я не ошибаюсь, 2 ноября 1947 года), на какие-то там сраные два десятка метров, сделал кружок и сел. Ну да ему больше и не надо было (заказывали самолет – нате, и, кстати, он еще и летает!), коли уж его, чисто из вредности, собирались засудить, обвиняя в том, что деньги, отпущенные из военного бюджета на постройку данного, предназначенного для перевозки через Атлантику средних танков монстра, он банально присвоил. Конечно, у нас аппарат был поменьше, но зато мы взлетели высоко и собирались лететь довольно долго. Так что, по идее, тут 1:0 в нашу пользу.

И, едва мы, убрав подкрыльевые поплавки (была у «Викинга» и такая опция) набрали высоту, где-то позади нас, не особо далеко, стала слышна хаотичная стрельба. Очень мило, что не в нас.

– Посмотрите, что там! – в привычном для себя стиле то ли попросила, то ли приказала Ката.

Я полез во все ту же верхнюю турель и осмотрелся, насколько это вообще было возможно.

Увидел позади медленно удалявшийся от нас какой-то небольшой катер (видимо, тот самый «штурмбоот»), до того шедший в сторону самолета вдоль берега острова. Люди в «штурмбооте» что-то неслышно орали и махали руками. И за ними гнались (считай – почти догнали) два стрелявших трассирующими по курсу штурмовой лодки серых угловатых катера побольше, в которых я без особого труда опознал советские сторожевые МО-4.

Все-таки вернулись, говнюки, да поздно. Облом-с. В чистом виде…

Графиня прибавила газ. Мы продолжали набирать высоту, и скоро лодка и катера пропали из виду совсем.

Я слез с сиденья верхнего стрелка и вернулся в пилотскую кабину, упав в кресло левого летчика.

– И что вы там увидели? – спросила Ката без особого интереса.

– Кажется, таки прибыли те, кого они тут столь долго ждали, но на хвосте у них притащился Черноморский флот!

– Ну и ладно, вот пусть теперь поскучают в плену и подумают над своим поведением. И хорошо, если этот ваш «Черноморский флот» не догадается сразу же вызвать сюда истребители. Тогда мы точно далеко не улетим.

– Так куда мы нынче летим, ваше высочество? Каков твой маршрут?

– У меня возникла мысль – лететь прямо туда, куда нам надо. Ну или, по крайней мере, сесть на побережье Персидского залива, максимально близко от нужной нам точки. Я что-то стала уставать от всей этой дешевой конспирации и связанных с ней постоянных провалов и нестыковок.

– Допустим, Персидский залив – это «План А», а каков ваш «План Б»?

– «План Б» – улететь максимально далеко отсюда, дабы хоть немного приблизиться к нашему пункту назначения. Или вы возражаете?

– Да нет, я не против. Работай.

А что мне еще было сказать? Тем более снова выступая в уже ставшей привычной пошлой роли пассажира. Сесть за штурвал самому – увольте. Я, конечно, худо-бедно помню карту побережья Персидского залива, но искать этот самый оазис Дайрлем, даже прибыв на место, я буду минимум неделю. А этот бионический автопилот знает и маршрут и матчасть, так что пусть она будет пилотом и дальше.

Я прикинул – дальности нам, по идее, должно было хватить. Вот только аппарат уж больно большой и приметный, такой от радаров фиг спрячешь. Хотя, насколько я помнил, до конца Второй мировой войны никаких РЛС у турок в природе не существовало – это для них была еще слишком дорогая и сложная «игрушка». А вот современные истребители, вроде «Спитфайров» Mk.V или Fw-190A, а равно и зенитная артиллерия, у них как раз были. Правда, на случай обнаружения нас наземными постами ВНОС или патрулем истребителей в запасе у нас был еще и заветный позывной насчет «Регенбогена» (кстати, всего лишь «Радуга» в переводе с немецкого).

Правда, эти не слишком везучие немцы собирались перелететь над турецкой территорией всего лишь какие-то три-четыре сотни километров, дабы пересечь узкий перешеек между Черным и Эгейским морями. Кстати, они-то должны были лететь как раз над зоной проливов, людными и судоходными районами, где тогда и была сосредоточена почти вся наличная турецкая ПВО, а мы – вовсе даже наоборот. Судя по всему, наша неистовая графиня собиралась пилить строго на юго-восток, через всю Турцию, а это, по самым скромным подсчетам, 1200 км, а потом еще и через Сирию с Ираком, до побережья Персидского залива. И это еще 1500 километров. Допустим, «подарившие» нам самолет немецкие друзья сожгли менее половины горючего (а полная нормальная заправка у них рассчитана на 6–7 тысяч км), и, если в его баках бензина осталось всего на 3000 км, топлива хватит с запасом, даже если наша дорогая пилотесса будет не тупо переть по прямой, а начнет энергично маневрировать, меняя скорость с высотой и корректируя по ходу действия маршрут.

Н-да, ну, бляха-муха, и маршрутик нам достался! Сколько живу на свете – только про эти места и болтают, причем отголоски этой болтовни слышны ежедневно и чуть ли не из каждого электроутюга. Сначала, помню, были разговоры про нефть как основу буквально всего, сверхкапиталы и сверхприбыли местных вождей, королей, шахов и шейхов, экономический кризис, региональные интересы империалистов, потом была исламская революция в Иране, аятолла Хомейни, ирано-иракская драчка, Саддам, «Буря в пустыне», ну и далее по нарастающей. И до сих пор там все бурлит и пенится, словно вода в толчке, и конца этому не видно. А все потому, что никто на планете почему-то не хочет заправлять машины ослиной мочой или подзаряжать их от розетки. В общем, если все так, как сказала графиня, мы сейчас летим на юго-восток. Черное море скоро кончится, начнутся горы, слева Тавр, справа Загрос, а потом Месопотамия, долина Тигра и Евфрата с Багдадом и сирийской пустыней по полету справа, ну и далее, ниже – Персидский залив, на побережье которого Басра и Абадан, а уже за ними, по левому берегу, искомый Бушир, куда нам, собственно, и надо.

И главный, самый жирный минус всего этого – в 1944 году и Аравийский полуостров, и все, что расположено вокруг него, – сплошной британский доминион (англичашек отсюда, конечно, попросят, и они не смогут отказаться, но на это уйдет еще лет десять-пятнадцать), от Палестины и Ирака до Омана с Аденом. А Иран здесь и вовсе частично оккупирован, примерно на треть, англичанами и русскими. Английский сектор при нефтепромыслах, на юге, по всему побережью Персидского залива, а наш – на севере Ирана. И во всех этих местах понатыкано до бениной матери английских и американских солдат и военных баз – гарнизоны, корабли, самолеты, радары, зенитки. И как графиня собиралась незаметно проскользнуть мимо них – отдельный вопрос…

Соответственно, меня как-то нервировала перспектива лететь много часов на не имеющем колесного шасси огромном гидросамолете над горами и пустынями Малой Азии, а равно и над излучиной Тигра и Евфрата. Ведь сесть там, по-любому, негде. Ладно, хоть в этот раз парашюты были. А с другой стороны, рассуждая логически, какой идиот в те непростые времена решился бы на подобный перелет? Это же не через Атлантику лететь и не на Северный полюс, где вода для вынужденной посадки всяко найдется. Нема дурных. Ну и, традиционно, наглость – второе счастье. Поскольку здешние «благодетели в пробковых шлемах» в лице англичан не ждут ни от кого подобных «подвигов», у нас может и получиться. В конце концов, в это время Ближний Восток – их глубокий тыл. А, кроме того, в 1944-м все знали, что ни у Гитлера, ни у Хирохито с Тодзио нет стратегической авиации – благословенное время атомных и водородных бомб, когда опасность мог представлять практически любой одиночный самолет, еще не наступило. Так что слабо верилось в то, что инглишмены слишком нервно среагируют на наше появление в небе над своей вотчиной. Тем более что в их Королевских ВВС в те времена тоже был гидросамолет сопоставимых габаритов (правда, лишь четырехмоторный) – патрульно-транспортно-противолодочный «Сандерленд». И, по идее, на радаре и издали при визуальном наблюдении «Викинг», при определенных обстоятельствах и ракурсах, вполне сошел бы за него.

Потом, уже дома, я, как обычно, попытался найти в литературе хоть какие-то упоминания о своих болгарских похождениях. И, как легко догадаться, не нашел почти ничего. Различных пытавшихся бежать за границу военных и гражданских деятелей из свергнутого правительства Муравиева болгарские коммунисты и «сочувствовавшие им лица» в течении 8—10 сентября 1944 г. переловили минимум несколько сотен, причем тех, кого поймали в Варне и Бургасе, из общей статистики как-то не выделяли, из-за чего было сложно понять, кто где и кто чей. В вышедшей в 2004 году статье некоего болгарского «историка-мариниста» Пламена Ахрянова среди прочих судов, приписанных в 1944–1945 годах к порту Бургас, действительно упоминалась какая-то, зарегистрированная аж в 1923 году как рыболовецкая, «парусно-моторная шхуна» «Бурята» (водоизмещение по документам – 98 т, регистрационный номер BL03914), которая с января 1945 г. числилась «списанной, предположительно в результате пожара». О подробностях этого самого пожара никакой информации не было, равно как и о команде и владельцах данного судна. То же самое было и с другими встреченными мной по дороге на юг персонажами. Правда, чисто случайно и совершенно по другому поводу, я как-то наткнулся на следующий, любопытный факт – в числе членов жюри очередного, знаменитого фестиваля юмора (он же «День дурака»), проходившего в болгарском городе Габрово 1 апреля 1973 г. значился некий Йордан Зюмбюлев, на тот момент – заместитель главного редактора издательства «Бъелгарски писател». Имя и фамилия совпадали, но был ли это тот самый, по молодости лет подрабатывавший в трудное военное время сомнительными гешефтами, Зюмбюлев, осталось для меня загадкой.

Что же касается летающей лодки «Викинг», то более-менее под произошедшее с нами подходил 14-й экземпляр этого самолета – BV.222-V14. Согласно имеющимся в специальной литературе скудным данным этот самолет выпустили в конце 1941 г. и потом несколько раз модернизировали и переделывали. С ноября 1944 г. этот «Викинг» числится потерянным в ходе перелета в Северную Италию, предположительно «в результате авианалета англоамериканцев». При этом ряд западных авиационных историков искренне считают, что летающих BV.222 вообще было не больше тринадцати, а четырнадцатый и последующие экземпляры «Викинга» так и не были достроены. По их мнению, 14-й экземпляр этой летающей лодки в некомплектном состоянии простоял где-то в цеху авиазавода «Бломм унд Фосс» примерно до конца 1943 г., после чего часть его деталей (в частности двигатели, электрооборудование и ряд элементов хвостового оперения) были использованы для текущего ремонта двух других, летающих BV.222, а остатки планера данного самолета разобрали на лом и пустили в переплавку то ли осенью 1944 года, то ли позднее, в 1946-м. В то, что этот самолет летал, данные историки категорически не верят, полагая все истории о его перелете в Северную Италию «чистой воды выдумками, не подкрепленными никакими документами».

А еще – какой-то Вольфганг Шритматер в 1960— 1970-е годы числился вторым пилотом, а затем командиром экипажей Ил-14 и Ил-18 восточногерманской авиакомпании «Интрефлюг», приписанных к берлинскому аэропорту Шенефельд. Тот ли это был Шритматер – выяснить мне так и не удалось. Вот, собственно, и все. Надо признать, что не так уж мы с графиней и наследили в этом самом прошлом.

Но все это было потом, а пока здраво оценивавшая все опасности и перспективы перелета Ката вела аппарат максимально аккуратно. Как она ранее (еще в Венгрии) объяснила мне, ей были более-менее известны маршруты и расписание всех рейсов гражданских авиакомпаний (главным образом – швейцарцев и шведов), чьи маршруты в эти годы пролегали над Турцией – как видно, теоретическая подготовка к нашей, так и не состоявшейся переброске из Венгрии в Швейцарию все-таки не пропала даром. Хотя, как я подозревал, подробная географическая карта с навигатором функционировала у нее в башке двадцать четыре часа в сутки. Соответственно, достигнув турецкого берега, графиня повела самолет, максимально маскируясь под рейсовый борт «нейтралов», соответствующим образом меняя при этом высоту и скорость. Над безлюдными местами шла на малой высоте, а в прочих случаях стремилась забраться повыше.

Минимум один раз по рации запросили нашу принадлежность. Ката четко ответила про «Рейс Регенбоген 504», и никаких уточнений, типа «а че это там разлеталось?» или грозных окриков, так и не последовало. Похоже, турок не особо волновали детали полета этого самого таинственного «Регенбогена». Получив деньги за «окно в небе», они совершенно не интересовались, в каком именно направлении сей «рейс» будет следовать и зачем. Во всяком случае, нас не обстреливали зенитки и не преследовали истребители (и на том спасибо!), хотя нельзя было исключать, что союзнички все-таки были в курсе насчет «рейса Регенбоген». Это было бы очень в стиле турок – содрать денежку с обеих воюющих сторон, с одних за использование своего воздушного пространства, а с других – за информацию.

– От меня что-то требуется? – спросил я графиню, глядя на плывущие под нами, частично скрытые облачностью горные гряды и долины. По моим прикидкам, в тот момент мы уже были где-то между Зонгулдаком и Синопом.

– Главным образом – не мешать, – ответила она.

– Лады, – согласился я. – Тогда я пока пойду, вздремну в салоне для некурящих. Если случится что-нибудь экстраординарное – сразу же буди!

В данном случае это, похоже, было самое разумное с моей стороны. Оставалось лишь надеяться, что я не проснусь мертвым или с головой в тумбочке, отдельно от туловища.

– Хорошо.

Получив данный утвердительный ответ, я прошел в отсек за пилотской кабиной, свалился на жесткую лежанку и, едва накрывшись кожанкой, уснул, словно провалился. Такое со мной редко, но бывает – как видно, сказалось напряжение последних суток. Сквозь сон я продолжал слышать гул моторов, но постепенно перестал понимать, что это такое, воспринимая его просто как некий фоновый звук.

Проснулся я неожиданно и без всякой команды «подъем» со стороны. Моторы по-прежнему гудели, а за бортом самолета было светло. Я посмотрел на часы – блин, взлетали мы ранним утром, в седьмом часу, а сейчас перевалило далеко за полдень. То есть, даже если принять во внимание разницу в часовых поясах, часов семь-восемь я точно продрых. Хорошо так, от души, две трети от пресловутых «шестисот минут».

Кое-как продрав глаза, я встал и полез в пилотскую кабину. Графиня сидела за штурвалом на том же кресле и, как мне показалось, даже в прежней позе. Только шлемофон она сняла, видимо за ненадобностью. А под самолетом были уже не горы – впереди в песчаной дымке маячила пустыня.

– С возвращением! – приветствовала меня Ката, даже не считая нужным оборачиваться. Хотя, кто там мог быть кроме меня?

– Я тоже рад видеть вас в добром здравии, вашество, – ответил я в том же тоне. – И где мы сейчас?

– Практически на финишной прямой. Кажется, мне удалось удачно проскочить между Мосулом и Багдадом. По-моему, нас принимают за нечто свое, военно-транспортное. Во всяком случае, радиопереговоры в эфире вокруг нас хоть и оживленные, но без малейших признаков тревоги, и мы все еще не обнаружены. Пару раз у горизонта маячили чьи-то «Дакоты», но мы их, кажется, не заинтересовали. Сейчас мы над Ираном, прошли Дизфуль, до Персидского залива осталось полтораста километров, впереди Ахваз и Абадан, потом вдоль побережья до Бушира – еще километров триста. Если все будет нормально, доберемся до нашей конечной точки максимум часа за два.

– И что делать мне?

– Если вам не сложно – осмотрите груз. Возможно, есть смысл и возможность выкинуть хотя бы часть его за борт, для облегчения. Нам это сейчас не помешает. Если сочтете, что выброска получится, – попробуйте сделать это. И еще, подберите там что-нибудь из оружия и боеприпасов. Все-таки нам надо чем-то вооружиться на случай всяких неприятностей на самом последнем этапе.

Последнее предложение было вполне здравым.

Ну да, мы же будем отходить в горы, придется отстреливаться, я дам вам «парабеллум», и двести рублей не спасут отца русской демократии…

С такими мыслями я и спустился по все той же лестнице (или гидроавиация считается за моряков и это все-таки трап?), полез в «нижний этаж» нашего летающего «отеля», где было ощутимо холодно – в те времена кабины (уж грузовые точно) транспортных самолетов не отапливали, а высота нашего полета была приличная. Заглянув в наличествующие у нас на борту десантные контейнеры и мешки, я тихо офигел. Прежде всего потому, что боеприпасов там было припасено если не на батальон, то уж на роту точно, и для хорошего такого боя – цинки с патронами, ящики с ручными гранатами, гранаты россыпью и даже фаустпатроны. Количество последних было сложновато определить, поскольку при погрузке их аккуратно рассовали по одному-два в разные контейнеры, а открывал я не далеко все – это было не в человеческих силах.

Что тут сказать – беспокойство графини имело все основания. Неизвестно, где и как нам предстояло садиться, но при попадании осколка зенитного снаряда или снарядика автоматической авиапушки в этот запас мог получиться неслабый взрыв, способный разломать даже такую крупную летающую лодку, как «Викинг», на мелкие фрагменты. При этом, если к нам привяжется даже не шибко современный одиночный истребитель, нам настанут кранты – в этот раз на нашем аппарате мы от него и не уйдем, и не отобьемся. Не та у нас весовая категория. И, даже если преследователи будут вести огонь с предельной дистанции по столь размерной и тихоходной цели, как наш «Викинг», промазать будет практически невозможно. Получится чистой воды стрельба по конусу.

Так что идея насчет выброски за борт «излишков» действительно имела некоторый смысл. Обшарив мягкие десантные мешки, я нашел там консервы, концентраты и пачки галет, что называется, «в ассортименте», а также комплекты новенькой камуфляжной формы вермахта, так называемой мелкопятнистой «пантерки» с преобладанием песочно-коричневых колеров, но без знаков различия. Пошуровав в тюках с обмундированием, я подобрал себе одежку и кепарь подходящего размера, после чего переоделся, решив, что в подобном одеянии я среди песков буду смотреться куда лучше, чем в гражданском. Буду считать себя «делегатом» от недавно усопшего фельдмаршала Роммеля. В конце концов, диверсант я или где?

С оружием я поступил и вовсе просто – открыв один из контейнеров, извлек оттуда предтечу всех штурмовых винтовок «Штурмгевер-44», он же SG-44 (хотя скорее здесь это был все-таки более ранний вариант МР-43), «парашютную винтовку» FG-42 (эту, больше похожую на пулемет MG-42, а не на карабин, волыну я прикарманил чисто из «любви к искусству» и эстетических соображений, уж больно футуристическое это было оружие в плане дизайна) и, до кучи, один фаустпатрон (судя по маркировке на нем – модификация Panzerfaust 100). Из другого контейнера достал «вальтерок» Р-38, потом набил найденный в мешках, среди прочей амуниции, брезентовый ранец снаряженными магазинами для SG-44 и FG-42 (благо те, кто снаряжал самолет, на них не поскупились) и отложил туда же восемь ручных гранат и запалы для них – поровну яйцевидных Eihandsgranate M-39 и традиционных германских Stielhandgranate M-24, знакомых всем «колотушек» на длинных ручках.

Отделив на всякий случай от всех прочих один мягкий мешок с консервами и прочей жратвой, я пробрался чуть дальше в хвост «Викинга» и, не без труда, открыв хвостовой люк по правому борту, начал выкидывать за борт все «лишнее». Контейнеры были тяжеловаты для одного человека (их после приземления на парашюте полагалось тягать минимум вдвоем), поэтому ящики с боеприпасами я выбрасывал из них за борт по одному (вот же привалило кому-то внизу счастья, ведь в подобных местах оружие и патроны – весьма ходовой товар), чередуя их с мягкими мешками, без особых проблем. Когда пространство внутри фюзеляжа немного очистилось, мне удалось вытолкнуть в дверь и несколько наиболее близколежащих к ней контейнеров. В процессе выброски я наблюдал, как над некоторыми мешками и контейнерами раскрывались парашюты, а вот это уже было серьезно – любой сторонний наземный наблюдатель мог запросто принять подобный фортель за выброску воздушного десанта, ведь издали обычно непонятно, что болтается под куполом – мешок или человек? Хотя, вряд ли кто-то все это видел – под нами было пустынное безлюдье, древний, как Ветхий Завет, мир.

С грузом я провозился, наверное, около часа и, несмотря на холод в грузовой кабине, слегка вспотел. Под конец этого процесса я, не без удивления, обнаружил, что песчаный пейзаж внизу начали несколько разнообразить зеленые островки пыльной растительности (в основном – пальм) и проходившая у самой линии горизонта железная дорога, по которой малюсенький паровозик тянул длинную цепочку черных цистерн. Ну да, здесь же нефтяной край, а может, как считают некоторые в этих местах, и рай. Кажется, Персидский залив действительно был уже близок.

Вытряхнув из карманов своей кожаной куртки оставшиеся рожки для «ППШ» (их я ссыпал в тот же рюкзак) и переложив в карманы германского камуфляжного мундира свой сомнительный паспорт и лопатник, я свернул кожанку и затолкал ее под крышку рюкзака – просто жалко было выкидывать. Потом, перетащив в нос (поближе к передним дверям) летающей лодки все это добро (оба ствола, фаустпатрон, рюкзак и мешок с консервами), вернулся по лесенке наверх, в пилотскую кабину, протянув графине «вальтер» и три запасные обоймы. Практически не отрываясь от управления самолетом, она убрала оружие в стоявший на соседнем, левом сиденье открытый чемоданчик (когда это, интересно знать, она его успела открыть, похоже, время от времени на протяжении полета Ката все-таки включала автопилот или что-то типа того) и молча кивнула в знак одобрения.

Далеко справа, у самого горизонта, за стеклами кабины начали смутно угадываться какие-то строения, дымы, трубы, вышки, нефтяные резервуары и похожие с такого расстояния на лежащие на песке палочки ветки нефтепровода. Кажется, это и был Абадан – жемчужина здешнего юга.

Потом под нами потянулось что-то темно-зеленое. Я не сразу понял, что это был прибрежный пальмовый лес и полоски береговой растительности. А дальше наконец замаячила вода – плесы Шатт-Эль-Араба, плоская, темная гладь залива. Интересно, куда делось то самое огромное количество нефтеналивных танкеров? Свидетельствую – я тогда рассмотрел в заливе лишь пару мачт каких-то явно рыболовных шаланд – и все. Как-то пустовато было в водах Персидского залива осенью 1944 года. Хотя нельзя исключать, что я все-таки оказался там ненадолго и в какой-то специфический момент времени.

– Ну что, ваше высочество, – сказал я. – Уже никуда не спрячемся, нас видно со всех сторон. И теперь наше обнаружение – лишь вопрос времени. И, по-моему, над заливом точно должна быть довольно серьезная ПВО.

Графиня кивнула в знак понимания, снова надела пилотский шлем с наушниками и снизилась до высоты менее километра. Чего она хотела добиться этим – не знаю. Внизу проносилась вода. Между тем берег постепенно пропал за нашим хвостовым оперением.

И вдруг, прямо впереди, я увидел две движущиеся темные точки.

– Кажется, попадос, – констатировал я.

– Спокойно, – сказала Ката сквозь зубы. – Еще не вечер!

Ну да, еще светла дорога и ясны глаза…

Точки медленно приближались, обретая форму каких-то немаленьких двухмоторных самолетов, и, наконец, буквально в паре сотен метров, чуть и левее нас, встречным курсом прошла пара зеленых бомбардировщиков (сначала я подумал, что это «Митчеллы», они же В-25, но самолеты оказались однокилевыми и чуть менее угловатыми, а значит, это были В-26) с американскими бело-синими звездами. На носу одного из «мародеров» я успел рассмотреть какое-то цветное «граффити» с диснеевским утенком Дональдом. Когда мы с ними поравнялись, было смутно видно, как один из пилотов ближнего к нам В-26, вертит башкой в нашу сторону. Кажется, они там все-таки просекли, что навстречу им летит явно «что-то не то». Ну да кто бы сомневался – всякое везение рано или поздно кончается. И это, увы, относится не только к азартным играм.

– Все, вашество, считай, что мы обнаружены. И теперь нам точно жопа!

– Да, я слышу, как они своему командному пункту про нас докладывают, – отозвалась графиня и усмехнулась, снимая, видимо, более ненужный шлем: – Не знала, что все американцы настолько идиоты и совершенно не знают типов вражеской техники. Так что они доложили о «неопознанном большом гидросамолете», без указания конкретной марки и принадлежности. Но от этого не легче – кажется, англичане действительно объявили по нашему поводу тревогу.

Теперь можно было ожидать чего угодно, но любой из возможных раскладов был плохим для нас.

– Геноссе Зур-Башлык, – сказала Ката. – Пока еще не поздно – займите место стрелка в верхней турели. Я предполагаю, что скоро, судя по всему, начнется всерьез. Только старайтесь особо не упражняться в меткости, а просто отпугивайте все, что будет нас преследовать! И патроны экономьте!

– И сколько до точки? – уточнил я на всякий случай.

– По моим расчетам – километров сто пятьдесят – сто восемьдесят. Надо продержаться в воздухе еще минут двадцать, а то придется падать в залив и потом добираться до берега вплавь или на спасательном плоту!

– Понятно, – отозвался я.

И все-то она, мля, знает!

Опять же, спорить с ней было бессмысленно. Иногда действительно лучше довериться роботу, пусть даже он и не совсем робот. С тем я и сел в турель, с трудом разместив зад на узком сиденье верхнего стрелка и, проверки ради, повертев башней. Проворачивалась она, надо сказать, довольно легко. Графиня, держа прежнюю высоту, явно прибавила обороты движков до максимума, хотя скорость от этого увеличилась не намного.

Внизу по-прежнему проносилась темная, ленивая вода Персидского залива. Н-да, теперь главной категорией для нас действительно становилось время.

В принципе, ближайшие союзные аэродромы находились на побережье залива, километрах в ста пятидесяти, и это дало некоторую паузу. Но, увы, недолгую. Примерно на пятнадцатой минуте на горизонте, позади нас, возникли две маленькие темные точки, которые начали догонять тушу «Викинга» с пугающей быстротой. Это явно были истребители.

– Заходят! – крикнул я. – Две скоростные и малоразмерные воздушные цели! Жопа пришла, отворяй ворота!

– Стреляйте по собственному усмотрению! – глухо отозвалась Ката из пилотской кабины.

– Ыгы! – только и ответил я на это. Можно подумать, здесь было кому кричать мне что-нибудь, типа «Рота!», «Залп!».

И немедленно пустил в лоб преследователям первую «пристрелочную» короткую очередь из своей крупнокалиберки.

Преследователи шарахнулись в стороны и, прибавив скорость, пошли на обгон со снижением – пилоты явно хотели рассмотреть нас получше.

Что сказать – жопа материализовалась в виде обычных, среднестатистических «Спитфайров» Mk.IX. Английские сине-бело-красные круги, песочно-коричневый камуфляж, светлые буквенные коды на бортах фюзеляжей.

Посмотрели, теперь можно было и убивать. Словно почуяв эти мои мысли, истребители отвернули, и вот тут все началось уже всерьез.

Через минуту первый из них выскочил снизу-сзади и ударил с предельной дистанции. Я дал в ответ пару очередей и не попал, хотя в какой-то момент бледный росчерк моей трассы вроде бы летел истребителю прямо в лоб. А вот неизвестный англичашка сумел несколько раз угодить в хвостовое оперение и фюзеляж «Викинга». Наш аппарат дернулся, но летел по-прежнему устойчиво. Отдельные попадания ему были что слону дробина.

Почти без паузы я открыл заградительный огонь и по появившемуся слева-сзади второму «Спитфайру», особо не стремясь быть точным – отвалит в сторону, и то ладно.

Краткий обмен взаимными «салютами» привел меня к мысли о том, что эти падлы вполне себе умеют стрелять. Не очень-то они мазали. Разлетались заразы, завалящих «мессеров» на вас нет.

Снаряды и пули второго «спита» с дробным стуком ударяли по левому крылу, а спустя какие-то секунды за нами потянулся сизый дымок – гордый сын Туманного Альбиона садил длинными очередями, совершенно не задумываясь по поводу чрезмерного расхода боезапаса. Я медленно доворачивал башню в его сторону, практически не отпуская спуск, но явно не успевал – недостаток всех ручных турелей того времени. Стреляные гильзы со звоном сыпались из-под моих ног на пол кабины. Вряд ли я попал – энергично маневрировавший «Спитфайр» увернулся от ответного огня и ушел боевым разворотом.

На новый заход истребители пошли парой. Кажется, они быстро поняли, что на «Викинге» действует только одна, верхняя турель, которая ни за что не сможет вести огонь одновременно по двум целям.

Передние кромки крыльев «Спитфайров» заморгали злыми, тусклыми вспышками. Летчики открыли плотный огонь с дальней дистанции, явно не желая подставляться под мой ответный огонь. Стреляя в них, я видел, как снаряды и пули густо и насквозь прошили наше, уже и без того продырявленное, левое крыло. Даже при его феноменальной толщине выдержать попадания многочисленных 20-мм снарядов оно не могло. Последовали хлопки, лязг и скрежет, а через минуту-другую обиженно застучал и сдох сначала крайний левый, а потом и второй слева мотор. Наша скорость упала, «Викинг» заметно накренило влево, и дым за его левой плоскостью стал уже не сизым, а черным. Слава богу, топлива в баках оставалось мало, и я очень надеялся, что сразу мы не взорвемся. Хотя, я-то в этом случае все равно ничем не рисковал.

Я суматошно палил в ответ, молясь только о том, чтобы изделие «Бломм унд Фосс» раньше времени не развалилось в воздухе, и о том, чтобы они невзначай не вмазали по пилотской кабине. Если то, что останется от графини, придется отскребать от приборной доски, работодатели будут очень недовольны…

Истребители зашли на нас еще один раз. Теперь они, от всей широкой, англосаксонской души, вмазали в наше правое крыло, и там сразу же встал средний мотор, из-под капота которого быстро появился не только дым, но и хорошо видимые с моего места язычки пламени. По-моему, в этот раз я все-таки попал в один из атакующих истребителей, но он не загорелся, ну а дырки ему, если что, на базе по-любому залатают. После этой атаки у меня осталось всего десяток снарядов, а были ли на борту запасные ленты, я, честно говоря, не знал. Да и времени перезаряжать уже не было – скорость и высота нашего шедшего на всего трех из шести моторах творения сумрачных инженерных гениев авиапрома Дриттенрайха снижались все больше и развязка была уже недалека.

Я обернулся и, слава тебе, господи, наконец увидел впереди нас тонкую полоска суши. И графиня изо всех сил тянула избитый гидросамолет туда.

Вернув внимание к задней полусфере, я вдруг увидел, что «Спитфайры» уходят. Прощевайте, раз так. Поняли, что противнику теперь окончательные кранты и мы никуда не денемся или у них банально кончились патроны? Хотя, какой был смысл гадать на эту тему?

Пустынный песчаный берег с небольшим откосом и редкими чахлыми пальмами, торчавшими из песка, словно пыльные веники, неумолимо надвигался на нас. А прямо за береговой чертой начинались невысокие желтоватые холмы или дюны, конца которым, казалось, не было видно.

– Будем садимся, держитесь за что-нибудь! – услышал я голос графини из кабины пилотов. До берега было уже недалеко.

Дымящийся «Викинг» несколько раз чиркнул реданом по воде и, поднимая облака брызг, понесся к берегу, нещадно лязгая и вихляясь из стороны в сторону. Черный дым столбом практически закрыл мне задний обзор. Потом последовало сразу три сильных удара, во время второго из которых я окончательно свалился с сиденья (привязных ремней на нем, что характерно, не было) прямиком на завалившие пол горячие гильзы и, не устояв на ногах, отлетел к стенке кабины, больно ударившись коленкой. Лязг перешел в противный скрежет корежащегося металла. Самолет резко накренило влево. Мы скребли песок (от воды такого звука точно быть не может!) смятым реданом все медленнее и, наконец, остановились. Монотонное, многочасовое гудение оставшихся моторов наконец прекратилось, и по ушам ударила тишина. И сразу же в кабине очень знакомо завоняло гарью и синтетическим бензином.

Я глянул в иллюминатор и понял, что не ошибся – в конце своего финального пробега по мелководью мы таки прилично выскочили носом на береговой песок. Судя по тому, что дюралевый пол отсека подо мной слегка вспучило, редан и днище, похоже, изнахрятило в хлам. А еще в бортовые иллюминаторы было видно, что левое крыло при посадке оказалось снесено напрочь, по самый третий, ближний к фюзеляжу мотор.

– Выходи наружу! – заорал я во всю мощь легких, резонно ожидая взрыва и пожара.

– Слушаюсь! – услышал я бодрый голос графини из пилотской кабины. И опять она жива! Хотя, как я уже успел понять, для того, чтобы гарантированно убить ее, нужно было нечто большее, чем вынужденная посадка, пусть даже самая экстремальная, с сильным ударом о бетонную стенку в самом конце. Тут, как и в случае с Терминаторами, все было не так просто.

Пока я, страдая от многочисленных ушибов, поднимался на ноги и нашаривал валяющийся на полу кабины «ППШ», прошло какое-то время. А войдя в пилотскую кабину, я неожиданно увидел Кату стоящей уже снаружи, на берегу. И, оказывается, она уже успела переодеться в более подходящее к здешнему климату свободное белое платье, замотав голову белым же тонким платком и нацепив на глаза неизвестно откуда появившиеся темные очки пижонского вида. Судя по всему, в ее чемоданчике (который привычно стоял на песке у ее ног) был запрятан изрядный гардероб. Правда, обуви это, похоже, не касалось – туфли на графине были те же самые. И вот как она все успевает?

– Я вас жду! – крикнула она.

– Сей момент! – отозвался я. Вот же идиот – первым делом скомандовал ей выбираться из самолета. А надо было приказать хватать оружие и боеприпасы, а уж потом вылезать наружу. Из-за этого придется самому корячиться.

Спустившись вниз по изрядно покривленной лесенке, я увидел, что внутренности нижнего «этажа» «Викинга» теперь напоминали некий сарай, по прихоти полоумного архитектора зачем-то построенный из авиационного дюраля и чудом переживший тайфун или даже смерч – в темноте громоздились вставшие торчком, изжеванные и открывшиеся от ударов десантные контейнеры (при этом пара притороченных к ним грузовых парашютов открылись и беспорядочно размотались по полу, добавив пейзажу живописности) и хаотически отделившиеся от стен, потолка и пола куски конструктивных элементов. Туда же, в хвост, улетел и спасательный плотик. В итоге, получилось нечто абстрактное, в стиле техно. И, судя по тому, что нос огромного самолета несколько задрался вверх, а в грузовую кабину медленно прибывала морская вода, низ многострадального фюзеляжа треснул или даже переломился где-то посередине. Тем не менее, все оружие и рюкзак я нашел практически на прежних местах. Они сдвинулись не более чем на пару метров – вот что значит предусмотрительность! Как оказалось, левую, переднюю дверь перекосило и заклинило, зато наша находчивая Ката сумела открыть грузолюк на правом борту и, судя по всему, именно через него экстренно эвакуировалась наружу.

Согнувшись под изрядной тяжестью трех стволов, не считая фаустпатрона и рюкзака, я выбрался наружу. Вес оружия, гранат и прочего напомнили мне старую мелкоуголовную поговорку о том, что жадность непременно погубит фраера.

Дорогая графиня, словно некий памятник материнству и плодородию, стояла на невысоком обрыве и как-то слишком иронически смотрела или вдаль, или на меня. Ветер слегка раздувал ее облепившее выпуклый живот полупрозрачное платьице (и опять было четко видно, что на ней нет ни трусов, ни лифчика) и ткань намотанного на восточный манер платка. Невольно вспомнился известный анекдот про цирковой аттракцион – все вокруг в дерьме, а она одна в белом. А из-за чемоданчика было еще и полное ощущение, что Ката приехала сюда на курорт, всего лишь загорать-купаться.

– Вы со всем этим на ближайший восточный базар собрались или снова хотите всерьез воевать? Что-то я здесь противника не вижу! – сказала она. Как мне показалось, в конце произнесенной ей фразы очень не хватало чего-нибудь, вроде подразумевающегося здесь само собой слова «дебил». И, кстати, чуть позже я все-таки осознал, что в отношении оружия и боеприпасов Ката была абсолютно права.

– А почему нет? Все русские знают, что оружия и патронов много не бывает! – браво и почти в стихах отрапортовал я и тут же уточнил: – Да, может, все-таки за консервами вернемся?

Если честно, не хотелось мне в тот момент никуда ходить и что-то еще таскать. Зато было мстительное намерение послать за жратвой Кату. Однако, ощущения, что предстоит обжираться, тоже не было.

– По-моему, не стоит этого делать, – высказалась графиня. – Кое-какая вода и еда у меня найдется. Вы лучше смотрите, ноги по дороге не протяните. Такое ощущение, что вы не подбирали оружие для самообороны, а просто начали хватать все подряд, что под руку подвернется!

Даже если это так, то что из этого? Должен же я хоть что-то поиметь с этого дела?

– Не твое дело, электровафельница ходячая! – повысил я голос. – А чем умничать, лучше забери у меня пару стволов! Это, мать твою, приказ!

И с чего я помянул всуе насчет матери? Наверное, совсем не в духе был. Ведь ее-то мать точно какая-нибудь пробирка или криокамера.

Услышав то, что я сказал, графиня медленно спустилась ко мне, критически обозрела извлеченный мной на свет божий арсенал, потом сняла с меня и повесила себе на плечо «ППШ», а потом взяла еще и фаустпатрон, дав понять, что буквально и дословно выполнила все, что я приказал. Ей велели взять два ствола – она и взяла. Подумав я решил, что не буду приказывать забрать две оставшихся волыны (мало ли что, пусть Ката будет относительно свободна для возможных маневров) и проще тащить остальное самому. Тем более что никто не мог сказать, пригодится ли нам все это здесь вообще, ведь дело явно шло к концу. А вот в моих временах все эти огнестрельные железки стоили очень хороших денег. Хочешь заработать – немного попотей, вроде все по-честному. В конце концов, никто не говорил, что будет легко!

Поправляя набитый патронами и гранатами рюкзак и закинув себе за спину чудноватую FG-42, я посмотрел на медленно разгорающееся (вытекали наружу какие-то остатки бензина) правое крыло «Викинга» и, немного подумав, достал из нагрудного кармана пятнистого мундира свой фальшивый турецкий паспорт на смешную фамилию и швырнул его в огонь. Зачем он мне теперь? Если все пройдет нормально, мне осталось куковать здесь считаные часы. На фига оставлять лишние улики? Был турецкий поданный, и нет больше турецкого поданного. Затем я повесил себе на шею ремень тяжелого «Штурмгевера» (со стороны я, наверное, в тот момент очень напоминал крайнего гитлеровского фольксштурмиста перед последним боем где-нибудь в окруженном со всех сторон Берлине) и дал команду:

– Пошли уже!

После чего, следуя за графиней, медленно поднялся по песчаному склону.

За нашими спинами пламя охватывало центроплан «Викинга» все больше, ветер гнал дым над водой в сторону залива.

– Не останавливайтесь, – сказала, не оборачиваясь, Ката. – А то рванет!

Спорить я не стал (хотя, по здравому размышлению, если пары горючки не бабахнули сразу, потом может и вообще не взорваться), и, поднявшись на откос, мы не останавливаясь потопали вдоль берега. Ну то есть как мы с ней – она (на плече, стволом вниз, «ППШ» с секторным магазином, в одной руке чемоданчик, в другой колотушка фаустпатрона) своей специфической походочкой впереди, а увязающий ботинками в песке под тяжкой ношей я – шагах в десяти за ней. Понемногу Ката начала забирать в сторону дюн, уходя от берега залива.

Здесь я, в общем-то к месту, вспомнил строчку, кажется, из «Иранского цикла» Алексея Суркова (того самого, что «Землянку» написал), который примерно за год до нас, в 1943-м, изрядно полазил по окрестностям этого самого Бушира, будучи журналистом, аккредитованным на Тегеранской конференции трех великих держав:

«Кто здесь бывал однажды, помнит наверняка знойное жжение жажды, мертвый шелест песка. Море, как неживое. Не доплеснуть волне до раскаленных зноем, серых, как пыль, камней. Ветер смерти и страха веет над этой дырой. Недругов шах-ин-шаха здесь казнили жарой. Злобой деспота вмяты в толщу подземной тьмы душные казематы мрачной шахской тюрьмы».

Очень ценная информация порой всплывает из темных закоулков нашей памяти. Стало быть, помимо прочего, Бушир славен еще и тюрягой. Ну что, полезное напоминание, не дай бог туда попасть. Тем более что здесь тюрьмы такие, на фоне которых какая-нибудь злая мордовская зона покажется курортом.

А так поэт прав – действительно жара, ленивый прибой, песок, пыль и более ничего. А еще нагревающиеся на солнце железки давят на спину и лямки рюкзака трут плечи. Жопа в небе, жопа на море и жопа на земле. И, что характерно – за все время нашего пребывания в Иране мы не встретили ни одного живого аборигена. Хотя, надо признать, высадились мы в довольно специфическом месте. Если верить давнему инструктажу Блондинки, тут отродясь не водилось никого, кроме погонщиков верблюдов, которые, как говорили в одном фильме, даже и молчат-то не по-русски.

Между тем, эта бионическая наследница Ивана Сусанина, не снижая бодрого темпа, все больше уводила нас в дюны, подальше от места посадки.

Потея и сгибаясь под тяжестью оружия, я, уже в который раз, мысленно проклинал свои хомячьи замашки и шел практически по ее следам, отметив, что инстинктивно или вполне намеренно графиня выбирала грунт потверже. И то ладно, по крайней мере, в какие-нибудь зыбучие пески не заведет. Опять же, со стороны мы, наверное, смотрелись в стиле бородатого анекдота про афганских душманов – да, по заветам Пророка женщина категорически не должна ходить впереди мужчины, но в те времена, когда писали Коран, не было дурной привычки ставить где попало противопехотные мины…

За полчаса мы отошли довольно далеко от залива. Остановившись передохнуть по ненавязчивой команде Каты (похоже, и на этот раз у нее все было под контролем, и она прекрасно видела, что мне, мягко говоря, хреново), я сложил на песок оружие и рюкзак, огляделся по сторонам и увидел со всех сторон только дюны, кустики чахлого саксаула и не особо густой дым далеко в той стороне, где остался самолет.

Графиня протянула мне извлеченную из чемоданчика флягу (наверное, позаимствовала в самолете) с эмблемой люфтваффе, отштампованной на суконном чехле.

– Много не пейте, – дала она ценный совет. Вода во фляге была не то чтобы холодная, но и не совсем уж теплая. Правда, сделав пару хороших глотков, я сразу же почувствовал, как из пор радостно потек дополнительный пот. Серьезный минус пустынного водохлебства, хорошо памятный мне еще по прошлому разу.

В момент, когда я вернул графине изрядно полегчавшую флягу, в знойном небе тоненько загудели чьи-то моторы. Невольно напрашивался вывод о том, что, выбирая место и время для передыха, Ката что-то такое предвидела. Или сумела услышать? Хотя это вряд ли, не радар от ЗРК же у нее в бестолковке установлен, в конце концов?!

Впрочем, неправильно понимаемую женщинами команду «ложись» Ката не отдала, она вообще даже бровью не повела. Мы остались стоять как стояли, гул приближался, и, через какие-то секунды, примерно в километре от нас, в ту сторону, где догорал «Викинг» пронесся на хорошей скорости небольшой двухмоторный самолет с английскими опознавательными знаками. Это был «Москито» и, судя по незастекленной носовой части, в истребительно-бомбардировочном исполнении. Потом мы услышали слабый звук пушечно-пулеметной стрельбы и глухой взрыв. Потом «Москито» сделал победный круг над тем местом, где мы оставили огрызок летающей лодки, и ушел восвояси. То есть мы его пилотов, судя по всему, совершенно не интересовали. Да и вряд ли «Москито» с его приличной скоростью годился на роль самолета, способного отыскивать пехоту посреди пустыни. И, спрашивается – а зачем было уничтожать и без того разрушенный «Викинг»? Кто-то из местного союзного начальства счел, что гипотетические вражеские диверсанты (то есть мы) могут попытаться улететь отсюда, еще раз подняв в воздух эту руину? Решили, что иногда лучше перебздеть, чем недобздеть?

– Так, место нашего падения они, считай, определили. Теперь держитесь, сударыня. Мы изрядно натоптали, и наши следы от места посадки видны на песке достаточно хорошо. Кстати, а где мы сейчас, ваше благородие?

– До места, то есть оазиса Дайерлем, отсюда не больше пяти километров. Почти пришли.

Во дает, как же точно она сумела вывести самолет в точку! Ни я, ни любой другой обычный человек так точно не сможет! Да ни за что!

– Ага, охотно верю, – сказал я на это. – Только нам с тобой еще топать и топать. И я представляю, какой несусветный шухер вызвала у англичан наша посадка. Небось здешний вице-король или губернатор уже писает кипятком, думая, что у него под боком высадился отряд вооруженных до зубов, заточенных против нефтепромыслов диверсантов. И, что самое забавное, эти предполагаемые якобы диверсанты вполне вписываются в различные бредовые и публичные планы фюрера насчет тотальной войны на уничтожение всего и вся, за которыми маячат Отто Скорцени и иные харизматические персонажи. Думаешь, нас не успеют догнать?

– Быстро – нет. Конечно, в Бушире есть британский гарнизон, но что-то несерьезное, типа туземной, индийской пехоты и военной полиции. А до дорог и крупных гарнизонов здесь довольно далеко. Вертолетов еще не придумали. Пока объявят тревогу, пока получат конкретный приказ, пока сядут, пока заведут, пока доедут. А если они действительно испугались, приняв нашу аварийную посадку за высадку немецкой диверсионной группы, поедут они за нами крупными силами и, скорее всего, даже не на джипах, а на гусеничном транспорте, вплоть до БТР и танков. А это не очень скоростная вещь. В общем, поскольку они будут думать, что мы никуда от них не денемся, какая-то фора у нас есть. По моим расчетам, у нас в распоряжении минимум часа два-три. Так что заканчивайте привал и идите за мной. И давайте не будем больше останавливаться!

Вот, блин, спасибо!

Без малейшего энтузиазма утвердив с ее помощью на прежние места рюкзак и обе волыны, я потопал за графиней дальше. Маршрут нашей «прогулки» причудливо петлял между дюн, и Ката снова задала хороший темп. И опять я быстро взмок, весь, от затылка до подошв, после чего, вконец обозлившись, уже в который раз, проклял сам себя за то, что набрал столько оружия и боеприпасов. Чем дальше, тем больше мне хотелось просто выбросить все это. О возможных материальных выгодах я теперь думал все меньше.

По пути я настороженно вертел головой и прислушивался к пустыне, но там не было ни рева моторов, ни вообще какого-либо движения. Окрестные пески многозначительно безмолвствовали. Похоже, англичане действительно готовили против нас серьезную операцию.

В одном месте мы наткнулись на цепочки каких-то не очень свежих следов, похожих на сильно крупные копыта и россыпи комковатой субстанции, которую ни с чем не спутаешь – несомненный засохший навоз.

– Это что такое, ваше благородие? – поинтересовался я, на всякий случай, обходя эти следы чьей-то жизнедеятельности.

– Верблюды.

– Ну это я, положим, и по говну понял. А точнее?

– Караванная тропа. По таким местам сейчас только кочевые караваны и ходят. Да и то не часто. Война же – сплошные посты, проверки, помехи и препоны, осложняющие кочевую жизнь…

– Тоже логично. Кому же еще, кроме них, может понадобится этот Учкудук?

– Расслабьтесь, – успокоила графиня, почему-то не став уточнять у меня насчет «кудуков» и их количества (а то мне пришлось бы вспоминать про СССР, группу «Ялла», три колодца, Среднюю Азию и прочую подобную ерунду), и обнадежила:

– Мы уже близко!

– А ты не боишься, что мы эту точку переброски засветим напрочь? Ведь за нами неизбежно пойдет облава. И они будут долго искать хоть что-нибудь, прочесывая местность.

– Не преувеличивайте.

Ну, ей виднее.

Еще какое-то время я шел за Катой как заведенный, и, наконец, впереди, между однообразных дюн обозначились несколько низких, явно глинобитных строений в тон общему пейзажу, с плоскими крышами и давней печатью заброшенности.

– Никак дошли?

– Да. Судя по имеющимся у меня описаниям, вот это и есть оазис Дайрлем.

– Как-то громко это сказано. В оазисах обычно принято жить. А тут ни единой живой души.

– Возможно, когда-то, не слишком давно по меркам истории, примерно лет пятьдесят назад, здесь действительно жили. Зато метрах в двухстах, вон там, слева, находится главное – действующий колодец. Видимо, из-за него это место и считается «оазисом». Ну а наша конечная точка тоже здесь, рядом с оазисом.

– То есть мы реально пришли?

– Да.

Вслед за этим мы остановились среди глубоко ушедших в песок строений. Точнее сказать, это были скорее руины, над которыми поработало в основном суровое время – в крышах дыры, в стенах проломы, внутри песочек. Я присмотрелся – да, чуть дальше действительно просматривался колодец, похоже, обычная здесь, окольцованная каменной кладкой очень глубокая дыра в земле, лишенная намека на привычные русскому глазу ворот, цепь и ведро. Хотя, для бедуинов куда привычнее кидать в колодец даже не ведра, а какие-нибудь кожаные бурдюки на длинной веревочке.

– Слава богу! – выдохнул я, наконец скинув с себя милитарную поклажу. Хрен в задницу создателям компьютерных стрелялок, которые почему-то всерьез думают, что средний человек способен переть на себе десяток разнообразных стволов, боезапас для них, а еще броню, аптечку и прочее! Советской армии на них нет!

– Ну и теперь, внимание – вопрос, – сказал я, аккуратно прислонив обе автоматические винтовки к стоявшему на песке рюкзаку. – Ваше высокопреосвященство! Ради чего я вообще сюда тащился? Зачем я здесь?

Почему я назвал графиню именно так, титулом кардинала Ришелье – сам не понял. Наверное, тоже перегрелся. Тем более что по жизни она скорее Миледи, как ни посмотри.

– Я думала, вы знаете, – Ката подошла поближе, скинула с плеча «ППШ», потом аккуратно положила на мой рюкзак фаустпатрон (эта штука беспокоила меня больше всего – вдруг возьмет да и самопроизвольно бумкнет от перегрева), приобщив его к остальному оружию, а потом достала из своего чемодана-кошелька и отдала мне две фляги знакомого люфтваффовского облика. Надо полагать – с водой, не шнапс же пить в такую жару?

– Откуда? Все, что я знаю – что мне зачем-то надо сопровождать вас до самого конца! Мне сказали, что дело тут в каких-то там технологиях хронопереброски! – честно доложил я, с трудом утрамбовав фляги в набитый патронами и гранатами рюкзак.

– Как я понимаю, обратно вы вместе со мной не идете?

– Нет. Не было у меня таких приказов…

И вот хоть бы спросила при этом, а как я вообще собираюсь из всего этого выпутываться! Ведь мне-то потом, после того как она переместится, по-любому светит или смерть, или плен. Обычному человеку в этих местах от масштабной облавы ни за что не уйти, мы, как-никак, не в тайге (ну а если преследуют с собаками, то от них и в тайге не уйдешь). Или у моих дорогих работодателей уже вошло в привычку использовать одноразовых помощников-смертников? Все может быть. А потом вдруг вспомнился тот, уже давний разговор в окрестностях Каффштайна. А ведь все правильно получается, задавая графине «вектор дальнейших действий», я ей тогда четко сказал – срочно двигаемся в направлении этой точки, где ты и осуществляешь свое перемещение. А раз тогда было произнесено «ты», и, вдобавок, в единственном числе, значит с самого начала графиня думает только о себе, любимой. Вот поэтому моя дальнейшая судьба ей вообще не интересна. Конечно, можно было дать ей и несколько иные инструкции, но раньше надо было об этом думать, дураку. А с другой стороны – зачем мне это, я же в это их несветлое будущее (где вроде бы уже многократно поубивали друг друга, и, тем не менее, там все равно кто-то живет) вовсе не собираюсь?!

А кроме того – я знаю, кто она, а вот она, похоже, не совсем в курсе, кто я такой. Если только такие, как графиня, не имеют каких-то способов «дистанционной проверки на вшивость». И здесь я вдруг подумал – а что было бы, если бы голос Блондинки в моей голове вдруг, неожиданно и категорически, приказал мне немедленно уничтожить мою спутницу? Успела бы графиня что-то понять и среагировать до того, как я влепил бы ей в спину или в затылок автоматную очередь? Что-то не был я в этом уверен, а значит, нельзя было исключать, что я здесь был еще и в роли пресловутой ликвидационной «гранаты последнего шанса».

– Обычно, когда производят хронопереброску подготовленных и хорошо экипированных групп агентов, у них всегда имеется с собой соответствующая аппаратура для дистанционной активации портала, а сам портал программируют на перемещение в оба конца заранее, – объяснила Ката, стараясь не слишком-то вдаваться в подробности. – При этом такие организованные группы чаще всего пользуются для перехода предварительно развернутыми в нужной им точке временными, а не постоянными порталами. Если группа большой численности или у нее с собой слишком много аппаратуры, используют крупные, стационарные порталы. А в редких, экстраординарных случаях, вроде экстренной, внеплановой эвакуации, как у нас сегодня, используют маломощные порталы, которые обычно называют «спасательными». Для включения спасательного портала приходится использовать резервный пульт, который работает исключительно в ручном режиме. Разумеется, точная настройка для переброски осуществляется в самом портале, и переброска происходит автоматически. Но для того, чтобы подключить аппаратуру портала, кто-то должен запустить весь процесс извне. То есть нужен ассистент, чтобы прийти, активировать, а после переброски деактивировать и уйти. Грубо говоря – открыть, а потом закрыть…

Господи, и все эти мытарства, перелеты и погони, в конечном итоге, были только ради вот этого, с позволения сказать, «кушать подано»? Помнится, в детстве, в какой-то не слишком толстой книжке о юных героях Великой Отечественной я читал историю некоего пацана лет двенадцати, служившего во фронтовой разведке, которого брали в поиск за линию фронта только с одной целью – он открывал двери немецких блиндажей. Дескать, методом научного тыка было как-то определено, что стреляющий спросонья человек всегда попадает примерно на уровне груди взрослого мужика. Ну а этому самому героическому хлопчику пули в такой ситуации уходили сильно выше головы. И как же низко я пал во время этой «миссии», уже до уровня не просто «пассажира» или «педали аварийного подрыва», а «ассистента», «открывалки», «дежурного кнопконажимателя»! Просто стыд и позор! Многовато же я о себе думал! А с другой стороны – чего я удивляюсь? Уже многократно отмечено, что великие подвиги и лихие квесты практически всегда сменяются рутиной, обычными рабочими моментами, вроде этой зачем-то чрезмерно усложненной непонятно кем и неизвестно во имя чего «спасательной операции».

– Ну-ну, – усмехнулся я на это. – И что же дальше?

– Если больше нет вопросов – идемте. Времени у меня мало. Вы таким вещам, как поиск пульта от спасательного портала, судя по всему, не обучены, а иначе уже должны были начать ощущать в мозгу, примерно в радиусе километра от портала, импульсы, примерно, как от слабого электрического тока.

Спорить с ней было чревато, но прислушавшись к себе, понял, что, кажется, что-то подобное я действительно ощущаю. И сразу внутри появилась некая гордость – ну, я же, как бы, тоже непрост и не на помойке найден!

И далее, топая налегке по песку следом за графиней, я, кажется, начал помаленьку понимать, где находится этот самый пульт. Похоже, был он где-то под ногами, на уровне почвы. Ха-ха, господа, кажется, теперь я знаю, как надо отыскивать резервные пульты управления этих самых ваших спасательных порталов! Оказывается, в радиусе километра я действительно начинаю их чувствовать, ощущая в голове легкое покалывание, похожее на то, что бывает, например, при электрофорезе. И, по мере приближения к пульту, оно понемногу усиливается. По-моему, это неслабая утечка информации, учитывая, что, вдобавок, я точно знаю места, где находятся четыре ваши стационарных портала, а также с этого момента знаю, что кроме них бывают еще и какие-то «крупные стационарные порталы» (судя по названию, через них, по-видимому, можно было въехать в прошлое на тяжелом танке, но вот где они конкретно находятся – отдельный вопрос). Или дорогие работодатели запланировали потом, на всякий случай, стереть мне память либо устроить что-то типа того, только еще хуже? Хотя о плохом думать не хотелось. В конце концов, я им сейчас нужен больше, чем они мне, – жил же я как-то раньше, без всего вот этого. Ну а теперь осталось понять, как этот пульт открыть, что с ним делать дальше, как у них все это вообще работает и как происходит сама хронопереброска. Так что я настроился смотреть, слушать и запоминать.

Но много запоминать не пришлось. От оазиса мы отошли довольно далеко, примерно на полкилометра, и наконец графиня подвела меня к месту, которое я, хоть и потратив на это дополнительный часок-другой, наверное, смог бы определить и самостоятельно – прямо над ним импульсы в моей голове сменились неким, прямо-таки непрерывным и довольно противным шумом, а во рту возник ощутимый железный привкус. Правда, внешне это был ничем не приметный кусок песка, тут такое тянется на сотни километров в любую сторону.

– Вот здесь, станьте на колени, – указала, где именно это делать, Ката. – И слегка поводите ладонью правой руки сантиметрах в десяти над почвой.

Я подчинился. Вот интересно, а этот сраный пульт способен среагировать на ладонь любого человека или все-таки нет? Если любого, то стоит признать, что в их системе безопасности что-то не до конца продумано. Однако, не зная хотя бы примерно, где именно искать, можно ползать на карачках по этим пескам и водить над ними ладошкой вплоть до морковкина заговения. То есть зря я на них тяну, все-таки в этой их системе предусмотрено очень многое – ведь вероятность случайной находки такого пульта не знающим точного места расположения портала «левым» человеком исчезающе мала.

– Тепло чувствуете? – спросила графиня.

– Да, – ответил я, действительно ощутив исходящее от песка какое-то электрическое, искусственное тепло, вроде того, что бывает, например, над работающим тостером.

– Теперь растопырьте пальцы, опустите руку и немного подержите ее на земле!

Я повиновался. Ну, дорогие ребята хрононавты, теперь я, плюс ко всему, еще и узнал, как эти ваши пульты открывать! Полный отпад! Только не пожалеть бы об этом потом – ведь я все больше превращаюсь в того, кто слишком много знает и которого пора… Ну, короче, вы поняли. Вдруг подобных подарков мои работодатели зря не делают?

Через минуту тепло ушло, и, вроде бы прямо на песке, возник кусок чего-то темного и плоского, смутно похожего на сенсорный экран. И на этой темной пластине не было ничего, кроме трех индикаторов – белого, красного и зеленого. Было во всем этом что-то от самого обычного банкомата, уж извините за пошлое сравнение.

– И что теперь? – спросил я.

– Ткните пальцем – один раз в красный и два раза в зеленый.

Я сделал, как она велела. И тут же увидел, что вместо индикаторов на панели возник квадрат из десяти цифр, привычный, от 1 до 0. Так и напрашивалась сама собой фраза автоматическим женским голосом, типа «введите пин-код».

– Коды для всех порталов используются универсальные, шестизначные, – пояснила графиня, опережая мои дальнейшие вопросы. – Теперь набирайте 719666.

– И это у всех пультов такой код доступа? – уточнил я, тыкая грязными пальцами в циферки.

– У спасательных. В экстренных случаях коды могут сменить, но это непросто. Поскольку коррекция соответствующей документации требует времени и слишком многих придется потом оповещать об этом.

Ну-ну. Будем надеяться, что после моих сегодняшних упражнений работодатели все-таки не решат сменить комбинацию и не снесут эти самые спасательные порталы к едрене бабушке.

Набрав цифровой код, я вдруг понял, что вокруг что-то неуловимо изменилось. Кажется, портал действительно заработал, и это стало понятно даже по пейзажу. Метрах в сорока от нас, словно ниоткуда, на персидском песке возникла еще одна плоская глинобитная постройка в стиле прочих окружающих колодец руин. Коробка размером с биотуалет или трансформаторную будку. Еще минуту назад ее здесь не было. Опять какая-нибудь голографическая обманка?

– А что потом? – спросил я.

– На этом моя миссия окончена. Я ухожу. А затем, когда процесс завершится, будет звуковой сигнал и портал снова перейдет в режим маскировки. После этого наберете на панели с цифрами код 103401, когда цифры исчезнут, надо три раза нажать на белый индикатор. Все окончательно закроется. Ну и дальше вы, я так полагаю, действуете уже по своему плану.

У вас есть план, мистер Фикс? Блин, да если бы у меня был хоть какой-то план!

Здесь я увидел, что графиня стоит и молча смотрит на меня из-за своих солнцезащитных очков. Чего она ждала, отдельного приглашения или команды «пошел»?

– Все, – сказал я ей. – Раз твоя миссия окончена – вали на хер с пляжа. Иди уже, свободна.

– Удачи, – выдала графиня без паузы, повернулась ко мне спиной, и ее облаченная в белое, которое, как известно, полнит, отяжелевшая фигура с неизменным чемоданчиком в руке скрылась внутри этой самой голографической иллюзии. Н-да, с моей позиции о процессе переброски я, пожалуй, мало что узнаю…

Вообще, все происходило как-то слишком уж буднично. Моя спутница ушла, в общем-то никак не прореагировав на наше расставание и даже не спросив, что будет со мной потом. С одной стороны, поскольку пожелание удачи из ее уст прозвучало довольно издевательски, согласен – однозначно встроенная функция стервы, чисто женское качество. А с другой стороны, я бы сильно испугался, если бы она произнесла что-нибудь вроде «до скорого свидания». И все-таки я хорошо знал, куда иду, на что и с кем. И я был в курсе, что она не человек, и ждать от то ли клона, то ли биоробота бурных эмоций и прочего не стоило в принципе. А вот она, наоборот, похоже, не представляла, что я тот редкий тип, которому для перемещения в «исходную точку отправления» вовсе не требуются разные технические приспособления. Так что, скорее всего, графиня держала меня за «расходный материал» – за пусть и не совсем обычного (все-таки о том, что я не «отсюда», она догадалась достаточно быстро), но все-таки явно мало значившего в их хитрых шахматных комбинациях человека, привлеченного к экстренной эвакуации ее драгоценной персоны, скорее всего, исключительно из-за спешки и за неимением лучшего, примерно как те немецкие мудаки в Каффштайне. Ну и хорошо, пусть и дальше так думает!

После того как Ката исчезла в фальшивом здании, прошло минут пять, а потом в моей голове что-то квакнуло. Обещанный звуковой сигнал? Засургученный заказной пакет таки вручен адресату? Я моргнул от неожиданности, и в этот момент «хрононужник», куда она входила, исчез так же неожиданно, как и появился. Исчезла и идущая к нему цепочка следов на песке, оставленная подошвами графини. Как будто ничего и не было.

Интересно, а можно ли обнаружить крышку пульта, если сверхтщательно прочесывать местность и, к примеру, методично протыкать здешний песок щупами, типа тех, что обычно используют саперы? По-моему, вряд ли – при прикосновениях крышка как-то не показалась мне твердой, а раз так, щуп не знающего, что он, собственно, ищет, сапера просто пройдет сквозь нее, как и через обычный песок. Тут, похоже, опять использовались голографические штучки или что-то еще похитрее. Ну а организовать здесь и сейчас тотальные поиски не в человеческих силах, да и не будет никто неизвестно ради чего обшаривать, а тем более просеивать, тонны южноиранского песочка. Особенно англичане, у которых для этого явно не было ни людей, ни желания. Это в наше время какой-нибудь Моссад будет методично просеивать песок, на который по пути помочились некие палестинские боевички с целью извлечения ДНК и воссоздания по нему «возможного внешнего облика террористов», а здесь до этого еще, слава богу, не доросли.

С этими мыслями я проделал все, как мне сказали. В результате моих манипуляций пульт исчез, снова став просто песком. Правда, даже на расстоянии пары метров я продолжал ощущать исходящее от него тепло. Интересно, что исчезли и следы моих подошв вокруг него.

Хитро! Возвращаясь обратно к оазису я, интереса ради, оборачивался назад и специально смотрел на свои следы. И, вплоть до окраины оазиса, следов на песке я почему-то не оставлял! То есть для стороннего, непосвященного наблюдателя я за границу оазиса вообще не выходил, и, раз так, те, кто будет прочесывать местность, дальше колодца точно не сунутся. Занятная маскировочка, что тут сказать. Уже не в первый раз убеждаюсь, что мои работодатели страхуют свои точки входа-выхода если не от всего на свете, то уж точно от очень многого. И ведь вроде все рядом, только руку протяни, а вот хрен найдешь, особенно если ты без понятия о том, что именно нужно найти!

Вернувшись, я перешел на другую сторону оазиса, как можно дальше от портала. Там выбрал относительно выгодную позицию, устроившись за обломком ушедшей в песок глинобитной стены, потом в несколько приемов перетащил туда же рюкзак и стволы. Ну и, в качестве финального штриха, разложил оружие перед собой, превратив это место прямо-таки в киношные декорации некоего «последнего боя» солдата, собравшегося как можно дороже продать свою жизнь.

Смерть, как и рождение, есть акт возвышенный. Даже если эта смерть понарошку. Конечно, можно было просто взять да и застрелиться, но что-то не хотелось. Я человек с какими-никакими принципами и потому все-таки решил устроить на прощание короткий спектакль со стрельбой. Хотя и убивать кого-то мне тоже не хотелось.

Ждать развязки мне пришлось довольно долго, наверное, с час. Солнце стало клониться к закату, как сказал бы товарищ Сухов. Я успел подремать и попить водички из фляги, а потом, наконец, услышал далекий, хорошо знакомый лязг металла и рев двигателей. Кажется, стерва-англичанка оказалась хитрее, чем я ожидал. Если бы первой появилась пехота, какие-нибудь сипаи или сикхи в тюрбанах, «баталия» могла продолжаться довольно долго. Даже никого не убивая, я постарался бы создать иллюзию того, что мои оппоненты имели дело именно с немцами. Их убедил бы в этом звук стрельбы, мое оружие и внешний вид (не зря же я переодевался, черт возьми!), а также оставшиеся в виде доказательства стреляные гильзы. Но британские «начальники войны» все же подстраховались, сочтя, что против лома нет приема. И первыми пришли танки. Скоро я их действительно увидел – вполне обычные «Шерманы» М-4, три штуки, в раннем исполнении, с короткими 75-мм пушками и противопылевыми жестяными кожухами на надгусеничных полках, в английском песочно-зеленом, пустынном камуфляже. Танки не оставляли мне особых шансов во всех смыслах. Да и средство против них у меня было только одно. В смысле – одно на троих. Как в анекдоте, том, где про «наверное, придется посмертно».

Ну что, понеслась! Приступим! Я взял в руки нагретый солнцем фаустпатрон.

Первый «Шерман» отделился от остальных машин своего взвода и, взрывая траками песок, на небольшой скорости пошел прямиком к оазису, ориентируясь явно по цепочке наших с графиней следов. Два других танка разошлись в стороны и остановились, рыча моторами на холостых оборотах. Чувствовалось, что сейчас их экипажи прямо-таки прилипли бровями к оптике прицелов и перископов, ожидая, пока пыль осядет, а из верхних люков осторожно высунулись увенчанные черными беретками головы командиров с биноклями. Эти долбошлепы с Пиккадилли всерьез ждали, что тут их встретит стоящая на огневой позиции «ахт-кома-ахт» или что-нибудь вроде того? Здорово же они сами себя напугали!

Ну, иди сюда!

Подняв тяжелый «фауст» на плечо, я поднял его прицельную планку в положение для стрельбы и стал ждать. Когда до танка осталась прописанная в немецких уставах для этого варианта «Панцерфауста» дистанция менее ста метров, я поймал в рамку прицела правое ведущее колесо «Шермана» и, наконец, пальнул.

С легким хлопком трехкилограммовую калабашку гранаты фаустпатрона выбросило вперед. Попадание было, и хорошее, правая гусеница танка лопнула и, со звоном, размоталась позади машины, а сам М-4, поднимая пыль, крутнулся на месте, бездарно подставляя пятнистый борт под следующую гранату, которой у меня не было. Ну, вот и все – в этот самый момент выстрела остальные танкисты четко увидели облако дыма и пыли, демаскировавшее мою позицию. Главный органический минус фаустпатрона, наряду с малой дальностью стрельбы. Башни двух не задетых танков начали немедленное вращение в мою сторону.

Взрыв первого 75-мм снаряда дал близкий недолет. Будем считать это за пристрелку. Башня подбитого «Шермана», экипаж которого вовсе не собирался покидать машину (а чего им было бояться, раз танк не загорелся?), тоже провернулась и уставилась прямо в меня. Ну все, остались какие-то секунды. Второй снаряд взорвался позади меня. «Вилка», стало быть.

И, не знаю с чего, в моей голове вдруг возник мотивчик из старого кино – тяжелым басом гремит фугас, ударил фонтан огня, а брат президента пустился в пляс, какое мне дело до всех до вас, а вам до меня?

Спросите – а почему брат президента? Да потому, ребята, что в этой песне 1958 года, музыка М. Вайнберга, слова М. Соболь, из фильма «Последний дюйм» пустился в пляс не кто иной, как Боб Кеннеди! Не знаю, почему никто до сих пор не обратил внимания на это интересное обстоятельство. Ведь самое смешное, что песня написана и пошла в народ еще до того, как Джон Кеннеди стал президентом США!

Все, что я еще успел сделать за оставшиеся мгновения, это намертво зажать в одном кулаке ремни всех трех стволов, а в другой – лямки рюкзака. А следующие два снаряда попали уже куда надо.

Был удар, темнота и чувство бесконечного падения непонятно куда, словно во сне.

– Ты как? – услышал я в ушах голос Блондинки, шедший откуда-то из этой пустоты.

– Ничего. И вы таки считаете, что все прошло нормально?

– Вполне. Ведь поставленная задача выполнена.

– То есть посылка прибыла?

– Да.

– Переродилась?

– Да.

– Вот бы посмотреть.

– Забудь. Тебе точно не понравится.

– Почему?

– Там, в процессе, все внизу лопается, в целом неэстетично и много крови.

– Убедили. Ну а раз так, значит, все не зря?

– Конечно, не зря. Иначе зачем было тебя посылать? – закончила разговор Блондинка и, как мне показалось, с усмешкой, пожелала мне: – Мягкой посадки!

Вот тут она не угадала. Приземлился я довольно жестко.

Финальное лирическое отступление

Возвращение как свойство любой живой материи

Россия. Урал. Парк Победы

в г. Краснобельск.

Ночь с 1-го на 2 апреля 20… года.

Всего-то пару часов спустя

Не буду вам объяснять, что значит с громким, неразборчиво-матерным воплем падать с высоты пары метров в холодную кашу из талого апрельского снега и льда, да еще и с этакими тяжестями в руках – это то еще «удовольствие». Как следует приложившись задницей о землю, я на какое-то время потерял ориентацию и даже, как мне показалось, способность дышать – от мощного сотряса все внутри словно оборвалось. Глубоко вдохнув сырой воздух весенней ночи, я наконец понял – дома. Вернулся я опасно близко от трех толстых берез (а точнее – между ними), метрах в ста вверх по склону от памятника – рубки подлодки, того места, откуда я уходил «в неведомое». Дальше все было просто. Немного придя в себя я, уже привычно, навьючил на себя притащенное с собой из прошлого оружие и боеприпасы (а кроме него и шмоток, мои «трофеи» в этот раз составили разве бумажник с не особо толстой пачкой весьма экзотических денег – не очень-то густо, мягко говоря) и потопал домой, поскальзываясь на стремительно тающем гололеде. Если бы наши краснобельские обыватели в этот момент увидели меня, они бы, наверное, решили, что реконструкторы в местном парке Победы уже начали размножаться делением, просто от тепла и сырости, подобно мечтающим стать березами пням в апрельский день. Но, поскольку был шестой час утра, предрассветная туманная мгла и легкий дождь, странный, обвешанный оружием и вымокший до нитки мужик в немецком камуфляже никого не удивил – все нормальные люди еще спали, ни в окнах домов, ни на улице все еще не было ни единой живой души.

Ну а англичанам, которым в качестве «сувенира» остался только «странный артефакт» в виде единственной стреляной трубы от фаустпатрона и странным образом обрывающиеся следы на песке у оазиса, я вообще не завидую – понять хоть что-то о своем противнике по подобным «фрагментам» абсолютно нереально. Да они, судя по всему, и не пытались что-либо определять. Ни в каких доступных публикациях про Иран времен Второй мировой войны я так и не нашел ни единого упоминания о каких-то там германских диверсантах на территории Персии. Единственное исключение – книга мемуаров некоего генерал-майора М. Назюрова «На службе ратной», вышедшая в «Воениздате» в 1986 г. Этот генерал-майор (в 1944-м – подполковник) почти всю войну проторчал в Северном Иране, при штабе 53-й армии. И, вспоминая про эту самую тыловую службу военного времени, он мельком упомянул о том, что в октябре 1944 г. англичане присылали тамошнему советскому командованию письменный запрос, интересуясь – а не было ли у русских союзников каких-то новых данных о проникновении в Иран извне германских разведывательно-диверсионных групп? О том, что именно англичанам тогда ответил штаб 53-й армии (и ответил ли вообще), генерал-майор скромно умолчал, и для меня это так и осталось покрытой мраком тайной.

Разумеется, в истории не сохранилось и никаких упоминаний как о вынужденной посадке и последующем уничтожении под Буширом «Викинга» без опознавательных знаков, так и о моем «последнем бое». Проведенный мной беглый анализ общих итогов этой операции показал, что в результате моих похождений в канонической истории Второй мировой войны не произошло никаких видимых изменений. Видимо, сопутствующая «убыль личного состава» оказалась не столь уж большой и вполне укладывалась в обычные тогдашние потери воюющих сторон, связанные с различными противопартизанскими и противоагентурными действиями. Похоже, всем этим польским бандюкам, германским и венгерским заговорщикам, а также боровшимся против них спецам и дилетантам из гитлеровского гестапо и СД было прямо-таки написано на роду погибнуть на той войне, а уж когда именно это произошло, где и от чьей пули – не столь важно. Ну а такой персонаж, как графиня Дешеффи, вообще бесследно растворился во мраке прошлого, словно ее вообще никогда не было. О ней самой не осталось ни единого упоминания, хотя ее якобы любовник, пресловутый итальянский герцог и любитель старинных рукописей Джованни Урбино, действительно существовал, имел отношение к антимуссолиниевским кругам и погиб при тех самых обстоятельствах (официально при авианалете, неофициально – застрелен союзными нацистам итальянскими спецслужбами). Во всяком случае, в нескольких публикациях он вскользь упоминался. Ну а раз все получилось именно так – стоило признать, что все эти странные похождения действительно прошли более-менее удачно и гладко.

Правда, я по-прежнему очень многого не понимал. По идее, каждый инструмент для чего-то предназначен, но вот насчет себя я в этом смысле не был уверен. Поскольку и меня и мои способности пока что использовали и так и сяк, практически без какой-либо четкой «специализации». Было ощущение, что в последний раз я вообще выступил в качестве микроскопа, который подвернулся под руку в качестве средства для забивания гвоздей в стенку. Но зато во мне окрепла уверенность в том, что все только начинается и подобные, сугубо рабочие и где-то даже «пожарные» «варианты» впереди еще, похоже, будут. И, как всегда, я не ошибся – так оно и вышло.

Конец третьей книги

Владислав Морозов. Уфа. 2018–2019 гг.

Content

Владислав Морозов
Охота на охотника

Начальное лирическое отступление Форс-мажор, или Работа, которая любит дураков

История 1 Мой отчим был турецкий подданный. Суета в тылу большой войны

История 2 Любительский спектакль с отсебятиной. Крутые повороты непростой шпионской жизни

История 3 Галопом по Европам. Что есть заграничные партизаны и как с ними бороться

История 4 Небольшая, но ответственная роль мишени. Трансбалканский перелет

История 5 Все дороги куда-то ведут. Братушки, шаланды, полные фекалий, и вновь подручный авиатранспорт

Финальное лирическое отступление Возвращение как свойство любой живой материи