Вначале будет тьма // Финал

Сборник

© Веллер М., предисловие, 2019

© Быков Д., предисловие, 2019

© Анфилофьева М., Белоусова Е., Вересков С.,

© Быков Д., Журуков И., Кахелин Д., Ларюшина Т.,

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

© Bup, Koil_91 / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

* * *

Михаил Веллер, Екатерина Белоусова, Сергей Вересков, Александра Сорокина, Мария Анфилофьева

Вначале будет тьма

Предисловие

Когда-то незабвенный и мудрый Борис Стругацкий говорил нам, своим юным семинаристам с воспаленными мозгами и жаждой шедевров: «Разумеется, никто никого никогда писать не научит. Но можно предостеречь начинающего автора от некоторых типовых ошибок и тем сберечь ему время жизни для плодотворной, быть может, работы. И кроме того, начинающему автору, который еще не печатается, необходима атмосфера творческого общения. Оказываться иногда в кругу себе подобных, единомышленников, старающихся войти в большую литературу коллег – чрезвычайно полезно. Без такого творческого общения, без какой бы то ни было реакции на свой труд молодой автор зачахнет».

Молодые авторы, представляемые вам под этой обложкой, получили свой честный шанс предъявить читателю, чего они стоят. Полагаю, что этот роман безоговорочно заслуживает прочтения. Последует ли далее отчаянная ругань или изумленное восхищение – это следующий вопрос.

Одновременно эта книга – ответ на вопрос, умер уже роман или скорее жив, чем мертв. Думаю, что волнения излишни. Роман никогда не умрет. Потому что роман – это жизнь во многих портретах, характерах и действиях, пропущенная через личность автора и отображенная многими и многими словами. Пока есть жизнь и слова – найдутся и люди, складывающие массивы этих слов. Главное – к этим бы словам ума и слуха побольше.

Я всегда мечтал поставить писательский опыт: посадить человек пять по камерам, задать тему, раздать задание по главам – и не кормить, пока не выдадут дневную норму письма. Эдакая сталинская шарашка, дом творчества советских писателей, доведенный до логического совершенства.

Современный русский капитализм показал свой звериный оскал. Молодые писатели добровольно включились в конкурс: кого будут школить и добиваться толку? И вот вы держите в руках сей продукт коллективных усилий. Авторы смотрят на мир вашими глазами и переживают ваши чувства: как жить и куда идти? Что за поворотом, который мы уже, похоже, миновали?..

0

Вначале сотворила Бомба небо и землю, которых не было до этого. Земля же была бездонна и пуста, и тьма над бездною, и дух Бомбы носился над развороченной землей.

И Бомба сказала: да погаснет свет. И не стало света. И увидела Бомба, что стала тьма, и она хороша, и отделила тьму и дала ей власть. И успокоилась, и ушла. И был вечер, и было утро – настал день первый.

И собрались люди, стеклись из городских муравейников, спустились со стен, поднялись из подземелий. Считали пропавших, застывших в темноте, застрявших в игольных ушках, пропавших без имени и находили убитых. У убитых были проломлены черепа, убитые были задушены, исколоты и зарезаны. И поняли люди, что не Бомба убила их, а те, кто в темноте видит хорошо и богатеет кровью. Так Бомба породила пресмыкающихся, опасных для людей, и хоть души их были живыми, но нельзя их было назвать человеками, потому что были они человеками только именем бумаги, но не рождением и не плотью.

И пришли затем люди из больниц, которые были врачами, и принимали роды, и держали дыхание над границей воды, и плакали они, и кричали, что многие утопли в эту ночь и больше никогда не сделают глотка воздуха и скоро умрут другие многие, чьи браслеты давали инъекции, чьи нити подвешены на электрические крюки и даже те, кому не нужно электричество, но редкие лекарства. И сказали они, что Управляющий Москвы велел отключать от солнечной энергии людей без прописки, и только по прописке подключать, потому что энергии мало, и будут умирать люди знатные и незнатные равным порядком, как в последний день. И один из врачей именем Василий вышел вперед и сказал, что он косноязычен и не речив, и хотел бы он, чтобы кто другой, а не он, говорил с людьми, и не может показать знамения, но всем им, москвичам и немосквичам, надо уходить из Москвы, потому что электричества не будет еще три года и три дня, и пресмыкающиеся размножатся, и никто не приедет к ним: на западной границе своя война, на восточной своя, и нет ни у кого ни денег, ни сострадания вывести их отсюда, только если они сами не пойдут по дороге, превозмогая зиму и вражду меж собою. И у кого есть велосипеды и сани, пусть берут велосипеды и сани, и уходят на них. И у кого есть дети и старые родственники, то пусть собираются вместе и ищут животных и экипажи, и собирают общие повозки, и берут к себе по одному врачу на общий караван, и по одному полицейскому, или военному, или любому, у кого есть оружие и кто поклянется, что не обидит безоружного и не отберет в пути пропитания.

Но служивые люди вышли из толпы и перебили Василия. И говорили они, что пусть люди делятся на бригады и начинают чистить снег на своих улицах. И пусть собираются в общих домах, и разводят костры, и посылают фейерверки в небо, и к ним придет Спасение, а о пропитании и холоде пусть не заботятся они, потому что о том позаботится служба городская и социальная.

И вышел к ним человек из Городской Службы, и был он плохо одет и побит, и сказал он, что был сегодня на Службе и не видел ни начальника своего, ни подчиненного своего, а видел только мародерство и клювы пресмыкающихся.

И пришли на площадь последние, кто носил форму и ходил строем, и были у них дубинки, и автоматы, и начальники, и вместо электричества было у каждого по солнечной батарее, и сказали они, что защитят людей от пресмыкающихся, и не надо бояться последних дней, а надо бояться гнева их и паники. И уходить из города надо, говорил их старший уполномоченный, но группами под командованием, и пусть расходятся люди и дожидаются, когда по их квартирам пройдут люди в форме и с солнцем и дадут им солнца и одежды.

И Василий, который выступал первым, плюнул в лицо уполномоченного, потому что тот уполномоченный приходил с людьми своими в больницу их и кричал, и бил медсестер, чтобы те отключали не прописанных в Москве, как было сказано, чтобы хватило солнца прописанным…

32

Шестаков поерзал на жестком стуле. Обстановка выбивала из колеи: вот где-где, а в копеечных хипстерских лофтах он с клиентами еще не встречался. Отставных вояк он привык видеть в хоромах, среди кожаных диванов и малахитовых пресс-папье. Или в ресторанах под уху, водку и живые ансамбли с такими жалостливыми песнями, что даже камни плачут. В крайнем случае – в саунах, где статус прямо прописан на лицах заказанных девочек. Но никак не в окружении беленых стен и старых окон с видом на промзону. И – что это там торчит из-за плеча начальства? Фотка голой бабы? По ходу, частная военная компания «Медведи» решила раз и навсегда переломать ему рабочие шаблоны.

– Слушаю, – приказным тоном прогудел главный медведь. Тощий стол из ДСП под его локтями ощутимо проседал. Живот рвался наружу из модного приталенного пиджака.

– Так в предложении все есть, – кивнул Шестаков на бумаги, – цены, сроки. Отличные обеды на полторы тысячи килокалорий. Есть закуски, десерт, напиток разводится из концентрата. Основное блюдо нужно вложить в специальный пакет, пойдет химическая реакция, и еда сама разогреется. Я, кстати, пробовал, там бывают очень вкусные макароны с мясом…

– ГОСТ проходит?

– Ни одна комиссия не придерется. Легальное узбекское производство, со всеми сертификатами.

– В смысле – узбекское?

– В прямом. Всем известный «НукусПром».

Где-то сзади тихо охнул шестаковский посредник.

– Ты кого мне привел, мудила? Я нормальной жратвы просил? Или говна проблемного?

– Я же проверял, – залепетал помощник, – да там никакой связи не было, если б я знал…

Шестаков сглотнул и приготовился держать удар. Главное помнить: это просто уровень в любимой игре «притворись взрослым человеком». И не таких объезжали.

Главный не стал ходить вокруг да около и только коротко рявкнул:

– Какого хера?

– Какого хера что? – вежливо уточнил Шестаков.

– Какого… Ты нас тут что, блядь, за лохов держишь? Думаешь, мы тут сидим на жопе ровно и знать не знаем, как весной под Казанью ебануло? Распечатали паек – три дебила в лежку сразу, двадцать обосрались, капитана под трибунал! А ты тут, блядь, приходишь, самый умный, и херню бракованную нам впариваешь?

Шестаков устало вздохнул. Взглянул в окно – демонстративно, с нужной долей скуки на лице. За окном качались на ветру мертвые провода, старые корпуса щерились битыми стеклами. Медведь хрипло дышал, но пока еще не нападал. Держим паузу, держим, вот теперь можно…

– Если пакет со всякими хлоридами греть на горелке под тыщу градусов, он еще и не так ебанет. Дебилы в итоге выжили, капитан отделался штрафом и переводом на гражданку. Пострадал только производитель, которому пришлось отзывать товар и срочно переобуваться. А выиграть от этого можете лично вы, потому что я сейчас предлагаю вам партию шикарных обедов примерно по двадцатке за штуку. Что втрое дешевле, чем любые рационы у остальных московских поставщиков. Сам себя, можно сказать, граблю.

Медведь дернул щекой. Задумался.

– А если нароют связь с узбеками?

– Не нароют. Глубоко закопано. Этот же ваш, дерганый, не узнал, – он махнул рукой к двери.

– Эй, да кто тут дерганый, ты вообще…

– Тихо ты. Не дергайся там, – оборвал его главный. Желтоватые глаза буравили Шестакова, сверлили дырки в его и без того ноющей голове. – Ладно, это хер с ним. А зачем мне вообще брать твое говнище, если я могу к нормальным уважаемым людям пойти?

Шестаков даже улыбнулся слегка.

– Вот вы без бумажки знаете, кто я? Нет. Потому что я никто и звать меня никак. И раз уж вы позвали сюда меня, значит, ни одна фирма с именем с вами не готова работать. А я готов, я не гордый. Меня вообще не колышет, что там у вас за дела. Только платите вовремя. Добро?

Главный помолчал, похрустел короткими пальцами – во рту аж пересохло, вдруг сорвется, вдруг сейчас передумает – и хрипловато рассмеялся.

– А нормально! Нормальный ты мужик… Как тебя?

– Андрей.

– Значит так, Андрюха. Я юристам добро дам, они там пошуршат и все тебе вышлют. Жди, значит, письма.

– Принято, – Шестаков поднялся. – Ну, приятно было…

– Куда! – главный медведь даже по столу пристукнул. – А обмыть?

– Почему бы и нет? – Языку заранее стало кисло от предвкушения дешевого алкоголя. Вот сейчас вытащит пластиковую канистру, и хорошо еще, если с коньяком…

Стоя у стола, Шестаков наконец разглядел, что скрывалось за спиной хозяина кабинета – цветной плакат с полуголой девахой чудовищных форм: неестественная грудь, огромный зад, светлые косы толщиной со стоящую рядом березу.

– Нравится? – главный истолковал его взгляд по-своему. – Это ж «Мисс Мира 2020». Ленка, как там ее… Землячка моя, короче, тоже с Краснодара. На удачу висит… Ну и для души.

– Очень яркая женщина, – тактично заметил Шестаков.

– Была. Спилась давно.

Из стола появились облезлая зеленая фляжка и пара наперстков из нержавейки. Шестаков узнал эти стопки: дедово наследство, у него такие тоже валяются на старой даче. Каждый раз, натыкаясь на пыльные катушки, битый жизнью хрусталь, на те же стопки, дед все бурчит про злой советский хлам, который еще Андреевых внуков переживет. Бурчит – но не выбрасывает.

Главный налил до краев, Шестаков натужно улыбнулся. Ладно, от ста грамм, пусть даже сомнительного происхождения, печень не разъест. Но никаких повторов. Лучше сейчас прикрыться гастритом, чем потом вызывать неотложку, у которой и методы убийственные, и счета.

– Ну, за знакомство!

Чокнулись. Коньяк сильно отдавал алюминиевой фляжкой, но в целом показался приличным.

– Неплохо, – признал Шестаков. – Армения?

– Куда там! Молдавия, из старых запасов. По второй?

– Не, пожалуй. Бежать пора.

– И ладно, – главный даже не оскорбился, благодушно почесал сизую щетину, – я и сам тут еще… поработаю до обеда. Пошли, выведу тебя.

Шестаков равнодушно мазнул взглядом по хмурому помощнику – тот до сих пор подпирал дверь, а судя по лицу, заодно пытался сжечь наглого гостя силой мысли. Гостю было откровенно до лампочки – он ликовал. Смог! Протащил! Ай-нанэ-нанэ, а кто же тут красавчик? Кто сбыл целую партию про́клятых обедов, от которых весь рынок шарахался? Все зассали, а Андрюша не зассал, Андрюша молодец. Так что ему за это триста процентов навара, а всем остальным – хер на палочке, пусть причмокивают.

– Спросить хотел, – обратился Шестаков напоследок, – а почему коньяк во фляжке, а не прямо в бутылке? Привкус же остается.

– Так его возят в пластике.

– И?…

– И все! Пластик – это твердый яд, ты что, радио никогда не слушал? Ученые на воде проверяли, оставляли в разных бутылках, а потом смотрят на память воды, а там!..

– Там?

– Ад и Израиль там. Все атомы перекореженные, как после бомбежки. Вредно, короче, оставлять жидкости в пластике.

– А, вот оно что. Вопросов больше нет. До связи тогда?

– Давай! И про воду поищи, почитай. За здоровьем следить надо…

Шестаков спустился с крыльца, оставляя за спиной курящего медведя, голый бетон коридоров и очередной пройденный уровень.

31

На тротуаре Андрей остановился. Ветер гонял первые осенние листья, солнце светило на чистом, без единого облачка, небе. Ни шумная автострада, ни толпа народа у входа в метро не могли заглушить звеневшего бабьего лета. Андрей наконец почувствовал себя человеком.

Сама собой пришла сиротливая строка еще в школе заученного стихотворения: «Солнце, я становлюсь твоим лучом…» Что там дальше было, про свободу? Но ни следующих строк, ни автора вспомнить не получалось. Пушкин, наверное. Нет, у него про зиму. Побоку, главное, день удался и можно вздохнуть спокойно. Где-то за углом завыли сирены. Опять авиакатастрофа. Все, пора уходить.

Немного потолкавшись у входа в метро, Андрей оказался в вагоне и ослабил узел галстука. Отличная сделка выгорела. Вот бабки на счет упадут, можно будет с Лизкой в Питер махнуть. Она давно хотела.

«Следующая станция – Верхние Лихоборы», – провибрировали на руке часы. Андрей не любил метро. Гораздо удобней и приятней взять такси, особенно при такой погоде, но из-за аварии точно все перекрыто. Спасибо еще, что медведи поселились на более-менее центральной «Селигерской», а не какой-нибудь свеженькой «Остафьевской».

Перед Андреем замигала интерактивная карта, как напоминание, что пора определиться с маршрутом. «Надо бы до Вышки сегодня доехать, там, кажется, “Откаты” начались, – думал он. – Новое вряд ли расскажут, но показаться не мешало бы. Тяжело, конечно, учиться, когда тебе за тридцать. Да и настроение сегодня не то. Домой. Праздновать. И Лиза будет рада. А в Питер – хорошо бы. Сто лет там не был. Последний раз, наверное, с Игорем и родителями, еще без виз. А сейчас, блин, ворох документов собери. Кстати, бабла от сделки хватит и Лизины проблемы с визой решить. Сколько можно на полулегальном положении жить».

Андрей полистал на часах новости. «Япония вновь отказалась подписывать мирный договор со Славянской Тихоокеанской республикой». «Большой Казачий Круг отпраздновал очередную годовщину независимости». «Ракета-носитель “МРР-20” потерпела крушение при запуске с космодрома Подольска». Одно и то же.

«еду домой. что купить?»

«а лекции?»

«лень)»

«прогульщик)))) авокадо, ростки сои, морковь»

«о да, детка! закатим пир)))) как раз есть что отпраздновать»

«подписали?!»

«да))))))»

«круто! ура! ладно, возьми себе курицу) сделаю в духовке, по старинке)»

«еееееееее! люблю тебя»

«подлиза))»

«под Лизой тоже можно) после ужина))»

«пошляк))»

Хорошо, что эту партию удалось сбыть и заказчик все проглотил. В некоторых упаковках нарушена герметичность, и еда действительно не саморазогревается, а самовзрывается – чего так все и боялись. Но «Медведям» об этом знать необязательно. Лизе тоже.

Часы на руках и экраны в вагоне вдруг одновременно запестрели картинками. «Срочно! Взрыв шубохранилища в Ногинском округе. Есть жертвы». Андрей выругался про себя – хоть что-то хорошее в этих новостях бывает? Надо отключить синхронизацию с сетью метро: если сейчас еще чатик пассажиров подключится, вообще безумие начнется… Не успел.

«всем привет. чё за взрыв?»

«это Антонова, что ли, шубохранилище-то?»

«по ходу да»

«да, в Ногинском округе»

«кошмар, у меня там мама недалеко живет…»

«а у меня сестра шубу хранит!»

«песцам настал писец?)))»

«прикиньте, как красиво шкурки разлетелись)»

«ну и поделом этому Антонову, наворовался при Калаче, не обеднеет»

«кстати, где Калач-то, что слышно?»

«пропал, сука»

«зато всё вернуться мечтает, ролики на ютуб выкладывает»

«пусть дальше мечтает, он свой срок отсидел»

«от норок-то осталась дырка)»

«что вы ерничаете, там, между прочим, жертвы есть»

«да, один уже точно, какой-то мужик из Западно-Сибирской»

Андрей снова закрыл глаза. Иногда притворяться спящим полезно не только перед попрошайками, но и перед самим собой. Да, классно они тогда в Питер съездили. Игорь маленький совсем был, года два, не больше. Мать с отцом веселые, счастливые. Еще вместе.

Ехали на «Сапсане». Сейчас смешно вспоминать: четыре с половиной часа пилили, а тогда казалось – быстро. Мать с отцом нарадоваться не могли: они студентами и по восемь часов на дорогу до Питера тратили. А на синкансэне сейчас и вообще за полтора часа можно доехать. Если бы не таможня, конечно.

Прямо под ухом занялся противный ритмичный писк. Когда наши люди научатся наконец отключать звук при переписке? Андрей открыл глаза, чтобы сделать замечание, но стоящая рядом бабушка была на вид столь древней, что он только вздохнул. На часах ее был установлен какой-то неимоверно крупный шрифт, а сам гаджет настроен на дистанционную визуализацию. Андрей, да и все остальные пассажиры, могли наблюдать, как ее браслет выплевывает с противным писком все новые и новые сообщения чатика. Сделав пируэт перед лицом бабули, они фиксировались на уровне глаз.

«Вот внучок постарался», – раздраженно подумал Андрей. Взгляд машинально побежал по висящим в воздухе строчкам.

«народ, там кажись больше жертв»

«может, это теракт?»

«ужас!»

«какой нафиг теракт, это наверняка бабы Антонова взорвали, из ревности»

«шубы не поделили?)))»

«вокруг него всегда куча баб крутилась»

«да не баб, а бабок) миллионных бабок)))»

Нет, нет, нет. Не пускать информационный шум. Андрей отвернулся и посмотрел в окно. Поезд вынырнул на наземную часть маршрута: окна ударили голубизной неба. Теракты, бабки – это все не стоит места в голове. Как там Лиза говорит? Глубоко дышать, сконцентрироваться на приятном. Питер, да. Игорь тогда от окна не отлипал – из-за него вся семья на поезде и поехала. «Чуф-чуф», «чуф-чуф» – пальцем во все тычет. И к Андрею в планшет не лезет. Красота! А выстрела в Петропавловской крепости Игорь испугался, плакал. Интересно, а сейчас еще стреляют? Надо у Лизы спросить.

«Лизань, а вина купить?»

«ну купи»

«а курица долго будет делаться? жрать хочу»

«конечно, долго! это ж духовка!»

Поезд снова погрузился во тьму подземелья. Свет тут же пожелтел и опал. На стекле вместо торжественной голубизны запестрила реклама. «Дом, которого у вас никогда не было. ЖК Семья». «Новое лицо твоей компании. Пластическая хирургия “Архангел”». Жалко, конечно, что с Игорем все так сложилось. Здоровый лоб уже, наверное, вырос. Хотя мама пишет, что он в нее пошел – мелкий. Андрей-то, наоборот, в отца. В школе даже Шестом звали. Часы продолжали автоматически транслировать сообщения.

«какой-то Королёв погиб»

«и чё? этих Королёвых у нас как собак»

«не, это какой-то известный чувак в ЗССДР»

«да, мне подруга оттуда пишет: он у них группировку какую-то возглавляет»

«ну и сидел бы у себя в Сибири, чё к нам-то припёрся»

«двадцать пять лет, молодой совсем»

Так, всё, достали – Андрей потянулся отключить наконец синхронизацию с метро и этот дурацкий чат.

«При взрыве шубохранилища в Ногинске был найден чип с документами на имя Шестакова Игоря Владиславовича, 2016 года рождения, гражданина Западно-Сибирской Социал-Демократической Республики, известного под псевдонимом Королёв…»

Поезд качнулся. Андрей схватился за поручень.

30

Шубохранилище? Калач? Вы серьезно? Лиза закрыла ленту и попыталась вспомнить. Когда это началось? Эти картинки в телеэфире? Горящие здания, лица политиков, свалки трупов на любительской камере. Никогда не начиналось. Никогда не заканчивалось. Было всегда. Только откуда тогда ощущение, что мир становится все абсурднее и непонятней?

Лиза растерянно помяла в ладони только что сорванную мяту. Поднесла к носу: пахнет все так же, как в детстве. Только растет не в парке у дома, какие теперь парки, а в неглубоком сером кашпо на балконе. Резкий запах отвлек. Что же, пора за работу.

Она ведь вышла на балкон не для того, чтобы говорить с растениями о политике. Под такие разговоры завянет даже кактус. Если говорить, то о музыке или живописи. Но для такого разговора Лиза сейчас не чувствовала сил, поэтому молча принялась рыхлить почву под полугодовалым перцем, сорт Oga. Красавец с фиолетовыми листьями еще не разу не плодоносил, но она его не торопила: всему свое время, пусть погреется под лампой, вырастет и окрепнет. А дальше будет видно. Вообще, все обитатели балкона, начиная с традиционной петрушки и укропа, заканчивая довольно увесистой тыквой модного сорта Pink Home Banana King, дозревавшей на крепком стебле последние недели, находились здесь скорее на правах домашних любимцев, а не еды.

Закончив с перцем, Лиза вернулась в дом и принялась за изготовление еще утром задуманной гастрономической композиции. Составляющие были просты: два помидора, четыре огурца, острый нож, деревянная доска, миндальное масло. Рукола. Сверху несколько ломтиков огурца. Немного соли и красного перца. Лиза не любила тостеры и предпочитала поджаривать хлеб прямо на сухой сковородке: так превращение из белого и мягкого в хрустящее и золотистое происходит на глазах.

Лиза была убеждена, что нет лучшего способа узнать человека, чем понаблюдать за ним на кухне. И дело не в сложности блюд и времени, проведенном у плиты, а в настроении и общем впечатлении.

Она никогда не готовила сложносочиненных блюд, избегала модной молекулярной кухни и множившихся с каждым днем кухонных гаджетов. Ее композиции были минималистичны, но при этом чуть-чуть винтажны. Она не была и одной из тех, кто строго-настрого не допускал попадания в свой холодильник новых сортов овощей и фруктов. Веселые цвета и смелые геометрические эксперименты ее скорее привлекали.

Пока хлеб поджаривался на сковородке, Лиза с грустью вспомнила о Нансуи. Жаль, что старик сошел с ума. Именно Нансуи, японский писатель начала 30-х, подарил ей концепцию еды и любовь к еде.

У японского писателя герой все время готовил сэндвичи: серый хлеб, белый мягкий сыр, огурец. Точнее, сэндвичи в романах писателя готовили и поедали десятки теней героя, потому что в каждой книге автор более или менее изощренно менял его имя, возраст и род занятий, как будто это свидетель, которого надо защищать от преследований.

Сэндвичи, в отличие от фона и наброшенной поверх сети сюжета, всегда были подлинными и рассказывали о неизменной сути героя. Его умении делать простые вещи. Следовать порядку и нарушать его. Приверженности чиабатте и чугунным сковородкам. Ничего лишнего.

Лиза и сама превосходно готовила легкие закуски. Пока японский герой ехал по хайвэю, слушал джаз, влюблялся в уши, похожие на прозрачные раковины, испытывал по утрам эрекцию, с ней происходило все то же самое, разве что издержки пола и страны привносили другие декорации. И только последний, перед госпитализацией, роман Нансуи выделялся.

Это была непереводимая, по словам японских критиков, притча о конце света, в которой классик описывал последние дни перед Апокалипсисом в разных уголках планеты: в Африке, Европе, и в осколках бывшей России. Совершенно неправдоподобно, допуская не только глупейшие фактические ошибки, но и, чего с ним никогда не случалось раньше, коверкая под иностранные кальки японский язык.

Лиза не сразу поверила в абсолютный провал и пробовала читать русский автотранслейт. Увы, пришлось согласиться с безжалостными рецензентами. Один фрагмент этого действительно графоманского текста ее все-таки чем-то зачаровал. И сейчас, когда ее вдруг настигла ностальгия по ранним романам Нансуи, именно он показался ей лучшим лекарством от московских новостей.

– Нансуи. Конец Календаря. Сцена в мотеле, после поцелуя, – сказала она, но, прежде чем началась читка, паузу разбил перезвон входных колокольчиков.

– Андрей?

Колокольчики еще тянулись, затухая, поверх длинного «и». И Андрей, качаясь, уже стоял в прихожей.

Приятный женский голос начал чтение:

– С лица его смыли привычные краски и добавили других, незнакомых. Припухшие веки, испуганное и одновременно вдруг просветлевшее лицо.

Лиза замечает в его руках бутылку водки. Андрей делает шаг вперед, одновременно пытаясь отхлебнуть, но неудачно: спотыкается, летит на пол, не отпуская бутылку.

– Лиза. Лиза, его нет. Его нет.

Андрей лежит, продолжая сжимать бутылку.

– Она не знала, что нашло на нее, как она поняла, что нужно сделать сейчас и сказать, но как будто не она, а что-то большее в этот момент было ей. И оно сказало: ляг рядом, обними его, согрей.

– Закончить чтение, закончить.

Женщина замолчала. В повисшей тишине были слышны только всхлипы Андрея. Лиза легла рядом. Мягко разжала кулак Андрея.

– Расскажи, – попросила она и повернулась к нему. – Или потом.

Она поцеловала его в ухо. Он повернул голову и бессвязно заговорил.

– Он… Мы всегда… Я не знал… В метро. Меня.

От него пахло спиртом и потом. Он плакал, он был растерян и слаб. Она поцеловала его руки, его плечи, его подмышки. Близость, нахлынувшая на них, была похожа на голубку, на теплое парное молоко, на мед и сливочное масло. «Мой дом, – бормотал Андрей, – моя золотая». В момент, когда он кончал, Лиза некстати вспомнила, что герой романа Нансуи в тот вечер был молчалив и исступленно груб.

Андрей заснул, а Лиза долго лежала, глядя на темнеющую комнату. Только когда очертания предметов стали совсем неразличимы, она поднялась, достала плед, накрыла Андрея и, как он, не снимая с себя остатков одежды, провалилась в сон.

[2028]

Когда Андрей изображал из себя слабого и обиженного, Игорь бежал жаловаться маме. Когда Андрей задевал Игоря грубыми словами, Игорь бежал жаловаться маме. Мама отмахивалась, рассказам Игоря не верила, а ночью думала: как вышло, что младший – такой фантазер? Тяжело ему в жизни придется, если не научится ладить с близкими и смотреть на вещи с юмором. Десять лет-то уже, подрос Игорек.

«Неужели ты научишь?» – спрашивала она себя и вздыхала, потому что ответ был очевиден. Ответ хлопал дверью после очередной ссоры и приползал обратно под утро, мокрый и липкий от алкоголя. Беспощадный и бессмысленный патриархат – в молодости Света о таком и не мечтала.

Поэтому она, к стыду своему, обрадовалась, узнав, что маме поплохело. Мама у нее крепкая, обязательно выкарабкается – по-другому и быть не может, – но навестить ее, помочь, чем сможет, непременно стоит. Игоря прихватить, а то останется совсем один. Отец воспитанием не озаботится, а брату надо поступать в университет.

Игорь не хотел ехать ни в какую Сибирь. О которой и не знал почти ничего. Отчасти в этом была виновата московская школа: на уроках географии о городах вне европейской части, городах с длинными названиями старались не упоминать. Там не пойми что происходит. Да и зачем что-то рассказывать, если есть интернет, благоразумно говорили в учительской.

Игорь быстро убедился: все, что нужно, ты можешь узнать сам. Он как-то по глупости или наивности попросил Андрея помочь с русским языком (у него самого язык заплетался), – так брат высмеял его, после чего Игорь к нему больше не подходил. Он решил, что брат его – монстр с двумя лицами из комикса про супергероев и суперзлодеев, который Игорь когда-нибудь обязательно создаст.

Единственный плюс переезда был в том, что Андрей не едет, а значит, Игорь от него отдохнет. Главное, удержаться и не сказать это в лицо.

Еще хорошо, что школу наконец сменит. Мама надеялась, Игорь взбодрится и с учебой у него заладится лучше. Но и в Новосибирске он быстро стал прогуливать. Учителям врал: не ходил, потому что бабушка умерла. Позже бабушка действительно умерла. А мама с каждым днем слышала его все хуже, потому что была подавлена. Или потому, что не хотела слышать. Она не вникала в проблемы сына и отвечала на его вопросы невпопад. Всегда одно и то же, так что Игорь перестал спрашивать.

Он понял, что для мамы он – плохой. А раз так, то зачем что-либо рассказывать? Зачем жаловаться на одноклассников, которые его толкают и обзывают? Мама все равно не услышит.

Игорь шел в школу, но до школы часто не доходил. Бродил по улицам, а когда днем бывал дома, то запирался в комнате и писал в дневник. На самом деле это был не его дневник. Игорь шатался по городу, залезал в оставленные людьми дома, но обычно чужого не брал. Одно исключение – дневник, который Игорь нашел в чьей-то бывшей гостиной. Комната опустела после первой волны вооруженных столкновений. Тогда закрыли границы, и бабушке стало хуже. Хуже ей стало не из-за политики, а просто от старости, был уверен Игорь. Мама сказала к бабушке не подходить. Мама сказала на митинги не ходить.

Под Новый год над мамой рассыпалась взорванная граната. Яркая, как фейерверк. Игорь так и записал в дневник, который прежде принадлежал революционеру XIX века. Он продолжал его размышления, переписывал их на свой лад и своим детским почерком – неровным и размашистым. Он кутался в три одеяла, потому что в городе не топили, потому что сам не хотел окоченеть, как бабушка, или сутками дрожать, как мама.

Папа говорил, что котел у бабушки не варил никогда. Папа говорил, что будет ждать маму. Наверное, ждет. Андрей, наверное, поступил в университет. Андрей никого не ждет. Наверное, Андрей никогда не станет папой. Андрей женат на себе.

Игорь тоже решил, что не станет папой, потому что Вадим говорил, что есть вещи важнее, чем семья. И это общество. Игорь ненавидел общество. Вадим был старше Игоря на пять лет и тоже ненавидел общество. Отец Вадима раньше был мэром, но во время митингов общество от него избавилось. А Вадим бросил школу и мечту поступить в британский университет. Игорь тоже бросил школу. В тринадцать лет, когда над мамой прогремело, мама прогремела, и ее не стало.

Мама сказала, я плохой. Это потому, что мои друзья ей не нравятся. За что она не любит людей, которые ее даже не грабили? Она сказала, я плохой, потому что прогуливаю школу. Но ведь она сама гнала на улицу! А Вадик знает гораздо больше, чем учителя. Он и английский знает!

Мама спросила, зачем я разбил телевизор. Я его не бил. Зачем я ударил одноклассника. Я не бил. Зачем я ругался в кабинете директора. Я вообще там не был. Кругом – ложь, одна ложь. Только Вадику можно доверять.

Вадим сказал, что смерть теряет силу, когда идет война. Люди почему-то воспринимают ее как норму. Игорь спросил его, почему. Вадим не ответил. Игорь спросил, почему папа и брат не забрали их к себе, не спрятали, если кругом – война. Вадим не знал, как и не знал, почему и у него самого почти ничего не осталось.

Игорь записал свой вопрос в дневник. Он и не ждал, что его забытый собеседник, некий Б.К. из XIX века, подскажет ответ, но чем больше Игорь перечитывал его заметки, тем отчетливее понимал: причина всегда сверху. В том, что его обижают в школе, виноват не сам Игорь и не его одноклассники. Нет, в этом виноваты учитель и директор, которые не замечают проблем. В том, что отца Вадима больше нет, виновата не толпа, которая ворвалась в его дом. Нет, в этом виноваты конкуренты, идеология, газеты, интернет. Игорь ненавидел интернет, ненавидел технологии, но и жить без них не мог.

В интернете говорили, что в Москве – болезни и голод, и Игорь испытывал противоречивые чувства. Когда он оставался один, его распирало болезненное любопытство: он фантазировал, как живут отец и брат, и каждая следующая фантазия была страшнее предыдущей. Отец представлялся ему на самом дне, а Андрей – и того ниже. Он проломил собой пол, и сама земля отказалась его носить, и где он сейчас – непонятно. Когда накатывали воспоминания, Игорь сдерживал порыв перейти через границу и всех спасти. Мысль, что его не ждут, здорово отрезвляла. Обида крепла. Хотелось бунтовать и делать наперекор, но какой смысл, если им все равно? Обида крепла сильнее.

Подростком Игорь боготворил Вадима. Если бы не он, Игорь не знал бы, куда податься, стал бы бродягой. В принципе, неплохо: должен же он что-то найти в этой жизни? Трудность лишь в том, что он не знает что.

Сперва Игорь и не думал оставаться в Новосибирске. Он был уверен: они с мамой поживут тут неделю, максимум месяц. Прошло три года, и мамы не стало. Отец и брат вели себя отстраненно, писали все реже.

Это Андрей думает, что я – ненормальный. Они все так думают, только не Вадик.

Когда Игорю исполнилось пятнадцать, Вадим сообщил ему, что теперь они – банда. Это его подарок.

Вадим сказал Игорю, что официальная власть – всегда зло. И поэтому они должны стать властью неофициальной. Которая притворяется официальной. Игорь запутался, но вовремя вспомнил слова «равенство» и «братство» – они не раз встречались на страницах дневника. Тогда Вадим сказал, что пора создать партию. Он предложил Игорю стать его правой рукой. Он научил его драться, и Игорь почти не плакал. Не плакал, когда умерла бабушка и погибла мама. Когда переписывался с братом. Когда побили в школе. Когда сам побил кого-то за школой. Вместо того, чтобы плакать, он думал о котах.

На биологии говорили про слезные железы, которые есть у котов. Значит, они есть и у людей, люди же немного сложнее, но это не точно. У меня никогда не было кота, потому что у Андрея – аллергия. Ему неважно, что и кого я хотел, если ему плохо. А в Новосибирске я притащил домой кошку, но мама не разрешила ее оставить.

Вадим объявил набор в команду, которая должна была стать группировкой или партией. Он говорил, что разница невелика. Он даже завел телеграм-канал с вакансиями. Требования к соискатели были самые разнообразные: от развитого художественного вкуса (вандализм и арт-активизм) до гибкого подтянутого тела (проникновение под дулом автоматов и под прицелом камер). Литературные предпочтения тоже учитывались – за это отвечал Игорь. Он также должен был контролировать, чтобы у каждого был позывной или творческий псевдоним.

Во время митинга мой дом был смят и раздавлен. Вадик тогда жил в большом и уцелевшем, из которого вынули все, а я впервые услышал слово «мародеры» и подумал, что оно очень пиратское, и даже захотел взять его себе как позывной и представляться «Игорь из Мародеров». Вадик сказал, что не стоит, и спросил, кого я боюсь. И когда я ответил, что тараканов, Вадик сказал, что мародеры хуже тараканов. А я впервые в жизни заплакал, потому что вспомнил, что больше всех боялся одну только маму, но это раньше, а теперь вроде как нет. Вадик молча сел рядом, снял с себя черную бандану и отдал мне высморкаться. Позже я спросил, как мне надо назваться, чтобы вернуть маму. Если «Игорь из Мародеров» не то слово, то какое слово будет верно?

«Задавай вопросы не людям, а Богу. Он ответит. Он так устанет от тебя, что обязательно ответит», – уверял Шестаков-старший, когда возвращался поддатый. Игорь долго думал, что Бог обижен на него, раз не отвечает, почему взрослые предают своих детей. Потом он решил, что молчание или молчаливое «нет» и есть главный ответ на вопрос жизни, смерти и прочего. Потому что философы и писатели говорили, что мир несправедлив, а утверждения из серии «воздастся, непременно воздастся»… проще говоря, не стоит на них уповать. Стоит уповать только на себя.

Игорь пообещал себе, что зло не останется без ответа и платить будет каждый. Они с Вадимом переоткроют и переизобретут справедливость. И начал он с уничтожения слабых мест: избавился от дневника со своими детскими записями. Дневника с мыслями Б.К. из XIX века.

Игорь стал записывать все в голове, на жестком диске где-то внутри. Еще стал заместителем Вадима, председателя новой Сибирской Анархистской Партии (САП), и сменил фамилию на более значительную и благородную. Так он стал Королев.

САП понадобился не один год, чтобы закрепиться среди многочисленных партий на одного-два человека. После того, как границы закрыли, политическая активность жителей Сибири росла, будто сорная трава, заметил Игорь. Ежедневно появлялись и исчезали новые партии. Политика задавала моду на все, под нее менялась и перекраивалась жизнь. И за первый год к Вадиму с Игорем присоединились всего два человека: девушка Мальта и парень под таблетками, который ушел на следующее утро. Потому что никто не хотел подчиняться, но каждый хотел командовать.

Вадим работал официантом в дорогом ресторане и там же брал заказы на мелкое вредительство той или иной конкурентной стороне. Иногда стороны эти сидели за соседними столами.

Когда Вадиму надоело ходить с подносом, а Игорю – подрабатывать курьером, они начали вести интернет-трансляции. Снимала Мальта. На камеру они взрывали заброшенные здания или устраивали провокации у административных. Например, это они облили мазутом дом мэра Новосибирска.

Тогда и появились сторонники, и вакансии Вадима впервые попали в топ популярных. Но Игорь был против того, чтобы принимать всех подряд: он считал, что с человеком, чем бы он ни занимался, должно быть интересно разговаривать. Что ради кратковременной славы не стоит пренебрегать качеством. Поэтому они остановились на двадцати семи.

Двадцать семь постоянных членов в трех главных городах – Красноярске, Новосибирске, Челябинске. Сеть свободных агентов-блогеров. Показательное игнорирование Москвы и программа на полную независимость Западно-Сибирской Социал-Демократической Республики.

Члены САП продвигали идеи адекватного анархизма – так их обозначил Игорь. Он перечитал столько всего про революционеров XVIII–XX веков, что понятия, взгляды, люди, кони, выстрелы смешались у него в голове – и получилась вермишель с десятком соусов.

Поэтому Игорь всегда напрягался, когда Вадим просил сказать что-то на камеру: боялся, что его подловят на неточностях и непроверенных фактах, обвинят во лжи, которую он не признавал. Поэтому был очень осторожен в формулировках и вместо цитирования переизобретал понятия и определения. И это спорило с его истинной натурой – резкой, отчаянной. Потому что внутри себя Игорь кричал, и когда оно прорывалось наружу – а оно прорывалось, – Вадим потом не раз извинялся, не раз объяснял, что заместитель его имел в виду совсем другое.

Что бы Игорь ни делал, он верил, что делает все правильно. Верил, что, оставаясь честным с собой, ставя себя в оппозицию практически ко всему, он потихоньку меняет мир. Верил, что после того, как САП одолеет идеологических противников, а граждане ЗССДР будут жить гораздо лучше, чем сейчас, мама назовет его хорошим. Возможно, тогда мама попрощается с Игорем и перестанет ему сниться.

Как-то раз он едва не выпал из окна. Из-за нее. В тот день штаб партии переехал в бывшую водонапорную башню, Игорю исполнилось девятнадцать, и мама приснилась ему особенно ярко. Ветки дерева за окном обратились в мамины руки. Игорь хотел их коснуться.

Ветки подпирали небо. Руки и голос убаюкивали. Не только меня, но и непутевых отца и брата. Как так вышло, что один спился, а другой бездействует? Мама гладила меня по волосам. Я вспомнил, что они начали седеть. Мне стало неловко. Я сильный, только ты, мама, не смотри.

Игорь посмотрел вниз и вспомнил, как мама сказала, что Вадим не Бог, что он его не подхватит и не спасет. Игорь проснулся.

Когда штаб переехал в здание бывшего пивоваренного завода, мама спросила Игоря, почему и он бездействует.

Мама звенела, как церковные колокола. А потом оказалось, что да, колокола звенят. И в этом что-то было… Странность. Или знак?

После того сна Игорь долго подыскивал оправдание себе и всей САП, но так и не нашел его. Они и правда расслабились. Бездействовали. Вадим только говорил, и говорил, и говорил. Они не обливали дом мэра мазутом, не взрывали заброшенные здания, не творили искусство. Члены партии – настоящей партии! – занялись менеджментом, пусть и политическим. Продавали футболки, разыгрывали фотосессии со сторонниками, собирали деньги на краудфандинге. Нет чтоб идти свергать плохих людей!

Вадим видел в этом «возможность бороться за власть легитимно». У партии появились деньги, но ведь любая валюта, электронная или нет, может рухнуть.

Игорю казалось, что он единственный замечает, что они неуклонно правеют, не бегают от представителей нынешней власти, а здороваются с ними. Неправильно это. Игорь понимал, что он не самый сильный, видный и громкий, но зато звучит раскатисто. Потому что в нем есть потенциал делать больше, он уверен в этом.

Кто услышит впервые – содрогнется. Скоро вся разделенная Россия у него содрогнется. И для этого ему не нужны никакие дебаты и никакие трансляции.

Чертов интернет.

[2018]

Света любила Игоря, своего младшего сына. И Андрея, конечно. Старшенького.

Света вела Андрея из школы домой и обдумывала, как выстроить с ним разговор. Сначала остановиться. Присесть на корточки, чтобы быть на одном уровне, смотреть в глаза (всё по Петрановской и Гиппенрейтер!) – и не орать, главное, не орать. Спокойно спросить, как ему такое в голову пришло.

Сын размахивал мешком со сменкой и без умолку тарахтел о своих автоботах и десептиконах. Надо сосредоточиться и хотя бы сделать вид, что она слушает, но не получалось. В голову все лез разговор с учительницей и этот ее взгляд.

«Может, она перепутала?» – тоскливо подумалось Свете. Верить в то, что ее умный и послушный мальчик, закончивший первый класс с грамотой, мог вытворить такое, не хотелось.

Света почувствовала, как внутри растекаются ручейки раздражения. «Дома, – твердо решила она, – все разговоры дома». И тут Андрей остановился.

– Мам, а Тима мне свою коллекцию пивных крышек показал. Знаешь, какие крутые у него есть! Я тоже решил собирать. Вот эта первая будет у меня, – и он поднял с земли проржавевшую крышку из-под «Балтики».

– Пошли, – прошипела Света и дернула сына за руку, не рассчитав силу.

– Эй, мам, ну больно же!

– Больно? Больно, говоришь? – Раздражение, сметая все дамбы на своем пути, уже неслось вперед и накрывало Свету с головой. – А снять трусы и бегать по раздевалке – не больно было? – захлебывалась она. – А девочкам причиндалы свои показывать – не больно? А родителей позорить? Стыдобища-то какая, господи! И как тебе в голову пришло такое, а? Может, дома у нас так делают, а? Папа или я? Или, может, другие дети тоже без трусов бегают? Я тебя спрашиваю, как тебе это в голову пришло?

Андрей молчал. На его лице не было ни раскаяния, ни сожаления, словно он был сосредоточен на чем-то другом. Наконец что-то похожее на гримасу стало собираться у него в районе переносицы.

«Сейчас расплачется», – со злобным удовлетворением подумала Света.

В этот момент сын чихнул. Громко и даже радостно. Шмыгнул, вытер нос рукой.

Света вздрогнула, огляделась и тихо сказала:

– Пошли в садик. За Игорем.

Пока шли, Андрей рассказывал, как они играли на продленке в царя горы, про новые модели лего, которые видел в магазине, про Жанну Аркадьевну, которая сегодня ругалась и задала кучу домашки, про то, что скучал и хотел домой. Мама отвечала редко и невпопад.

– Андрюш, поиграй с Игорем, – сказала она дома, привычно усаживалась на табуретку у кухонного стола. Он уже знал, что будет дальше, если не произойдет ничего необычного. А обычно она доставала телефон. Листала инстаграм, с азартом лопала разноцветные шарики, переписывалась в каких-то чатах. Иногда плакала – Андрей видел. Он подходил, чтобы обнять ее, – она сразу вспыхивала, раздражалась.

– Андрюш, ну чего ты, дай отдохнуть, я устала сегодня как собака.

– Игорек есть просит. И я хочу, – он пытался заглянуть ей через плечо в телефон.

– Да, сейчас, – рассеянно отвечала она.

Через полчаса спохватывалась, бежала варить макароны с сосисками.

– Уроки сделал?

– Да.

– Портфель собрал?

– Да.

– Хорошо все собрал? Ничего не забыл?

– Да, хорошо собрал. Можно я планшет возьму?

– Да, недолго только.

Иногда она засыпала прямо на диване, неловко свесив руку с подлокотника, и тогда можно было играть час или даже два, особенно если включить Игорьку мультики.

Она просыпалась поздно вечером, вскакивала с дивана и неслась делать дела. Закидывала белье в стиралку, готовила им с Игорьком чистую одежду на завтра, гладила.

Отец приходил домой поздно, когда Андрей с Игорем были уже в кроватях. Поддатый, молчаливый. Мать начинала злиться, как только звонил домофон, Андрей чувствовал это даже из кровати. Не говоря ни слова, отец показывал ей на свой рот – мол, есть давай. Мать начинала кричать, что она не служанка и что только что вымыла посуду, что она устала от бесконечных пьянок и неужели нельзя разогреть еду самому.

Самые любимые минуты у Андрея были ночью. Мать приходила к ним с Игорем в комнату, укрывала поплотнее одеялом и тихо целовала в шею. Андрей делал вид, что крепко спит и не чувствует, как по его щекам бегут мамины слезы.

29

Андрей проснулся на полу, укрытый пледом. На всякий случай аккуратно потрогал пол вокруг себя: вдруг Лиза рядом заснула? Но по тишине, стоявшей в квартире, было ясно: Лиза уже ушла на работу. Все не наиграется в свои экологические игры… Открыл глаза, посмотрел на светильник в форме китайского фонаря – на нем почему-то висела новая черная ленточка.

Андрей сел рывком. Игорь.

Последний раз они виделись в Домодедове. Посадку на Новосибирск уже объявили.

– Почему ты не летишь со мной и мамой? – Игорь в смешной шапке с миньонами обиженно водит пальцем по стеклу и не смотрит на Андрея. С ним маленький синий рюкзак, доверху набитый детальками лего.

– Эй, Игорьмэн, ну я же объяснял уже: мне в институт надо поступать, а вы ненадолго – бабушка поправится и вернетесь домой.

– А если не поправится?

– Такое тоже бывает, братан. Она серьезно заболела.

– Тогда она умрет?

– Все может быть.

– А мама сказала, что точно поправится…

– Мама не хочет тебя расстраивать.

– Значит, она врет?

– Не врет, просто надеется на лучшее.

– А ты не надеешься?

– Я реалист.

– Реалист – это тот, кто никогда не врет?

– Типа того.

– А ты всегда не будешь мне врать?

– Всегда.

– Я буду скучать.

– Я тоже. И папа. Эй-эй-эй, вытри слезы! А то сейчас все догадаются, какая у Игорьмэна суперсила! Помни, слезы надо беречь, а то все израсходуешь, и как врагов тогда побеждать? Скоро увидимся!

Бабушка умерла через восемь месяцев. К этому времени уже ввели военное положение, и из части Андрея не отпустили даже на похороны.

Мать с Игорьком могли вернуться в Москву сразу же: на тот момент страна еще сохраняла подобие целостности, отвалился только Кавказ.

Но мать сказала, что в Новосибирске безопаснее (хотя там каждый день шли митинги) и что Игорьку надо закончить учебный год (хотя школьные программы в Москве и Новосибирске не отличались друг от друга).

Андрей только потом понял: мать и не думала возвращаться. В соцсетях начали мелькать ее фотографии с каким-то незнакомым мужиком – кажется, тренером по теннису, отец стал пить еще больше, и их семья развалилась на части в унисон со страной.

Андрей пытался какое-то время поддерживать отношения с Игорем, но тот отвечал односложно, хмуро, а потом перестал писать вообще. Теперь за него говорила страница «ВКонтакте».

Игорь Шестаков поменял статус:

«Из брошенных детей вырастают брошенные родители».

Игорь Шестаков поменял статус:

«Любой может стать отцом, но только особенный – папой».

Игорь Шестаков поменял статус:

«В чем сила, брат?» – «Сила в правде: у кого правда, тот и сильнее».

Игорь Шестаков поменял фамилию на «Королев».

Андрей откинул надоевший плед и сердито потряс головой. Интересно, Лиза оставила завтрак?

28

Игоря мутило от сидения в замкнутом пространстве.

Бывший коворкинг, а когда-то пивоваренный завод, замысловато искажался, будто в 3D. Не для того он создавал САП, чтобы пить пиво, играть в электронный дартс со стажерами и караулить Вадима под дверью, ожидая, когда закончатся очередные переговоры. Игорь в дартс не играл: боялся проиграть подчиненным. Развлекаться не хотелось, разговоры ни о чем раздражали. Можно было бы спрятаться от них всех в кладовой, но комната была заставлена ящиками с пивом. Там было холодно и пыльно. Вадим шутил, что пыльным пивом пахнет наша история. Этого Игорь проверить не мог: у него был хронический насморк.

Одевался не по погоде. Часами бродил по городу и рассуждал то вслух, то про себя. Вот и получил ларингит, или фарингит, или ринит, или что там еще есть похожее на -ит. Лечиться Игорь отказывался. Заложенный нос не приговор, думал он. А еще – в этом Игорь стеснялся признаться, – ему казалось, что насморк делает его более мужественным. Шмыгнул, вытер нос ребром ладони – и на мужика стал похож. А то он со своей внешностью подростка совсем потеряется среди квадратных, широкоплечих коллег. Таких, как Вадим.

Поэтому Игорь не жаловался на здоровье, будто здоровья у него был полный вагон. Да и не нуждался он в навязчивой заботе. Взять хотя бы Мальту: все лезет и лезет, пристает и ерунду спрашивает, а лучше бы книгу почитала.

Сам Игорь брался за книгу, когда хотел сбежать в галактику, где общество занимается смыслопроизводством 24/7. Правда, реальность всегда напоминала о себе. И Золя приходилось читать, сидя в кресле в форме пластиковой черепушки. Очередной выверт Вадима: «Нам надо выглядеть современно». Выглядеть. Современно. Вот вам и смыслопроизводство 24/7. Идеология САП.

Игорю такое не по душе, хотя, может, он просто ретроград? Может, ему и позывной сменить?

Игорь-Ретроград звучит неплохо. Почти комплимент, учитывая, что современная политика свелась к рефлексии. Что САП, что правящая партия «Три Сибиряка» только и делают, что говорят о чувствах, как будто все они – какие-нибудь онлайн-психологи. На одно решение, например строительство школы, уходят годы. Надо все взвесить и не оскорбить ничьи чувства в процессе. А как можно что-то сделать посреди такой нерешительности? Как проявить себя, проверить, чего стоишь?

Игорь не понимал, во что превращается юношеская мечта и что делать дальше. Следующие выборы должны пройти через год. Победившая партия сможет посадить новых градоначальников и прервать затянувшееся безделье. Пока нефти хватает, чтобы заткнуть недовольных, но Игорь – хотя он и не геолог – догадывался, что нефть, как и пресная вода, имеет свойство заканчиваться.

Как и терпение.

Он просил Вадима: давай развернем крупную рекламную кампанию, предложим гражданам иной путь. Чтобы решения принимались коллективно – а САП формально была у власти, но только как исполнитель народной воли. Референдумы по любым вопросам – через интернет такое провернуть несложно.

– А если интернет отключат? – шутила Мальта.

– К сожалению, это невозможно, – парировал Игорь. – Сколько я себя знаю, он был всегда.

– Глупость вы оба говорите, – вмешивался Вадим. – Политика – это коммуникация, анархия должна быть срежиссирована. И для того, чтобы установить режим твоей мечты, Игоряша, нужно сначала влюбить в себя людей. Собрать денег. А можно ли это сделать, если взрывать все подряд? Нет, иначе станем нерукопожатны, непривлекательны для старшего поколения. Нам нужно быть мудрее: коммуникация откроет даже те двери, которые не подорвать.

– Много мы сделали благодаря твоей коммуникации, – заметил Игорь.

– Не спеши и не перебивай. Вон, панки притащили мотоциклы на кладбище, соорудили карусель для детей, и рейтинг их сразу подскочил. Так и мы выпустим новую коллекцию товаров, выведем диалог с аудиторией на новый уровень и на безвластное общество соберем.

Игорь решил не спрашивать, что за новый уровень старший имел в виду. Тем более на него уже смотрели с осуждением. И стажеры, что внезапно оказывались рядом, и Мальта, которая по привычке разрывалась между ним и Вадимом и поэтому молчала.

В одном Вадим был прав: пожертвования за последнее время увеличились. Только успевай подписывать футболки да раздавать брендированные подарки. В штабе САП даже склад появился, чего раньше никогда не было. И футболки, откровенно говоря, были не такими плохими, и слоганы на них – в целом ничего. Особенно те, что придумал Игорь. Про животных и защиту земли с ружьем. Но другие, с портретами Вадима в стиле Че Гевары, – это, конечно, край. Вадиму льстило, что подростки разгуливают с его лицом на груди, но Игорю было смешно. Никто ведь не будет разглядывать и не спросит, зачем надел, – все лишь о себе говорят.

Однако Вадима было не переубедить буквально ни в чем. На вопрос, зачем они печатают футболку с фотографией космоса и его, Вадима, лицом на левом верхнем кармане (аккурат в центре Солнечной системы), старший отвечал: «Мы – семья, которая бесконечно расширяется, как эта чертова вселенная!»

Не поспоришь. Хотя, глядя на эту многострадальную футболку, Игорь запоздало нашелся и пробормотал:

– Ты знаешь, вселенная в один день взорвется.

Скорее бы, скорее бы.

У Вадима была онлайн-сессия с Т1, градоначальником города Новосибирска и одним из руководителей партии «Три Сибиряка». Съемка закончилась, так что аргумент Игоря был расслышан. Вадим хлопнул дверью переговорной и крикнул в сторону душевых, где шумела вода:

– Эй, Мальта, нужна метафора! Что-нибудь не про вселенную!

Мальта ожидаемо не откликнулась. Тогда Вадим отключил воду через систему «Умный дом». Горячая вода стихла, ей на смену пришла ругань, и пар повалил из ванной комнаты, заполняя коридор. Через несколько секунд Мальта вышла босая, но завернутая в махровый халат.

– Подождать по-человечески не могли? – возмущалась она. – Ваше счастье, что я закончила.

Вадим повторил свою просьбу, и Мальта незамедлительно выдала:

– Мы заводим новых членов, как котов.

– О как! – восхитился лидер. – Не зря на филолога училась!

Мальта фыркнула, скрутила в жгут мокрые темные волосы и выжала их прямо на пол:

– Только для этого и училась, Вадик.

Игорь следил, как старший своими до неприличия ухоженными руками расстегивает пуговицы на синем пиджаке. Явно поправился. Разгладил ладонями костюм и сказал уже Игорю:

– Что за гон, дорогой? Мы сто раз все обсудили и, казалось, пришли к решению, которое устраивает всех.

– Всех? – воскликнул Игорь. Он начинал задыхаться. – Нам дело пора делать, а мы играем в песочнице! Ведь было же, Вадик, помнишь? Было время, когда мы шли на штурм! А сейчас – на одни компромиссы!

– Сам знаешь, мы были юнцы, уличная шпана. А сейчас…

– Вы к чему-нибудь пришли? – перебил Игорь. – Ты предложил ему мой план, как увеличить поступления в бюджет? Сближение с Азией, повышение тарифов для Москвы! Ты передал ему?

– Передам, раз обещал.

– Ты что, испугался? Мог бы сказать, что это твоя идея. Я не обижусь, я знаю, что их всех раздражаю.

– При чем тут это?

– Да при том, что если ты не собираешься их теснить, то заставь хотя бы думать рационально! Ты же слышал, они хотят дать скидку на ресурсы. Снова!

– Я помню, Игорь. Но ты не понимаешь: пока развитые страны не признали нас как сильного игрока, пока они не спешат к нам со своими деньгами, приходится работать с тем, что есть. Это нормально.

– А нормально, что власть тринадцать лет в одних руках?

– Игорь, у нас три центральных города и три градоначальника. А это шесть рук. И это во-первых. А во-вторых, запомни: рассуждать так, чтобы ни к чему не прийти, – великое политическое искусство.

Игорь развернулся и выбежал на улицу. Погода стояла солнечная, ее будто не волновало, что идеи Игоря отвергли. Снова. Не первый год Вадим останавливал друга. Он так тонко и легко указывал младшему на его малую значимость, что Игорь вначале думал, будто это с ним что-то не так. Сейчас он вдруг осознал, что Вадим не дает ему расти. Наверное, боится или завидует. Хотя чему тут завидовать? Вполне вероятно, первый вариант. Или Вадим не хочет обратно? Добившись какого-то результата, пусть и небольшого, но все-таки авторитета, он не хочет обратно в официанты или в могилу к отцу.

Но сколько же можно жить в страхе, размышлял Игорь, оглядываясь вокруг, заглядывая в окна кафе, где сидели пестро одетые и довольные едой посетители. Люди становятся аморфнее и счастливее. Вероятно, это связано с нефтью или углем: власти подкинули бюджетникам немного денег, чтобы те вспомнили, как им повезло. Как им хорошо живется, особенно по сравнению с Москвой.

Говорят, Москва лежит полуразрушенная и скоро там будет нечего есть. Говорят, Москве надо помочь, она же как мамка родная. Какая, к черту, Москва для них мамка, если откололись десять лет назад? С каких это пор наиболее способный и выносливый прислуживает слабому? В Сибири нет места для Москвы и ее интересов.

Игорь перешел парковую зону и остановился у шумной дороги. Мимо неслись потоки машин, дронов, людей, роботов, домашних питомцев и голограмм. Настроение немного улучшилось. Все возможно, поэтому надо отстаивать интересы. Действовать жестко. Игорь же чувствует, что нащупал таинственный русский путь, и он здесь, в Сибири. Значит, надо взять дело в свои руки.

А то непонятно, почему, отделившись, Сибирь все еще тянет лямку. Терпит тех, кто безбожно устарел, кто бьет челом перед сидящими в Москве, перед людьми, определенно когда-то сидевшими. Пора бы начать строить государство, которым можно будет гордиться. Государство, где вместо иерархии на уровне закона будет обеспечена свобода каждого, где законами будет поддерживаться уважение к каждому. Где, наконец, будет создана электронная платформа ресурсов по типу краудфандинговой. Платформа, на которой можно будет получать отчисления с любого добываемого ресурса – такая исправленная экономика участия.

Игорь все это предлагал внести в программу, но Вадим говорил, что его идеям не хватает структуры. Теперь нет отговорок. Игорь больше не будет просить разрешения.

27

«…самую чистую и бескорыстную любовь – любовь к Родине – не измерить ни одним прибором, – бубнил из телевизора седой очкастый деятель, – но, говоря о Королеве, мы, конечно, понимаем, что его поступок – это самый что ни на есть максимум на шкале патриотизма. Где-то рядом с Матросовым, с Гастелло… возможно даже, с Александром Невским…»

– Мне вот все интересно, – пробормотал Шестаков, – у них что, других персонажей нет? Пожарных там, врачей? Храбрых полицейских овчарок?

– Ну не начинай, – вздохнула Лиза.

– Или живые герои никому не нужны? Так давайте позвоним королёвской банде, они нам в два счета дохлых настрогают…

«К нам прямо дождем сыплются сообщения от зрителей! – восторженно перебил его ведущий. – Например, вот послание из Самары: “Вчера родился сын, 3400, назвали Игорем, в честь Королева! Пусть растет человеком с большой буквы!”. О как! Счастливые родители у нас тут. Здоровья вашему герою и смелости побольше! Еще пишут: “Как сказал политик, смотреть в будущее могут не только лишь все. Королев смог, спасибо ему за это!”. И вам тоже спасибо, очень здорово сказано. Что еще? Сообщество неравнодушных граждан из славного города Электросталь предлагает переименовать в честь Королева какой-нибудь населенный пункт или институт… Сказать по правде, в областном центре уже тоже прозвучало такое предложение…»

Шестаков возмущенно открыл рот. Потом, подумав, все-таки закрыл и продолжил давить вилкой фалафель, превращая шарики в серую кашицу.

– Знаешь, что мне сегодня на почту скинули? Комикс. Супергерой Человек-Бдыщ спасает Москву от страшной гидры Коррупции. Сначала пытается отрывать ей головы, а потом взрывает, и вокруг зеленая кровища фонтаном, Кремль зеленый, Зарядье зеленое, все в зелени. И радостные зеленые дети бегут обнимать супергероя. Там всего страниц двадцать, но на официальном сайте написано, что скоро еще две части выйдут. И – да, у этой порнографии уже даже свой сайт есть.

– Ладно, супергерои – это слишком… Но зато твой брат остался в истории хорошим человеком, а не гнусным террористом. Разве не здорово?

– Заказуха – это вообще не здо́рово. И не здоро́во.

Он выключил ведущего, который как раз призывал отправить сообщение на короткий номер, чтобы пожертвовать сколько-то там на установку мемориала имени понятно кого.

– Не лезет, – Шестаков отодвинул фалафельное месиво, – пойду хлебну чего-нибудь.

Лиза кивнула, не отрываясь от телефона. Под ее пальцами мелькали яркие фотки детей, собак, букетов и ресторанов – одним словом, нормальной жизни нормальных людей. Не обремененных багажом в виде напрочь поехавших мертвых братьев.

Он вылил в стакан остатки виски – вышел где-то тройной, накидал льда вопреки всем правилам хорошего тона и тяжело опустился в мягкое кресло. Думать о брате больше не хотелось, но, как назло, теперь о нем могла напомнить буквально любая мелочь. Вот даже цветок на полке – разлапистое зеленое чудище, почти как в маминой комнате. Они его грохнули вместе с Игорем. Один полез драться – даром что был размером с кота, второй толкнул – здоровый лоб, а туда же… Потом в четыре руки сгребали землю вместе с домашней пылью и ссыпали в целую половину горшка. От матери отхватили оба. Игорю тогда тоже досталось по полной, без скидок на возраст.

Очень хотелось поверить вместе со всей остальной страной, что брат взаправду герой и самородок. Храбрый малый, борец с преступностью и образцовый гражданин. И когда набегут журналюги, можно будет даже не отбиваться, а вполне искренне сказать, как ему жаль – что не схватил за руку, не удержал в Москве, не ценил в должной мере и так далее.

Но перед глазами упорно вставала картинка, как за полчаса до взрыва мелкий торчит в подлеске, осматривает склады в бинокль. Ржет со своими дружками, как стая придурочных гиен, и всяко мнит себя настоящим вершителем судеб. Может, даже предлагает сначала сгонять и взять всем по шубе, ну «чисто по фану».

Герой, которого мы заслужили, если уж на то пошло.

На кухню проскользнула Лиза.

– Прячешься?

– Думаю, – мрачно отозвался Шестаков. – Пытаюсь понять, почему мне постоянно приходится иметь дело с худшими представителями человечества.

– Хороший вопрос. И к чему пришел?

– К тому, что причина во мне самом. Ну, знаешь, пчелы везде видят мед, а мухи… Вот ты – замечательная с ног до головы – поэтому и люди тебя окружают честные, светлые, отзывчивые. А мне и моим знакомым уродам карму еще триста жизней чистить придется – и не факт, что вычистится.

Лиза фыркнула, схватилась за телефон и быстро-быстро залистала ленту:

– Сейчас… Подожди. Покажу тебе, было тут кое-что… А, вот она.

Перед носом Шестакова запрыгал экран, он придержал подрагивающую руку жены. На фото немолодая блондинка с кофейной чашкой тревожно вглядывалась вдаль.

– Ну женщина какая-то.

– Ты пост прочитай.

«Какой ужас!! – писала murkoshe4ka91. – Бедные ребятки, не могу перестать о них думать!.. Слезы наворачиваются: такие еще молоденькие были… Господи, почему ты так???

На мне: джемпер из новой коллекции Burberry – 980 000 ер., платок Furla – 86 000 ер., винтажные серьги с аквамарином (скорее всего бразильского производства) – 44 000 ер.».

– Это год назад, после теракта в универе, – пояснила Лиза.

– И кто она? Юморист с седьмого канала? Адвокат дьявола?

– Нет, дизайнер интерьеров, причем отличный… Не в этом дело. Понимаешь, в целом она очень даже неплохая тетка – волонтерит в приютах, сортирует мусор – и свой, и соседский. Каждый месяц перечисляет взносы на защиту океанов. Очень вежливая всегда и приятная. Но вот не знай ты всего этого – что бы о ней подумал?

– «Ну и тварь, ничего себе».

– Вот именно, – Лиза под шумок утащила его стакан и выплеснула остатки в раковину, – а она просто сглупила. Привыкла расписывать свои луки под каждым постом и даже не догадывается, какое впечатление производит этот ее «джемпер из новой коллекции» сразу под сочувственными вздохами.

– Вывод тот же: все твои друзья до противного положительные персонажи. Даже те, что недалекие.

– Нет. Вывод в том, что зла вокруг гораздо меньше, чем тебе кажется. Чаще всего это просто человеческая глупость.

«Как у Игоря», – могла бы добавить она, но явно сдержалась.

Шестаков ткнулся в ее плечо горячим лбом:

– А виски у меня сейчас кто забрал: зло или глупость?

– Судьба, – серьезно ответила Лиза. – И звезды так сошлись, что хватит на сегодня пить, сколько можно. Пойдем лучше в душ.

Он пообещал себе больше не включать голову до самого утра и послушно побрел вслед за женой.

26

Игорь не ожидал, что взрывать шубохранилище, да еще и в одиночестве, будет настолько… нет, не утомительно, нет, не страшно, нет, не удивительно, но да, настолько вольготно.

Не сидел над ним Вадим со сметами, не бегали вокруг стажеры с вопросами, не пугали звонкие уведомления от пожертвований. Были только негустой лес, прохладная земля с высокой, приятно пахнущей травой и большое здание вдали, судьба которого зависела от одного Игоря. И никаких онлайн-голосований: «взрывать/не взрывать». Никаких улыбок на камеру и плоских шуток, потому что «народ это любит».

Королев устроился под дубом с отличным видом на хранилище и достал из мешка грибные пельмени. От Мальты. Отношения с девушками у Игоря всегда были напряженные, но он оценил жест боевой подруги. Мальта догнала его на выходе из города и всунула саморазогревающийся обед. Сказала: не бойся, не взорвется. И добавила заговорщически: вегетарианское. Не солгала.

На ствол соседнего дерева взбежала белка. Застыла, как будто заметив взгляд. Повернула мордочку. Игорю показалась, что белка смотрит прямо на него, доброжелательно, болея за его предприятие. Игорь ей кивнул. Беличий хвост тут же скрылся в листве.

Игорю всегда нравились животные. Он считал, что животным недостает интеллекта на многоходовку: они не могут ластиться-ластиться, а потом раз – и сожрать. В теории, конечно, могут, но не так быстро, как люди. В животных ты всегда мельком заметишь эту перемену – вспышку, возмущение, переход из одного состояния в другое – лицо или морду они держать не умеют. Но от мяса Игорь отказался не только поэтому.

Игорь отказался от мяса, когда увидел обглоданную трехцветную кошку, которую хотел приютить и которую мама столкнула с порога. Игорь узнал ее, потому что заранее обвязал ее шею зеленой лентой одноклассницы.

Сейчас ему почему-то вспомнилась эта кошка, а вместе с ней и события беспокойного отрочества. В тот год за одну весну в городе четырежды сменилась власть. Игорь не понимал, откуда вылезли все эти внезапные громкие люди, но Вадим объяснил, что дело в ресурсах – в споре, что первично, какая материя обслуживает жизнь. «Тобой управляет тот, кто долбит самую богатую землю и держит самый крупный завод», – говорил Вадим, не забывая ссылаться на братьев Карла и Маркса.

Игорь в двенадцать лет так и не разобрался, кто из них младше и в чьи тапки стоит переобуться. Вадим рассказывал о производстве, особенно о смыслопроизводстве, на которое хотел положить всего себя. А Игорю было приятно его слушать, удобно ему верить. А кошку Вадим все-таки помог похоронить, хотя и бурчал, что это лишние сантименты.

Игорь проглотил последний пельмень, и мысли его повернули в сторону Мальты. Мальта в целом неплохая, вот только про личное пространство слышала где-то из десятых уст. Норовила подойти к Игорю поближе, а Игорь как мог вежливо поддерживал разговор на расстоянии:

– Мальта?

– Да?

– Стой на месте.

– Игорь, пожалуйста!

– Пожалуйста, не прикасайся.

– Если тебе удобнее одному.

– Удобнее.

– Но ты свалишься!

Мальта не позволяла себе разгуливать по штабу в платьях и макияже, совсем по-женски, но ее женскую заботу не мог скрыть даже камуфляжный костюм последней модели.

– Знаешь, как называют помощь, о которой не просили? – спрашивал Игорь и сам же отвечал. – Вредительство, Мальта.

Вадим посмеивался и хотел провести с Игорем таинственную разъяснительную беседу, что у них с Мальтой да как, но занялся собой и забыл. Мальта часто некстати болталась рядом и отвлекала Игоря, но именно она помогла ему незаметно уйти. Игорь рассудил, что у нее был личный интерес.

Мальта не одобряла заигрывания Вадима с правящей партией «Три Сибиряка», ворчала, что главный непростительно быстро сблизился с Т1, уверяла, что там все странней и запутанней, и непонятно, кто кого доит. Но она не чувствовала в себе достаточно уверенности, чтобы спорить. Поэтому действовала из-за спины.

Осознав просто-таки монументальную решимость Игоря ехать в Москву, она помогла ему сказаться больным и создать весьма убедительную голограмму – в соплях и под одеялом. Деньги на нее они взяли из общего банка пожертвований на САП, которую отдельные лица упорно продолжали звать СПА. Одна из ошибок юности Вадима.

На поездку Королев особо не потратился: спасли попутки и внешность подростка. Тучному водителю фуры он отдал второй саморазогревающийся обед, макароны с сыром. Макароны Игорь не любил, а вот горячие пельмени с грибами – это да. Подкрепившись, он вытер сметану с губ рукавом объемной военной куртки – он был не то чтобы атлетически сложен, но для веса носил вещи не по размеру.

Действовать предстояло четко и быстро: Мальта долго не выдержит, голограмма тоже, и то, что на него пока не кричат через приемник-браслет – натирает запястье, кстати, знатно, – все это ничего не значит.

Местность он изучил при переходе границы в Екатеринбурге. К документам не придрались – Игорь Шестаков. Звучит неподозрительно, а то, что он на кого-то там похож, работнице службы контроля было неинтересно. Он и на ее мужа похож, что изменил и бросил с ребенком, так что «п-п…шол!» из метрополии в свою грязную Москву.

Вопреки всем ожиданиям, воздух в Подмосковье оказался чист и приятен. Игорь слышал, что прежнего президента Москвы – тот был тертый Калач – в этих местах звали не иначе, как «господин». Ногинский округ, в котором Игорь скрывался, расцвел еще в его правление и дальше не загибался. Или не разгибался, как шутил Вадим.

Мальта шутила, что Антонов при Калаче точно не загибался, а вот сейчас, наоборот, вынужден мириться со стесненными обстоятельствами. Игорь, в свою очередь, считал, что Мальта ошибалась. Она не разбиралась в политике, потому что девчонка. Потому что Антонов продолжал шиковать. В этом Игорь убедился, разглядывая поместье в портативный бинокль.

Преданность стилю барокко выдавала годы возвышения Антонова: конец девяностых или начало нулевых. Шубохранилище было построено гораздо позже и напоминало арт-объект: трехэтажное здание с высокими потолками и огромными разноцветными окнами. Игорь не понял, при чем тут окна. По идее, внутри должен быть огромный холодильник и какие-нибудь мешки для хранения – но тут Игорь не мог поручиться. Шубу он никогда не носил.

Хотят окна – будут окна.

Королев прежде не взрывал шубохранилище – он и не слышал о таких строениях, – поэтому на секунду замешкался. Задумался, может, даже заранее пожалел. Но вокруг не было никого, кто мог бы запретить, поэтому Игорь выпрямился, погладил холодную бомбу в кармане и ступил на охраняемую территорию. Шагнул навстречу делу, которое изменит его жизнь.

25

Покидая дом, Шестаков влез в самый плотный пиджак, тесный в плечах, зато выправляющий спину. Пожевал ядреную мятную пасту – ноль эффекта, конечно, только язык жжет. Воспаленные глаза спрятались за темными очками. «Я в домике, – постарался настроиться он. – В маленьком таком домике, с бетонными стенами и колючей проволокой под напряжением. Кто полезет – тот и отхватит». Из невнятно-помятого лица начала проступать тяжелая кирпичная морда.

Чугунную от недосыпа голову приходилось нести очень плавно. Шестакова бесила ее тяжесть, бесили пыльные улицы, нагревающее щеку солнце, дикий лай в соседнем дворе… Не прошло и пяти минут, как его ткнули в спину – бонусом ко всей остальной мерзости.

– Что надо? – глухо рыкнул он, готовый при надобности и наехать, и зубы кому-нибудь пересчитать. Пугать было некого, зато за плечом замельтешил трехцветный дрон второго канала. Глаз-объектив подрагивал, постоянно подстраивая фокус.

– Здравствуйте! – воскликнул дрон тонким женским голосом. – Стойте, не уходите! Всего пара вопросов!

Шестаков не стал выяснять, по его ли душу пригнали беспилотник или ему просто не повезло попасть под очередной опрос населения, – только привычно прибавил шагу и нырнул в подземный переход. Пробираться приходилось, скрючившись в три погибели, он упирался носом в чужие макушки, чувствовал запахи шампуня и сигарет, кожаных сумок, чужого пота, не дыша проходил ядовитые облака духов. Поток тел вокруг двигался медленно, по-пингвиньи переминаясь с ноги на ногу.

– Что грузят? Кирпич? Куда кирпич?

– Подожди, связь пропадает, потом наберу!

– Мы тут в автобусе уже, на мосту стоим, пробки, да, капец…

– Алиса, скачай читалку. Нет, отменить обновление. Отменить. Нет. Алиса, я тебя удалю к чертям собачьим! Не надо ничего обновлять!

– На восемь меня запишите, фамилия Пав-ло-ва…

Он вырвался из потока, вывалился в боковой туннель посвободнее. На всякий случай проверил карманы, к которым особенно тесно жались соседи, – нет, все на месте. Тревога, отбой.

На поверхности его никто не ждал – ни дроны, ни операторы, только одинокий полицейский проводил липким взглядом. Шестаков прошел мимо, стараясь не ускоряться и дышать как можно ровнее. «С ними как с бешеными собаками, – объяснял когда-то отец. – Если встретил – идешь спокойно, уверенно, ничего не боишься. Страх они чуют – будь здоров, никаких радаров не надо».

Выдохнул уже за углом – пронесло. За перегар могли бы и штраф выписать.

Чем ближе Шестаков подходил к рабочему складу, лавируя между фонарями и паркоматами, тем гаже становилось на душе. «Просто похмельный синдром, – доказывал он себе, – низкий уровень серотонина. Тахикардия. Еще и во рту как кони танцевали».

«Игорь, – возражало бессознательное, – мелкий. Глупый и несчастный парень. Ты ему лишний раз позвонить морозился, стыдился его, а теперь он – фарш. А вот ты живой. Ходишь и дышишь, сука такая».

Он вздрогнул, сбился с ритма, зацепил ногой груду сваленных досок.

«Младшие не должны умирать первыми».

Только чудом не влетел в прозрачную стенку остановки.

«Это против природы».

Отмахнулся от рекламного флаера.

«Совесть не грызет?»

– Подскажите, пожалуйста, как… – Перед ним вырос парень в белой рубашке.

– Я не местный.

– Нет, подскажите, пожалуйста, как к вам лучше обращаться? Можно просто Андрей? – Теперь он разглядел, что на протянутом телефоне скачет диктофонная кривая, а рубашка поблескивает бейджиком – стажер, ньюс кого-то там эфэм.

– Нельзя. – Шестаков попытался оттеснить репортера, но тот опять оказался прямо под ногами.

– Андрей, как вы переживаете потерю?

– Отвалите, молодой человек.

– А зачем вам темные очки? Скрывать скупые мужские слезы? Неужели вы стыдитесь своих чувств?

– Так, я не собираюсь… – Шестаков сделал большой шаг в сторону, но репортер раскинул руки, загораживая проход.

– Подождите! Вы с братом были близки? Когда вы виделись в последний раз?

Шестаков в ответ поиграл желваками и демонстративно приступил к закатыванию рукавов. Стажер втянул голову в плечи, но не отступился:

– Тут говорят… Наши источники сообщают, что Игорь Королев будет посмертно награжден орденом. Вы гордитесь своим братом? – гораздо тише, чем раньше, уточнил парень.

– Каким еще орденом?..

– От… государства и народа как бы… Точно не знаю, но важен сам факт…

– Здесь давай! Да норм, впишешься! – раздался сбоку визгливый выкрик.

К тротуару подрулила серая «газелька», из нее бодро посыпались люди с камерами, проводами, профессионально кислыми щами.

– И главный вопрос! – Стажер клещом вцепился в свой последний шанс и затараторил совсем уж скомканно: – ОкзавшсьпредбвшимпрзидентомКалачвымчтбывыемускзали?

– Что?

– Убирайте этого, – махнула пронзительная командирша, и бородатый водитель пошел разбираться со стажером.

Помощники тем временем развернули за Шестаковым тяжелый рулон хромакейной зеленки и теперь вполголоса переругивались между собой: оказалось, что фон не тот и шестаковские метр девяносто немного торчат над краем полотна.

– Колени согнуть можете? – без малейшего намека на приветствие спросила его визгливая.

«Что я тут вообще делаю? – мысленно поразился Шестаков. – Что. Я. Тут…»

– Кать, не протупи: сначала блок о вчерашнем, затем о Калаче. Сопли под конец оставь, – женщина уже инструктировала свой взвод, – потом по два вопроса у каждого партнерского канала, но логотип на фоне будет наш, ясно? Кто заменит – сразу иск получит, всекли?

– Я его сам нашел, сам! А вы только и можете по своим дронам… На хрен все пошли, это мой материал! – раскричался оттесненный стажер.

– Я вообще-то не материал, а живой человек! – неожиданно горячо выпалил Шестаков.

– И что вы чувствуете по поводу вчерашних событий? – ближайшая девушка тут же сунула ему под нос микрофон.

«Хватит, – сжалился в голове спасительный автопилот, – уходи».

Он наконец-то отмер, распихал лезущих ассистентов и широким шагом двинулся обратно, ровно тем же путем, что и пришел. Пересек дорогу на красный – не глядя, вслепую надиктовал письмо помощнику и буквально рухнул на заднее сиденье первого попавшегося такси.

– На Смоленку. В купальни.

24

Блестки держались плохо. Лиза нахмурилась. До выхода на экстатик оставалось минут семь, а новый лайнер все никак не дрессировался. Маленькие плоские камушки, которые должны были садиться на кожу как влитые, отставали и отваливались. Предприняв последнюю попытку, Лиза отступила и достала привычный тюбик с перманентной краской. Пусть макияж будет простенький, по крайней мере от нее не будет ничего отваливаться. Белый узор, которым минуту спустя было покрыто ее лицо, состоял из пересекающихся линий, точек и треугольников. Темные, подкрашенные углем глаза засветились ярче.

В квартире царил идеальный порядок. С самого утра Лиза убиралась. Сама. Эта странная ее привычка игнорировать клининговые службы, возиться с тряпками обычно раздражала Андрея, но так как сегодня он пропал с самого утра, она полностью погрузилась в процесс. Вымыла окна, пол, протерла полки, плиту, постирала покрывала. И все думала о смерти и ее близости. Разбирала шкаф. Белые джинсы. Черная майка. Гора одинаковых, чтобы не путаться, темно-синих носков. Вот был человек, незнакомый ей, существовавший, кажется, все это время в каком-то параллельном, но все-таки едином с ней материально мире. Ел еду, злился, радовался, видел, наверное, сны. Его знал – не знал, любил – не любил ее муж. У него с ним были какие-то общие картинки, общие загогулинки, общая плачущая мама. Один айпад на двоих. И вот прошло время, брат ходил где-то далеко, собирал темное облако на свое белое когда-то темечко. Убивал людей? Или, может, миновало? Но даже если убивал, виноват ли в этом? Может, все было предопределено с тех пор, как их маме, усталой после бестолкового дня, хватало сил, чтобы сказать Андрею «я люблю тебя», а Игорю – не хватало? Раскладывая и развешивая на плечиках одежду Андрея, она подумала, что сиротливые, без тела, тканевые обертки похожи на людей, у которых вот так же, как у Игоря, было отнято что-то в самом начале, и они существуют, пестрят, собирают на себе взгляды и впечатления, не замечая, что у них нет рук и ног, не скучая даже по ним. А потом их отправят на помойку, и ничего не останется.

Время десять, пора выходить. Лиза взглянула в зеркало и осталась довольна: белое мужское сюрко с красным крестом и красной подкладкой, розовые кроссовки на высокой подошве, несколько деревянных браслетов на ногах. Поколебавшись немного, захватила длинный индийский платок (вечером может похолодать) и вышла из дома.

На улицах было немноголюдно и темно. Сколько людей в этот момент идут на заброшенный завод, чтобы потанцевать под старые треки? Сотня? Может быть, чуть больше. Для Лизы экстатик был частью мира мамы. Она помнила, как та приводила ее в йога-клуб, как в зале развешивали флаги и цветы, как пахли ананасы на барной стойке, как ее брали на руки и танцевали с ней – красивые, загорелые, добрые люди. Когда Лиза уставала, неизменная девушка-администратор с корейскими спокойными и томными глазами готовила ей горячий шоколад или чай. Лиза пила его, закусывая брызжущим кислым ананасом. Мама абсолютно растворялась в толпе других красивых женщин и мужчин. Не было страха или необходимости искать именно ее, потому что в этом уголке мира каждый взрослый был ее мамой и папой. И, главное, была уверенность, что после того, как закончится последний трек и взрослые отсидят в своем кругу, скажут друг другу что-то, посмотрят друг на друга, помолчат, после этого всего мама обязательно появится, как по волшебству, рядом. Горячая, с блестящими глазами, пахнущая сладкими благовониями.

Мамин клуб закрылся где-то в конце 20-х. За бытовой разладицей, когда с прилавков пропадали то хлеб, то овсянка, когда заговорили о массовых жертвах начинающейся гражданской, это не казалось такой уж большой новостью. Лиза думала, что экстатик пропал, как пропали другие приметы ее счастливого, пестрого детства. Но примерно на второй неделе жизни с Андреем она обнаружила в подъезде объявление со знакомым названием. Объявление было устаревшим, прошлого лета, но подтверждало, что где-то продолжает биться знакомый пульс. Тогда Лиза набрала номер и пришла впервые. Оказалось, что экстатик распускается всего в десяти минутах ходьбы, на старом заводе по производству обуви.

С тех пор раз в неделю она неизменно приходила сюда, что бы ни случилось, с той же настойчивостью, как мама танцевала, пока не закрылся ее клуб, с той же, кто-то мог бы сказать, неадекватностью, с которой мама зажигала благовония и пела мантры: ежедневно, даже в тот день, когда умер папа и его сестра, полная, рябая тетя Оля, вся в черном, сидела в прихожей и причитала, что за нехристь ее мама.

В толпе перед входом на фабрику Лиза заметила знакомый ярко-синий затылок.

– Марго!

На секунду Лиза, как всегда, почувствовала замешательство. Кто сегодня? Мальчик? Девочка? Квир_ка? Оно? Девоч_ка? Марго был_а кем-то вроде локального оракула. Каждую среду устраивалось «явление нового лука»: было трудно понять, что перед тобой, из какого времени, пространства или планеты существо. Сегодня на Марго был красный румянец, пара лишних глаз и ярко-синие толстые губы.

– Любимая! – откликнулся_ась Марго.

Они обнялись.

– Что, пока не запускают?

– Да, толпимся. Хочу тебя с кое-кем познакомить. Новый вестник.

Лиза закатила глаза.

– Марго, ты же знаешь, я не очень в это верю.

Но Марго не обращал_а внимание и уже тянул_а ее куда-то в глубь толпы. Остановились перед высоким седым мужчиной с широкой цепью на голой груди. Присмотревшись, Лиза разглядела на кулоне изображение черного пуделя.

– Поздоровайся, – шепнул_а Марго, но вестнику приветствие, кажется, было не нужно.

Он схватил Лизу за руку и запел что-то нечленораздельное, проглатывая согласные в гортанное рычание. Лиза застыла как вкопанная. Это был тот род новых психов, которые все чаще попадались ей на тусовках. Кто-то говорил, что это связано с новыми наркотиками, другие шептались про секты и их сверхэффективные психотехники, но факт оставался фактом: эти психи имели какое-то магнетическое действие на всех, к кому прикасались. И сама жертва испытывала что-то похожее на трип.

– Девочка-припевочка, пой-пляши, пока получается. Потому что потом наступит тьма. И съест нас, ам. Как колобок, который от лисы не убежал.

И уже на ухо Лизе:

– А меня Федор зовут, я тебя не съем, потому что в тридевятом царстве в тридевятом государстве прячется тоненькая иголочка, а на тоненькой иголочке океан, а в океане живет кит, и у кита четыре глаза, и ты – третий глаз, а я твоя ресничка.

Лиза почувствовала головокружение и резко выдернула руку.

– Пойдем, – сказала она Марго, боясь, что Федор не отстанет, но можно было не волноваться: мужчина уже отвернулся и обхаживал какую-то худенькую седую даму.

23

По радио мурчала романтическая белиберда про «дикие вписки» и «нежные киски», бритый парень за рулем отбивал ритм, пританцовывал и только что не поскуливал от перевозбуждения.

Шестаков отвернулся к окну: даже серые многоэтажки раздражали меньше, чем чужая несдержанность.

Пиликнул телефон – там помощник отчитывался по текущей сделке:

«По партии норм, вчера подписали, ночью отгрузили»

«Ок. Деньги давно пришли?»

«Ниче не приходило»

«Хера. Проверь еще раз?»

«Да блин, я не слепой. Не было денег»

«Сроки им какие ставили? 12 ч?»

«Угу»

Шестаков прокашлялся, попросил приглушить музыку. С «Медведями» стоило разобраться сразу: припереть к стенке, нежно придержать за горло, поговорить по душам. И дело даже не в задержке, скорее в принципе… Как говорится – тут уже или ты ешь медведя, или медведь ест тебя.

– День добрый. Это Андрей Шестаков из вчера. Вы у меня еще партию обедов выкупили…

– О, Андрюха! Не поверишь: как раз тебе звонить собирался.

– …И по срокам уже должны были заплатить.

– Тут такое дело… – в трубке закряхтело, зашуршал сбоку сбивчивый шепот, – Как выяснилось, денег нет. Вот хоть режь меня.

– Ага. То есть на вчерашних переговорах вы об этом не вспомнили?

– Да просто как-то к слову не пришлось, – немного смущенно прогудел медведь, – пока то-се, о деле, о жизни…

– Ну понятно, – Шестаков почувствовал, как к щекам приливает гневный жар. Пульс можно было даже не щупать – и так понятно, что сердце уже вовсю отплясывает. Уроды, блин… – Тогда у нас с вами два пути. Первый – мирное досудебное урегулирование. Товар возвращаете, покрываете все расходы на доставку, каждая вскрытая или поврежденная упаковка – по тройному тарифу. Двенадцатый пункт в договоре, чтобы вам долго не искать.

На том конце и правда зашелестели страницы.

– Второй вариант – идем в арбитраж. Будет долго, будет грязно, в первую же неделю вас обольет дерьмом каждая народная газета и каждый блогер-недоносок, потом они же вас простят и посыплют конфетти, потом опять обольют… Сами понимаете, военку сейчас никто не любит. За каждый лишний день разбирательств будет расти мой процент по упущенной выгоде. А выгоду я докажу, даже не сомневайтесь. Там как раз сейчас госпожа Кацман сидит, большая, так сказать, покровительница малого бизнеса.

Тон понемногу становился все жестче и жестче, так что к концу тирады им уже можно было гвозди забивать. Даже таксист, откровенно греющий уши, перестал ерзать и напряженно замер в кресле.

– Не, ну зачем так сразу, – после паузы отозвался главный медведь, – может, еще договоримся? Бартер типа?

– И что там у вас?

– Так, ну… Есть БТР, трешечка. Техника хорошая, почти новая, в базовой комплектации. Запас хода по самое не балуйся. Пока без пулеметов стоит, но если очень надо…

– Куда мне его? По Лубянке вечерами кататься?

– Продать! Лямов двести сделаешь только так, охнуть не успеешь.

«Да какой, к черту, БТР? – пронеслось в шестаковской голове. – Он на что хоть вообще похож? Танк? Грузовик? Точно большой и железный, но откуда там вытрясти двести миллионов? Гонит же, как пить дать гонит!»

– Мозги мне не парьте, а? Сколько он на деле стоит? Я все равно через пять минут выясню, так что лучше не надо тут.

– Ладно, хер с ним. Не двести, а шестьдесят. Плюс-минус, – быстро съехал медведь.

– Не вариант. Даже обеды не покроет.

– Радиостанции есть. Восьмое поколение, не хрен собачий! Такие даже прессом не раздавишь.

– Старье, – ткнул пальцем в небо Шестаков. Судя по молчанию – снова попал.

– Ну я не знаю, – медведь резко поскучнел, завздыхал на все лады, – хер тебе угодишь, Андрюха. Бомбу, может, хочешь?

– Что?

– Бомба. Электромагнитная. На кнопку жмешь – и херак, всю электронику кладет. Целый район можно без связи оставить.

– Прямо район?

– Или даже город. А доработаешь чутка – ее же у тебя с руками оторвут! Регионы усмирять и все такое…

– Я… Подумаю пока. Но вообще – вряд ли пригодится, – честно предупредил сбитый с толку Шестаков.

Бомба… Вот это был бы ассортимент у его ИП. Батончики протеиновые, консервы мясные, бомба диковинная, подходи, налетай, разбирай, пока не остыло!

– Думай-думай, не торопись! – успел выкрикнуть ему прямо в ухо заказчик.

Он высадился у купален, уже ровный, уже спокойный как камень. Таксисту пришлось простоять на точке лишних двадцать минут, пока он неторопливо рисовал себе чистую горную реку, ледяную до ломоты воду и урода-медведя, смешно разевающего рот под этой самой водой. А когда воображаемый медведь перестал вырываться и окончательно затих, нахлебавшись жидкого холода, Шестаков улыбнулся, открыл глаза и вышел обновленным.

Лиза когда-то научила его этим фокусам, объяснив буквально на пальцах, что мозгу все равно. Что нейроны абсолютно одинаково визжат от счастья, когда ты сам сидишь за рулем последней «Теслы», когда гоняешь на ней в симуляторе или когда просто мечтаешь об этом перед сном. Картинка. Большего и не надо.

Шестаков благодарно ухватился за этот чит и первым делом научился успокаиваться. Лизе рассказал почти все: мол, визуализирую горы, сосны, дышу свежим воздухом, расслабляюсь. Красота.

Речку он взял из фильма про головорезов.

Горячие чаши купален были не по сезону переполнены: он уже минут десять бродил по залам, где большинство мест занимали пожилые пары. Бултыхаться в супе на костях не хотелось, так что, отыскав наконец джакузи со стайкой девушек, он полез в воду вообще не раздумывая. Девушки не возражали. Одна, особенно загорелая, даже подплыла к нему поближе. Шестаков оценил зрелище: одноразовый полиэтиленовый купальник прилипал к коже, удачно подчеркивая и аккуратную грудь, и особо серьезные намерения.

– Скучаешь?

– Сорри, – он продемонстрировал кольцо на безымянном, – женат. Приходите лет через десять.

Перед тем как окончательно разомлеть в горячей воде, он все-таки сделал то, от чего успешно отмахивался уже почти сутки: написал отцу.

«Ты как? Заеду через пару часов».

И, подумав, добавил:

«Не покупай бухла, я сам привезу нормального».

22

Но нужды в водке не было: отец, видимо, уже давно поминал Игоря. В прихожей, прямо перед входной дверью, валялись пустые бутылки, наставив на Андрея горлышки, словно пушечные дула.

Из кухни доносились разговоры. Отец был не один: компанию ему составлял Философ – старый друг семьи и крестный Игорька. Вообще-то Марк Львович не имел прямого отношения к философии и долгое время преподавал на кафедре теоретической физики в МГУ, но ни отец, ни мать никогда не называли его по имени, так что Андрей страшно удивился, узнав однажды, что Философ – это прозвище.

На столе стояло несколько хорошо знакомых Андрею упаковок с едой, и он снова почувствовал раздражение: вспомнил о сорвавшейся сделке.

– Ты можешь гордиться своим Игорьком, – пьяным голосом сказал Философ, обнимая отца.

– Нашим Игорьком, – отец поднял палец вверх.

– Привет, – сказал Андрей.

Никто не обернулся. Отец коротко кивнул, так и не поворачивая головы, молча разлил по рюмкам водку.

Выпили. Отец с Философом почти одновременно крякнули, шумно втянули воздух ноздрями и стали накалывать куски мяса из коробок. Даже в молчании и тишине для Андрея не было места.

– Говно эта твоя еда, – отец махнул вилкой в сторону стола.

– А «Медведям» нравится, – съязвил Андрей. Перед отцом надо держать лицо, даже если сам понимаешь, что сделка – полное фуфло.

– Это ЧВК, что ли? – чавкая, спросил Философ. – Или ты зверей в зоопарке пытаешься накормить?

Отец и Философ заржали.

– Частная военная компания, – буркнул Андрей.

– И как, удалось втюхать? – Философ поднял глаза на Андрея, пытаясь сфокусировать на нем взгляд.

– Контракт подписали, – Андрей посмотрел в окно. Во дворике, выстроившись в нелепое сердце, цвели рыжие бесстыдные хризантемы. Маленький мальчик с наслаждением бил лопаткой пластиковую машинку. Неподалеку его молодая мать кормила булочкой голубей. Было совершенно непонятно, как Игорь мог умереть в такую погоду.

– Ну и что, – хмыкнул Философ, – много бабла предложили?

– Они предложили бартер.

– И что же это? Ношеные солдатские носки?

– Оружие в основном, автоматы, пулеметы…

– Старье небось какое-нибудь? – спросил отец. – Еще путинское? Это даже в Африку не продашь.

– Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет, – Философ посмотрел на отца, и оба зашлись.

Андрей поморщился.

– Документация с разработками бомбы еще, – Андрей продолжал смотреть в окно. – Электромагнитной…

– Какой-какой? – Философ вдруг посерьезнел и как будто протрезвел.

– Электромагнитной.

– Ты уверен?

– Конечно. Они прислали ссылку и код на первые две страницы в облаке. Код на остальные страницы потом – если соглашусь.

– Откуда это у них? Все работы по разработке были запрещены ООН еще в двадцать втором, когда Северная Корея полностью обесточила один район в Сеуле, помнишь?

– Не помню, – пожал плечами Андрей. В двадцать втором ему было четырнадцать, он был влюблен в Катю Суворову из «М»-класса и за всей этой политической байдой не следил. – И неужели ООН тогда могла что-то кому-то запретить?

Философ не ответил: он бормотал что-то себе под нос. Отец сидел, обхватив голову руками, и молчал. Андрей вдруг почувствовал, что очень устал. Устал быть сильным, успешным, крутым. Устал «быть». Хорошо Игорю – он теперь навсегда «есть», ведь про героя никогда не скажут «был».

– Да какая нафиг разница, бомба это или старые пулеметы, – Андрей протер глаза, – сделка – фуфло, надо расторгать. Втюхать старое оружие еще сложнее, чем старую еду.

– Не скажи, – Философ вдруг подскочил к Андрею, совершенно трезвый и собранный, – даже старая бомба в знающих руках – мощнейшее оружие! Эта бомба – просто бомба! – Философ засмеялся, довольный своим каламбуром.

– Ну и где я найду «знающие руки»? – Андрей не глядя подцепил что-то из коробки с обедом и начал вяло жевать.

– Найдешь, – подмигнул Философ, – очень даже рядом найдешь.

Андрей уставился на него:

– Это ты, что ли, на себя намекаешь?

– А ты догадливый!

– Слушай, я, конечно, понимаю, что ты мнишь себя великим физиком и философом, но тут одних теоретических знаний будет недостаточно.

– А кто тебе сказал, что теоретических? Я, между прочим, был в группе по разработке этой самой бомбы, когда еще в НИИ работал!

– Ну да, ну да. Засекреченной, конечно?

– Ты мне не веришь, что ли?

– Ну почему не верю, просто столько лет прошло, все поменялось, материалы другие, технологии. Нахрена мне бомба двадцатилетней давности?

– Дурак ты, Андрей. Я, знаешь ли, не барахло. И еще кое-что понимаю и кое в чем разбираюсь. Я тебе такую бомбу соберу, все наши соседи прибегут покупать.

– Угу, собери, собери.

– Ты что со мной как с умалишенным-то разговариваешь?

– Слушай, дядя Марк, забудь, а? Я сам разберусь. Ну куда тебе бомбы-то взрывать. Мало в юности в СИЗО сидел? Тоже мне большой подрывник.

– Влад, – заорал Философ, поворачиваясь к отцу, – скажи ему! Скажи, что ему я не вру! И что я могу!

Андрей посмотрел на отца и увидел, как тот медленно встает из-за стола, а по его щекам текут слезы.

– Вы что, совсем охренели? – тихо сказал он и вдруг стукнул кулаком по столу. – У меня сын погиб, а вы тут… Вон пошли, оба!

[2000-2010]

Хотя Философ был человеком не первой молодости, мозги у него работали знатно. Да и отваги было не занимать. Идея про бомбу сразу засела у него в голове. Марк с детства был смелым парнем и мечтал о подвигах. Горячее сердце, четкий ум, прекрасные идеалы – со школы он зачитывался приключенческими историями и хотел походить на их героев: в начале 1990-х родители торговали книгами в подземном переходе, и проблем с нехваткой литературы у него не было.

Пожалуй, именно благодаря этим книгам ему так нравилось то бурное десятилетие. Пока все вокруг пугались введенных в Москву танков, сводок новостей с окраин только развалившегося СССР и бандитских разборок во дворах, Марк за этим пейзажем увлеченно наблюдал. Он был рад, что стал свидетелем исторических событий, его завораживала эта бушующая энергия вокруг. Единственное, о чем он жалел, – что сам не может в полную силу поучаствовать во всем этом: родители были слишком строгими. «И, в общем, они правильно делали», – много раз потом думал Марк, который все же очень любил жизнь; мечты о подвигах заканчивались ровно там, где появлялась реальная угроза – умирать от шальной пули он не собирался.

Он часто вспоминал родителей после их смерти – они умерли рано, когда Марк только закончил университет. Отец заставил выбрать профессию инженера радиосвязи, хотя он мечтал о чем-то более творческом или, на худой конец, с гуманитарным уклоном. Но родители – классические технари – настояли на своем: отец был уверен, что строгие науки куда лучше дисциплинируют мозг, чем что бы то ни было. С работой первые годы после выпуска было туго, но деньги мало волновали его. Когда родители погибли в автомобильной аварии, у Марка словно сорвало резьбу, и он увлекся саморазрушением: все, что не убивало, привлекало его.

Посещая вечеринки и андеграундные слеты молодежи, он влился в тусовку непризнанных, но талантливых художников, писателей, режиссеров и заразился от них яростью и протестом. В этот момент он ощутил недостаток в образовании и потому пошел на философский факультет РГГУ (вечернее отделение), куда без труда поступил – с его усидчивостью, феноменальной памятью и ловким умом это было сделать несложно.

В конце «нулевых» он стал ходить на протестные акции, помогать художникам устраивать перформансы – самоподжог у Лубянки, нарисованный фаллос у московской мэрии, свастика у храма – все это было сделано с его участием. Слава о нем разлетелась по Москве, и его стали приглашать в полицию на беседы, а также на лекции в популярные галереи, где тусовалась молодежь. Как он не сошел с ума за те несколько лет, не очень понятно: он совмещал учебу, работу в дряхлом НИИ, художественные акции и веселые попойки с друзьями. У него было так много энергии, что ему было достаточно поспать всего два-три часа в сутки, словно солдату на войне, чтобы снова идти в бой – с однообразной жизнью, буржуазностью общества, консервативностью политиков.

Он даже успел пережить настоящую любовную драму, которая обернулась для него пятнадцатью сутками в тюрьме. На заре своей славы среди художников он познакомился с акционисткой Гелой, – темная копна волос, темные глаза и узкая талия. Они сразу выделили друг друга из толпы – его вихрастая прическа и суровость, за которой проглядывала доброта, привлекли ее. Роман закрутился сразу, но закончился через восемь месяцев.

Марк был уже готов сделать Геле предложение, бросить к ее ногам и свою жизнь, и сердце, и весь мир в придачу, но она оказалась прозорливой: девочка из хорошей семьи участвовала в арт-группировке лишь для составления приличного реноме, которое она сможет показать в какой-нибудь западной галерее, – бунтарка в авторитарной стране, такое всегда привлекает. Родители Гелы были видными московскими чиновниками и, отправив ее за границу, донесли на слишком навязчивого Марка куда нужно, так что с ним основательно пообщались сначала в подъезде – незнакомые люди в масках, – а затем и в полиции. Кроме пятнадцати суток Гела подарила Марку свою приверженность феминизму, хороший вкус в области искусства, а также страх перед нормальными отношениями: она была его первой настоящей любовью, а когда первая любовь заканчивается за решеткой, это запоминается на всю жизнь.

21

Игорь оглядел простреленный рукав с нескрываемой нежностью: в ситуациях, подобных этой, он радовался, что носит вещи на пару размеров больше, и испытывал некоторую гордость. Обычно рядом с однопартийцами он сам себе казался мелким, однако на вылазках чувствовал свое превосходство. Комплекция позволяла ему быть ловким, юрким, одним словом – обтекаемым. Игорю почему-то очень нравилось это слово.

Хотя, признаться, он немало удивился, услышав после взрыва:

– Сука! Ах ты ж сука!

И такой мощный выстрел. Повезло, что стрелял непрофессионал.

Какой-то тощий старик в аляповатой шляпе, как из старых забугорных вестернов, – Королев такие любил.

– Ты, мать твою, что творишь?! – кричал старик.

Игорь мельком взглянул на него и побежал к дыре в электрическом заборе. Полз на четвереньках, когда услышал, как рухнула вторая половина здания, та, которую он не взрывал. Шубохранилище оказалось ну очень большим, Игорь не предусмотрел, что радиус поражения бомбы не дотягивает. Но возвращаться сюда он, естественно, не собирался – а жаль, ведь можно было все переиграть.

И чего этот старик на него набросился, спрашивал себя Игорь, перепрыгивая через кусты. На Калача он не похож, наверное, смотритель какой-нибудь. А если так, он должен быть благодарен, Игорь его от рабства освободил. От шубейного крепостничества!

Королев тяжело дышал, пока бежал к небольшому озеру – на юго-восток от имения. Там должна была стоять старая собачья будка, и если дернуть за какой-то рычаг, что-то опустится и Игорь попадет в укрытие. А там уж и до границы добраться несложно. А там и войти в штаб с гордо поднятой головой – вот это совсем-совсем несложно и даже почетно. И всем необходимо.

Кто приостановил незаконный оборот шуб? Королев.

Кто остановил убийство и воровство сибирских животных? Королев!

Кто, вопреки сопротивлению официальных, но незаконных властей, взял дело в свои руки и добился справедливости? Королев!

Он бежал, и вера в успех служила ему фонарем. Вера эта, как треснувшая фара, освещала дорогу. Значит, такому, как он, обязательно повезет. Должно же ему повезти, в конце-то концов?

До этого везло Андрею. Он остался в Москве. Не испытал всех ужасов бомбардировки и городской резни. Не видел, как погибла мама. И в этом, конечно, не было его вины. Игорь добровольно взял на себя ответственность и отправлял Андрею сообщения от маминого имени следующие несколько лет.

И неприятно, жгуче обидно было понимать, что Андрей интересуется братом все меньше, почти не спрашивает о нем, зато много рассказывает о себе, будто его жизнь какая-то по-особенному важная. Много важнее, чем у других. Тот еще разозлился небось, когда Игорь перестал писать. Но Игорь перестал, потому что брат оставался таким же плоским, грубым, черствым и обращался с другими по схеме купли-продажи. Будто Игорь ему собака, которую Андрей и в дом не пустит. Оставит ночевать на улице, в пустой мокрой будке… Кстати, а где будка?

Солнечные лучи мешались с водной гладью так, что Игорь засмотрелся. Где-то в чистом небе порхали бабочки и звучала песня полицейской сирены, и все это было замечательно, за исключением одного. Никакой будки у озера не было.

Тут вообще ничего не было, даже деревья прекратились и осталась одна трава. Оставаться в таком месте было крайне опрометчиво, и Игорь это отчетливо понимал.

Он вскинул руку и нажал на приемник-браслет. Нужно было срочно связаться с Т3, ведь именно Т3 и дал ему наводку, о чем не следовало знать Вадиму.

Сибирскую республику поделили между собой три кандидата от пришедшей к власти партии «Три Сибиряка». Их называли Т1, Т2 и Т3 соответственно, – никакого попрания индивидуальности, простая запоминалка. К власти они пришли после митингов и погромов и уходить не собирались. Они придумали схему, согласно которой каждый менял локацию раз в три года. По очереди они управляли Челябинском, Красноярском, Новосибирском. Такой политический хоровод-круговорот.

Почти не сменялись, тут оговорка. Пару лет назад какой-то смертник прихватил с собой того, кто сидел в Красноярске, и его кресло занял нынешний Т3. Сын прежнего градоначальника и одноклассник Игоря. Он и отправил Королева в Москву, чтобы тот вернулся героем и возглавил САП.

Зеленую ленточку для кошки Игорь когда-то давно украл у сестры-близняшки Т3, а тот его не сдал. Поэтому из трех зол Т3 был наименьшим.

Игорь ходил вокруг озера, пытался связаться с Т3 и начинал потихоньку паниковать. И нос у него чесался, и левый бок. Королев знал: это нервное. Он уверял себя, что не мог ошибиться. Т3 принял его радушно, чуть ли не обнимал на пороге квартиры, а Игорь ловко уворачивался от прикосновений.

Т3 в шелковой пижаме цвета подгнившей груши стоял с бокалом вина улыбался и несколько раз подчеркнул, как же он рад видеть Игоря. Да еще и живым!

Потому что не каждый выживет совсем без друзей.

– Ты знаешь, зачем я тебя пригласил? – спросил он, поглядывая на невнятные, до конца не прорисованные тучи за окном.

– Вероятно, ты хочешь меня купить, – усмехнулся Игорь, чтобы придать себе уверенности.

– Вероятно, но не сегодня, – подтвердил Т3 добродушно. У него были светлые кудрявые волосы, и с виду он походил на южного или хорошо отдохнувшего человека. Рефлексии в нем было мало, пасмурности тоже, как и русскости в философско-бытовом, предельно неопределенном смысле этого слова. Он сел на диван, указал Игорю на кресло напротив и продолжил: – Слышал, что Т1 незаконно торгует с Москвой?

– Вы все незаконно торгуете.

– Он торгует в обход нас, – уточнил недовольный Т3, – просек, что нефть, газ, уголь – дело проигрышное и нас тут не обдурить. Мы же вынашиваем месторождения, как курицы свои яйца! Мы над ними так трясемся, что и не укрыть ничего, система доносов работает, как блокчейн. Но этот скот прознал, на чем еще можно заработать, представляешь?

Игорь кивнул:

– Представляю.

– Нет, ты прикинь, он шубы толкал!

– Почему шубы?

– А ты подумай! Чего в Москве не хватает?

– Судя по новостям, всего.

Т3 рассмеялся пуще прежнего и хлопнул Игоря по острой коленке:

– Угодий, один хрен, угодий, мой друг! Земель у них нет, живность мельчает, а зима по-прежнему холодная! Эх, не зря Наполеона прогнали еще сто лет назад…

– Двести, – вставил Игорь.

– Без разницы! – отмахнулся Т3. – Короче, этот скот затеял такую штуку. Один их коррупционер Антонов, ну полный такой, живет за городом. И, значит, не хватало ему своих домов, так он шубохранилище построил. Ты прикинь, шубохранилище! Вот цирк, да?

– И что ты предлагаешь? – Игорь наконец почувствовал, что подбирается к цели визита.

– Слушай, ну если совсем прямо… я хочу, чтобы ты его взорвал.

Королев напрягся:

– Ты, верно, забыл, что я тебе не обслуга.

– Это нам обоим выгодно, – пояснил молодой градоначальник. – Слушай, у меня позади очень сложная неделя, а ты и расслабиться не даешь. Я, между прочим, работаю по двадцать часов в день: вчера устанавливал культурный обмен с Санкт-Петербургом, школу для электората открывал, на корпоратив летал, и еще много всего!

– Ты перейдешь к делу или мне уйти?

– Да я уже на месте, куда переходить? Все элементарно! Наш Т1 и этот Антонов организовали незаконный оборот меховой продукции размером с одно трехэтажное шубохранилище. Как передают мои люди, в Москве сейчас наблюдается дефицит зимней одежды, и цены устанавливаются произвольно, безо всякой оглядки на совесть. Наш дорогой предатель не просто обеспечивает неприятеля, он ворует у нас под носом, передает ценные сибирские ресурсы, присваивая всю прибыль себе. Как мне кажется, данный произвол пора прекратить.

– И ты хочешь, чтобы это сделал я?

– Конечно! Ты талантливее Вадима. Пора тебе отличиться чем-то грандиозным.

– Значит, тебя не пугает, что подрыв шубохранилища чиновника-авторитета может быть расценен как диверсия и привести к ухудшению двусторонних отношений?

– Не-а! Мы слишком ленивы, чтобы вести войну.

«Мы слишком ленивы, чтобы вести войну! – передразнил его Игорь. – И на связь выходить ты ленишься, видать! Ну что за сволочь!»

Королев пытался установить контакт с Т3 уже в пятнадцатый раз. Рыскал вокруг озера и неустанно трясся, осознавая, что полицейская сирена звучит все громче не просто так. Его ищут и, скорее всего, найдут.

Или ему все это показалось?

Ему казалось, он слышит шаги за спиной. Чувствует затылком дуло пистолета. Возможно, пройдет секунда – и его схватят. Его казнят изощренным способом, например, взорвут. Закончится политическая карьера. Вадим прочтет проникновенную речь в честь близкого друга. Может, даже выкупит его прах.

Или у Игоря помутился рассудок и виной тому – природа, здоровью которой он может только завидовать? Что, если он замрет и притворится, будто он вовсе и не здесь?

На самом деле он – супергерой Игорьмэн. Он играет со старшим братом, который признает его значимость, играет с Вадимом, который уступает ему ход, играет с Мальтой, которая держится на расстоянии. А мама, живая, наблюдает за ними, пока папа готовит ужин.

Позитивное мышление – так оно и работает?

20

– И что же, ты хочешь сказать, что вот так просто сделаешь им эту бомбу, получишь деньги и будешь спать спокойно? – спросила Гала, помешивая варившиеся в кастрюле макароны. – Марк, я тебя просто не узнаю.

– Да при чем тут деньги? – вспылил он, но сразу постарался взять себя в руки: не хотелось после уже заключенного пари размениваться на бессмысленный спор. – Дело совсем не в этом. Хотя и в этом тоже. Просто этот мальчишка взял меня на понт, да еще на глазах у моего друга! Да и вообще, в этом есть что-то… смелое.

– Конечно, я помню, что ты был пылким парнем. Хотя почему был – и до сих пор, судя по количеству студенток, которые вокруг тебя увиваются.

– Ты ревнуешь?

– О нет, как можно – я ведь знаю не только число твоих любовниц, но даже их имена. Впрочем, мы же ведь договорились, что у нас эти «свободные отношения», – все совпадает с твоими взглядами на жизнь, верно?

– Ты права, ты абсолютно права. Гала, а ты не нальешь мне еще супа, а? От возбуждения я ужасно голоден.

– Что, без мяса бомба не придумывается, да?

– Ну и дура же ты, Гала.

– Чего это? Ты собираешься создать какую-то неслыханную бомбу и отдать этому сынку твоего друга, про которого ты всегда говорил, что он нелеп, как попугай в брюках, – кстати, идиотское выражение, – и вот, пожалуйста! Да он же продаст эту бомбу куда-нибудь за границу – и прости-прощай остатки России.

– Умоляю, дались тебе эти остатки! Остатки – сладки: пусть все развалится окончательно. Я за самоопределение, свободу, равенство и даже братство. И сестринство, если на то пошло, – горячился Марк, – я ведь главный феминист в университете.

– Это я помню.

– Гала, а ты хлеб не принесешь?

Она закатила глаза, но все же принесла хлеб.

– Не хочешь ли в качестве поддержки идеи равноправия полов хотя бы начать убираться в квартире?

– Но это же твоя квартира, Гала.

– Да-да, я понимаю, что убираться у каждой любовницы в доме – для твоего возраста это слишком, – она вздохнула.

– Не приплетай мой возраст, наглая девчонка.

– Ну я же шучу, не сердись: ты как Мик Джаггер лет тридцать назад. Морщинистый, но все равно притягиваешь взгляды – помнишь, он ведь в семьдесят закрутил роман с какой-то двадцатилетней моделью.

– Мик Джаггер от философии, – Марк засмеялся, – блестяще. Самое смешное, что Джаггер-то все еще жив и ходит все в таких же узких джинсах, как полвека назад. Вернее, его катают в коляске, но джинсы и правда по-прежнему узкие.

– Мы еще услышим не об одном его романе, это наверняка. Завидуешь?

– О нет, надеюсь умереть раньше, чем буду бояться чихнуть и получить сотрясение мозга. Гала, пока ты моешь посуду, я пойду покурю, о’кей?

– Как угодно, мой милый. Одна просьба: если будешь курить марихуану, оставь и мне немного – я покупала для себя, а не для тебя.

– Постараюсь, но не обещаю. Мне же надо как-то расслабиться, понимаешь?

– Тогда с тебя половина цены.

– Продам бомбу, и сразу – какие у меня деньги, я же всего-навсего лишний философ в университете.

– Умоляю, умоляю, давай прекратим этот разговор! Пойду лучше разберу свой гардероб, это и то увлекательнее.

– Вот и иди… – Марк вышел на балкон и достал из тумбочки марихуану. – Все-таки удивительно, что даже у нас легализовали марихуану. Того и гляди станем продвинутой страной, как передовые государства. Спасибо Голландии с Канадой, этот мир за двадцать лет изменился к лучшему.

Хорошенько затянувшись, он поглядел сквозь балконное окно: Гала – которую на самом деле звали Галиной, но он придумал ей близкородственный псевдоним в честь любимого Дали – бродила по коридору: искала что-то в шкафу, на антресолях, прятала за дверь выбившийся рукав легкого пальто. Из всех его пассий она была самой любимой, и если бы не его закоренелая привязанность к холостяцкому образу жизни, он непременно бы женился на ней. Но нельзя же так просто отказаться от своих взглядов: свободная любовь, независимость, все дела.

Они познакомились семь лет назад, когда ему было около шестидесяти («Вот ведь была молодость! – пронеслось у Марка в голове. – До пенсии было пятнадцать лет, а теперь только половина осталась»): он тогда зачем-то взял дополнительные часы лекций по философии в медицинском университете, где рассказывал будущим врачам в том числе о пользе эвтаназии – базового человеческого права. «Не право на жизнь является важнейшим правом любого человека, но именно право на смерть – запомните это, дорогие мои». Марк вспоминал свое первое выступление и восхищался сам собой: как ловко он умеет все завернуть. Даже тезисы клятвы Гиппократа в его речи звучали как-то воодушевляющее: «Вы должны помогать всем: левым, центристам… даже правым надо помогать, пусть они будут хоть со свастикой на рукаве. Как говорила моя любимая Валерия Ильинична Новодворская, если бы настоящий диссидент увидел Горбачева тонущим в реке, он должен был бы его спасти. И только потом отдать под суд. Вот так и вам стоит поступать».

Своими речами он гипнотизировал публику. «Я считаю, что талант нисколько не оправдывает дурное или даже преступное поведение человека. Если убеждения какой-нибудь большой личности являются общественно вредными и наверняка сослужат человечеству дурную службу, надо сделать все, чтобы его имя было забыто. Вот, например, так надо поступить с Луи Фердинандом Селином, Хайдеггером и прочими приспешниками нацистов. Помните историю про Герострата, который сжег храм Артемиды, чтобы войти в историю? Отлично. Но наверняка вы не знаете, что на самом деле этого человека звали иначе – я не скажу как – и греки специально поменяли ему имя, в качестве предостережения всем остальным: если вы говно-человек, то смердеть вам в вечной пустоте, а не на Олимпе!» Кажется, в том числе и за речи его и отметила Гала – она стала ходить к нему на дополнительные занятия, хотя совсем в них не нуждалась: она была лучшей студенткой на своем курсе и после учебы попала в одну из ведущих московских глазных больниц.

Он сразу сказал ей, что не ищет жену, что в любовницах ограничивать себя не собирается, и, как ни странно, ее это устроило. Удивительно, но ему даже нравилось спорить с ней, чего он вообще делать не любил – хоть он и был феминистом, но в глубине души считал, что по-настоящему умных женщин в своей жизни почти не встречал – ну, может, кроме своей матери или каких-то университетских старых преподавательниц, на которых без скуки и глядеть было нельзя. Какая уж тут разница, умны они или глупы? Эта трагическая дихотомия любвеобильности и падкости на красоту, с одной стороны, и левых взглядов, с другой, – одна из многих противоречивых черт его характера, как он сам понял очень давно. Так, например, он терпеть не мог алкоголиков, кроме тех, с которыми пил, брезговал слишком ветреными женщинами и – самое страшное – не любил приезжих с юга с их грубым акцентом.

Гала отлично видела все его противоречия и любила тыкать Марка в них лицом: а вот видишь, а это что за нестыковка, а это и вот это? Она очаровательно смеялась, запрокидывая голову, после чего обыкновенно ласково целовала его в лоб, приговаривая: ну это ничего, в твоем возрасте, дорогой, это нормально – путаться в своих показаниях, убеждениях, носках…

– Ну и дура ты, Гала! – Эта фраза была самой частой, с которой Марк к ней обращался, но она не обижалась, а только махала на него рукой и отвечала что-то нецензурное, что вгоняло его в краску, ведь, помимо всего прочего, он считал, что девушке не положено изъясняться трехэтажно.

Вот и сегодня она снова напала на него после того, как он рассказал ей про эту бомбу.

– То есть как это ты собираешься сделать бомбу, которая сможет вырубить все электричество в радиусе десятков километров? И что, даже запасные энергонакопители перестанут работать?! – воскликнула Гала, замерев в ванной с мокрым полотенцем в руках.

– Ну да, даже они перестанут работать, – Марк равнодушно пожал плечами, про себя подумав, что все же еще умеет производить впечатление на девушек.

– Да ты совсем, что ли, разум потерял, да? Это возрастное, я не пойму, или что?

– Эй, эй, я еще молод.

– Молод? Но если ты спятил, как тогда быть, черт возьми?! – Ее голос звенел, и она уже даже замахнулась, чтобы ударить его полотенцем, но так и замерла. – Подожди, это значит, что откажут электромобили и все поврезаются друг в друга. И самолеты упадут. И, послушай, люди умрут прямо на операционных столах – в крови, с каким-нибудь скальпелем в ноге, разрезанные… Ты об этом подумал?

На лице Галы читался абсолютный ужас, и она часто заморгала.

– Все-таки правильно мне о тебе говорил отец, что ты совсем отмороженный какой-то.

– Не впутывай своего отца – пока он грел задницу в университетах и на каком-нибудь Бора-Бора, я таскался по судам и сидел в СИЗО, а это похуже сраного хостела в Африке – ну просто чтобы ты понимала, говорю.

– Я тебя умоляю, обещай мне подумать над тем, что я тебе сказала. Обещаешь?

Марк нехотя кивнул.

– Ну, это уже хоть что-то. Хотя больше я надеюсь на то, что ты просто ничего не сможешь сделать, ты ведь не работал инженером уже лет сто, если не больше, – Гала нервно засмеялась. – Это просто кошмар какой-то, – проговорила она тихо, собирая волосы в плотный пучок на макушке.

– Да я правда подумаю над твоими словами, ну чего ты, а? Прямо уж все так страшно и катастрофично как будто.

Она ничего ему не ответила.

После того как сигарета закончилась, Марк пошел в спальню, где Гала, лежа в кровати, прокручивала ленту новостей на своем совершенно прозрачном стеклышке-смартфоне, и завалился к ней.

– Ты представляешь, в Москву наконец привозят «Роботов мадам Тюссо», – сказала она.

– Роботов?

– Ну да, лет десять назад в Британии стали создавать музей роботов, как две капли воды похожих на знаменитых людей, исторических деятелей и так далее. И поставили в них очень даже неплохую оперативку, которая и мыслит быстро, и голос имитирует – в общем, с ними можно поговорить за отдельную плату, как с живыми людьми. Это тебе не доисторическая «Алиса».

– То есть теперь можно поболтать с Куртом Кобейном о его самоубийстве и спросить Джареда Лето, с какой радости он выглядит моложе меня?

– И не только – там есть даже образцы философов, ну там Фрейда, Маркса, Юнга… Последний, правда, говорят, кидается на людей, так что он не всегда доступен. Утомляется, видимо. Кстати, есть даже Гитлер со Сталиным.

– А можно за деньги устроить разговор между ними двумя?

– Устроить разговор можно, ученые из Кембриджского университета уже проводили этот эксперимент – но спора, увы, не вышло.

– Почему же?

– Они слишком быстро нашли общий язык.

[2020]

Северная Корея разрабатывает электромагнитную бомбу нового поколения

18 июня 2020 22:43

Посол США выразил обеспокоенность в связи с информацией о ведущихся в Северной Корее разработках по созданию электромагнитного оружия нового поколения.

Напомним, принцип действия этого оружия заключается в создании электромагнитного импульса, который способен вывести из строя все электронные устройства в радиусе нескольких километров. Ссылаясь на разведданные, посол заявил, что Северная Корея стремится создать электромагнитную бомбу с продолжительным эффектом «антиэлектрической завесы». Фактически это значит, что пораженная бомбой территория будет выключена из экономической жизни страны еще на 50 лет после взрыва.

При взрыве электромагнитной бомбы образуется мощнейшая ударная волна, которая способна поразить линии электропередач, все виды микропроцессорной техники, а также двигатели внутреннего сгорания и авиацию. Города, против которых будет обращен этот вид оружия, окажутся во тьме, без связи и возможности пользоваться транспортом.

Впервые эффект электромагнитного оружия был зафиксирован в 1958 году, когда… Читать далее

Комментарии (25)

Neo

18 июня 2020 23:04

Возможно, бомба окажет действие не только на технику, но и на мозги. Тогда все кто окажеться в зоне поражения могут просто вырубиться.

Инна Сёмина_81

18 июня 2020 23:06

Мозги не мозги, а вот как кардиостимуляторы и импланты себя поведут – вопрос. И глаголы научись писать правильно, умник.

Сергей Бобров

18 июня 2020 23:16

Наша «Алабуга» все равно круче всех.

Дмитрий Мамонтов

19 июня 8:45

Хотел бы посмотреть на этот «каменный век». Ржака.

Показать больше комментариев

19

– Везучий ты парень! – рассмеялись ему прямо в глаза.

Игорь молча лежал на диване. Он боялся пошевелиться, пока над его левым глазом орудовал высокий и косматый Петр-1. Тот выглядел так, будто вышел из сказки или с детского утренника, где подменял лешего, волшебника или дровосека.

– Да что с тобой стало бы без нас, а? – подхватил костлявый Петр-2, глотая горячий чай и морщась от него же.

Вот кого бы точно не подпустили к детям, так это Петра-2, подумал Королев.

Когда он молил о везении, он имел в виду совсем другое, но жаловаться было бы неправильно и невежливо. Поэтому Игорь тихо отдался высшим силам и псевдоврачебному осмотру и упрямо держал на лице выражение большой признательности.

– Закончили! – Петр-1 закапал ему в глаза антисептик и отстранился. Наверное, антисептик. Игорь надеялся, что антисептик.

Петр-1 уперся ладонями в поясницу и потянулся назад. Королев услышал, как хрустнули кости, и моргнул несколько раз подряд. Изображение то ли помутнело, то ли запотело, как окно от влажности, но с каждой секундой становилось все четче, будто по окну водили ладонью.

– Это ж надо было так! – хохотнул Петр-2. – От летающего жука потерять сознание.

– Я не из-за него потерял, – буркнул себе под нос Игорь, – а из-за вас! Вы меня напугали!

– Что-что? – откликнулся Петр-2. – Беглые анархисты разучились благодарить? И это после всего, что мы для тебя сделали! Как ты во сне кричал, что у тебя глаза особенные, волшебные, так мы испугались, кружили вокруг, как престарелые монахини!

– Спасибо.

– Монахиня тебя не слышит!

– Спасибо, говорю! – рявкнул Королев. – Когда вы доставите меня домой?

Петр-1 глубоко вздохнул, разматывая провода:

– Когда-когда! Вот оно, потребительское отношение молодого поколения. Я еще в двухтысячном такое предсказывал.

– Мне правда очень надо! – взмолился Игорь. – Меня разыскивают.

На всякий случай он огляделся в поисках острых предметов. Под рукой была аптечка и плетеная корзинка. Петр-1 и Петр-2 заранее обезопасили себя.

– Это мы по грибы ходили, – напомнил всем Петр-2.

Грибной сезон – так они объяснили свое присутствие в Ногинском округе, верно, решив, что Королев совсем дурак.

– Ты реально один был? – спросил Петр-1.

– Да.

– Ну и на фига?

– Захотелось.

– Во дает! – Петр-2 подскочил с подлокотника дивана и едва не расплескал чай.

– Потише ты, – осадил его Петр-1.

– Так я не в гостях! Я у себя дома.

У Игоря духа не хватало назвать это место ни домом, ни убежищем: светлые ободранные стены, ни одного окна, пыльный ковер на полу, много хуже того, что лежит у них в штабе, потрепанный бытом диван неопределенного цвета и корзинка грибов. И еще аптечка, старый телевизор и моток проводов, который развязывал Петр-1. Одинокая лампочка над головой. Как-то печально у них, решил Королев.

– Не думал, что вы лечитесь, – брякнул он первое, что пришло в голову.

Петр-1 взглянул на него растерянно:

– Ну мы как бы люди, знаешь ли.

Петр-2 визгливо рассмеялся, и Игорь покраснел. Он никогда не воспринимал Петра-1 и Петра-2 как обычных людей, которые могут радоваться, плакать, ходить в туалет или пугаться от взрыва саморазогревающихся завтраков. Хотя нельзя сказать, чтобы Игорь был близко с ними знаком. Виделись всего пару раз при Вадиме. Коротко кивали друг другу, когда принимали товар.

Петр-1 и Петр-2 могли достать что угодно: они работали на благо контрабанды столько же, сколько Игорь ходил по земле, а может, и больше.

Он знал о них совсем немного. Слышал, что оба начинали с другими партнерами – братьями они, разумеется, не были. Когда-то торговали роботизированными развивающими игрушками, но бизнес провалился. Обвалился, как курс рубля. Потому что интернет оказался сильнее: и тактильных игрушек, и отечественной валюты.

Вот так прямо и честно, как сейчас, Королев с Петрами прежде не говорил. Поэтому он не мог подобрать подходящий тон: мягкий, но не раболепный, гордый, но не заносчивый. Не ожидал он, что вместо дула пистолета напорется на острый камень, что в глаз залетит жук, а контрабандисты со стажем буду ловить его, как ребенка. Когда он споткнулся и заорал, он явно не был похож на прославленного анархиста Королева. Два года без серьезных дел все-таки сказались на его умениях, особенно на умении контролировать эмоциональные состояния. Подумать только, он был так напуган, что потерял сознание.

– Мне нужно в Новосибирск как можно скорее, – Игорь взглянул на Петра-1, которому отводил руководящую роль в этом тандеме. Хотя от Вадима он слышал, что номерными знаками они менялись каждый месяц. Поддерживали равноправие.

– Здесь мы ничем тебе не поможем, парень, – развел руками Петр-1, расправляя провода на полу, – после твоего шоу границы обыскиваются. Между регионами то еще напряжение, не суйся – шибанет.

Королев погрустнел и опустил взгляд на свой приемник-браслет. Он провел по нему указательным пальцем, но ничего не произошло. Металл не реагировал, не было ни связи, ни интернета.

Вадим уверял, что браслет не сломается никогда. Ошибся. Или солгал.

– Я не могу связаться со своими, – пробормотал Игорь.

– И не сможешь, – уверил его Петр-2.

– В смысле?

На лице Петра-2 угадывалось сочувствие: лицо его было таким худым и застывшим, что казалось, будто оно из воска.

– Да нам Мальта звонила, – начал он неестественно бодро, – попросила тебя переждать.

– В смысле переждать? – не понял Игорь.

– Что непонятного-то? – огрызнулся Петр-1. – Подставили они тебя.

– Кто? – снова не понял Игорь.

– Ну кто тебя сюда направил?

– Т3.

– Значит, Т3.

– Но это же глупо!

– Глупо или нет, не тебе решать, раз ты в такую ситуацию попал. Ты что, не понимаешь, что ты для них как бельмо в глазу со своей неуемной энергией? Не понимаешь, что оппоненты сегодня должны быть лояльны и контролируемы?

– А Вадим?

– А что Вадим? – продолжил Петр-1. – Он считает, что с предателем разговор короткий. Его вообще нет. Как это ты пошел в обход главного? Ты что, так и не врубился, какое у Вадика эго?

– Не врубился.

– Значит, скоро узнаешь. Все его дружеские чувства. Братские.

– Братские… – прошептал Игорь и покачнулся.

Он схватился за подлокотник, уперся в него обеими ладонями, только чтобы удержаться на ногах.

– Эй! – щелкнул пальцами Петр-2 и потрепал его за плечо. – Ты, парень, не умирай, мы и не из такого говна выходили. Окунались, выныривали, отмывались. И ведь за правое дело страдаем, а никто и не поблагодарит по-человечески.

– За правое дело? – повторил Игорь рассеянно.

– А ты думал, мы работаем ради денег? – хмыкнул Петр-2. – Какие деньги, мы бы уже острова давно купили, но нет! Вот этот, – он кивнул на Петра-1, – играет в мать Терезу, поддерживает мировую благотворительность. У него там все устройства настроены на ежемесячные пожертвования, и это не ваш краудфандинг на анархизм, мутотень одна. Это о высоком. В смысле, о маленьких. Детям на жизнь нормальную. А у меня попроще. Я за свободную торговлю с конкурентными ценами и доступностью всего. Ну а поскольку наше волшебное построссийское общество еще до такого не дошло, приходится искать варианты.

– Варианты?

– Либертарианство, парень, – подсказал Петр-2, – мне, когда я был как ты, всунули книжку на площади: на, говорят, почитай. А я тогда не особо про чтение был, да еще книжки на улицах кто раздавал? Философы доморощенные. А я про науку был, техникой интересовался. Хотел выбросить, но взглянул – ба, экономика! И как подстрелило…

– Работает! – перебил его Петр-1 и включил телевизор.

Все трое уставились на мелькавшие лица. Ведущие новостей, реальные и не очень, светились, сменяя друг друга, пока Петр-1, потянув за шнур, не остановился на московских городских новостях.

Игорь и оба Петра следили за тем, как рабочие протягивают гирлянды, а люди в цветных одеждах устанавливают палатки, которые все кренятся и падают. Женский закадровый голос вещал:

«Сегодня в ботаническом саду № 12 пройдут празднества в честь геройского поступка погибшего Игоря Королева, или Шестакова. Мы, простые граждане, соберемся помянуть человека, который не побоялся буквально подорвать борьбу с коррупцией, подорвать устои борьбы с коррупцией, опоры дома, ведь Королев, напомним, подорвал шубохранилище, а это дом. Пусть и для шуб. Под обвалами которого был обнаружен сбежавший президент Калач. По нашей информации, он скрывался у чиновника-авторитета Антонова, и теперь его ждет справедливый суд общественности, а как мы знаем, общественность наша самая справедливая, не то что у вас, в регионах. Нет, в метрополиях. Хотя, как ни назови, суть не изменится. И Королев, как ярый сторонник объединения с Москвой, это, конечно, понимал…»

Картинка сменилась, и Игорь обомлел: по улицам города бежал Андрей. Тот повзрослел, возмужал и выглядел как успешный человек.

«У погибшего героя остался старший брат – москвич Андрей Шестаков, индивидуальный предприниматель и студент вечерней программы НИУ ВШЭ. К сожалению, он не из той породы, что его прославленный брат, и от комментариев отказался…»

Петр-1 выключил телевизор, и несколько секунд все молчали. Затем Петр-2 оглядел соседей и с силой хлопнул в ладоши:

– Ну что! Значит, мы героя от смерти спасли? Как же вовремя мы пошли за грибами, а?

– Знаете, – обратился к ним Игорь. Он обратился к ним прежде, чем смог осмыслить вылетевшее, – наверное, мне все-таки нужно в Москву.

18

Андрей не был поклонником переписки, когда она не касалась работы или планов на вечер с Лизой – все его диалоги делились на эти две группы. Но в этот раз телефон преподнес сюрприз. На экране высветилось:

«Андрюх, привет! Как дела?»

Андрей присмотрелся к незнакомому номеру. Не надо бы, конечно, отвечать, но вроде по имени обратились…

«дела норм. а это кто?»

«это я, Игорек. я живой)))»

«не смешно. откуда у вас его телефон?»

«да это я, братишка, я! надо встретиться, разговор есть»

«оставьте уже человека в покое, уроды. вообще стыд потеряли»

«Шестаков, ты охренел, что ли? Это я, тебе говорят. Ну че мне про шрам на твоей заднице рассказать?»

Андрей замер. Про тоненький шрам, оставшийся от ночной вылазки в соседский сад за яблоками, не знали даже мама и Лиза. Какого лешего?

«как я звал тебя в детстве? быстро!»

«мы чё, в старом голливудском фильме, что ли?»

«до свидания!»

«ты лучше снова расскажи про суперсилу слез»

Андрею стало жарко. Абсурд какой-то. Расстегнул рубашку. Мучительно хотелось воды. Нет, лучше водки.

«ты решил сообщить, что живой – в чатике? совсем дебил?»

«так надо было. встретимся сегодня?»

«сегодня? ты чего несешь?»

«Игорь??»

Но Игорь не ответил, и Андрей забеспокоился:

«эй! ты куда ушел?»

8/32

Андрей Ш., 8 лет, ученик второго класса, сочинение:

Мы в детстве (в 1 классе) играли в Магазины. Мы продавали вещи друг-другу за обычные зеленые листики. Листики это не настояшщие деньги но мы сказали, что какбы деньги и стало так. С дуба листики были как одна деньга а с клена как пять денег. Траву не принимали, потому, что, она не удобная и порезаться можно. И пришол тогда один мальчик из 2 класса и говорит, я сечас сорву много листиков разных и куплю все все из ваших Магазинов. А мы сказали нет, играй по-правилам или уходи. И я вечером подумал, значит мы сами сделали эти деньги а без правил они былибы просто листики? И настоящчие деньги были просто бумага но люди поставили правила что не просто.

Андрей Ш., 32 года, студент второго курса, пост:

После недавнего скандала с одним мясокомбинатом (на «куйбыш» начинается, на «торг» заканчивается) так и хочется спросить негодующих: а чего вы, собственно, ждали? Нет, правда? Так уж исторически сложилось, что крупный бизнес в этой стране делится на две категории: либо высокомаржинальный (то есть мы сейчас загребем сколько сможем, а там хоть трава не расти), либо хорошо упакованный (у нас есть крыша на самом верху, так что нам тоже на все плевать). Сказки про честные корпорации в счет не идут, мы и сами все понимаем, что в нашем цирке уродов честный – значит мертвый.

Не на кого тут надеяться, понимаете? Не будет честного суда, не будет моральной компенсации. Срали они на свою репутацию и на нас с вами тоже. Готовьтесь: завтра молочный завод чисто случайно выставит на полки миллион йогуртов с кишечной палочкой, опсос по досадному недоразумению заморозит ваш старый номер, сигнализация вдруг не распознает ни один из ваших отпечатков – зато не забудет вручить счет за ложный вызов, банк нечаянно спишет у каждого вкладчика по три процента… И ничего им за это не будет. Завтра уже не помогут никакие онлайн-петиции, будь вас там хоть сто миллионов диванных воинов.

Я тут не разжигаю, нет. И даже ни к чему не призываю, не надо так на меня смотреть, товарищ майор. Но лайками и репостами ничего не изменишь – это вы еще помните?

Андрей Ш., 8 лет, ученик второго класса

Получается нечесно что человек рождаеться без денег совсем. Иногда деньги мамам выдает Презедент какбы для сына или дочки (моей маме за Игоря выдали, потому, что он второй ребенок в семье). Но тогда мамы их с разу тратят на памперсы, игрушки и кашу. А когда деньги дествительно нужны человеку на разные важные вещщи (например купить себе Квадратокоптер летаюшщий) их никто уже не вернет.

Я в семье первый ребенок и на меня денег совсем не давали. Это нечесно. Даже в компьютерных играх дают чу-чуть денег если ты только начал и совсем нуб.

Андрей Ш., 32 года, студент второго курса:

Тут вовсю гуляет флэшмоб #чтобыясебесказал (как видно из хэштега, вопрос простой: о чем бы я предупредил малолетнюю версию себя?). Друзья пишут себе всякое замечательное: не крути с мамой своего одноклассника, не начинай жрать спиды, не вкладывайся в кукурузные хлопья… В общем, сразу видно, жизнь у всех была бурная, прекрасная, никаких предупреждающих знаков не хватит, чтобы ее испоганить.

По теме скажу просто: я бы себе передал, что быть взрослым – это очень дорого. Просто жесть как дорого. В школе о таком не говорят – а стоило бы воткнуть эту тему где-нибудь между ядерными тревогами и контурными картами. А то потом выясняется (внезапно!), что на обычную еду улетает просто чудовищно до хрена денег, а если не научился нормально готовить к восемнадцати – то до хрена в квадрате. И что, срывая спину на складе за двадцать штук, ты никогда не будешь нормально одет и вовремя вылечен (аптечные цены в тридцатых все помним, да?). Что маленькая протечка унитаза – это вообще-то здоровенная пробоина в борту твоего смешного бюджета, а если вдруг накрылась проводка, то все, привет, с твоего корабля уже бегут и крысы, и оркестр, и сам капитан. И что в такие годы продать родину за целую пару зимних ботинок не так уж и сложно, было б только кому.

Может, послушай я о таком заранее – реже бы бился головой об стенку в двадцать лет. Или нет. Теперь я уже хз, если честно.

Андрей Ш., 8 лет:

Люди получают деньги на работе если делают чтото полезное. Например пекут хлеб или учат детей или машины собирают.

В интернете ешще есть компьютерные деньги Крипта. Если дома компьютер мощьный их можно самому Майнить. Нужна програма и тогда все само будет делаться, нужно только нажать кнопку Старт. И програма сделает новые деньги. Я хотелбы иметь дома мощьный компьютер чтобы зарабатывать через кнопку а на работу не ходить.

Андрей Ш., 32 года:

Народ в таких пирамидах совсем неземной собирается. И я не про общую наивность, это вообще дело десятое. Просто… Ну ты посмотри их анкеты на главной: там же каждый первый говорит «заработаю, брошу работу, уеду на острова, буду бухать и девок лапать». Острова – хорошо, девки – отлично, но ключевое тут все равно «бросить работу». Они же вообще не в курсе, что работа может дать тебе что-то кроме бабла. Новый опыт – да ну, впадлу. Новые скиллы – впадлу. Самореализация – что это за дичь такая, даже гуглить впадлу.

С одной стороны, жалко их, так ведь никогда и не поймут, что любимое дело – это натуральный кайф, куда круче любого их синтетического прихода. С другой – пусть и правда на острова валят, хоть под ногами не будут путаться.

Андрей Ш.:

Мама часто говорит что щчастья за деньги не купишь. Но потом очень радуеться, что папа купил новый шкаф (за деньги!) или повел всех в театр (тоже за деньги!!). Так, что она немного приверает. В книжках тоже можно сделать лучше если добавить всем денег. Мама читала мне на ноч как мальчика мучают и заставляют работать а он пишет писмо дедушке чтобы его забрали. Адреса он не знает и в конце очень грусно. Я думаю так, еслиб были деньги мальчикбы нанял дэтектива и узнал где дедушка а потом поехал к нему. Вот вам и щастье.

Андрей Ш.:

…И опять, больше всего о несправедливом распределении денежных потоков ноет донышко среднего класса – это вот те ребята, которые уже могут отгрохать трехэтажную дачу с колоннами, но подлинник Бэнкси на каждом этаже еще не потянут. Вот их – да. Обирать и раскулачивать, натурально. И без всяких поблажек. Только открыл рот и заныл о финансах – всего хорошего, вот ваша путевка на лесоповал.

Андрей:

В моем собственом городе всем бы платили одинакого (кроме преступнеков, они в тюрме ничего не получат). А так всем. И никакой контролер неследилбы что покупают люди. Конфеты или машину, шщенков или петарды или вобще билет на пойезд. Потому, что это их личьное дело.

Андрей:

Пусть возвращают наличные, я только за. Иногда ведь и правда хочется какой-то… анонимности, что ли. Взять и нацепить бумажный пакет себе на голову – и заодно на банковский счет – и скупать по всем магазинам почтовые марки, не чувствуя на себе внимательных взглядов десятка служб. Дело даже не в марках как таковых – на всяких там интересных рынках, говорят, полно марок на любой вкус: и с зайцами, и с медведями, и с блестящими змеями, сам выбирай, на что у тебя денег и смелости хватит.

Дело, наверное, в свободе – как бы пошло это ни звучало.

Андрей:

Папа расказал взрослый стишок пиражок из интернета. Там так: людей хороших не испортят ни власьть ни деньги ни почот

Андрей:

…поскольку у людей хороших

их не бывает никогда

Лет двадцать назад услышал – и все никак не лезет из головы. Вот сиди теперь и вспоминай, на чем еще росла твоя сомнительная система ценностей…

17

Когда Марк не знал, что ему делать, кто виноват и, главное, как поступить, он имел обыкновение ходить на выставку, а если ничего приличного не показывали – что теперь случалось часто, так как многое из запасников музеев было перевезено в ненавистный Санкт-Петербург, продано в США или Европу, – то он шел в театр. Так как желания смотреть в десятый раз выставку Архипа Куинджи в Третьяковке, состоящую всего из десяти картин, у него не было, он решил отправиться на спектакль. Ничего современного видеть не хотелось – вечный сторонник новых форм, в глубине души он давно уже не понимал, что теперь происходит на сцене и какой интерес представляют страдания голограмм, и потому Марка тянуло на что-то классическое: в Малом театре ставили все еще живых классиков – Евгения Гришковца и Ивана Вырыпаева, например. Ему всегда был близок Вырыпаев, и он купил билет на «Солнечную линию». Зал, как выяснилось, был несправедливо пустым, и вместо прежних дам в шляпах здесь сидели постаревшие хипстеры, которых он не любил, но по поводу которых испытывал светлое чувство ностальгии.

Отдав за билет четыре тысячи рублей, то есть всего лишь цену чашки кофе, он сел в пятом ряду партера, думая об этой чертовой бомбе, – Марк уже прикинул, как ее переделать, как изъять ее внутренности и набить необходимой для работы начинкой. Он представлял себе это даже с каким-то аппетитом, как если бы думал о жареном поросенке, нашпигованном яблоками.

(на сцене)

ВЕРНЕР. А что еще нужно семье для появления ребенка, если не семь лет брака, погашение кредита и секс?

БАРБАРА. Нужна боль, милый.

ВЕРНЕР. Абсолютное непонимание всего! Сейчас я испытываю абсолютное непонимание всего.

БАРБАРА. А я испытываю боль.

ВЕРНЕР. А я, можно подумать, ем бабушкин пирог с вареньем!

БАРБАРА. Когда пара хочет ребенка, милый, то мужчина снимает трусы, женщина снимает одежду, мужчина ложится на нее сверху и говорит, я хочу ребенка, и они делают ребенка.

ВЕРНЕР. Но я несколько раз именно так и говорил, Барбара.

БАРБАРА. А еще снимают презерватив, дорогой мой.

Марку нравилась истеричность этой пьесы с «глухими» диалогами, как в его любимом театре абсурда. К тому же бомба представлялась сейчас ему уже не поросенком с яблоками, а собственным ребенком, проектом, который надо решиться сделать. Это его шанс войти в историю – он догадывался, что Андрей может продать бомбу не самым хорошим людям, и тогда все, прости-прощай, адьос, Москва или какой-то другой заштатный город! Ему и хотелось быть значимым, и было страшно на это пойти, как философу и, помимо прочего, гуманисту, ратующему за все права.

(на сцене)

ВЕРНЕР. Но я чувствовал, что еще не готов. Я чувствовал, что хочу, но что вот еще не сейчас. А теперь я вдруг почувствовал, что, кажется, я готов. Потому что, когда кредит больше не давит тебе на плечи, дышать становится легче и можно начать думать о продлении своего рода. Пускай наш малыш войдет в этот мир, свободный от кредита своих родителей.

«Пусть и правда все начнется с начала, пусть будет хоть каменный век, хоть еще какой, и долой эту цивилизацию, хотя людей в машинах и жалко, но зато – какая история, черт побери, какая история! – думал Марк. – Конечно, Достоевскому бы это не понравилось, но кто сейчас вообще его читает? Да и не нравился мне этот Достоевский никогда… А если верить Толстому, то роль личности в истории ужасно мала, так что сделаю я эту бомбу, не сделаю – в философском смысле все это не важно, это не имеет никакого значения, да и вообще – а существует ли время? Существуем ли мы, в конце концов? Это еще никем, никем не доказано».

(на сцене)

БАРБАРА. Синяя бабочка взлетела с розового цветка и полетела ровно вдоль солнечной линии. И вот именно эта солнечная линия и была тем разделом, той чертой, той стеной, разделяющей на два абсолютно разных мира мою жизнь и его. И синяя бабочка полетела ровно, ровно вдоль солнечной линии. Ровно, ровно вдоль линии. Ровно, ровно.

ВЕРНЕР. У меня нет никаких сомнений, что в глубине души ты хочешь как лучше.

БАРБАРА. Ровно, ровно.

ВЕРНЕР. Но ты хочешь, чтобы это «как лучше» было только для тебя. Ну в крайнем случае ты хочешь, чтобы мне было так же хорошо, как тебе, потому что ты твердо знаешь, как и кому должно быть хорошо, потому что так лучше для тебя.

«Да-да, именно что – так будет лучше для меня, – Марк улыбнулся сам себе и встал посреди спектакля, направившись к выходу. – Да, пожалуй, я это сделаю: в конце концов, как сказал в своей речи нобелевский лауреат Фредерик Бегбедер, “даже если земной шар рухнет, все будет не так уж и плохо: по крайней мере, не надо будет платить счетов за ЖКХ и смотреть на современное искусство”, – и этот парень, стоит признать, был чертовски прав».

Надев бежевый тренч и шляпу, он вышел на улицу. Шел дождь, небо затянуло серым, но Марку все равно – он в отличном настроении: да, он сделает бомбу.

16

Неловкость Королев ощущал физически: она душила его. Игорь нервничал, как в тот злополучный день, когда Вадим заставил его знакомиться с людьми. Он пересиливал себя и спрашивал незнакомых ребят: как дела, что делаете. Ребята постарше сочли его назойливым и избили.

Писать первым Королев не умел. Когда Петр-2 предложил пообщаться с братом за него, да еще и телефон одолжил, Игорь согласился, не подумав о своем имидже. Он не ожидал, что его выставят малолетним придурком. Не ожидал, что вырвет телефон и начнет строчить ответ про шрамы и попы, так что Петр-2 опрокинется на спину. Упадет на пол и начнет визжать, как самая невоспитанная свинья.

Игорь отбросил телефон, накинулся на свинью с кулаками, но Петр-1 заломил ему руки и оттащил назад. Прочел лекцию о ненасилии, харрасменте и еще фиг знает о чем. Пообещал узнать адрес Андрея. Не обманул. Запихнул Игоря в древнюю иномарку с тонированными стеклами, вручил ему черную кепку и медицинскую маску. По дороге Королев насчитал двенадцать экранов со своим лицом.

И вот теперь Игорь ходил по лестничной площадке, где брат, верно, курил по вечерам, ползал после пьянки, уговаривал случайную подружку не ломаться и делал другие пакостные вещи, до которых Игорь никогда бы не опустился.

Неразумно было мешкать в подъезде, но Королев старался оттянуть момент. Когда на лестнице послышались шаги, он испугался и метнулся к двери в квартиру брата. Принялся бить пальцем по звонку, игнорируя наличие видеосвязи.

– Иду-иду! – услышал он мягкий голос.

Про соседку Андрея контрабандисты ничего не сказали, но Игорь и не спрашивал. Вместо того чтобы репетировать встречу, он всю дорогу старательно думал о второстепенном. Например, о книгах, которые оставил в штабе. И что с ними будет?

– Ой! – воскликнула Лиза.

По доброте душевной она открывала дверь всем подряд и не могла противостоять миссионерам и продавцам, которые в середине XXI века еще ходили по домам.

– Как же удивительно, что ты здесь, – прошептала она. – Пришел великий свет.

Игорь не нашелся, что ответить. Он был обезоружен, и не только потому, что круглую бомбу оставил у Антонова.

– Что стоишь на пороге? Заходи-заходи! – Лиза спохватилась и замахала перед ним правой рукой.

Ради приличия Игорь стянул маску.

В квартире пахло уютом. На кухне было чисто, солнечно и зелено, куда ни посмотри. Кругом стояли горшки с цветами, на полках лежали разноцветные побрякушки. Сверкали диковинки и штуковины, названия которых Игорь не знал. То ли украшения, то ли приборы. Склянки с магическими зельями, древние артефакты или сувениры. Здесь явно химичат, подумал Игорь. В их убежище тоже была кухня, и тоже было чисто, и даже была женская рука, рука Мальты, но так, как здесь, у них не было никогда.

– Я это… – замялся бывший член САП.

У него неожиданно зачесалась щека. И шея, и все лицо.

– Ты садись, – Лиза указала на стул. – Салат будешь? Свежий, я утром сделала.

Игорь кивнул. Он всегда считал, что найдется ситуация, в которой уместно кивнуть, а не спорить, как он привык. И вот она, ситуация.

Он решил, что пока эта странная женщина колдует над светло-сиреневой миской, хорошо бы что-то у нее выведать. Разговорить ее хотя бы из вежливости. И Игорь спросил:

– Ты болеешь?

– Что? – Она повернулась вполоборота.

Верно, не расслышала. Игорь пояснил:

– У тебя белые полоски на лице.

– А! – Лиза догадалась, о чем он. – Нет, это макияж.

И она вернулась к салату: достала тарелку и принялась высокохудожественно раскладывать листья. Королев, в свою очередь, оценил макияж:

– Какой-то дикий.

– Кто бы говорил! – рассмеялась Лиза.

Игорь слабо улыбнулся, чтобы она не увидела. Но Лиза и так стояла к нему спиной. И у нее была очень красивая спина: прямая, ровная, наверное, гладкая. Даже спиной эта странная женщина, как назвал ее про себя Игорь, разительно отличалась от тех, с кем он имел дело прежде.

Прежде он имел дело с мамой, бабушкой, суетливыми и глупыми одноклассницами. С высокомерными блогинями, которые хотели завлечь его в коллаборацию. С сотрудницами службы психологической помощи. С несколькими женщинами из САП. И с Мальтой, которая давно состояла в партии и постоянно крутилась рядом. Не Мальта, а Орбита, думал Игорь.

Девушка на кухне его брата стояла к нему спиной и пританцовывала, а кухня была такой домашней, что, кажется, в ней жили. Игорь давно не оказывался в таких вот квартирах, как будто из детства. Он переезжал из одного штаба в другой, и все они находились в бывших производственных помещениях. А влиятельные люди, которым Игорь частенько угрожал, жили на скучных и холодных дачах. По сравнению с ними даже штаб САП смотрелся не столь мрачно.

Хотя кухня у них была мертвая: на ней не готовили, а лишь разогревали. Мальта просила воспринимать ее как товарища, коллегу, друга. На роль матери или домработницы пусть ищут другую.

А еще Мальта никогда не красилась, чтобы не подогревать неприличные фантазии окружающих. Она была собранным и смекалистым бойцом. Ненавидела «Трех Сибиряков», но умела держать лицо. Когда Игорь разговаривал с Мальтой наедине – случалось это нечасто, – речь шла о миссии и о рисках от предполагаемых шагов. В политике он разбирался гораздо лучше, чем в косметике, поэтому и спросил женщину с серебряным лицом:

– А что ты думаешь о Калаче?

Она задумалась:

– О Калаче? Дай вспомнить… Его же суд ждет, да?

– Да. Что ты об этом думаешь?

– Я? – она медлила, подбирая слова. – Я надеюсь, суд будет справедливым.

– И это все? – удивился Королев.

– Ну да. Ой, вспомнила! У меня же веганская закуска из Индии есть, сейчас достану!

Как-то слишком коротко она ответила, растерялся Игорь. Мальта бы уселась рядом, закинула ногу на ногу и давай болтать: и ногой, и просто болтать. Она бы пересказывала ему всю порочную биографию Калача до седьмого колена или варяжских князей. Мальта же происходила из семьи археологов и в таких вещах разбиралась, и с большой охотой копалась в прошлом: своем, Вадима, стажеров и членов САП. Она всем рассказывала, что родители ее познакомились во время раскопок на острове, несложно догадаться, на каком. Что они оба дышали, как один. Чередовали романтическую порывистость и рабочую практичность и мертвых любили больше, чем живых, но сами на тот свет не спешили. Когда двухлетняя Мальта выказала капризное, но закономерное отношение к их кочевому образу жизни, нестабильному и нестандартному окружению, родители отправились с ней в отпуск в Челябинск. Оставили у бабушки.

А бабушка Мальты работала бухгалтером на предприятии и постоянно жаловалась на экологию, но еще больше – на Москву.

«В Москве жизнь токсичнее, чем у нас, – начинала она вечернюю сказку, – там из людей ежедневно вытекает гниль, и разливается рекой, и впадает в Москву-реку, и по каналам заражает регионы. Вот почему, Мальта, у нас экология плохая».

Игорь все это вспомнил, наверное, вовремя, потому что решил спросить про Москву. Что-нибудь оригинальное. Например, про экологию. Он взглянул на небо за окном: ожидаемо пыльное, монохромное, скучное.

Зеленые листья на подоконнике перетянули внимание на себя.

– Что это ты там делаешь? – услышал Игорь.

– Смотрю, темные у вас времена.

Он обернулся и встретился взглядом с незнакомкой. Забыл спросить, как ее зовут. Вмиг пожалел, что заглянул ей в глаза. Что там было: сочувствие, жалость, понимание? Она смотрела так прямо и честно, как никто уже не смотрит. Как будто ей не от кого защищаться. Ей нечего скрывать и не нужно быть в боевой готовности.

Она транслирует себя без фильтров, хотя Игорь ей никто. И от силы этой невыразимой, невыносимой откровенности, которую несла в себе полностью одетая женщина, Игорю стало неуютно. Он спросил:

– Это у вас марихуана?

Вадим курить запрещал. Укуренный анархист – недееспособный анархист, предупреждал он.

– Нет. Она легальна, но мы с Андреем не одобряем вещества. Мы за духовное самосовершенствование.

– Мы с Андреем? – переспросил Игорь, подобравшись.

– Прости, я же не представилась! Я – Лиза, жена Андрея.

Игорь сглотнул. Вот его брат, циничный, холодный, капризный. Убегающий от камер, вместо того чтобы остановиться и дать комментарий. Рассказать, как он скучает, как ему больно от утраты, которую ничем не восполнить. И вот эта женщина… женщина, пустившая его на кухню, не задавшая ни одного вопроса, кроме того, хочет ли он салат. Конечно, хочет!

Эта женщина с разукрашенным лицом, она не просто дружит с Андреем, она ему не любовница, не домработница, она – его жена? У его брата вот такая вот жена?

Какого хрена Андрей завел семью?! Он же не заслужил!

Она, наверное, заботится о нем, разговаривает с ним, а на душе у нее, может, много всего интересного… дом же такой странный!

Дом Игоря был разрушен, богатый дом Вадима опустел, САП на семью не смахивала. Вадим, которого Королев мыслил чуть ли не старшим братом, легко от него отказался. Будто нарушение субординации отменяет дружбу.

Раньше, если не удавалось обратить перепалку в шутку, Вадим долго ходил надутый. Игорь, напротив, становился сентиментальным. Он вспоминал их первую встречу, и на него накатывало особое чувство: сочетание безграничной признательности, злости и жалости к ним обоим. Они познакомились при чрезвычайных обстоятельствах. Мир гремел, и Вадик перекинулся через борт мусорного бака, борт боевого зеленого корабля. Вадик свесился сверху и прошептал, нет, просвистел через щель в зубах:

– Парень, а ты слышал про срединный путь? Про Будду, женщин и постколониальный киберфишизм?

– Чего? – не понял напуганный Игорь.

Вадик встал на покореженный стул, протянул руки вперед и вытащил Игоря из мусорного бака, в котором тот прятался от возможного налета кого угодно. Двенадцатилетнему Игорю было немного стыдно, потому он соврал неправдоподобное:

– Я не прятался, я монетку искал.

– Ну и дурак, если не прятался, – нахмурился Вадик.

– Почему?

– Да потому что мой отец не прятался и ему башку оторвало.

Проговаривая это, Вадик покрутил пальцем у виска и выстрелил тем же указательным в себя. Игорь наблюдал завороженно:

– Когда это?

– Думал, часов в 9 утра, но в телеграм-канале написали, что в 9:27.

– В каком канале?

– «Ракетно-христианские мучения почетных граждан нашего города».

– Как-то длинно, – заметил Игорь. Он хотел завести телеграм-канал с объявлениями и назвать его «Ветеринар».

– Такое сейчас модно, – пояснил Вадик и сплюнул кровь на обожженную землю. – Отличаем ваших от наших. Смотрим, умеешь ли ты умно говорить, типа длинно формулировать, или все рэп.

– Я не слушаю рэп.

Кажется, где-то недалеко Игоря искала мама.

– И правильно делаешь, – одобрил Вадик.

Он лишился шанса поступить в Оксфорд, когда заказали его отца, бывшего градоначальника, который не одобрил идею с отделением и собрался бежать за границу. Подросток-сирота стал таким же отщепенцем, как и другие уличные мальчишки, но отличало его незримое. В голове у Вадима были книги, которыми он, не таясь, делился и разбрасывался.

Вадик читал бессистемно, Игорь следовал за ним и в какой-то момент даже обогнал: Карл и Маркс в двенадцать лет, Кропоткин и Бакунин в тринадцать, первый провалившийся стартап в четырнадцать. Тогда Игорек впервые осознал, что работать в интернете не его тема.

Видимо, любовь и дружба тоже не его тема. Потому что он прожил четверть века, а настоящей дружбы и любви у него, как оказалось, не было. И никакой он не важный член САП. И не герой. И красивой странной жены у него тоже нет.

А он же намного… намного лучше Андрея, он знает, что он лучше. Андрей никогда не мыслил глубоко, он всегда был про внешнее, а вот оно как сложилось. Андрей живет в домашней квартире, женат и об умершем брате не жалеет. Он, наверное, и не плакал, когда про гибель узнал. Андрей, конечно, плакса, но тут он, наверное, обрадовался. Отпраздновал.

Единственный молодой Шестаков.

Игорь зажмурился и провалился в себя, когда почувствовал, как кто-то склонился перед ним и обнял. Нежные руки обхватили его, смахнули редкие слезинки.

Игорь разлепил веки и увидел: Лиза обнимает его.

– Не бойся, – прошептала она. – У тебя есть семья.

[2018]

Первый сон Лизе приснился в шесть лет. Было самое начало весны. Накануне вечером мама пришла из магазина и выложила на большое белое блюдо мороженую вишню – таять. «Это на завтра. Пока холодное, есть нельзя», – сказала она и занялась приготовлением ужина: гречка и биточки из шпината. Лиза сидела на высоком стуле, дожидаясь ужина, и то и дело поглядывала на вишню.

Кристаллики льда на ягодах казались Лизе особенно заманчивыми. Было страшно обидно, что завтра, когда вишню будет можно есть, кристалликов не будет. Гречку и биточки из шпината она вообще-то любила и даже думала о них до того, как мама пришла, но недоступное лакомство делало ужин скучным и нежеланным. «Нет, я не буду. Живот болит», – соврала Лиза. Мама кивнула – она никогда не заставляла Лизу есть. «Если проголодаешься, то накладывай сама, она будет на плите. И морковка в холодильнике».

Лиза ушла к себе. У них была однокомнатная квартира, но для Лизы в ней был свой волшебный уголок – под самым потолком. Это была настоящая Нарния, дом на дереве, с кроватью и местом для одежды и игрушек. Лиза могла стоять в полный рост, макушка пару сантиметров не доставала до потолка. Обычно, оказываясь здесь, она сразу забывала о любых огорчениях и искушениях дня, будь то драка в детском саду или порванное платье. Должна была забыться и вишня, но не забылась.

Игрушки, стоящие рядком у стены, смотрели сегодня грустно. Жираф застыл, не успев сказать что-то важное коале. Коала, придерживая одной рукой выпавшее из груди сердце, отвернулась, скрывая слезы. Крокодил, всегда озорной, сегодня притих. «Вишня, – думала Лиза с сожалением, – растает ведь».

Она закрыла глаза и представила, как сосет холодную ягоду. Это был секрет: когда лакомство было недоступно, она вспоминала его вкус и тайно наслаждалась. Иногда получалось так хорошо, что настоящая шоколадка или леденец, о которых она мечтала, после этого уже не нравились ей, казались пресными.

Она вообразила белую тарелку, и как берет теплыми руками холодную ягоду, как кладет вишню в рот. Отчего-то вкус показался ей горьким и солоноватым. Груда ягод на белом блюде вдруг зашевелилась и загорелась. Ягоды начали отскакивать и кипеть, как отскакивает и кипит масло на горячей сковороде. Тарелка затряслась, поднялась в воздух и перевернулась. Вишни полетели на пол, а тарелка, вся в соке, осталась висеть в воздухе. Лиза подошла к тарелке ближе. Тарелка загудела, и сквозь стекающие потеки Лиза разглядела заставку какого-то известного мультика. «А мультик покажешь?» – спросила Лиза тарелку, но та только гудела все сильнее и сильнее. Стало страшно. Лиза уже поняла, что спит.

Мама рассказывала ей, что так бывает: спишь и понимаешь, что спишь. Надо взглянуть на руки, и все пройдет. Лиза посмотрела на руки, но увидела только серые клубы дыма. «Просыпайся, просыпайся», – просила себя Лиза, но глаза все не открывались. Дыма становилось все больше. Тарелка, вишни – все исчезло, оставались только клубы едкого, соленого, как вишни, дыма.

Лиза проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечи. Мама была встревожена. Она редко поднималась в ее домик, только когда Лиза болела.

«Ты кричала», – сказала мама. Лиза обняла ее и почувствовала, что плачет. Ее тошнило и кружилась голова. «Я съела холодную вишню. И мне плохо». Лиза сбивчиво рассказала маме сон. Та внимательно слушала, проверила температуру – лоб горел. Две недели после этого сна Лиза болела – температура, рвота, понос. «Кишечная инфекция», – скажет знакомый врач на четвертый день, но мама знала, что дело не в этом. Заваривая чай с мятой для Лизы, она услышала про «Зимнюю вишню» – кинотеатр загорелся в тот самый вечер. «У тебя дар, – скажет она Лизе, пересказывая эту историю через десять лет. – Лучше об этом никому не рассказывать, просто знай, что ты такая. Обращай внимание на сны. Они вещие». Лиза не поверит. Но неделю спустя ей приснится танцующий с бабушкой папа, а еще через две недели папа умрет. И она поверит.

15

Гала работала хирургом-офтальмологом и за чаем с подругами на перерыве все никак не могла выбросить из головы идею Марка – обесточить весь город. Ведь это, простите, тогда человек останется лежать прямо вот так, с надрезанной и не заштопанной сетчаткой, и свет потухнет, и что прикажете делать в этой ситуации? Из всех ее любовных увлечений, которых накопилось к тридцати годам порядочно, Марк был самым постоянным, хотя полноценным партнером назвать его было сложно.

– Господи, вот у наших друзей дочь – лесбиянка, и ничего, прекрасно себе живет, милая пара, но выбирать себе в потенциальные мужья семидесятилетнего алкоголика – это уж слишком! – сказал ей отец, когда только услышал, что она встречается с Марком.

– Папа, не волнуйся, я не собираюсь за него замуж. Просто мне нравится проводить с ним время, шутить с ним, спать с ним, вот и все.

– Дорогая, – вступилась мама, которая увидела, что муж буквально побагровел от едва сдерживаемой ярости, – дорогая, может, мы с отцом и правда консерваторы, но нам все это странно: ей-богу, если бы ты привела к нам домой девушку, то я была бы даже не против, но сорок лет разницы! Я никогда этого не понимала. Ведь вы вдвоем даже не сможете вырастить детей, он просто умрет, когда ребенку будет лет пять. Вот что значит пропаганда с телевизора, где все ищут себе помоложе, – и даже ты по тем же стопам пошла… И еще эти свободные отношения – я их тоже не понимаю, прости, милая.

– Нет, я так больше не могу, – сказал отец, встал из-за стола и выбежал курить на лестничную площадку, хлопнув дверью.

– Пожалей отца, ему ведь уже шестьдесят, с сердцем плохо, и ты тут еще, – начала было мама.

– А кто Марка пожалеет? Вообще-то он на семь лет старше папы!

– О господи…

Тот разговор, конечно, был неприятным, но с их личным знакомством – на котором настояли родители – его было не сравнить. Когда Марк стал рассказывать о своих взглядах, о своей юности, которой он так любил бравировать, Гала на секунду подумала, что отец сейчас схватит нож и зарежет его прямо за столом в ресторане.

– В нулевых, когда я был студентом, я всегда выходил на митинги за Конституцию – ох и гоняли же нас тогда по улицам! Была-то всего кучка студентов и полусумасшедших стариков, а полиции собиралось больше, чем на свадьбе главы МВД, – он засмеялся. – Каждый раз было ужасно жаль тратить время на заполнение бумаг, потом еще сутки сидеть в СИЗО – но весело, что уж, это молодость. Правда, однажды мне попался какой-то отмороженный омоновец, который минут десять лупил меня палкой, но это даже как-то… закалило меня. Через две недели ничего не болело.

– Вот уж не думал, что ты выберешь оппозиционера, – пробормотал отец ей на ухо, но так, чтобы услышал и Марк.

– Не только оппозиционера, но еще и отъявленного левака! А девочка у вас, к слову, что надо – смотрю я на вас и думаю: откуда в ней столько свободомыслия? – сказал Марк.

– Может, я закажу еще кофе? – вмешалась мама.

– Если только не на африканских зернах – их, между прочим, собирают дети на плантациях, – ответил Марк.

Отец молча закатил глаза.

– Что, вас никогда не волновали дети Африки? Экология? Права женщин? По лицу вижу, что нет. Ну, неудивительно, что наша страна в итоге развалилась – при таком-то безразличии людей.

– Она развалилась, потому что такие, как ты, выходили на улицу, вместо того чтобы работать!

– Но-но, я вообще-то старше вас, поэтому, пожалуйста, давайте как-то поуважительнее.

– Послушай, Галя, я сейчас его ударю.

– Называйте ее Гала, пожалуйста.

– Все-таки я закажу тогда чай, хорошо? Ну или просто воды. Вода вас устроит, Марк? – вмешалась мама.

– Да ладно, пусть уж несут кофе. Можно даже со сливками, – ответил он, неожиданно смягчившись.

Пререкания продолжались весь вечер, и Марк изложил урывками всю свою биографию – как он выходил на улицу, выступая против ввода войск то в одну страну, то в другую, против открытия какого-нибудь мусоросжигательного завода, против ареста театральных режиссеров. Однажды он даже загремел на пятнадцать суток, а в другой раз устроил на Красной площади настоящий перформанс, когда хотел в образе Иисуса Христа на кресте «вознестись» над ГУМом, но его с друзьями успели остановить охранники. Еще он регулярно обливал краской всяких омбудсменов, местных депутатов и так далее – он вел насыщенную жизнь и при этом оставался отличным инженером, которого ценили в его полуразвалившемся НИИ и платили неплохо по местным меркам, так что ему даже хватало на еду, оплату ЖКХ и поездку на море раз в два года.

Гала любила в нем его противоречивую суть – в этом ей виделось что-то национальное, как и в его пристрастии к алкоголю: в конце концов, она не планировала провести с ним всю жизнь и относилась к нему скорее как к удивительному существу, неожиданно возникшему рядом с ней. В лекциях он отстаивал права женщин, но был редким гадом в распределении домашних обязанностей: как-то он ей признался, что не говорил своим пассиям, что он инженер, так как не хотел им менять лампочки в ванной и заниматься проводкой – он был уверен, что его непременно бы стали об этом просить. Потом, он был крайне низкого мнения о родной стране – обо всех ее осколках, скажем так, – однако терпеть не мог, когда плохо о ней высказывались иностранцы: тут его перехватывал на редкость мерзкий патриотизм, так что он даже мог и лицо кому-то набить. Наконец, он был анархистом и радовался развалу «кровавого тиранического государства, угнетавшего свои республики», однако все же с тоской слушал новости про то, как один кусок России вводит санкции против другого, обращаясь за поддержкой к Китаю, США, Европе или Великой Османской Империи.

– Скажи, а вот как бы ты отнеслась, если бы ради достижения какой-то благой цели один человек вдруг взял и обесточил весь город, а? – спросила Гала у Зулейхи, медсестры, которая прикорнула на обеденном перерыве.

– Я, прости, что? – Зулейха томно открыла глаза, не понимая, кажется, где сейчас находится.

– Говорю, вот если бы ради благой цели кто-то вдруг обесточил весь город – ну под ноль бы обесточил, отчего появились бы человеческие жертвы. Ты бы как к такому деятелю отнеслась?

– Я бы его под суд, Галочка, отдала, – вдруг неожиданно бодро отрапортовала Зулейха, – потому что этот вопрос еще, прости, Федор Михайлович решил: ни одна слезинка, как там было, ни стоит ни-хре-на. Вернее, ничто не стоит этой слезинки, – она хихикнула, – да, точно, второй вариант правильный.

– Вот и я так думаю, Зулейха, вот и я так думаю. Ладно, закрывай глаза, я тебя потом разбужу.

– А мне, знаешь, снился Татарстан – жаль, что сейчас туда так просто и не съездишь, столько блокпостов, и эти волнения, мир совсем с ума сошел, Ивану Грозному бы не понравилось. – Она потянулась и, зевнув, привалилась к подоконнику.

14

Когда Игорь позвонил в дверь, Лиза почти не удивилась. Она чувствовала, что в последнее время с миром что-то не так. Во-первых, черви стали вести себя слишком активно, как будто пытались выползти из предназначенного для них контейнера. Конечно, им это не удавалось, но каждый раз, поднимая крышку, чтобы прикормить червей, Лиза видела обрывающуюся за несколько сантиметров дорожку. Раньше путь наверх не был так популярен.

Во-вторых, Андрей. Лиза даже присела на пол, чтобы получше обдумать эту мысль. Что не так с Андреем? Смерть не была здесь ответом. Лиза знала, что такое горе. Сразу после школы она немного волонтерила в хосписе. Какие-то две недели, которых вполне хватило, чтобы понять, что горе ударяет и лупит так, что с человека сыпется социальная штукатурка. Иногда не выдерживают и стены. И лучше становится виден каркас. Горе, как тогда решила и навсегда взяла с собой это знание Лиза, подобно стихийному бедствию, которое проверяет на прочность. И в этом стихийном бедствии остаются целыми либо несущие стены (редко), либо то, что по сути своей ничего не поддерживало – вроде мягких игрушек и паспорта в кармане.

У Андрея со смертью Игоря рухнула возможность неопределенного отношения к брату. Теперь ему надо было понять, кого он потерял и что чувствует… Что бы он ни говорил – что любил или не любил брата, что знал его или не знал, что злится или горюет, – самым подлинным в его горе было недоумение.

Он впервые показал Лизе их с Игорем совместные фотографии, показал его страничку в сети, рассказал за эти дни, наверное, тысячи историй о нем и ни одну не досказал до конца. Прерываясь на полуслове, он опять уходил в мир обид, горя или любви. Говори, говори, мне интересно, как вы носили одну и ту же куртку и как каждому она была не по размеру. Говори, говори, мне интересно, как вы оба что? Как вы оба как? Как вы оба где? Когда Андрею удавалось четко вспомнить какой-нибудь день, какую-то мелочь их с Игорем реальности, Лиза видела, что наступает освобождение и происходит реальное, а не воображаемое.

Все это Лиза не то чтобы обдумывала, нет. Она пыталась схватить и построить вокруг себя приходившие образы. Это была еще одна «фишка», подаренная мамой: дать пространство и время вопросам, расположиться вокруг физического тела и понаблюдать, как они колышутся или прорастают в своем, от ее воли не зависящем направлении.

Что же было не так? Лиза сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Тик-тик-тик. Вместо привычной волны горячего вдруг пришел холод. Лиза выдохнула. Звонок. Комната после выдоха неуловимо изменилась. Будто между ней и Лизой раньше была запотевшая линза, но теперь ее протерли, и предметы стали ближе и реальней.

За дверью стоял Игорь. Лиза узнала его сразу. Эти глаза. Этот подбородок. Почти Андрей, совсем не Андрей. Взгляд глубже повернут внутрь. И тише. И темнее. Внутри, как при задержке дыхания, стало холодно. «Смерть», – пронеслось в голове. Он мертв? Так что же, может, это продолжение осознанного сновидения? Может, когда она закрыла глаза, села в медитацию, то провалилась в осознанный сон, столь глубокий план бытия, где возможен контакт с духами? Как бы подтверждая ее мысль, Игорь незаметно кивнул. Что она может сделать для него? Что он хочет передать ей или рассказать?

Все эти вопросы носились у нее в голове, пока Игорь, почти как живой, стоял перед ней, проходил на кухню, садился на стул. Он был весь погружен в себя, взгляд его скользил по мебели, останавливался на ней. Она заметила, что ему грустно, что он чем-то взволнован и хочет что-то сказать. Сказать о чем-то важном и чувственном, что часто остается несказанным, потому что люди мало придумали для этого слов.

– Болеешь? – спросил он.

Лиза поняла, о чем он. Но зачем он спрашивает о бесплодии? Разве это не жестоко с его стороны?

– Белые полосы на лице, – как бы почувствовав ее замешательство, Игорь дал ей воздух для маневра.

– Не обращай внимания, так, макияж.

Она дотронулась до лица рукой и заметила белую краску. Странно. Неужели это не сон? Она накрасила лицо еще утром, забыла об этом, и вот сейчас он на ней. Она включила воду, открыла окно. Воздух и вода должны были помочь решить, где она.

– Ты живой? – спросила она замеревшего, совсем ушедшего в какие-то далекие мысли Игоря. «Разве он живой?»

– Почти. Как видишь, – механически ответил он и заплакал. Заплакал. Он плакал совсем как Андрей, но, кажется, совсем не замечал своих слез.

Он устал, поняла Лиза. Его предали, поняла Лиза. У него нет дома, поняла она.

– Теперь у тебя есть семья, – сказала она и обняла его, – ты будешь нам братом.

Лиза предчувствовала, что совсем скоро с ними произойдет что-то важное. Может, этот человек – предвестие новой Москвы, без антоновых, анархистов, летающих дронов, жужжащих о войне? Москвы, в которой встретятся разъединенные семьи?

Она уже слышала шаги Андрея по мостовой, шаги Андрея, получившего бомбу, шаги Андрея, взволнованного и спешащего домой.

0

И снова на главную площадь пришли люди, и не было там служивых, и не было там людей в форме, и было там меньше людей, чем даже раньше на митингах, но были там врачи из больниц и врач по имени Василий. И был он странен, так что сказали о нем, что спятил. А другие сказали, что Ангелы выбрали его спасти людей и пресмыкающихся.

И Василий сказал, что прошлой ночью, когда Демоны и Ангелы приходили к людям, к нему приходила большая Ящерица и говорила, чтоб он отдал солнечные батареи и единственный солнечный госпиталь свой в управление рептилий, и долго били его и отпустили только потому, что в больнице его лежат дети Ящерицы и он один еще умеет лечить их. И что он, как врач, не может уйти сейчас, пока в его госпитале умирают люди, пусть и дети Ящерицы, но он просит людей уходить быстрее из города и не ждать спасения от людей в форме, даже если они предложат батареи, еду и свет. И предложил он выбрать тридцать человек из числа пришедших на площадь, тех, кто не обогатился за прошлую ночь, но стал беднее, тех, кто будет собирать экипажи и уходить из города. И выбрали Семена, программиста; Серафима, священника; Лизу, йогиню; Виктора, писателя; Жанну, журналистку; Тима, официанта; Федора, дворника; Сергея Сергеевича, топ-менеджера; Варвару, тату-мастера; Андрея, художника; Евгения, ресторатора; Евгения, полицейского; Майю, зоолога; Леонида, модель, и еще нескольких, чьи имена и профессии не записали.

И на третий день начали уходить из города. И шел снег. И была радость и веселие тех, с кем были Ангелы, и злоба, и голод, и страх тех, с кем были Демоны. И уходили одни на восток, а другие на запад, а третьи на юг, и на север никто не шел.

И те, кто шел с Лизой, йогиней, дошли до деревни Звездной, где стояло двадцать пустых домов и где были русские печки, и леса, и древесины довольно. И Лиза предложила тем, кто хочет, остаться, а если кто захочет идти дальше, выбрать нового руководителя и идти. Но все, кто шел с Лизой, решили остаться в деревне, и остались. И прожили там до весны, а летом двадцать человек ушли, а остальные, числом сорок два, остались.

И те, кто шел с Виктором, писателем, дошли до Владимира и там поселились. И дошло из них сорок человек.

И те, кто шел с Тимом, официантом, разбрелись, и осталось от них семеро человек.

И те, кто шел с Варварой, тату-мастером, стали разбойниками.

И те, кто шел с Евгением, ресторатором, дошли до самого Израиля, и жили там, и никогда не вспоминали дороги.

И те, кто шел с Федором-дворником, пришли к границе Санкт-Петербурга, и там расстреляли из них многих, но двадцать человек выжили. И двадцать пришли в Петербург и получили компенсации.

А об остальных ничего не известно.

И Василий, врач, который остался в городе, в солнечном госпитале своем, дождался конной помощи, а кто прислал ее, неизвестно – только Ангелы помнят, кого прислали. И вывел он из города сирот и больных и умер вскоре.

13

Юн Ма жил в Москве давно – с тех самых пор, как уехал с Дальнего Востока. Туда он попал еще во времена «большой России» и поначалу занимался перегоном машин через границу с разной заморской контрабандой внутри. Дело было прибыльным, ему только исполнилось двадцать лет, деньги легко приходили и легко уходили. Казалось, так будет всегда. Со временем он получил образование: учился на менеджера, с прицелом на завтрашний день. В самом конце 10-х даже решился открыть свой бизнес в Москве. Родственники уговаривали вернуться на родину, но он уже привык встречаться с российскими девушками, да и, что греха таить, пока получал высшее образование, заболел той самой страшной болезнью – русской литературой, без которой не обходится даже заочное обучение. Так что путь в светлое китайское будущее был закрыт, а впереди открывалась лишь манящая бездна российской действительности.

Ведомый мечтами, Юн переехал в Москву. Но уже через несколько лет, когда он основал свою демократичную клининговую компанию, страна развалилась. В столице установился хаос. Фирму у него отняли и дали хорошенького пинка под зад, чтобы и не думал за нее бороться. Он снова пробовал начать дело, но денег в стране стало меньше, а конкуренция – жестче, так что ту самую русскую тоску он смог испытать в полной мере. Благо водку он любил и легко сходился с людьми. По итогам бурных лет у Юн Ма не осталось ничего от былого достатка, кроме когда-то купленной комнаты в квартире, заселенной враждующими семьями.

Работать он стал дворником, а еще, по совместительству, сантехником, электриком и так далее. Юн быстро привык к своему новому бедняцкому статусу и даже начал получать от него удовольствие, считая, что теперь в нем живет настоящая русская душа. Его китайские родственники не разделяли этой радости, и многочисленные братья и сестры с негодованием говорили, что минимальная зарплата в их стране в два раза больше, чем его зарплата в Москве; они рассказывали, что русские активно едут в Китай, что они их страшно раздражают своей невоспитанностью, шумностью и говорливостью, а он, Юн Ма, торчит в этой России, как полный идиот, если не сказать хуже. Ким соглашался с ними, но назад не ехал – в конце концов, ему уже за пятьдесят, и что-то менять поздно.

Одним из его близких друзей был пожилой мужчина из третьего подъезда. Когда был трезв, он походил на приличного европейского буржуа, носил кардиган и фланелевые брюки, очки в роговой оправе и шляпу. Впрочем, чаще всего трезвым он не был, и нередко причиной его нетрезвости был сам Юн Ма. Они частенько выпивали, а после вели задушевные беседы о смысле жизни, судьбе Европы, сути гуманизма и очередной волне нелегальной миграции, захлестнувшей развитый мир.

Однажды этот мужчина из третьего подъезда подошел к нему с чрезвычайно серьезным лицом и спросил, не свободен ли он вечером, часов в восемь, а Юн в ответ, полагая, что друг зовет его снова дерябнуть водки, радостно закивал. Знакомый нахмурился и сказал, что ему понадобится помощь с одним дельцем: «Не спрашивай подробностей, сам все увидишь». Юн, ничего не понимая, согласился.

– Так что, Марк, что тебе от меня нужно? – спросил он приятеля, подойдя к дому в назначенное время.

– Мне нужно, чтобы ты помог дотащить до подсобки одну штуку из машины.

– Не вопрос, пошли.

В машине стояла огромная коробка – она была сколочена из досок и наполнена белыми пенопластовыми шариками, как если бы в ней перевозили бесценную хрустальную люстру.

– А что, ты решил заняться ремонтом?

– Можно и так сказать, – Марк мрачно улыбнулся.

На удивление, коробка оказалась не такой уж тяжелой. Хотя, конечно, в маленький лифт влезть с ней не получилось, а грузовой, как всегда, не работал, и им пришлось подниматься по лестнице до самого двенадцатого этажа. Когда они вошли в квартиру и задвинули свой груз в комнату, по лицу Марка пробежала горькая ухмылка.

– Эй, да чего ты сегодня такой хмурый – у тебя какой-то праздник национальной грусти, а?

– Завязывай со своими стереотипами, Юн. Пойдем лучше выпьем – вдруг мне полегчает.

Что Юну нравилось в Марке, так это его запасливость: у него всегда были продукты в холодильнике. С учетом того, что из его собственного холодильника вечно таскали еду члены враждующих семей, Монтекки и Капулетти коммунальной квартиры, его это приводило в восторг и казалось чем-то недостижимым. Для закуски Марк хранил и запасы отварной картошки, и соленые огурцы, и чесночные гренки, и квашеную капусту, и арахис, и мясную нарезку, и сыры, и даже чипсы Lay’s, считавшиеся настоящей редкостью в Москве, ведь их производство находилось под Питером, правительство которого с огромной радостью ввело санкции против бывшей метрополии.

– Так что мы перли-то с тобой, а? – спросил Юн.

– Что надо, то и перли. Пей давай.

Выпив пару рюмок и закусив, Юн снова вернулся к своему вопросу – он хитро посмотрел на друга.

– Неужто контрабанду какую провез, а? Чтобы толкнуть на черном рынке? Ты скажи, я не выдам тебя. Я же не какой-нибудь там китайский империалист, – он засмеялся.

Марк тяжело посмотрел на него и, вздохнув, хлопнул очередную рюмку.

– Там бомба, Юн.

– Что? – Он снова засмеялся, но, увидев, что Марк не улыбается, невесело замолчал.

– Да, Юн, там бомба. Неработающая пока, но я сделаю так, чтобы работала.

– Ты что, служишь в ЦРУ?

– А ты дебил?

– Прости, но тогда я не понимаю, зачем тебе бомба? На беглого Асада ты вроде не похож…

Выпив еще водки, Марк заплетающимся языком в двух словах рассказал ему о сделке с крестником и, закончив, взял сигареты. Юн последовал за ним на балкон.

– Посмотри, какой отсюда открывается вид. Можно даже разглядеть Останкинскую телебашню. Такое красивое мерцание под нами, – меланхолично говорил Марк, прикуривая, – а я вот зачем-то занимаюсь бомбой. Это так глупо.

– Ага, – с неожиданным налетом романтичного флера в голосе сказал Юн и хлопнул его по плечу, – может, это и глупо, даже наверняка глупо, но ведь это очень по-русски: бессмысленно и беспощадно, – он засмеялся, – бессмысленно и беспощадно, Марк. Это можно написать на твоей бомбе.

– Надеюсь, что он не продаст ее террористам.

– А мне кажется, с такой штуковиной можно устроить революцию. Прямо в Москве. Это будет эффектно – планета вспомнит, кто такие русские и почему их стоит бояться. И, представь, ты будешь отцом всего этого. Удивительная история. Кстати, а ты сам уже видел эту неработающую бомбу?

– Если честно, нет. Я решил потом посмотреть – страшно что-то. Но если хочешь, можем взглянуть вместе.

Через кухню они пошли к подсобке. Открыв дверь, Марк включил свет, секунду постоял в нерешительности и быстро поднял крышку коробки.

– Матерь божья, во что я вляпался, – пробормотал Марк и посмотрел на Юна.

12

– Я не готов, – беззвучно прошептал Игорь, когда ручка шевельнулась.

Дверь дернулась внезапно. Лиза вышла встречать. Игорь заерзал на стуле: в голове билась, раскручивалась, сжималась и разворачивалась мысль, что надо бы бежать, вот только куда?

Куда деть руки? Свои маленькие ручки? Детские страхи глядели на него совсем по-взрослому. Обступили и, как ему показалось, упрекали: что ты делаешь, Игорь? Ты же беглый анархист, птица высокого полета, высокого статуса, не положено тебе трястись!

Игорю вдруг не к месту вспомнилось, что он младше Андрея и навсегда останется младше. Пусть даже он, Игорь, давно взрослый выдающийся активист, герой, возможно, будущий политик, а Андрей – какой-то продавец неизвестно чего. Нет, явиться сюда – крайне неудачная затея.

Правда, сутки-двое назад Королев и не подозревал, что окажется в проклятой Москве, отрезанный от сибирских товарищей.

Ситуация выглядела безвыходной. Слишком поздно идти на попятную. Даже если он решится выпрыгнуть в окно, ему придется скрываться от журналистов. И нет ни плана действий, ни убежища, где можно этот план разработать. Обратно к Петрам тоже нельзя. После случая с бомбой его лицо слишком известно. Его непременно задержат.

В общем, Игорь молился всем богам. Но с богами у него лет десять не складывались отношения, поэтому он молился только о том, чтобы сохранить лицо. Надо было одолжить у Лизы косметику и подрисовать уверенности, подумал он, когда брат вошел на кухню.

Андрей не удивился, как он воображал. Брат выглядел очень уставшим, больше, чем после тяжелого дня. Скорее, как после бессонной ночи перед экзаменом, нет, целой недели таких ночей. Игорь хотел бы сказать какую-нибудь гадость, такую, что ножом попадет в бедро, импульсом в мозг, иголкой – в сердце, но вместо всего этого спросил:

– Как жизнь?

Андрей нахмурился, и Игорь не без сожаления подумал, что сейчас его прогонят в заоконную незнакомую Москву.

– Андрей, я и тебе салат накладываю, – вмешалась Лиза.

И голос ее был так звонок и чист, что Игорь сразу понял: не выгонят. Андрей тоже услышал жену, и ход его мыслей как будто изменился. Шестаков стал походить на благодушного хомяка.

Игорь поежился, заметив перемену. Неужели, подумал он, так оно и происходит? Бывает, что по квартире шлепает в сланцах один человек, а на работе ослабляет галстук уже совсем другой.

Андрей в несколько широких уверенных шагов обошел Игоря и дернул на себя деревянный стул напротив. Скрип неприятно отозвался у Игоря в голове.

– Я думал тебя отлупить, но сейчас у меня нет сил, – произнес Андрей, растирая лицо ладонями. То ли в надежде очнуться, то ли, наоборот, мечтая погрузиться в сон. Игорь наклонился ближе.

– За что?

– Твою мать! – Шестаков ударил ладонью по столу.

– Андрей! – вступилась Лиза.

Она громко поставила перед братьями тарелки с салатом, но для Игоря они слились в два зеленых пятна. Хотя всего десять минут назад он был очень голоден, сейчас уже не мог представить, как сможет что-то жевать. И Андрей не мог успокоиться, он нацепил на вилку помидор черри и, не донеся до рта, продолжил:

– Ты хоть понимаешь, что за хрень творишь?

Рука его тряслась, а вместе с ней и помидор на вилке.

– Какую хрень? – переспросил Игорь тихо.

– Что за хрень ты со своей жизнью делаешь, урод!

– Урод! – воскликнул Игорь, выпрямляясь. – Это я – урод? – Он чувствовал, как теряет контроль, – Ты это… ты че несешь?

Одна мысль яростно шумела у него в голове: брат должен извиниться за все. Игорь вдруг принялся заикаться, вспоминая и мгновенно забывая слова. Должен извиниться.

За тяжелые годы, тяжелые мысли, перевернутую юность. За отсутствие образования, отсутствие жены. За то, что внешне Игорь походил на мать, а Андрей – на отца. За то, что это нечестно.

– Ты как со старшими разговариваешь?

– Да какой ты мне старший! Ты мне даже не брат, ты как… ты как прыщ на лбу! Такой жирный, вздутый и гнилой!

– Так если я жирный и гнилой, то какого хрена ты приперся? – Андрей привстал. В этот момент он напомнил Игорю медведя, на которого «Три Сибиряка» устроили интернет-охоту. Тогда Королев был на стороне зверя: бастовал через интернет и призывал зоозащитников приковать себя к медведю. Но Андрею, в отличие от того медведя, помогать не хотелось. Скорее наоборот.

– Андрей! – опять Лиза. Опять этот голос. Эти белые полосы на лице. Зачем, зачем такая женщина разговаривает и живет с этим ублюдком?

– Что Андрей? Я тебе говорил, что он с отцом сделал? С моим отцом? Эй, гаденыш, ты хоть раз подумал, что отец пережил? Что я пережил? Для тебя что, все это – шутки, а? Игрушки? Решил все взорвать нахрен? Великий анархист нашелся! Ты вообще знаешь, что такое семья?

– Откуда? – завопил Игорь. Этот высокий, нервный голос, как Игорь его ненавидел! Он слышал себя и мучительно краснел от того, что слышал, но не мог остановиться.

– Не верещи! А то я с тобой по-другому поговорю, – пригрозил Андрей.

– Да ты сам кричишь! – оправдывался Игорь, пугаясь еще больше, чувствуя, что становится все меньше и меньше. На его глазах брат снова превращался в чудовище, которое он ненавидел до брезгливости, которое не оставляло ему шанса. Он заметил, как оттопырилась нижняя губа, будто потяжелела, как напряглась шея и вены на ней обернулись цветными лентами.

Игорь узнал и в одну секунду вспомнил подростковый прием брата: нависать над противником, чтобы плечи выглядели шире, а туловище – крупнее. Его фигура при этом становилась похожа на треугольник на двери мужского туалета.

– Если вы не прекратите, мне придется уйти, – сказала Лиза.

Теперь ее голос был спокойным. В общем, необходимости в ее присутствии ни Андрей, ни Игорь не испытывали. Возможно, только присутствие Лизы и удерживало их от долгожданной драки.

Однако угроза подействовала: оба замешкались и опустились обратно на стулья. Игорь подметил, что брат сидит развалившись, занимая пространство, которого хватило бы и на двоих. Лиза вернула Андрею вилку с так и не съеденным черри, и Андрей поморщился.

– Теперь ты, – обратилась она к Игорю.

Тот послушно поковырялся в салате и выудил оливку.

– Ты же понимаешь, что едой проблему не решить, – пробормотал Андрей. – Подобное поведение…

– Тшшш! – прервала его Лиза. – Я сейчас схожу за дневником, хочу кое-что найти. Я схожу и вернусь, а вы не поубивайте друг друга, хорошо? Пожалуйста, будьте людьми, ешьте травку.

– Травку? – расхохотался Игорь.

Поймал на себе серьезный взгляд Лизы и сдал назад:

– Простите, это нервное.

– Жизнь у тебя, должно быть, нервная, – не удержался Андрей.

– А у тебя, наверное, спокойная? Знаешь, я-то свою судьбу не выбирал, она сама пришла. Она пришла, когда…

Лиза схватила его тарелку за край и придвинула к себе.

– Эй!

– Ты, я смотрю, не голодный… – съязвил Андрей.

– Голодный я, голодный!

– Да, ты, должно быть, устал. Ты теперь террорист или герой? Или это одна такая новая должность – террорист-герой?

– Андрей!

– Я никого не убивал! Между прочим, от твоих обедов погибло больше…

– Игорь!

– Прости, молчу.

Игорь спешно наколол на вилку черри – нужно заполнить рот, пока из него еще что опасное не вылетело. В отличие от Андрея, черри он любил.

– В этом доме, пожалуйста, не материтесь. У меня растения, между прочим, – Лиза обернулась к горшкам на подоконнике: – Простите, ребята, у них плохой день. Я вам завтра Моцарта поставлю, – после чего она поправила занавеску и вышла из кухни. И не заметила, как Игорь уронил свою оливку.

– Что это с ней? – спросил он, когда услышал продолжение: через стену было не разобрать, но Лиза явно что-то напевала.

– Не выносит негативную энергию, – пояснил Андрей.

– Странная она у тебя.

– Сам ты странный, а Лиза – необыкновенная. И главное – моя, понял?

10101

Стех пор как Лиза выучила алфавит, она никогда не переставала писать. В десять она влюбилась в поэзию, а к четырнадцати отдала себя дневнику. Поэтические законы, как и законы впечатлений, казались ей самыми справедливыми. События жизни, увы, не всегда проходили строгий отбор. Выбрав из прошедшего дня одну-две золотые крупицы, Лиза считала, что проделала работу, не дала окружающей жизни, жизни природы, жизни слов случайных прохожих, бесследно утечь. По своему разумению (в чем она, конечно, не призналась бы) она каждый день возводила маленький памятник: памятник жеста, слова, мысли.

* * *

Начальница велела написать программу, но какая разница? Пиши не пиши, никто не поверит в силу слов. Их стало слишком много. Будь свободным, будь несвободным, какая разница, ведь от свободы одни трудности, и еще это постоянное чувство, что ты – аутсайдер, вне системы, тот, кто проигрывает по всем статьям. Разве мало информации о загрязненной почве? О пластике? О вымирающих животных? Что им еще нужно? Я не понимаю.

* * *

Господи, Кришна, Аллах, кто-нибудь, кто-нибудь, прием! Больно и страшно. На южной свалке задохнулся ребенок. Оказывается, они собираются бандами и ходят туда в масках – кататься на дронах и снимать видосы. Парень упал, маска оказалась некачественная. И это Москва. XXI век.

* * *

Наша первая зима вместе была нелегкой. Из-за очередных санкций пропала крупная партия товара, Андрей остался с долгом перед заказчиком. Я работала флористом, моей зарплаты едва хватало на продукты и квартплату.

Часто мы останавливались на углу Покровки и Солянки и поглядывали то на итальянскую закусочную, то на магазин художественных принадлежностей. Ежась от ветра, спорили, купить ли нам пиццу или краски – в том году я много и со страстью рисовала. Иногда Андрею удавалось что-то продать, и тогда он дожидался меня с горячей пиццей, пока я бродила, подбирая нужную бумагу и самые лучшие в мире карандаши.

Моя игра в художника продлилась всего двадцать четыре месяца, но пришлась на самые безденежные годы. При этом я всегда знала, что не буду мастером и что это не настоящее мое призвание, не моя страсть, не моя дорога, но какой-то подступ к призванию, страсти, дороге.

Мне нравилось одинокое время, которое я проводила у холста, я была благодарна, что такое время возможно. Как будто я выключалась из хода причин и следствий и соединялась с теми, кто сто, двести, триста лет назад точно так же смотрел на белый лист, изо всех сил собирая внимание и впечатления, чтобы выплеснуть их и воплотить.

С наступлением весны у Андрея дела поправились, он пропадал целыми днями, между встречами посылая короткие сообщения: «жив». В городе то и дело взрывали. Но Андрей опережал мои встревоженные эсэмэски. Наверное, это было безрассудно, но весной и летом я много гуляла. В конце концов, взорвать могли и наш дом. Какой резон сидеть взаперти?

Мне нравился Парк Горького: проститутки, подростки, сумасшедшие, уверявшие, что были похищены инопланетянами. И тут же йогические и танцевальные сборища, фокусники и уличные музыканты, блошиный рынок с тысячью мелочей.

Парк оставался, несмотря на теракты, почти курортной набережной. Глядя на скейтеров и девушек загорающих топ-лес, я стала думать, что, возможно, вечность действительно существует и всегда повторяется. В вечных ситуациях, неловкостях и близости, улыбках и слезах, вечном воздухе и тревоге – о теракте или невыключенном утюге.

* * *

В детстве я смотрела фильм, название которого забыла, он был про любовь и будущее, в котором появился неизлечимый вирус. Главные герои там ресторатор и худая девушка-биолог.

Он рассказал ей, что бросил больную подругу и всякий раз, когда кто-то оказывается близко, ему хочется сделать больно.

Она рассказывала в ответ, что у людей постепенно отключатся чувства: обоняние, осязание, слух и, наконец, зрение. И что неминуемо эта болезнь доберется до всех. И что она не может иметь детей, потому что переболела анорексией, что она ест жадно и неаккуратно, и все, наверное, будет нормально, если он останется сегодня с ней.

Почему я запомнила этот фильм? Может, потому, что было время, когда я ела по одному яблоку в день, весила 39 кг. И не потому, что не было еды, а потому, что мне было противно чувствовать себя сытой. Или потому, что я, как и героиня-биолог, думаю, что ничего не случится, все будет нормально, если Андрей вернется сегодня не поздно. Или из-за детей, которых у меня тоже не будет.

* * *

Программу зарубили, как и следовало ожидать.

* * *

Наверное, наступит день, когда я перестану замечать ее присутствие в квартире, буду смахивать пыль, как с тумбочки, но пока помню – замечаю, думаю о ней. Поливала цветы, подкармливала червей и украдкой посматривала на нее. Она красивая, маленькая, похожа на кабачок-переросток. Умом я этот кабачок, конечно, ненавижу. Ненавижу понятно почему, тут и объяснять нечего. Кабачок, созданный, чтобы грубо остановить дыхание цивилизации, остановить, не считаясь с таким нюансами, как, например, слияние плоти и техники в жизнеподдерживающем симбиозе.

Если я сосредоточусь, то могу даже представить, что изменится в мире после ее включения: наступит непоправимое для нас, мир разделится на до и после, как для ребенка разделяется мир на до и после развода родителей, до и после их смерти. То, что останется, не только потеряет свою часть, но навсегда будет искажено шрамом произошедшего. Мы – технологии и люди – слишком срослись, чтобы разделение прошло безболезненно.

Ненавижу умом, но и люблю, пора признать. Когда появилась симпатия? Наверное, в тот момент, когда я заметила у Андрея эту интонацию. Как будто он говорит о проблемном ребенке. Тут меня переклинило: я пригляделась и увидела, что для Игоря, Андрея, Философа кабачок – и игрушка, и искра, и настоящее дело. Дело заставляет их раскрываться, проявляться, оно мирит их и требует действительно видеть друг друга. В общем, спасибо, подруга, ты тоже соединяешь людей. Что-то вроде этого.

И второе, главное, что трудно сформулировать: ведь этот кабачок может наконец что-то действительно изменить. По-настоящему, как ничто, как не изменит ни одна петиция, ни одна книга, ни один фильм. Просто поставит всех в известность, что на самом деле происходит, если оно происходит. Покажет, что зерна, что плевела.

Не знаю, как там насчет Апокалипсиса в первоисточниках, но в моих фантазиях это что-то вроде того, что может произойти, если бомба сработает. Это и будет суд, и каждому воздастся за то, кто он и что он. Не виртуально, не иерархически, а действительно. Будем ходить голенькими, без виртуальных вуалек, мантий, доспехов. И подует настоящий ветер, а не этот протухший кондиционерный воздух.

* * *

Купить соевого молока!!!

11

Гала теперь нечасто виделась с родителями. Раньше они любили собираться втроем по пятницам и ужинать в каком-нибудь хорошем ресторане, но после появления Марка (и его начавшейся взаимной нелюбви с ее отцом) многое изменилось. Когда разговор шел по телефону, то Гала обычно разговаривала с матерью и, если в беседу вмешивался отец, у нее почти сразу появлялись неотложные дела. Повесить трубку, сославшись, например, на срочный звонок по другой линии, несложно. Другое дело, когда ты находишься с родителями с глазу на глаз: как опытные боевые противники, сидя друг напротив друга, они вели игру на поражение – кто первым нападет, кто даст слабину? Будь ее воля, Гала и вовсе свела бы встречи с родителями до одной в год, если не меньше, но семейные праздники все же случались чаще и требовали ее присутствия. Тем более когда речь шла о дне рождения самой Галы.

В тот день все начиналось неплохо: они решили пойти в старый добрый «Пушкинъ». Он сильно обветшал, но вместе с тем стал как-то уютнее: позолота облезла, вензеля поотбились, а мраморный пол кое-где потрескался. Вышколенных официантов, которых, по легенде, раньше набирали исключительно из студентов актерских вузов, сменили бойкие и живые юноши и девушки попроще. Что осталось неизменным, так это кухня: здесь по-прежнему подавали лучшие в городе миндальные круассаны. Гала помнила, как ребенком буквально рыдала от того, что они были такого небольшого размера и съедались за несколько мгновений – удовольствие мимолетное, как дымка.

– Да, интерьер уже не тот и официанты из приезжих, но здесь все равно неплохо, правда же? – сказал отец, улыбнувшись Гале, когда все сели и сделали заказ.

– Ты прав, папа, я рада, что мы пришли сюда.

– А как иначе, кто же еще тебя знает так хорошо, как мы с мамой, ну?

Гала привлекла внимание официанта.

– Кофе, пожалуйста, сразу. С ликером.

– Ты сегодня здорово выглядишь: все же платья тебе идут куда больше брюк.

– О боже, только не начинай, пожалуйста, акцентировать на этом внимание – я терпеть не могу платья и хотела бы поменьше думать о том, как мне сейчас некомфортно.

– Дорогой, давай поговорим о чем-то другом, а? – спросила мама. Она сильно постаралась по случаю дня рождения дочери и надела все самое лучшее: серьги с зелеными и синими сверкающими кристаллами, шелковое платье в восточном стиле с веточками и соловьями на подоле. Она всегда любила принарядиться и в глубине души страдала от того, что дочь не разделяет с ней этого увлечения. Кому, спрашивается, она передаст свои драгоценные перстни, клатчи, броши?..

– Мам, с тобой все в порядке? – окликнула ее Гала. – Ты как будто сейчас отключилась.

– Что? Прости, милая, я… – она замялась на секунду, – я просто что-то замечталась. Подумала, что тебе бы очень пошли серьги с сапфирами. Или брошь. Боже, я так люблю сапфиры! Твой отец, когда ты родилась, подарил мне кольцо из белого золота, такое изящное, с цветочком посередине, и в его центре был как раз маленький сапфир, а я, представляешь…

– Да-да, а ты его потеряла на следующий день. Я помню эту историю.

– Было так жалко.

– Брось, это всего лишь камень, кому вообще нужны эти украшения?

– Гхм, – закашлял отец, – прости, а что тебе подарил этот твой… как его зовут, все время забываю… Макс?..

– Марк.

– О да, точно, как я это упустил? Марк, конечно, Марк. И что же он тебе подарил, этот Марк?

– Пока ничего, мы с ним сегодня не виделись.

– Как же так – и это после полутора лет отношений? – испуганно спросила мать. – Ведь уже вечер.

Официант наконец принес кофе и подарил Гале короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

– Ну… – Гала сделала глоток кофе. – Что вы ко мне пристали, а? Да, он мог бы позвонить, но нет, не позвонил, и мне совершенно на это наплевать. То, что мы вместе спим, еще ни к чему его не обязывает…

– Очень мило, – вставил отец.

– И меня это тоже НИ К ЧЕМУ НЕ ОБЯЗЫВАЕТ, ПАПА, – закончила Гала, повысив голос, но потом взяла себя в руки. – Знаешь, время вообще не имеет значения. Как говорил Мераб Мамардашвили, которого так любит Марк.

– Что, прости? Какой Мамардашвили? И что это значит – время не имеет значения? – удивился отец. – Что это у вас ничего не имеет значения? Как все просто: это не имеет значения, то не имеет значения. Может, и мы с мамой тоже для тебя не имеем значения, да и вообще весь мир, а?

– Так, мне кажется, я сейчас попрошу счет, – Гала не успела договорить, как услышала, что в сумочке вибрирует телефон. Звонил Марк. – О, а вот и он. Звонит, хотя это вообще-то было совсем необязательно, – она улыбнулась торжествующей улыбкой. – Привет, Марк! И как там твои дела?

– Срочный вопрос: ты сможешь встретиться со мной через полтора часа в Переделкине?

– Что, прости? – Гала переложила телефон в другую руку и села вполоборота к столу.

– Я говорю, ты встретишься, черт возьми, со мной через полтора часа в Переделкине или как?

– Но, послушай, я сейчас сижу в «Пушкине»…

– Да какая мне разница, где ты сидишь.

– …и я в вечернем шелковом платье, в туфлях…

– А чего ты так вырядилась-то, а? Ты же не носишь платья.

– Ну, у меня есть для этого повод, – сказала Гала.

– Короче, приезжай в Переделкино через полтора часа, буду ждать на станции. Сразу говорю, что ты меня можешь не узнать – я сам к тебе подойду.

– Надеюсь, это просто шутка.

– Да какая, блядь, шутка, я бомбу сделал, Гала, а ты там кофий свой гоняешь! – Марк закричал в трубку, а потом, уже спокойнее, добавил: – Да, и возьми мне что-нибудь поесть, а еще ключи от своей дачи. Я пока там поживу.

– На нашей даче?.. Бомбу?.. – Она проговорила это одними губами, без звука. – Так-так, ладно, ладно, я что-нибудь сейчас соображу, я приеду, ага. – Она машинально допила кофе и проверила сумочку. – Все, давай, пока, я сейчас выезжаю.

Когда она положила трубку и посмотрела на родителей, которые от удивления буквально застыли и только хлопали глазами, стало ясно, что без объяснений ее никуда не пустят, даже если придется связать ее по рукам и ногам и намертво прикрутить к стулу. Выдохнув и покачав головой, она сказала:

– Ну что, что вы на меня так смотрите? Да, Марк – человек сложный, но этим он мне и нравится. У него просто какой-то временный кризис, помутнение рассудка, в его возрасте такое бывает. Надо ему привезти таблетки – я, дура, почему-то, когда уходила, положила к себе в сумку, а он там страдает без них, бедный. Понимаете?

– Прости, а что ты там шептала про дачу? – робко спросила мама и положила ладонь на плечо отца.

– А, это ерунда, – Гала поднялась и подошла к родителям, чтобы поцеловать их на прощание, – он просто поживет там у нас какое-то время. Ну, я наберу вам еще сегодня! И спасибо за праздник – все было замечательно. – Когда она это говорила, то уже была в дверях ресторана и не видела, как отец буквально раздавил в руках воздушное пирожное с заварным кремом, испачкав скатерть.

Сбегая по лестнице, точно Золушка, она снова проклинала туфли. А пока ехала на такси до дома и вечерняя Москва пролетала мимо, светясь голографическими вывесками, Гала все думала о Марке. Вернее, она думала, как ее угораздило попасть в такую историю: влюбиться в немолодого взбалмошного мужика, от которого одни проблемы.

Недавно в какой-то передаче она слышала, что люди обычно влюбляются в тех, кто похож хоть чуть-чуть на их любимых персонажей из детства. Если это действительно так, то даже страшно представить, что же такое она смотрела лет в пять и как это допустили ее родители. «И все же теперь глупо отпираться, что он мне нравится немного больше, чем положено, чем хотела бы я, – думала Гала, поднимаясь в лифте на свой этаж, разыскивая в квартире ключи от дачи, накладывая котлеты в стеклянный контейнер. – Определенно, надо с ним заканчивать: его того и гляди поймают и сошлют на Сахалин, в эту международную сточную канаву для преступников, на ничейную землю, а меня будет мучить совесть, что я не поехала за ним, как декабристка. А какая я, блин, декабристка?! Мне вообще всегда нравилась Ольга из «Циников» Мариенгофа с ее вишней в шоколаде, ради которой стоило бы еще пожить…» С таким мыслями она закончила сборы и вернулась на улицу. Погода испортилась. Заморосил мелкий дождь, ветер дул по-осеннему.

На платформе «Переделкино» Гала оказалась ровно через полтора часа после звонка Марка: уже совсем стемнело, и зажглись высокие голубые фонари.

«Сколько бы времени ни прошло, а железнодорожные станции всегда будут железнодорожными станциями, – пронеслось у нее в голове. – Переполненные урны, запах курева, кто-то сонный на лавке и тоска, тоска». Рукам становилось холодно, она чувствовала, что заболевает, Ей было катастрофически неловко в своей нынешней одежде – теплых ботинках, пуховике и атласном платье, которое она не успела переодеть. Достаточно глупая ситуация.

– Гала, привет, – она услышала знакомый голос за спиной и обернулась.

– Марк…

– Подожди, подожди, сперва возьми подарок.

– О, Марк… Ты все-так вспомнил?

– О чем?

– Ну как – что сегодня мой день рождения.

– Нет, конечно, я же все забываю, ты что, – он рассмеялся и похлопал ее по плечу. – Я сейчас даже не назову точной даты Французской революции, хотя такое значимое событие для всего мира, а тут просто день рождения… Был бы хотя бы юбилей, – он снова нервно хохотнул. – Впрочем, видишь, судьба тебя любит: про день рождения не знал, а подарок приготовил.

– Не могу сказать, что мне повезло с тобой, Марк.

– Повезло, повезло, такой ценный подарок, как я сейчас, тебе вряд ли кто-то делал.

Он достал из кармана газетный сверток. Тут же зашелестела бумага. Пахло от нее не очень, как будто селедкой. Под светом желтых фонарей на ладони Марка Гала увидела кулон странной формы. Тонкую серебристую палочку венчала своеобразная шляпка, сквозь которую была продета блестящая цепочка.

– Вот, это тебе.

– Должна признать, сегодняшний день не устает меня удивлять. Это что, кулон?

– Ага. Нравится? Но самое главное, что он – магический, не побоюсь этого слова. Кулон будет всегда тебя оберегать. Так что даже если вдруг взорвется бомба, тебе ничего не будет грозить, поверь мне.

Марку, видимо, так понравилось собственное красноречие, что он нервно хихикнул. Сегодня с ним явно что-то было не так.

– Марк, ты совсем спятил? Ну какой кулон защитит меня от бомбы? Тебе сенильная жидкость в мозг ударила?

– Да перестань ты смеяться надо мной! Пока работал над бомбой, я много о чем успел подумать: знаешь, как Болконский, когда раненным лежал под небом Аустерлица. Меня, к счастью, не ранили, но я на грани того, чтобы поверить в Бога и прочее волшебство.

– А украшение все-таки милое, спасибо. Буду носить.

– Ладно, давай тогда ключи, мой ужин, и я пойду.

– То есть как это ты пойдешь? – удивилась Гала. – Во-первых, у меня сегодня день рождения, повторю еще раз, во-вторых, – перечисляла она, все же доставая ключи, – во-вторых, я тащилась к тебе через всю Москву, в-третьих, что, прости, за история с бомбой?! Ну и в-четвертых, Марк, я тут поняла одну вещь…

– Подожди секунду, – Марк оборвал ее на полуслове и достал из кармана телефон: взглянув на экран, он тут же изменился в лице, у него затряслись руки, а движения стали лихорадочно быстрыми. – Так-так-так, вот ключи, ага, Гала, дорогая, давай контейнер, я не знаю, что ты там поняла и чего ты не поняла – уж тем более, но скорее уезжай отсюда. И никому не говори о нас с тобой, и береги этот амулет, я правду говорю, что он спасет – может, даже не только тебя. У меня больше нет времени разговаривать, я с тобой еще свяжусь!

Оглянувшись вокруг, высоко подняв воротник любимого бежевого тренча, Марк быстрым шагом пошел к выходу с платформы. Гала смотрела на него, пока он совсем не исчез в темноте, и в голове у нее не было ни одной мысли.

10

«Жить с анархистом» – эта фраза обезоруживает. Но на деле оказалось, что Лиза может привыкнуть к чему угодно, а Андрей немного поворчит, покапризничает, дурака поваляет – и привыкнет тоже. Русский человек, он такой – возмущается, но приспосабливается. Вадим называл это «адаптивностью».

Говоря откровенно, первые пару дней Игорю было сложно: он снова оказался взаперти. И если в Новосибирске он мог сорваться, выбежать наружу и с ветром бродить по всем закоулкам, то в Москве такой номер не прокатит. Игорь понял это, как только вышел в интернет.

Кроме некстати свалившейся медийности, было еще кое-что, что беспокоило даже больше. Королев подозревал, что Андрей носит в себе какую-то тайну.

На второй день Шестаков бросил, что уходит по делам, скептически оглядел брата, одетого в свою пижаму – Игорь в ней, естественно, тонул. И попросил Лизу присмотреть, кабы чего не вышло. В этом замечании Игорь отчетливо расслышал того самого двуличного мудака из детства. Кроме того, жизнь Игорю отравляло еще одно обстоятельство. У него отобрали лицо. Больше оно Игорю не принадлежит.

«Умерев», анархист Королев стал амбассадором множества компаний. Раньше он и представить не мог, насколько универсальна его внешность. Сколько продающих концепций иллюстрирует его жизнь, удивительно!

Нет, некоторая реклама ему нравилась. Например, его анимационный двойник стал представителем сети ветеринарных клиник «Милый друг и Друг народа».

Игорь когда-то мечтал о телеграм-канале «Ветеринар». Конечно, он ничего бы не продавал, а только транслировал свои «экологически чистые взгляды» на миллионную аудиторию. Одна из множества нереализованных задумок: сначала не было телефона, потом было страшно – не подпишутся и засмеют, – а после стало не до того. В какой-то момент Игорь просто устал от людей, а бесконечные трансляции САП вызывали у него физиологическое отторжение. Теперь, когда его двойник гулял в сопровождении здоровых и красивых собак, он пожалел, что забросил зооактивизм.

Однако в общей массе реклама была странной. Из нее Игорь узнал, что у него замечательная кожа, нежная, гладкая и бархатистая. Потому что он с рождения пользуется китайским улиточным кремом. Бомбы он умеет закладывать, потому что слух у него безупречный (ушные свечи ультра-плюс). Безупречный слух он развил – хитро подхватывало следующее рекламное сообщение, – потому что еще в утробе слушал записи модернистского классического оркестра TEMASTIK из Санкт-Петербурга, который явился в Москву исполнить реквием по Королеву-Шестакову.

Рекламщики сами запутались, как же величать Игоря, чтобы товар продавался активнее, и поэтому везде давали обе фамилии и краткую справку, что сделал этот человек. Вдруг кто-то забыл, как надо чествовать героя.

«С наступлением эпохи гаджетов память у людей заканчивается быстрее пачки сигарет», – заметил представитель компании-производителя электронных голосовых помощников. Игорь готов был с ним согласиться, если бы инфоблок не заканчивался ожидаемым: «Теперь и с голосом Королева».

Когда Лиза предложила вместе посмотреть тьюториал по методам социальной гармонизации в недостаточно ионизированном обществе, Игорь согласился в надежде отвлечься. Полагая, что в этом видео он точно не увидит своего лица, потому что про ионизированное общество он прежде не слышал и уж к нему отношения не имел. Ни прямого, ни косвенного, ни через интернет.

Но и апологетам гармонизации оказались не чужды рекламные вставки, и Игорь обнаружил себя почетным посмертным гостем креативного лагеря в Подмосковье. Говорят, раньше он там отмокал, а теперь витает его дух.

Причем лагерь устроен в живописном и транспортно доступном районе – недалеко от владений Антонова, куда уже водят экскурсии. Показывают разрушения, которые «создал» Королев.

– А что с Антоновым? – спросил он Лизу, отворачиваясь от экрана.

Лиза имела привычку медитировать во время рекламы, но ради Игоря отвлеклась.

– С ним – ничего, мм…

– Разве над ним не будет суда? Калач же под его шубохранилищем скрывался…

– А он не знал.

– Как это не знал?

– Ну вот так и говорит: не знал. А на нет и суда нет.

– Подожди-подожди! А как же незаконный оборот пушнины?

– Снова не знал.

– Нет, вот тут он не мог не знать, это же его участок, это его дом.

– Ага, дом его, но он там давненько не бывал… – Лиза глубоко вздохнула. – Говорит, на управляющего все скинул, а сам московскими делами занимался. Спал за рабочим столом.

– А управляющий где? Его допросили?

– Он сбежал.

– Куда?

– Да вроде в Сибирь, или на юг, или в Питер.

– Так границы закрыли…

– Что ж ты меня спрашиваешь, будто я на этих границах работаю? – удивилась Лиза. – Откуда мне знать? Оркестр к нам приехал, значит, кто-то проходит. Может, этот управляющий по выходным и не управляющий вовсе, а бродячий музыкант. При желании всегда можно найти лазейку.

– Но Петр-1 и Петр-2 сказали…

– Кто?

– Коллеги мои. Из Сибири.

– А-а, – она потянулась и поднялась с пола. Нагнулась, чтобы скатать оранжевый коврик. – А твои коллеги из Сибири, они с тобой никак не связывались?

– А зачем тебе?

– Да видела я…

– Что видела?

– Думаю я, что нельзя бросать товарища. Но я рада, что ты с нами. Поверь, с нами лучше.

– Ты, главное, при Андрее такого не говори, он взорвется, как эти его завтраки, пельмени из грибов, чтоб их!

– До сих пор плохо? Тошнит?

– И не такое ели. Живые.

За несколько дней, слово за слово, они с Лизой успели поговорить о многом: о разделении семьи, разделении страны, о смерти матери и запоях отца (Игорь обещал позвонить ему в ближайшие дни), о власти в Сибири и в Москве (тут не пришли к согласию, кому живется хуже). Иногда к ним все-таки присоединялся Андрей, и происходили стычки. Вчера, например, Игорь назвал Андрея «коммивояжером», и Лизе пришлось разогнать их по комнатам.

Игорь ушел в гостиную, но потом все равно постучался к Андрею, чтобы продолжить разговор, перечислить все плюсы анархизма и провести просветительскую работу. Андрей тогда парировал: дескать, не понимает он, как можно слушать человека, который отрицает авторитеты и верит в один лишь переворот. Игорь на это ответил, что нет на Андрея политической теории, нельзя таким безграмотным быть, особенно когда вроде как ходишь в университет, а еще… А потом снова пришла Лиза и принялась под заверения в отполированном – сверкающем и светлом – будущем выталкивать Игоря из комнаты под его же высокое: «Конечно-конечно, спокойной ночи!»

Казалось, они говорили обо всем, но не затрагивали того, что напрашивалось само собой. Гораздо больше всех воспоминаний и сетований. Что делать с Игорем дальше и что Игорю делать дальше?

Выходить из дома Андрей категорически запретил.

Лиза готовила Игорю, развлекала как могла, пригласила присоединиться к медитации под телевизор, но все равно это была не та жизнь, которой ему хотелось бы сейчас жить.

Он лениво переключал каналы интернет-телевидения. Голограммы в доме не было, Лиза сказала, что дорого и вредно. Игорь согласился. Смиренно сворачивал развлекательные шоу. Все, как один, связанные с потреблением.

«Они в своей Москве вообще смыслов не производят?» – возмущался Игорь.

А потом он увидел Вадима: тот стоял в белом зале Новосибирского дворца вместе с Т1, Т2 и Т3. Вадим, как последний предатель, был пониже остальных и стоял чуть позади. Выглядывал из-за спин.

Закадровый голос вещал:

«Это великий день для Сибирской республики. После многолетнего противостояния подписан мирный договор между партией власти «Три Сибиряка» и членами группировки САП. Со следующего месяца управляющие САП, известные зрителям как Вадим и Мальта, войдут в новообразованный Совет по делам и беспокойствам граждан Сибири и будут отвечать в нем за молодежную политику!»

– Это сон, еще один ужасный сон, – прошептал Игорь. – Ты только посмотри, что творят эти уроды. Пока я здесь умираю, они подписывают, твою мать, мирное соглашение!

Лизу новость о предательстве не потрясла:

– Ну они же не знают, что ты живой. Может, это от отчаяния.

– Как это не знают? Передавали же, чтоб не возвращался… «Игорь, говорить так, чтобы ни к чему не прийти, – великое политическое искусство»! Тьфу ты, какое брехло, а еще брат был!

– У тебя один брат, – попыталась успокоить его Лиза, – один брат, и это Андрей.

– «Брат», – будто пробуя звуки на вкус, произнес Игорь. – Зачем ты используешь это слово, если на деле оно ничего не значит?

[2039]

Сначала Иван Андреевич очень обижался, что его фамилию все считают прозвищем. Не верят, что он так в документах записан. А ведь Калач еще в реестре Ивана Грозного упоминается! Как благозвучная фамилия, которую царь милостиво пожаловал какому-то достойному купцу. Одно время Иван Андреевич даже пытался родословную всем показывать, но потом плюнул и смирился. В предвыборном штабе сказали, что это вообще не главное. Главное, что «Калач» звучит хорошо, запоминается легко и рождает правильные ассоциации. Очень московские.

И вообще, сначала надо образ создать.

С этим дела обстояли сложнее. Пришлось, например, веса нужного добиваться. Ни фамилия, ни сочетание имени с отчеством не оказались говорящими: Иван Андреевич Калач был болезненно худ и высок. Имиджмейкеры сказали, что такой изможденный вид доверия у электората не вызовет, поэтому Калач методично и целенаправленно жевал булки. Раз в день по спецзаказу ему привозили гамбургеры из единственного оставшегося в Москве «Макдоналдса», куда теперь стояла очередь не хуже, чем в девяностые.

Потом Иван Андреевич взгляд отрабатывал. Смотреть нужно было ласково, но твердо, дистанцируясь, но с участием. «Поволоку, поволоку из глаз убери», – сам себе шипел Иван Андреевич, глядя каждое утро в зеркало. Иногда тренировался на джек-расселе по кличке Майор-2. Пес взгляда не выдерживал и, поскуливая, сбегал под диван.

– Надо еще хороший слоган придумать, – озадачили Калача в штабе. – Что-то звучное и в рифму. Калач – …?

– Палач, – выпалил Иван Андреевич и смутился. Поэт из него был так себе.

Остановились в итоге на «Иван Андреевич Калач – нет непосильных задач!». И портрет на фоне Кремля – натренированный взгляд, круглые, чуть отфотошопленные щеки и дорогой костюм.

Антонов был доволен. Деньги на предвыборную кампанию, конечно, он дал. Сам в политику не лез, но приумножить то, что нажил еще в две тысячи десятых и удивительным образом не растратил за тридцать лет, всегда был не прочь.

С Иваном Андреевичем они были знакомы очень давно, еще со школы, но участвовать в «четвертинах» Антонов, конечно, не поэтому предложил. А потому, что Калач отлично зарекомендовал себя на должности главы Коломенского округа и провел в Коломну долгожданное метро.

В прошлом году наконец утвердили новый регламент выборов, согласно которому все четыре президента на этот год выбирались в один день. Это, конечно, во многом упрощало дело.

Иван Андреевич баллотировался на срок с мая по сентябрь – самая лучшая четвертина: у народа настроение летнее, нерабочее, за изменениями в законодательстве никто особо не следит.

Соперников у него было всегда два: какой-то самовыдвиженец, не набравший в итоге и двух процентов, и кандидат от партии «Новая Единая Россия». Тот лихо начал кампанию, электорат реагировал хорошо, и Иван Андреевич даже забеспокоился. Но Антонов обнадежил: всегда есть те, кто цепляется за прошлое, но большинство выберет настоящее.

Так и вышло: «настоящим» для народа стал Иван Андреевич. На целых три месяца.

Первым делом он, конечно, государственное шубохранилище и участок под ним за Антоновым закрепил, потому что хранение шуб – дело важное и для населения необходимое. С тех пор как Западно-Сибирская Социал-Демократическая Республика ввела драконовские пошлины на пушнину, и шубы стали стоить как раритетные бензиновые автомобили, сама собой возникла необходимость в «сейфе». И кто, как не Антонов, сумеет все правильно организовать: уже он-то за свою семейную жизнь немало шуб перевидел и передарил.

Антонов и в самом деле быстро навел тут порядок: теперь шубу можно было летом сдать на хранение и проветривание. Для этого специально обустроили помещение в подвале, с низкими температурами и нужной циркуляцией воздуха. Причем шубу принимали любую, даже тридцатилетней давности. Расценки более чем демократичные – все для народа!

Магазин и шоурум отреставрировали. Хочешь – покупай шубу, хочешь – в аренду бери, если в свет нужно выйти или шикануть где. Поставки с ЗССДР наладили лучше прежних – с одним из «толстяков» удачно договорились.

Иван Андреевич замыслил еще много важных и нужных дел, но срок президентства как-то очень быстро начал подходить к концу. Калач загрустил.

– Все же раньше можно было гораздо больше успеть сделать! Что такое четыре месяца? Вот если бы четыре года, – рассуждал он в доме у Антонова. – А лучше шесть.

Антонов отмахивался:

– Забудь, Иван Андреевич! Не пойдет на это народ больше. Забыл, с чего все в двадцать четвертом началось?

Калач, конечно, хорошо помнил, как все было и в каких конвульсиях тогда билась страна, но ведь он не для себя старается – для населения, ведь столько дыр еще не залатанных!

– Может, хотя бы до года удастся полномочия продлить? – спрашивал он, задумчиво глядя на Антонова.

– Забудь, я сказал! – отвечал тот. – Не хуже меня ведь знаешь, что для внесения любых изменений в Конституцию нужен референдум, ну не пойдет на это народ, не пойдет! Наелся уже.

Антонов хлопал Иван Андреевича по плечу и не говорил, что у него уже есть кандидаты на три ближайшие четвертины.

Но Калач достаточно обтерся в политике и к слогану своему привык, чтобы так легко не сдаться. Недели за три до окончания срока он начал мониторить мнение народа о своем президентстве: ездил на встречи с населением, тайно сидел на форумах и в соцсетях. Убедившись, что люди в целом ему благоволят, он через подставных антоновских лиц перевел себе на счет деньги одной из строительных компаний и спокойно уехал на дачу покойной жены, оформленную на ее девичью фамилию и потому нигде не задекларированную.

Отсюда, с дачи, он и начал борьбу с режимом, вооружившись саморазогревающимися обедами и договорившись с соседом-мальчишкой: оплатил тому курсы хакеров, попросил гасить сигнал GPS.

Иван Андреевич завел свой ютуб-канал под названием «Хочешь есть калачи – не сиди на печи» и принялся пасти народы, обещая в случае возвращения на пост президента обеспечить всем жителям Московской Российской Республики сытую жизнь.

Число подписчиков росло, а вместе с ними росла и жировая прослойка в области талии, и Калач непрестанно ощущал, как набирает вес в глазах электората – все согласно плану предвыборного штаба. Оказалось, что саморазогревающиеся обеды в этом смысле работают даже лучше заморских гамбургеров, о чем Иван Андреевич не преминул рассказать в своем новом патриотическом ролике.

На едкие комментарии под видео («верни наши деньги», «мы тебя все равно найдем», «жирный», «ворюга», «оторвем вам с Антоновым яйца» и тому подобное) Калач не обращал внимания, понимая, что хейтерство – неизменная часть любого успеха.

Вскоре стало понятно, что пора переходить к активным действиям и тем самым раскачать народ. План родился сам собой и был прост, как слеза ребенка, которая спасет мир.

Достав из подвала охотничье ружье давно умершего тестя, Калач направился в Ноттингемское шубохранилище прямо через Шервудский лес. Выдать вора Антонова разъяренной толпе, раздать простым людям шубы – и благодарная, по-прометеевски согретая Москва не захочет никаких других президентов, кроме Ивана Андреевича.

Дальнейшее Калач помнил смутно. На суде Антонов рассказывал, что Иван Андреевич якобы ворвался в шубохранилище с ружьем, угрожал сотрудникам и ему самому, прострелил несколько меховых манто, пытался зубами оторвать от шуб рукава и взять их в заложники.

Поначалу никто не воспринимал эти угрозы серьезно, ведь не было известно, что Калач уже успел заминировать подвал. И только благодаря самоотверженному подвигу молодого парня из Западно-Сибирской, отдавшего при этом свою жизнь, удалось избежать большого количества жертв, а опасного преступника Ивана Андреевича Калача – обезвредить и задержать.

Камеры наблюдения зафиксировали несколько мгновений до взрыва. Следователи показали Ивану Андреевичу эти кадры. На них он, почему-то в одних трусах, приставив дуло к шубе, что-то выкрикивал.

– Суки, – прошептал Иван Андреевич, – и тут отфотошопили!

Он мог не помнить, где раздобыл и как пронес взрывчатку, но не помнить, надел ли штаны, – нет, это было совсем на него не похоже.

9

«Ново-си-иб!» – Игорь не сдержал восторженного вздоха и быстро спрятал телефон. Понадеялся, что не услышали. Лиза заявила, что его электронный браслет срочно нуждается в переработке, и на время дала свой мобильник.

Дело в том, что за дни, проведенные на диване семьи Шестаковых, – дни, которые ощущались как месяц, – Игорь приобрел постыдное увлечение. Перебрал несколько, остановился на одном.

Москва жила рекламой, но та не смогла занять надолго, музыкой – у Игоря был слишком тонкий слух, чтобы его резать, и реалити-шоу – последние вызывали недоумение. Игорь считал низостью выставлять личную жизнь напоказ и в прошлом делал это только по просьбе Вадима. Однако нашелся сегмент интернета, который прежде был обделен вниманием Королева. Как оказалось, очень зря.

Игорь не скрывал и никогда не стыдился того, что любит читать. В частности, он исповедовал буккроссинг: обмен или безвозмездную отдачу. А еще время от времени воровал старые книги или чужие подписки на книжные сервисы. На вылазки он отправлялся под Пруста, озвученного молодой девушкой, или Пелевина, озвученного самим Пелевиным. Подлинность записей оспаривал каждый.

Игорь, конечно, знал, что число людей творческих профессий множилось вместе с развитием интернета. Он мог бы подвести под эту мысль убедительную теоретическую базу. Ведь чем большую площадь охватывает сеть, тем большее число людей обнаруживает в себе задатки для производства креатива. Целые котлы и турбины под талант!

Экономисты оборачивались художниками-авангардистами, работники газовой отрасли выпускали рэп-синглы на деньги налогоплательщиков, официанты и баристы вытаскивали из расчетной кассы декаданс и пересчитывали оттенки грусти. Шелестели ими, выбирая те, что покрупнее. Ну а про писателей и не стоило начинать: заговоришь и скорее сам кончишься, чем закончишь рассуждать.

Проще говоря, Игорь открыл для себя фанфикшн, подвид сетевой литературы. Есть литература постмодернистская, есть постколониальная, а теперь есть и сетевая пост-пост-разделенно-регионально-российская, короче ППРРР-литература. И в этой литературе даже Игорь есть, а еще есть раздел, посвященный личной жизни антропоморфных регионов. Те выступают как новые супергерои, и, конечно, самая крутая среди них Сибирь. У Игоря быстро появились любимые авторы, и сейчас он читал новый перл одного из них.

risovator_spb:

Начиналось все так. Сын-подросток спросил: пап, а почему страна на части разделилась? И я такой: ээээ… в двух словах не объяснишь… Ситуация нестабильная, экономический рельеф волнами пошел, да еще и Кремль оборзел, а он сидит такой, глазами хлоп-хлоп – и вообще не врубается. Ну и я просто расписал по самым верхам. Сыну, правда, все равно пришлось объяснять на пальцах, зато коллеги поржали. Вот, вешаю тут первую часть, пишите, как вам!

upd: минусящие историки могут пройти со своей критикой на большой исторический йух.

Москва: С наступающим, дорогие мои регионы! Счастья вам всем, здоровья богатырского, чтобы праздник встретили без забот и без долгов… *с нажимом* Без долгов, говорю.

Регионы *настороженно молчат*

Москва: Алё! Я вообще с кем разговариваю?

Регионы *переглядываются*

Москва: Ладно, не хотите по-хорошему… *показывает огромную дыру в бюджете* Это кто сделал? Кого я по жопе бить буду?

Новосибирск: Это все ученые. Такие тощие, а жрут, как саранча.

Сыктывкар: М-м-москва, а-атвали. И б-б-без тебя холодно.

Якутск: Такой язык ваш сложный, ничего не понять, перевод нада.

Петербург: Нервная ты какая-то, Москва. На, прибухни.

Москва: Вы там вконец охренели? Да я вам… Да я щас…

*Москва замораживает пенсионный фонд*

Регионы: Ух б…

Москва: Даю месяц. Кто не успеет расплатиться – будет на праздниках собирать мертвых старушек.

(Две недели спустя)

Регионы: *шушукаются*

Москва: Чо как, мелюзга? Деньги есть? А если найду?

Регионы: Как найдешь – нам скажи.

Москва: Ясно-понятно.

*Москва приостанавливает финансирование регионов*

Курилы: Плевать, до нас все равно никогда не доезжало.

Москва: Ага, посмотрим, как вы запоете.

Курилы: Смотри-смотри, сейчас такой фокус будет… *начинает плакать* Япония, мы хотим на ручки!

Япония: ☆*:.｡.o(≧▽≦)o.｡.:*☆

*Курильские острова переходят в состав губернаторства Хоккайдо*

Москва: Вашу. Мать.

Регионы: А чо, так можно было?..

Москва: Даже не вздумайте.

Еврейская автономная область: Интересненько.

*Еврейская автономная область оперативно проворачивает многоходовку, разменивает две трехкомнатные квартиры в центре Биробиджана на половину Палестины и переезжает на двенадцать тысяч километров западнее*

Одесса: Не, вы таки смотрите, а! Кто бы сомневался!

*Одесса пытается продаться Кипру. Кипр скептичен, но не предубежден*

Москва: Эй! Ладно, я же пошутила, что началось-то!

*Новосибирск молча окружает часть Сибири силовыми полями и объявляет себя Новосибирской Технократической Империей*

Москва: *роняет челюсть*

*Якутск объявляет гордость и независимость*

Москва: Чего?

Якутск: Саха идти бескрайний простор! Саха свободный!

Петербург: Там, правда, были люди? Живые? Ого.

Москва: Питер, заткнись! *вздыхает* Миллион человек потеряли, между прочим. *тяжело вздыхает* А с оленями – все восемь.

Рязань: Та шчо с ними валандаться, Масква! Хай чешут атсель.

Петербург: Слушай мамку, Москва, мамка дело говорит.

Москва: Вот хамло мелкое… Да ты хоть знаешь, кто меня основал?!

Петербург (неуверенно): Собянин?

*Москва набирает побольше воздуха*

Москва: Уроды, козлы, диссиденты! Разбежались по углам, как крысы позорные! Страну развалили, скрепы погнули! От церкви вас отлучу, в ад все попадете!

*Город Владимир объявляет себя независимым православным царством*

Владимирское православное царство: Себя отлучи, псина.

Еврейско-палестинская автономная область: Туры во Владимир, недорого.

Москва: Так, спокойно… Плевать, что говорят крысы за спиной у кисы. На идиотов тоже плевать, я их не слышу…

Петербург: Я сваливаю в свободное плавание!

Москва: Никаких идиотов, все хорошо, все спокойно…

Финляндия: О, Пиетерпург лежит. Моисква, ты не теряла Пиетерпург?

Москва: Что блин? Первый раз слышу.

Финляндия: Суоми нашол, суоми нашол! Моё!

Петербург: Москва, спасай! Они мой снег вывозят!

Москва: Питер, заткнись.

Еврейско-палестинская автономная область: Толстовки «Я люблю Пиетерпург» оптом, недорого.

Старший вернулся с работы. Или с учебы. Игорь, не в силах скрыть улыбку, спрятал телефон в подушках дивана. Андрей был не в духе.

– Все диван просиживаешь? – с порога начал он. – Может, тебе заняться чем-то полезным? Например, снять квартиру.

Андрей небрежно закинул обувь на полку и с шумом упал в кресло напротив Игоря.

– Ты же сам сказал не выходить! – удивился младший. Он пока что не был настроен на ссору.

– Я тупанул. Думал, шумиха уляжется быстрее, но время идет, а оно ни в какую. А ты не можешь жить с нами вечно, – тут Андрей задумался. – В принципе, ты можешь заказать маску, такую яркую, карнавальную. Людям скажем, что у тебя корь. Ну или что ты страшный, или после пластики не отошел. Все поймут.

– Я не собираюсь ходить в маске, – отрезал Игорь. – Да и кто из нас страшный?

– Значит, собираешься сидеть тут? Нахлебником?

Игорь аж подпрыгнул на диване:

– Почему сразу нахлебником?

– А как ты планируешь зарабатывать? Умом?

– Андрей! – одернула его Лиза. Она вышла из спальни со свежим макияжем. Снова линии, на этот раз синие.

– Чего ты мне и пошутить не даешь? Я же не ручной. Я взрослый, почти старый.

Лиза неразборчиво что-то промычала.

– Жалко, я не девочка, а то бы раскрасил бы лицо, как ты. Никто бы и не узнал, – хохотнул Игорь, чтобы разрядить обстановку.

Лиза задумалась:

– А это вариант.

– Точно, ты всегда смахивал на девчонку! – загоготал Андрей. Он был готов и дальше глумиться над братом, но Лиза резко хлопнула в ладоши – так случалось, когда она хотела ухватиться за ускользающую мысль.

– Слушай, а что, если Игорь поможет в твоем деле?

– В каком деле? – оживился Игорь.

Андрей начал задумчиво теребить запонки. Они все не поддавались.

– Ему не потянуть. Слишком цивильно.

«Зануда», – мысленно ответил ему Игорь, вспоминая свои черные от грязи кроссовки.

– Цивильно? – усмехнулась Лиза. – Да он же в бомбах лучше всех соображает, да, Игорь?

Она подмигнула ему, и Игорь с видом кота, перепившего валерианы, скромно заметил:

– Взрываю с пятнадцати лет.

Андрей глянул на него и с трудом удержался, чтобы не рассмеяться в кулак: Игорь перекинулся через спинку дивана и свисал корпусом вперед. Больше всего он походил на подростка, которого обещали сводить в «Диснейленд».

Он напомнил Андрею того самого Игорьмэна из детства, и Андрей все-таки не удержался и ответил ему слишком мягко, гораздо теплее, чем ожидал:

– Тут не взрывать надо, балда, а собирать.

Игорь насупился и пробормотал:

– Ты просто не хочешь брать меня в дело. Уверен, у тебя там все просто, как дважды два, и я буду полезен, я же в процессе перехода.

– Надеюсь, не гендерного? – поддел Андрей, и Лиза выразительно закатила подведенные глаза.

Игорь думал, что она подводит их мелом, – такими светлыми показались веки. Глядя на нее, он подумал, что внешность не такая уж бесполезная штука. Макияж Лизы, костюмы Вадима или те вызывающие футболки, которые носили молодые члены САП…

Он ответил отутюженному, безукоризненному, но такому же, как все, Андрею:

– Конечно, карьерного! Представь, вот если я воскресну, кем я смогу стать? Да я завтра смогу стать президентом и уничтожить Москву изнутри!

– Милый друг, притормози, – шепотом попросила Лиза. Она опустилась рядом на диван.

– А если не воскресну? Если я останусь мертвым и начну все заново? Это будет совершенно другая карьера!

– Давай! Бери какую угодно карьеру, только в политику не лезь больше, прошу тебя.

– Тогда возьми меня к себе в коммерцию. Я же не знал, что ты торгуешь бомбами. А еще меня попрекал: «Игорь только и делает, что взрывает, ах, посмотрите на Игоря!»

– Я не торгую бомбами, – поправил его Андрей. – Я завтраки толкаю. Они временами взрываются, но это потому, что инструкцию читать надо. А наш человек этого не делает, он выше бумажек. Он покупает самый дешевый товар, ни во что не вникает, зато потом первым бежит жаловаться. Обидели его. Обделили.

– Я никогда не жалуюсь, – заметил Игорь. – И я умею собирать, я как-то Мальте шкаф собрал. Высокий такой, большой.

Лиза с мольбой посмотрела на Андрея.

– Нет, – отрезал он и вышел из гостиной, давая понять, что разговор действительно окончен.

8

Шестаков листал новости, внимательно перебирая заголовки. Сайт совсем сдулся, и на каждую настоящую заметку теперь приходилось по паре рекламных ловушек, раскрашенных под статьи. Обидно, но тоже можно понять: есть-то всем хочется. Никто не виноват, это просто такая вечная сцилло-харибдовая тусовка: любое СМИ в итоге или безнадежно засрут, или законодательно запретят. «Горгона» вот продержалась года три. Не самый плохой результат, между прочим.

«Объясняем на гифках: как записать ребенка в детсад еще до зачатия».

«10 трогательных фото депутатов, которые заставят вас прослезиться».

«Вечерний подкаст: кто лучше – коты или пароварки? Выбираем идеального питомца для любой семьи».

Ну что за дурацкий вопрос, кто лучший питомец… Конечно, тот, на кого у тебя аллергии нет. А как его при этом зовут – Барсик или Ultralux400 – это уже дело десятое.

«Жир с боков уйдет в мышцы! Нужно только скачать приложение…»

«“Все зависит от налоговой порядочности россиян” – кабинет министров ответил на вопросы о возврате пенсий».

«ЖЕСТЬ! РЕБЕНОК ЗАГРЫЗ БЕСПИЛОТНИК! СЛАБОНЕРВНЫМ НЕ СМОТРЕТЬ!»

Окей, партнерские статьи еще можно понять, но этот бессовестно тухлый кликбейт… Пора, точно пора пересаживаться на другой портал.

«Избавьтесь от кредитов навсегда! Заговоры, обряды, помощь экстрасенса».

«Роскомнадзор на коне: список запрещенных фильмов вырос вдвое».

«Купим неядерное оружие! Дорого!»

Последняя надпись оказалась контекстной рекламой, перекрывающей кнопки. Андрей смахнул баннер в сторону, но тот только выдал новую желтую табличку: «Скупаем электромагнитные бомбы!». Да чтоб вас всех, не смешно уже…

«Андрюша, соглашайся! Зачем она тебе?» – гласил последний разворот.

Шестаков похолодел. Кофе, стекающий по пищеводу, резко попросился обратно.

Значит, его пасут. Интересно, с какого момента? С передачи бомбы или с самой продажи? Или еще раньше? Кому и где он мог так серьезно перейти дорогу? Разве что с тульским тендером некрасиво вышло, но это когда было-то, да и тендер в итоге все равно от него уплыл…

Он нажал на баннер, не особо осознавая, что творит. Открылось окошко обратной связи: место для номера телефона и кнопка «Перезвоните мне!».

Н-да, чистая формальность. Если уж они заморочились и персонально под него настроили таргет, то номер бы точно нашли. Значит, это нарочно, техника такая – ты им сам даешь свой контакт, сам вступаешь в диалог, а они в тебя уже вцепляются, как вампиры, которых пригласили войти… или как обычные наглые разводилы.

Он замер над экраном. А кто, собственно, «они»?

Службы? МВД? Вряд ли. Эти предпочитают старые добрые аресты или даже тупо маски-шоу… Но точно не заигрывания через рекламу.

Кто-то из конкурентов? Тоже бред. Проще поговорить напрямую, зачем лишние следы.

Новая сторона? Возможно. Причем не самая белая. И не особо влиятельная…

«Перезвоните мне!» Он устроился поудобнее, приготовился ждать звонка от неведомых клиентов. Если для них слово «репутация» не пустой звук – перезвонят минут через десять-пятна… А, нет, вот и звонок. Как будто на том конце день и ночь дежурили вышколенные операторы. Причем ради него одного.

– М?

– Слушай и запоминай. Встречаемся в Таганском парке, за фонтанами, в семь вечера. Приходи один, – поставил его перед фактом писклявый электронный голос.

– А пузо тебе вареньем не намазать? – поинтересовался Шестаков, сам себе поражаясь. И откуда только вылезло это нелепое варенье… – Не в парке, а в соседнем ТЦ, на фудкорте. И не вечером, а через полчаса, а то и правда жрать хочется.

В ответ донесся шорох и приглушенные разборки нескольких сердитых мультяшек: «…другие варианты…» – «За неделю? Я их родить должен, что ли?» – «Ну ё…».

– Ладно, – наконец согласился один из писклявых, и связь оборвалась.

Ну что ж. Есть нехилая вероятность, что его клиенты – законченные параноики. Или просто дети с голосовым модулятором. Хотя нет… Нынешние дети вряд ли в курсе, что телефоны еще и звонить умеют.

Он взял себе чудовищный трехэтажный гамбургер, где увесистые котлеты кутались в бекон с ветчиной, – Лиза бы ни за что такое не одобрила, – и даже успел укусить поджаристый бок, когда за столик уселись двое.

– Андрей?

– Гхм, – отозвался он сквозь бургер. – Хм…

– Ничего, мы подождем, – кивнул один из незнакомцев. – Торопиться не надо.

Шестаков и не собирался торопиться. Он жевал и бесцеремонно разглядывал мужчин. Один крупный, заросший, прямо как в мультике – «из дикого леса дикая тварь». Второй сильно суше, потрепаннее, и если уж на кого и смахивает, то на плохо замаскированного Кощея. Оба в цивильном, одеты довольно паршиво. И выправки, к счастью, никакой.

– Петр, – представился заросший, затем вежливо указал на спутника. – Петр.

– А фамилии? Как мне вас… это… дифференцировать?

– Фамилия – Петровы, – отозвался заросший. – И отчество – Петрович. У обоих.

– Ладно, ладно, я не настаиваю… – Шестакову с каждой секундой все меньше хотелось продолжать разговор. Клоуны, да и только. Если бы не истекающий соусом бургер, самое время было бы удалиться.

– Долго раскланиваться – не в нашем стиле, так что сразу к делу, – вступил подсушенный Петр. – Нас действительно интересует Кнопка.

– Соглашайся, покупателей лучше не найдешь, – поддакнул второй.

– Почему это?

Петры говорили четко по очереди, словно язык им тоже выдали один на двоих:

– Мы люди простые, нам платежек выписывать не придется…

– И за чертежи хорошо отвалим.

– Да и кто еще готов взять сейчас? Только мы.

– Н-ну… не только, – запросто соврал Шестаков. И ощутил легкий укол злорадства, когда один Петр кинул недовольный взгляд на другого.

– Это Савельев небось? – успел буркнуть косматый, прежде чем напарник хлопнул его по плечу. – Падла такая…

Шестаков поскорее вгрызся в бургер, чтобы не рассмеяться. Да они же ни черта не знают! Деревня, е-мое… И даже не уверенно понаехавшая, а так, раз в сто лет понаезжающая.

Нет, Савельев-то падла редкостная, вопросов ноль… Но даже последние перекупы в курсе, что он года два как отошел от дел и теперь только землю удобряет. Собой, в смысле.

– Начхать, в общем, кто… Ты там сильно долго не думай, триста лямов на дороге не валяются, – заключил крупный Петр.

– Точно. Волка и дистрибьютора одинаково ноги кормят, – добавил сушеный.

Шестаков криво улыбнулся. Цирк с конями, натурально… И вот, кстати, первый разумный вопрос: откуда к нему вообще пригнало этих особо активных? «Медведям» они точно не друзья. Философ протрепался? Ну нет, не настолько же он отбитый… Игорь рассказал дружкам? О-о, а вот тут уже теплее.

– Допустим, купите вы кнопку… А потом-то ее куда? – поинтересовался Шестаков.

– На благое дело, естессно.

– Нет, географически? – Он повысил голос. За соседним столом бесновалась пачка дошкольников, и тягаться с ними было не так-то просто. – В Ростов? В Казань? На Красную площадь?

Петр покрупнее только поморщился, вопрос перехватил Петр на минималках:

– Это уже как жизнь повернется. Мы-то что, мы не Господь Бог. Ну, может, так, перст его указующий, но не больше… – он помахал собственными пальцами, узловатыми, как чурчхела.

Шестаков не стал долго думать над предложением. Ясное дело, триста миллионов – это хорошо. Даже замечательно. Можно разом выправить Лизе бумажки, и отца уложить подлечиться, и покрыть лишний год ипотеки…

– Все это очень здорово, но нет. Не интересует.

– Пятьсот, – быстро сказал заросший.

– Без ножа режете, – признал Шестаков. – Но все равно не продам. Кстати, бургеры тут отличные, без шуток. Вы хоть попробуйте, а то когда еще в столице будете?

Невозмутимое выражение стекло с лица Петра куда-то под воротник.

7

Мама, видела бы ты, кем вырос твой старший сын…

Мама, видела бы ты отца… Он подурнел и очень плакал, когда Андрей привел его вчера…

Он хотел, чтобы я выпил с ним, а когда узнал, что от алкоголя мне дурно, то принялся развивать теорию, будто я вырос щуплый, потому что не пью, потому что поддался всем этим модным веяниям начала века и предал идеалы московского мужчины.

Но я же сибирский мужчина, он что, забыл?

В окно я видел, как Андрей запихивает отца в такси. Он не оставил его переночевать на диване, может, из-за того, что диван занял я, а может, у них такие отношения… Мама, меня предал Вадим… а Мальта… Мальта даже не связалась со мной, и это неправильно. Она же подходила, подходила, помогала, даже когда я не просил, – я практически никогда не просил, – а после этой мнимой смерти… Я не понимаю, почему Мальта не пытается меня найти? Мы же на одной стороне. Я не Вадим, я никогда не шутил по поводу ее внешности, не трепал ее по голове, не рассматривал ее голые ноги в высоких сапогах.

Я никакого неуважения к ней не выказывал: пару раз делился среди ночи тем, что беспокоит, иногда просил обезболивающее, но у меня и мысли не было громко высказать предубеждение, будто она, как женщина, требует особого отношения. Она – коллега, и эта коллега выступает перед камерами, загоняет, именно загоняет, но не скот, а дичь, про молодежные волонтерские инициативы и обязательную годовую службу в каком-нибудь ресурсном министерстве – как раз мои идеи! Моя дичь!

Не нашедшая поддержки, осмеянная!

«Игорь, ну кто из молодых ребят захочет чахнуть в пыльном министерстве?»

«Игорь, в ресурсной политике выживают одни хамелеоны и улитки».

«Игорь, я, конечно, ненавижу Т1, но нефть и газ вот так, голыми руками, не взять, мудрее надо быть!»

Ага, мудрее. Вижу, где вы оба сейчас, дорогие улитки.

Мама, я подвел тебя. Мама, я потерял САП.

Наверное, стоило больше общаться со стажерами, а не избегать их. Наверное, стоило не стыдиться прямых включений и выбрать себе характерное и настраивающее на позитив приветствие, вроде того «Хей», что использовал Вадим.

Хей всем, это Игорь Королев!

Мама, наверное, футболка с моим лицом кажется чуть менее глупой, чем раньше…

Наверное, сделать дело в одиночку кажется теперь не столь заманчивым, хотя все еще воодушевляет, да…

Наверное, нужны люди, но пока их нет… их нет, ну и пусть!

– Игорь! – В хрупком, полупрозрачном появилась Лиза. Она пришла откуда-то издалека. Пришла тоже послушать его.

Ну и пусть они его бросили! Это они – предатели, а вовсе не он.

Ну и пусть они думают, будто один он пропадет.

Он оказался в Москве не просто так, праздно, нет, это провидение заставило его, да, заставило лежать на диване, но это пока и… Ну и пусть! Может, в этом его шанс открыть свою партию, вроде не САП, а Игорь-АП, а еще сделать все так, как он хочет, без компромиссов. Потому что быть под чужим крылом, оказывается, опасно.

Удивительно, как опасно жить под чужим крылом.

– Игорь! – Женская ладонь обхватила плечо.

Он подскочил, силясь открыть глаза, что удалось не сразу.

Он, что, и сейчас под чужим крылом? Где это он летит?

Игорь снижался где-то в далеких сумерках. Его дыхание и сердцебиение немного успокоились, когда он различил, нет, не кроны деревьев, а женские черты. Игорю показалось, что ее лицо изменилось: Лиза была взволнована. Она волновалась о нем?

– Что случилось? – спросил он хрипло, и по горлу будто прошлись наждачкой.

– Ты разговаривал во сне, кричал: «Ну и пусть!»

Лиза подсела ближе, коснулась его лба влажной рукой.

– Вроде не горячий. Так что тебе снилось, Игорь? Кошмар?

– Моя жизнь, – рассмеялся Игорь устало, но Лиза не оценила.

Она заправила тонкую прядь ему за ухо, и у Игоря непроизвольно дернулась рука. Своей левой он перехватил запястье Лизы: он все еще не привык к тому, как эта женщина обрушивалась на него со своей нежностью, подобно девятому валу. Тому самому, репродукцию которого ему показывал предатель Вадим.

– Тебе выпал редкий шанс начать все заново, – сказала она.

– Я могу жить, как ты? – спросил Игорь, приподнимаясь на подушках. Теперь он мог смотреть ей прямо в глаза, их лица оказались на одном уровне. – Ты живешь в каком-то, прости, потрясающем, невероятном принятии: себя, мира, его неправильного устройства, ты… ты даже Андрею прощаешь его снисходительные смешки. Он же говорит, ты ерундой маешься.

Лиза несколько раз моргнула, словно открещиваясь от его слов, а затем снисходительно улыбнулась.

– На самом деле он так не думает. Он просто шутит, но никто этого не понимает. Может, он боится…

Она задумалась, подбирая емкое и точное выражение, но только отмахнулась:

– Ну не знаю, может, боится, что не удержится и пополнит наши ряды.

– Лиза, какие ряды? – ухватился за ее слова Игорь. – Ты где-то состоишь?

Он бы не удивился, узнав, что теперь в этом мире у каждого есть своя организация, свое ИП или какой-нибудь стартап по контрабанде. У всех, за исключением него. Игорь почувствовал себя нищим, но Лиза так вовремя улыбнулась – широко и искренне, – что задвинула это его чувство подальше под кровать.

– Скажешь тоже! Не организация это в твоем смысле, нет… в том смысле, что мы ничего особенного не делаем: собираемся, разговариваем, иногда фестивали устраиваем. Вот онлайн-магазин открыли. С полезными товарами.

– Ты сказала, фестиваль? То есть вы собираете людей и…

– И продвигаем идеи экологии, – пояснила Лиза, опуская ладони себе на колени. – Рассказываем об этичном потреблении, об экономии электроэнергии, о поиске внутренней гармонии. Поем, танцуем, медитируем, мантры скандируем.

– Похоже на митинг, – заметил Игорь.

Лиза усмехнулась. Тут же встала с дивана и потянулась, рассматривая комнату, будто в первый раз. Она любила этот дом, устроила его и под себя, и под Андрея, о чем он, естественно, не догадывался, даже сидя в кресле, подобранном под его рост и фигуру. Сможет ли она прожить все свои годы, и молодые, и поздние, в этой квартире? Она старалась не думать об этом. По крайней мере, по будням. Однако с появлением Игоря она совершенно перестала следить за временем.

– Ну знаешь, – продолжила она шепотом, – сейчас под митинг можно вообще все подвести. Расплатиться наличкой, а не по электронке, – уже политический акт. Хотя есть в этом что-то… например, производство купюр, оно же вредит природе и, кроме того, совершенно бессмысленно.

– Здесь я с тобой согласен, – кивнул Игорь. – Как-то в средней школе учительница по русскому спросила: «Дети, вы пойдете на митинг за мир или против коррупции?» У нас тогда никто ничего не понял, дома взрывались и не до рассуждений было. Но потом я узнал, что это был тест на особенности мышления.

– И что ты ответил?

Игорю на миг показалось, что ей действительно интересно, что ей действительно важен его ответ. И поэтому он ответил:

– Конечно, на митинг за мир.

– И я за мир!

Она хлопнула в ладоши и начала рассказывать про экологический активизм, как будто давно ждала повода. Про самый честный и беззубый из всех, и при этом самый убедительный, а Игорь разрешил себе думать, что вот оно, наконец, перспективное направление, и хорошо все-таки, что Андрей так грубо ему отказал, потому что Игорь уже выходил один и с бомбой, и ничего толкового у него не вышло.

У Лизы нет никакой электромагнитной бомбы, зато есть люди.

6

Гала уже плохо помнила, сколько раз за эти дни делала генеральную уборку: драила, чистила, стирала, вытирала, раскладывала. Снова и снова боролась с беспорядком и грязью в квартире, хотя ни того, ни другого давно не было. Главное, о чем она жалела, так это о том, что у нее такое скромное жилище – всего одна комната, одна гардеробная, один санузел и одна кухня. Нечем заняться, в сущности: сейчас бы ей хотелось иметь настоящий дворец, на полную уборку которого ушли бы недели, месяцы, годы. Вот это было бы в самый раз. А тут что?

Смех один и тоска. Ведь уборка была единственным средством борьбы с навязчивыми мыслями о Марке: о его вечном брюзжании, недовольстве, надоедливости – и о его очаровании, приятном табачном парфюме, шутливой интонации, лукавых глазах. В сущности, она его сейчас ненавидела и была готова растерзать, если бы он попался ей где-то на улице: она понимала, что они друг другу не муж и жена, но все же занять ее дачу, воспользоваться помощью, а потом просто взять и сбежать, пропасть, перестав отвечать на ее сообщения, – это вообще как? Конечно, он и раньше неожиданно исчезал из поля зрения – уходил в запой, например, – но всегда отвечал ей, когда она хотела с ним поговорить. А тут как раз было о чем поговорить – все же не каждый день на даче твоих родителей прячется человек, одержимый мыслями о бомбах. Гале было обидно, она казалась себе полной дурой. Такого низкого поступка она от него не ожидала.

В момент, когда она решила вновь протереть полы, в дверь позвонили – три раза, именно так обычно звонил Марк. Встрепенувшись, бросившись в прихожую, она оглядела себя в зеркале, пригладила волосы и подумала, с каким удовольствием сейчас будет глядеть на него – с высокомерием, сложив руки, процеживая слова сквозь зубы: и чего же ты пришел ко мне, несчастный?! За секунду в ее голове пронеслось одно свидание, на которое она успела сбегать: в больнице за ней давно ухаживал ее бывший однокурсник, высокий блондин с тяжелым подбородком и крепкими плечами. Он позвал ее поужинать в ресторан, Гала согласилась, а потом, когда он положил свою ладонь ей на руку, она вдруг поняла, что ей физически неприятны прикосновения кого-то, кроме этого проклятого Марка.

Ей стоило больших усилий скрыть свое ужасное разочарование, открыв дверь, – на лестничной площадке стоял какой-то молодой парень в спортивных брюках и ярком красном свитшоте с глупой надписью «Мир». «Что за идиот?» – раздумывала Гала, когда он с каким-то нелепым восторгом воскликнул:

– Черт возьми, вы дома!

– Простите, но кто это «вы»? Мы разве знакомы?

– Я – Андрей.

– А я Гала, но я вас никогда и нигде не видела.

– Мне о вас рассказывал отец – вернее, не совсем о вас, а о вашем друге, Марке, они с моим отцом давние знакомые. Собутыльники, проще говоря.

– Но я-то здесь при чем? – недоверчиво сказала Гала, приоткрыв, тем не менее, дверь.

– Отец говорил, вы – единственная, о ком рассказывал Марк: то есть вы – единственная женщина, о которой он упоминал. Он даже как-то отправил ему вашу совместную фотографию. Он говорит, с Марком такого никогда не случалось.

Гала фыркнула.

– Но в сторону это. Я пришел узнать, где сейчас Марк.

– Вот уж я точно не знаю, где он – Марк мне таких подробностей о себе не сообщает.

– Сукин сын, да где же он! – вдруг выругался Андрей и хлопнул ладонью по дверному косяку. – Но это, в конце концов, попросту странно: вы встречаетесь с ним и не знаете, где он! Предупреждаю, не стоит мне врать!

– Странно? Вру? Это я вам вру?! – Гала чувствовала, как ее распирает от злости. – Да, действительно, во всем этом есть что-то странное! Мне уже и успокоительные не помогают, я вообще без понятия, что с ним, как он и что с этой его бредовой… Ладно, проехали.

– Нет уж, договорите, с чем там у него неладно.

Она смерила Андрея оценивающим взглядом.

– Это не имеет значения, забудьте.

– Я знаю о бомбе, – шепнул ей на ухо Андрей, быстро приблизившись к двери.

– Черт возьми, так это вы? Это вы – тот чертов мудак, с которого началась вся история с бомбой? – Гала буквально была ошарашена своим открытием, отчего ее брови резко взметнулись вверх: как она забыла его имя – Андрей!

– Хватит орать.

– Хватит орать?! Да вы вообще в своем уме? Ведь именно из-за этой вашей бомбы он и спятил окончательно! Нет уж, я молчать не буду.

Андрей стал озираться – вдруг кто-то еще покажется на лестничной площадке?

– А знаете что? Вы не волнуйтесь, – вдруг сказала Гала и метнулась к тумбе в прихожей: на ней лежала та самая подвеска с сапфиром, которую ей подарил Марк, – вы вот всю кашу заварили, вы и разбирайтесь в ней. Увидите Марка – передавайте ему от меня пощечину и этот его сраный подарок! – Она ткнула в Андрея кулаком с зажатым украшением, которое он быстро взял, и звонко хлопнула дверью.

Оставшись одна, она вышла на балкон и закурила. Сколько они здесь провели вечеров с Марком! Смотрели на город, курили, обсуждали качество марихуаны, античность, его любовь к феминисткам и ее – к взрослым мужчинам. А теперь как же?.. И зачем она отдала единственный подарок от Марка – тот ведь ничего не перевозил к ней: боялся зависимости, старый дурак, боялся попасться ей на удочку. Гале стало больно и грустно. Она увидела, как далеко внизу по дорожке, ведущей от дома, шел Андрей. Она замахала руками, закричала ему изо всех сил: «Эй, эй, э-эй! Я передумала, я передумала, верните кулон!»

Но он, конечно, ее не услышал.

5

Пусть Философ так и не объявился, Шестакову очень хотелось верить, что это все-таки не подстава. Просто человек тихо-мирно отработал свою часть и ненадолго ушел в запой, просто забыл их предупредить в силу возраста. Нормальная же версия? Ничуть не хуже остальных.

Даже брат, увязавшийся следом, вроде был согласен.

Игорь втопил звонок до упора – так, что даже палец побелел. Звук шел, совершенно точно шел, но хозяин квартиры не спешил выползать навстречу гостям. Игорь вздохнул и в очередной раз пнул дверь.

– Перестань, – одернул брата Шестаков.

– Позвони еще.

– А смысл? Телефон выключен, абонент – не абонент.

– Запил, что ли?

– Скорее всего.

– И ключей нет. Да?

Шестаков одернул рукав, вытащил наружу часы:

– Ключи не нужны. Сейчас наберу одного мужика, он нам за десятку что угодно вскроет без лишних вопросов…

– Пусти, дай сам посмотрю.

В темном капюшоне и со складным ножом Игорь смахивал не на цивильного гостя, а на приличную проблему, и Шестаков действительно отступил подальше, заодно перекрыв спиной соседский глазок. Так, просто. На всякий случай.

– Замок с язычком, – приглядевшись, сообщил Игорь.

– Это плохо?

– Для Марка – плохо, – он вогнал лезвие в щель, поковырялся с полминуты и пинком распахнул дверь перед братом. – Дома отсюда бы вынесли вообще все. Включая стены.

– Ну мы-то уже не в Сибири. Тут народ поделикатнее… – Шестаков осекся под внимательным взглядом. – Неважно. Ты давай буди его, я пока чайник поставлю.

Он прошлепал на кухню прямо в ботинках, стараясь не наступать на подозрительные липкие пятна. В лучшем случае это чай или коньяк, а вот в худшем… Фу, блин. Даже думать противно.

Кухонный срач он оценил где-то на три звезды из пяти. Традиционная гора грязной посуды – есть, застоявшаяся вонь – на месте, обои все те же, прокуренные до желтизны. В кастрюле с позеленевшей водой тихо булькал не менее цветущий фильтр.

По крайней мере, признал Шестаков, раковина все еще целая. Да и на новые окна Философ уже пару лет не занимал.

Он залил чайник мутной водой из-под крана и от скуки начал изучать холодильник, обвешанный рекламными магнитами, записками и диковатыми стихами. На второй странице частушек про Мопассана на кухне появился Игорь.

– Его нет нигде.

– Под кроватью смотрел? – не отрываясь, отозвался Шестаков. – Или в ванной, такое тоже часто бывает…

– Везде смотрел, я ж не дебил, – огрызнулся парень. – Я там в целом глянул, по верху бомбы нигде не видно. В сейф мог упрятать?

– Мог. А ты и сейфы умеешь ломать?

– Эй, ты за словами следи! Я тебе не домушник по вызову! – взвился Игорь, потом добавил уже спокойнее: – Вообще умею… но не такие.

Сейф – блестящее железное чудовище, почти метр в холке – даже под грудой одежды смотрелся внушительно, если не сказать монолитно. Шестакову хватило одного взгляда, чтобы убедиться: на такие сюжеты он не подписывался. Не его профиль.

– Что думаешь?

– Четыре цифры, – объявил Игорь, копаясь в телефоне. – Модель старая и дверцы дохлые. Если с балкона на асфальт…

– Нет, – отрезал Шестаков. – Не катит, бомбу повредим. Или давай подбирать, или я лучше специалисту позвоню.

Игорь присел на корточки, пригляделся к кнопкам и, кажется, даже принюхался. Ковырнул пальцем:

– На «один» и «девять» херня какая-то… Липкая.

– Да тут весь дом – липкая херня. Что это меняет?

– Может, это год? Тыща девятьсот…

Он защелкал кнопками, подергал дверцу:

– Не. Не год рождения. Так, может, развал Союза…

Щелчки. Тоже глухо.

– А женщина его какого года? – задумчиво спросил Игорь.

– Точно не один-девять. Слушай, давай я лучше мастера наберу…

– Не надо никого впутывать! Сами разберемся.

Шестаков пожал плечами: сами так сами. Пока Игорь возился с кодом, он неторопливо обошел всю спальню: потрогал пыльное зеркало, поправил сползшее покрывало, заглянул за сейф. Даже в лучшие времена по квартире Философа можно было давать задачки типа: если одна уборщица за полчаса оттирает метр серо-бурого линолеума до его изначального цвета беж, а метров тут явно не больше ста пятидесяти… то какого хрена Марк до сих пор не доверил свой свинарник паре теток со швабрами? Не так уж дорого бы и вышло. Точно не дороже пары дней запоя.

Кнопки щелкали, Игорь кривился и одними губами повторял: один… девять… три…

– Есть идея, – подал голос Шестаков. – Тысяча пятьсот сорок первый.

– С чего бы?

– Просто попробуй. Нет так нет.

Игорь вздрогнул, когда последний щелчок прозвучал громче обычного. Он потянул – дверца поддалась и отошла.

– Как?..

– Да я подумал… Важная же дата.

– Какая дата?

– Ну рептилоиды.

– Кто?

Шестаков поднял брови:

– Погоди, ты правда не в курсе? Как на востоке раскрыли ложу ящеров и все такое… Потом годами политиков проверяли, пытали, кое-кого даже совсем… насмерть.

– Гонишь, – неуверенно отозвался Игорь.

– Да ладно! То есть ты даже слова такого не слышал?

– Слово слышал. Но дичь же полная…

– Не, ну в учебниках не напишут, понятное дело. Но люди-то знают.

– М-м, тогда понятно, – кивнул Игорь. – Кажется, я что-то похожее в сети читал…

Шестаков фыркнул, не удержав серьезную мину, а потом и вовсе заржал в голос:

– Блин, ты бы видел… У тебя такое лицо было! Ящеры, блин… Ладно, открывай сейф, посмотрим, что там внутри.

Уши Игоря вовсю полыхали, но тон остался на удивление ровным:

– Так откуда цифры?

– Там бумажка на задней стенке. Я бы сказал, да ты тут так в шпионов заигрался…

В любой другой момент Шестаков бы уже и сам себя одернул: нет, ну что за детский сад, а? Перед кем ты тут выделываешься? Мелкий ведь понтуется, потому что ни капли в себе не уверен; откуда ему вообще в двадцать пять взять уверенности или мало-мальской осознанности? В кружках юных маргиналов такого не дают. Вот он и пушит хвост – что с замками, что с Лизой. А ты-то зачем до его уровня опускаешься?

Игорь уже вытащил из сейфа бомбу и деловито ощупывал матовые бока.

– Дай сюда, – Шестаков выхватил коробку. – Еще запустишь случайно.

– Почему случайно? – Игорь обернулся. – Я хочу ее запустить. В здравом уме, в твердой памяти, все риски понимаю и так далее. Верни бомбу.

– Отбери, – почти ласково предложил Шестаков.

– Прекрати дурью маяться, – знакомо буркнул Игорь с чисто материнскими интонациями. – Так надо. Я не жду, что ты поймешь, просто отдай мне бомбу.

– Не-а, – Шестаков поднял руку повыше, почти цепляя пальцами потолок. – Хочешь развлекаться – садись на поезд, уматывай обратно в Энск и там взрывай все, что хочешь. А тут – не имеешь права.

Игорь оказался на ногах быстрее, чем брат успел моргнуть:

– Ты, что ли, решать будешь? Кто тебя главным назначил? Ты тут, значит, – человек, а я так, биомусор?

– Ага, – просто подтвердил Шестаков. – Хорошо, что сам это понял. Давай, на выход.

– Знаешь что, – Игорь старался говорить медленно и весомо, но возмущение все равно прорывалось – резкими вдохами, перекошенным ртом, – если ты правда думаешь, что твое тупорылое мнение тут хоть кому-то важно…

– Да заткнись ты уже.

Игорь ударил в живот – коротко, практически без замаха. Получилось скорее внезапно, чем действительно больно, но и этого хватило, чтобы Шестаков растерялся и опустил руку пониже.

Игорь дотянулся до бомбы, по одному начал отрывать чужие пальцы от пластика. Очень цепкие, с-сука, пальцы…

Ему прилетело уже по лицу.

– Что, полезло из тебя наконец?! – Игорь отскочил, встряхнулся. – Давай, давай! Давно пора!

– Отвали. – Шестаков пытался подавить растущую злость. Ладонь горела после оплеухи. – Не люблю бить детей.

– Что ты вообще любишь, торгаш ты хренов?! Страна к чертям катится, а ты тут выбираешь, кому единственный шанс толкнуть подороже! Ты же нас всех продать готов! За бочку варенья и корзину печенья… урод, блин…

– Все сказал?

– Упырь ты, короче. Даром, что брат героя…

– Точно, – Шестаков неприятно усмехнулся, прислонил к косяку немеющую руку, – ты же у нас герой, Человек-бдыщ… Целое шубохранилище подорвал. Какой следующий подвиг, товарищ герой? Химки обесточишь? Водокачку снесешь?

– И снесу. Надо будет – всю Москву снесу.

– Вот что обидно, – продолжал Шестаков, не слыша ответов. – Ты же и правда в новостях орел! Красавец! А на деле отсиживаешься по клоповникам и ничего не получаешь – ни славы, ни денег, ни телочек восторженных. Все мимо утекает… Ты вот сходи, такой живой и красивый, с фанатами пообщаться. А? Не хочешь? Или просто в автобус зайди? Тебя же прямо на ходу выкинут! Причем из разных дверей…

Игорь молчал. Молчал и стискивал зубы.

– А все почему? Родила мама идиота…

Этого Игорь уже не смог стерпеть. Он рванул вперед: пнул старшего под коленку, добавил тычком в ребра, потянулся за бомбой…

Шестаков не нашел ничего лучше, чем рухнуть, подмяв под себя брата. Пол ударил по коленям, он охнул: з-зараза… Игорь тоже зашипел: при ударе затылком тонкий линолеум ничего не смягчал.

Шестаков сжал его шею свободной рукой:

– Ну что? Успокоился?

Вместо ответа Игорь дернул чужую руку на себя. Бомба маячила на краю сознания: такая далекая, такая прекрасная.

Они продолжали – то ли бороться, то ли просто барахтаться. Шестаков держал бомбу на отлете, так и не решаясь закинуть ее подальше. Игорь размахивал руками и ногами без разбору, как перевернутый жук. Рывок! Перекат, – он вытянул руку в сторону бомбы. Ну давай же, ну!..

Шестаков ударил брата прямо в лицо растопыренной пятерней. Тот изловчился и укусил его за ладонь. Шестаков взвыл, дернулся: на коже остались отметины в набухающих каплях крови. Он забыл про бомбу буквально на пару секунд. Игорю этого было вполне достаточно: доползти, выхватить, нащупать кнопку дрожащими пальцами – и нажать.

Шестакову показалось, что он закричал, хотя на деле пересохшее горло едва выдало какой-то бессмысленный хрип.

Ничего не произошло. Свет в прихожей горел. У соседей все так же глухо бубнил телевизор.

Игорь нахмурился и надавил на кнопку еще раз. И еще. Осмотрел коробку: может, есть другая?

– Зря стараешься, – подсказал с пола Шестаков. – Это фейк. Подделка. Философ, жучара… Настоящую уже продал или спрятал получше.

– Как же… – Игорь все еще растерянно тряс коробку. – Почему фейк?..

Шестаков поднялся, двинул на кухню, к аптечке. Залил ладонь перекисью, поискал рядом хоть одну чистую тряпку, не нашел – и вытер лишнее прямо об рубашку. Кое-как залепил укус пластырем.

Когда он вернулся на поле боя, брат уже взял себя в руки.

– Забирай, – Игорь кинул ему бесполезную черную коробку. – Толкнешь кому-нибудь за пару сребреников… А я пошел.

– Куда? Тебе нельзя светиться. И денег у тебя нет, давай хоть такси вызову.

– Без тебя справлюсь. И без твоих чертовых денег.

Шестаков подумал, что по-хорошему стоило бы сейчас перехватить его. Сказать: извини. Сказать: ты посмотри на нас, взрослые вроде люди, а ведем себя как трехлетки в песочнице. Я виноват, ты тоже молодец, давай уже наконец нормально помиримся. Или нет, вот еще лучше: давай выйдем из игры? Оба, прямо сейчас? А то сам понимаешь, когда бомба всплывет и все начнется – мы уже не отмоемся.

Ранки на руке внезапно защипало, и он сказал:

– Ну, удачи тогда.

Поддельную бомбу он и правда сунул в карман пальто. Машинально, без особого плана. Просто чтобы не оставлять ее без присмотра.

4

– Я думал, что «Свидетели Экологии» запрещены.

– Запрещены, – ответила Лиза, толкая дверь модного бизнес-холла. – Поэтому мы и пришли к ним. Здесь для тебя безопаснее, чем на легальных встречах. Тут все будут в гриме.

– Ох, не напоминай.

Игорь помимо воли покосился на огромное зеркало у ресепшена. В любой другой ситуации он бы полюбовался отражением: две миловидные худощавые девушки с яркими волосами, возможно сестры, примерно одного возраста и роста. Правда, немного переборщили с макияжем. Одна из них, голубоволосая дева в экстравагантных треугольных очках, с вызовом смотрела прямо на Игоря.

– Бррр…

Поежился Игорь, поежилось отражение. У незнакомки была угловатая мальчишеская пластика, которая делала ее по-своему привлекательной. Игорь поймал себя на мысли, что она одета слишком легко: розовая шуба из искусственного меха явно не справлялась с наступившим похолоданием. Рукой он провел по шубе – всю дорогу он старательно не думал о том, как выглядит этот кусок розового плюша. И уж точно ему не приходило мысли о том, что он смотрится в нем хрупко.

– Я чувствую себя… ммм… странно… – сказал он, и Лиза хихикнула.

– Ну, ты сам хотел попасть на встречу. Молчи теперь.

Мысль загримировать Игоря под девушку пришла как бы сама собой: Лиза вспомнила, какое недоумение каждый раз вызывало у нее перевоплощение Марго. Мысль была тем более удачной, что останавливать на улице человека неопределенного пола для предъявления документов полиция в последнее время опасалась: подействовало несколько громких процессов, во время которых трансгендеры подняли всю европейскую общественность.

– Нам сюда, – Лиза дернула Игоря за рукав и подвела к стойке ресепшен.

– Мы на собрание любителей ЛГБТ-туризма.

Девушка за стойкой равнодушно кивнула:

– Документы, пожалуйста.

– Мы бы хотели воспользоваться правом их не предъявлять. Ну, вы понимаете.

Лиза показала перстень с радужным рисунком:

– Фамилии в списке – Шипиловы.

– Зал 501.

Путь был открыт. Несколько минут, пока лифт поднимался на пятый этаж, Игорь думал о том, как глупо выглядит. Почему он не согласился на предложение Лизы побывать на встрече заочно, посидеть, так сказать, у нее в телефоне? Что такого он хотел здесь увидеть своими глазами? Конечно, всему виной эта невыносимая скука, которую он давно готов был променять на опасность разоблачения. Растерзают, арестуют или коронуют – он был готов ко всему. Ко всему, но не к этому, мягко сказать, странному положению.

Он еще раз пощупал плюшевую шубу и вздохнул. Самое неприятное было то, что девушка, которую он увидел в отражении, нравилась ему гораздо больше, чем Игорь-мужчина. Думать об этом, как и ощущать непривычное давление узких высоких сапожек на лодыжку, было довольно некомфортно. Он поймал себя на мысли, что волнуется, не размазалась ли от неосторожного движения помада, и обернулся, чтобы снова взглянуть в зеркало.

Лиза заметила это движение, но интерпретировала его по-своему:

– Только не переигрывай. Мы лесбиянки.

Игорь покраснел. К счастью, двери лифта в этот момент открылись и реплика Лизы утонула в гуле предполитического смол-толка. У входа в аудиторию Игорь почувствовал себя спокойней. Коридор заполняло пестрое сборище таких же, как они, если не более экстравагантных девушек и мало отличавшихся от них юношей. Присутствовали и особо выделявшиеся персонажи: очень высокая женщина в розовых лосинах, седой взлохмаченный старик с огромной черной цепью на шее, мужчина в белом худи и маске зайчика, закрывающей всю верхнюю часть лица.

Сквозь толпу невозмутимо курсировал официант, профессионализм которого можно было оценить по тому, как быстро и непринужденно в руках у Игоря оказались бокал с шампанским и маленькое канапе с авокадо. Такой подпольной жизни Игорь не видел еще никогда.

– Господа, господа! – заверещал тоненький мальчик в японском цветастом кимоно. – Заседание, так сказать, начинается. Всех просим пройти в зал.

Лиза проскользнула в числе первых и заняла места рядом со сценой.

Присаживаясь рядом, Игорь, вдохновленный шампанским, приобнял ее за плечи.

– Что ты делаешь? – шепнула Лиза удивленно.

– Легенда, – невозмутимо парировал Игорь. И чуть громче, так, чтобы слышали соседи, добавил – Дорогая, что за прекрасный аромат? Этот жасмин сводит меня с ума.

Лиза томно отвернулась, пряча подступающий хохот. Тем временем на сцене происходило движение: мальчик в кимоно наконец разобрался со светом и включил презентацию.

– За последний год наша организация взорвала более сотни тюрем, мест пыток и незаконного использования труда животных. В результате более тысячи животных: крыс, кроликов, енотов, собак, кошек, оленей и лис – получили шанс на жизнь. Более того, на справедливое возмездие.

– Вау! Да они еще и взрывают! – Игорь не смог удержать радостного возгласа.

Речь японца, как про себя Игорь окрестил лектора, с каждым словом нравилась ему все больше и больше. Идея была проста: находить места заключения животных, освобождать их и взрывать бывшие «тюрьмы».

– Говоря об итогах этого сезона, мы не можем не порадоваться событию, к которому мы, к сожалению, не имеем прямого отношения, – взрыву подмосковного шубохранилища. Это важное действие было произведено анархистом Игорем Королевым. Что бы ни говорили СМИ, этот акт важен именно как подрыв порочного элемента нашей общественной системы, здания, которое символизирует потребительское отношение к окружающей среде и аморальную извращенность всей незеленой части нашего общества.

В зале раздались аплодисменты. Человек в маске зайчика даже присвистнул.

– У нас сегодня особый гость. Естественно, я не могу назвать его имя, но он имеет некоторое отношение к произошедшему.

Игорь поерзал на стуле.

– Многих из вас удивит, что он здесь. Покажется невозможным.

Лиза с опаской глянула на Игоря.

– Ты ведь ни перед кем не… – Не успела она закончить фразу, как тип в маске зайчика забрался на сцену.

– Дорогие граждане! – зайчик заговорил узнаваемым голосом Антонова. В зале повисла тишина. – Пусть тот, кто всю жизнь разделял мусор и не ел мяса, кинет в меня камень, – начал он проникновенно. – Два месяца я разделяю мусор. Два месяца я не ем мяса и молока. Я знаю, для многих из вас это звучит смешно, но для меня истина открылась не так давно. Я прошу о снисхождении.

– Что за… – прошептал было Игорь, но тотчас получил под бок от худенького парня по левую руку.

– Дай дослушать, – буркнул он – человек тут душу выворачивает.

Все последующее напоминало плохое кино. Антонов, широко простирая руки, исповедовался перед эко-активистами:

– Всю жизнь я губил свое и чужое здоровье. И только недавно я впервые посмотрел правде в глаза. Если мы сейчас, каждый из нас, не изменимся, мы погибнем. Запаздывание одного удерживает миллионы.

Тут он остановился, видимо, подбирая слова. С задних рядов раздались пока еще редкие подбадривающие аплодисменты. К сцене засеменила девушка с планшетом. Антонов ловко перехватил планшет и, бросив в него всего один натренированный взгляд, продолжил:

– Миллионные прибыли подчинили логику развития экономики. Но главная логика не в них. Логика только в том, что все мы, живые существа, должны жить на планете в мире. Наши дети…

Девушка в первом ряду вынула носовой платок и громко высморкалась.

– Наши дети должны жить на чистой планете.

Продолжительные аплодисменты.

– Шубы, о которых говорил мой коллега, лягут позорным пятном на мою жизнь. Но я, как академик Сахаров, который изобрел ядерную бомбу, готов посвятить остаток своей жизни тому, чтобы эту бомбу, индустрию варварского убийства животных, приостановить.

Продолжительные аплодисменты.

– Более того, я уже открыл сверхэкологичное производство эко-шуб, способных раз и навсегда вытеснить с рынка варварский аналог.

Поправив покосившуюся маску, Зайчик-Антонов прибавил, сменив исповедальный тон на продающий:

– Чтобы получить пятидесятипроцентную скидку на оптовую покупку эко-шуб, обратитесь, пожалуйста, к моему новому менеджеру Алене.

– Еще раз спасибо нашему гостю! – Кажется, японец был в числе немногих, кого речь Антонова не потрясла. Он бодро оттеснил зайчика со сцены и, кажется, хотел показать еще одну презентацию, но в этот момент в другом конце зала раздались крики и звуки падающих стульев.

– Грядет! – хрипло кричали с задних рядов.

Сидевшие начали привставать и оборачиваться, а Игорь, не стесняясь, залез прямо на стул.

– Дерутся, – радостно резюмировал он.

На входе действительно дрались. Седой старик с черной цепью и невидимый до сих пор охранник в аккуратном сером костюме уборщика.

– Грядет возмездие за ваш блуд и разврат! Мужеложцы и женоложицы! Обжорство… пьянство… мессия!

– Ну все, началось… – вздохнула Лиза, стягивая Игоря со стула. – Пойдем.

– Здесь всегда так весело? Можно, мы останемся?

– Пойдем, у тебя парик съезжает, – с нажимом повторила Лиза, заметив, что, несмотря на общий хаос и беспорядок, на них пристально смотрит абсолютно спокойный японец.

Аргумент про парик подействовал, и Игорь нехотя слез со стула. Они были не единственными, кто решил покинуть зал: на выходе образовалась пробка. Очередь бурно что-то обсуждала.

– Нет, вы слышали? Я готова убить тех, кто это допустил, – горячилась толстая дама в черном.

Игорь не мог сдержать любопытства:

– Что случилось?

– Что случилось? Я скажу вам, что случилось! Я пятнадцать лет разделяю мусор. Пластик по семи категориям, мою его, естественно. Сушу. Стеклотару. Металл. Батарейки отдельно. В общем, я разделяла эти пятнадцать лет все, но они его не перерабатывали, они его, простите, просрали.

– Как это? – не понял Игорь.

– Так это! Просрали, говорю! Всю экологическую городскую программу! Мусор свозили на общие свалки. Ничего не перерабатывали, заводы стояли. А это так, декорации для сознательности. Для лохов.

– Что?!

Толпа заволновалась… Женщина позади выронила сумку. Мужчина в очках заплакал.

– Вам нужно уходить, – услышал Игорь спокойный голос у себя над ухом. – Я вас узнал, не переживайте, не выдам. Пойдемте через черный ход.

Японец неожиданно крепко схватил их за локти, и Игорь с Лизой через пару минут оказались на узкой лестничной площадке, пахнущей пылью и офисом.

– Хороший маскарад, – одобрил японец в наступившей тишине. – Если бы не парик, ни за что не узнал бы. А ведь давно слежу… За карьерой, так сказать. Я так и знал, что вы живы.

Игорь был смущен:

– Да я…

– Вы не могли уйти так рано. Вам предстоит много великих дел. Только бы заниматься делом, простите за тавтологию. В последнее время я заметил, что САП…

– Да я… – уже более воодушевленно начал Игорь.

– Но мы и сами, эта история с Антоновым… – японец посмотрел на Лизу, как бы ища поддержки. – Я прошу за нее прощения. Он сам напросился на встречу, говорил так искренне. Решили дать шанс. Но разве таких переделаешь? Даже речь свою только наполовину выучил. Вы заметили? Политик еще. Нам нужен кто-то настоящий. Такой, как…

– Игорь? – подсказала Лиза.

Японец кивнул.

– На самом деле мы уже немного… – начала Лиза, но Игорь нетерпеливо перебил:

– Я сам! В общем, я уже делаю. Сам. Отдельно от САП. Зеленый протест, но я только сейчас, вот тут понял, что именно нужно делать. Раздельный сбор, за который столько агитировали, про который столько говорили, – его не было! Это же такая бомба! Она взорвет всю Москву!

– Игорь, это же просто слух. Откуда ты знаешь?

Лиза хотела продолжить, но японец жестом остановил ее.

– Не знаю, не знаю… Тут действительно много неясного. И сработает ли… – Он смотрел строго и трезво, но глаза его заблестели. – Разве только если мы подключим другие ресурсы… И вообще, коллега, где вы прячетесь? Вы же не можете повсюду ходить в женском платье.

Лиза попыталась оправдаться:

– Мы как раз искали, где бы ему жить, но сами понимаете…

– Ни слова больше, – постановил японец. – Игорь, для меня большая честь пригласить вас поселиться в офисе «Свидетелей Экологии». Место засекречено. Все необходимое для работы там есть. Наши принципы вам уже известны.

То ли женская внешность Игоря повлияла, то ли манеры японца, но Лиза не могла удержаться от мысли, что вся эта сцена напоминает ей эпизод из фильма по мотивам романа ее любимого японского писателя Нансуи. Японец будет укрывать возлюбленную от преследователей.

– Я согласен, – ответил Игорь, внеся в идиллию последний недостающий штрих.

3

Игорь ходил за Лизой буквально по пятам и очень тем самым мешал. Он еще вчера сказал ей, что подождет, пока высохнет куртка. Лиза пыталась отстирать ее всю неделю. Куртка, которая ему дорога, – но, разумеется, меньше, чем Лиза. В ней он чувствует себя взрослее и увереннее, и без нее он, конечно, не сможет переехать.

Лиза послушно кивала, чтобы не распыляться. Ее заботило другое – пакетов было семь: большой оранжевый для пластика, синий для органики, просторный белый для картона, редко используемый и плотный для стекла, желтый для бумаги, коричневый для батареек и аккумуляторов и самый нелюбимый, красный, непонятно для чего. Была еще картонная коробочка для металлической мелочовки, сломанных украшений и ткани.

Если синий пакет, наполняясь, служил для подкормки Лизиных червей, картонная коробочка была источником вдохновения, а остальные цвета исчезали в ярких урнах у дома и, как надеялась Лиза, возвращались к ней в виде тарелочек из вторсырья, то содержимое красного пакета оставалось лежать в квартире немым укором. Там были, например, нагревательные элементы от готовых завтраков: Андрей никак не мог объяснить толком, из чего они сделаны, и второй месяц обещал узнать на производстве. Лиза давно перестала напоминать, просто надеялась, что однажды он обратит внимание на вечный красный пакет и у него в голове наконец что-то щелкнет.

Теперь не таким уж голословным казался Лизе один интернет-психолог десятых годов, который утверждал: «Если мужчина после первой просьбы не перестанет раскидывать свои носки, уходите от него или смиритесь».

Те несколько первых дней, когда бомба еще хранилась у них дома, не прошли бесследно. Подсобная картонная коробочка была переполнена, а красный пакет угрожающе распух. В гостиную как раз вышел Андрей, и Лиза попыталась мягко выразить недовольство.

– Тут столько мусора осталось… Я думала, вы будете что-то программировать или… не знаю, как-то тоньше все это пройдет. А тут отходов, как будто у нас фабрика елочных игрушек на кухне.

– Ерунда, – отмахнулся Андрей и залпом проглотил приготовленный Лизой кофе. – Потом рассортируем.

– Потом, – вздохнула Лиза. – Ну хорошо.

Вообще-то с приездом Игоря и визитами Философа слово «потом» стало звучать в доме все чаще. Слава богу, бомбу увезли и хаос первых дней больше не повторялся.

Да и Андрей выглядел не сильно живее, чем вчера. Накануне она так и не смогла добиться ответа, почему он ходит угрюмый и зверем смотрит на Игоря. Игорь, со своей стороны, тоже пожимал плечами, пока Лиза не усадила их за стол и не заставила вспомнить, за что же они друг друга ценят – оказалось, почти ни за что. Тогда она попробовала напомнить об их общем прошлом, например о походах в кино или прогулках из школы домой. Получилось, мягко говоря, не очень, но братья снова начали разговаривать.

День обещал пройти по-семейному тихо, в бытовых заботах. Пока Лиза обдумывала, что же делать с красным пакетом, Игорь вызвался покормить червей, – Андрей от этого вежливо уклонялся все годы совместной жизни.

– Сколько, говоришь, их тут? – спросил младший брат, приподнимая крышку.

– Точно не знаю. Больше тысячи.

– Ого. Никогда так много не видел, – восхищенно вздохнул Игорь и наклонился ниже.

Андрей подумал, что брат сейчас с головой нырнет в аквариум, но тот деликатно рассматривал червей через боковое стекло:

– А жизнь у них какая, ты только представь: кормят, не трогают, ползают себе как хотят, никто не отслеживает. Такой стеклянный райский город!

– Ага, и Лиза над ними, как богиня. Зато у меня мурашки от этих ребят, – Андрея брезгливо передернуло. – Поначалу даже засыпал с трудом. Думал, встану среди ночи, а они по всему полу ползают, как живой кисель…

– Ой, да хватит ныть, – перебил его Игорь, посматривая на Лизу. – По-моему, они классные.

Он запустил руку в аквариум:

– Эй, ты, мелкий! Будешь мандарин? Смотрите, ест! Он у меня с руки ест! Ну и тварь, прямо терминатор.

– Да… терминаторы… – Лиза мечтательно улыбнулась, отвлекаясь от пакета. – Тут недавно новый вид вывели, они вообще все перемалывают, даже стекло с пластиком. Только стоят как целый зоопарк.

– Так запусти сбор! Официально, от имени зеленой партии, – непонятно чему обрадовался Игорь. – Народ в сети готов поддержать что угодно, был бы хайп, а у вас еще и дело хорошее. Давай я тебе помогу? Я правда разбираюсь! Я и удаленно могу!

– Ты поаккуратнее с этим, – встрял Андрей. – Попадешь в лапы к экологам – они и тебя мусор жрать заставят.

Лиза сжала губы в тонкое красное тире. О своем визите на собрание они с Игорем рассказать не успели, Лиза все еще ждала подходящего момента. Она говорила себе, что скрывать, в сущности, нечего, но при этом помнила, что Андрей наказал Игорю держаться подальше от политики, а экоактивизм в некотором роде от нее неотделим – по крайней мере, так считал Андрей.

Лиза и Игорь переглянулись и без слов поняли друг друга: о платье лучше не упоминать. Игорь не знал, как брат относится к трансгендерам, и то, что для него выглядело как забава и секретная миссия одновременно, Андрею может показаться чем-то другим.

Игорь призадумался: а стоит ли говорить про новый штаб, – и решил осторожно прощупать почву:

– Знаешь, я нашел квартиру и в ближайшее время перееду. Может, сегодня-завтра.

– Так быстро? – удивился Андрей. – Где? Ты хоть в городе не светился? Хотя нет, если бы светился, я бы уже знал.

– Быстро, потому что вещей у меня нет. Да и зачем тянуть? И ходить в твоих пижамах я устал, – пояснил Игорь как можно спокойнее. При Лизе он старался контролировать себя чуть лучше, чем обычно. Позитивное мышление медленно пускало корни у него в мозгу. Честнее будет сказать, что Игорь насаживал его, внедрял с переменным успехом.

– Так где жить будешь? – не отвлекся от темы Андрей.

Лиза отрицательно замотала головой, стоя за спиной мужа.

– У подруги Лизы, – солгал Игорь. – той, что ведет семинары по гармонии. Мы смотрели, помнишь?

– Значит, еще и мозги прополощут.

– Это ты грубо. Ты их не знаешь, и САП не знал, а все равно полон предубеждений.

– Предубеждений, значит? – Андрей продолжал гнуть свое. – Я что, был не прав насчет твоей шайки? Кинули тебя коллеги. Чего кривишься? Хочешь, чтоб я заткнулся? Так я правду говорю! Завтра мусор, послезавтра голодовка, а там втянешься. В эльфов поверишь, в единорогов, в потепление глобальное.

– При чем тут единороги? – растерялся Игорь.

Лиза холодно пояснила, будто речь шла о какой-то тяжелой для всех болезни:

– Андрей считает, что глобальное потепление придумали маркетологи.

– Ага, – подтвердил он. – Те самые ребята, что продают вам здоровое масло без холестерина и редкую соль без ГМО. И даже отсыплют целую горсть волшебных червей по цене кро-охотного мусорного заводика.

– Остроумия выше крыши, – ледяной тон Лизы обжигал не хуже сибирских морозов.

– Смотри не порежься, – глупо отшутился Андрей.

– Я пока на лестницу выйду, подышу… – вставил Игорь. – Вы и без меня разберетесь.

Ругаться, как в первый день, он не собирался, но и заступаться за Лизу посчитал неразумным. Это было не трусливое отступление, а грамотный маневр. Лиза должна сама увидеть, кто из них лучше.

Лиза и Андрей остались в гостиной наедине и с несчастными червяками. Тишина в квартире стояла ненастоящая, синтетическая: в нее все равно вплетались гул холодильника, треск лампочек, далекий писк электронных часов.

– Ладно, извини… – Андрей первый нарушил молчание. – Меня что-то занесло. Период тяжелый. Игорь подбешивает, работа буксует. И до Философа никак не дозвониться…

Лиза опустилась на диван:

– Ага.

Все-таки за последние дни она неимоверно устала. Она думала, что коммуникабельная, старалась быть чуткой и внимательной, что бы ни происходило. Но как же сложно оставаться такой, когда никто, практически никто ей в этом не помогает!

Когда все так смело и открыто являют друг другу свою индивидуальность, предъявляют миру свои капризы, выставляя их, как счета, выдавая их за характер, а она вынуждена все время останавливать себя. Ну почему она никого не осуждает, а ее прессуют и долбят, бесконечно долбят просто за то, что она не может отказаться от себя самой? За то, что ей нужно во что-то верить.

– Эй, – Андрей присел рядом и погладил ее коленку, – я не хотел тебя обидеть. Я просто неуклюжий дурак.

– Верно, – согласилась Лиза.

– Ты все дуешься? Дай обниму. Моя суровая богиня жучков и червячков…

Лиза все-таки повернулась, но взгляд у нее был отсутствующий.

– Ты же меня вообще не воспринимаешь всерьез, – тихо и очень отчетливо проговорила она. – Ни меня, ни мое дело, хотя столько лет прошло. Ничего не меняется… так?

– Лиз, ну перестань, – Андрей улыбнулся примирительно, но вовсе не виновато. – Это же не дело всей жизни, это просто хобби. Как вязание или марки…

– Я спасаю планету. Это разве несерьезно?

Он даже удивился. Его Лиза, привычная нежная Лиза, не любила таких громких заявлений. И вроде бы не верила в тупую концепцию черно-белого мира, предпочитая мягкие полутона.

– Ну как-то раньше Земля без тебя обходилась, – уточнил он. – Предыдущие три-четыре миллиарда лет.

Три-четыре миллиарда лет, он был прав, Земля обходилась без нее. Земля обходилась. Обходилась.

Лиза встала и вышла из комнаты, не глядя на мужа.

– Я не это хотел сказать! Ты у меня молодец, правда! – Андрей двинулся следом. – Все-все, я сейчас заткнусь. Хочешь, заклею себе рот изолентой и весь день буду молчать?

Лиза вытащила из шкафа чемодан и, не разбирая, сгребла в него ворох ярких тряпок.

– Лиз, я очень тебя люблю. Гораздо больше, чем себя самого.

– Этого не всегда достаточно.

Лицо у нее уже было ровное и нездешнее. На нем отразилось настроение, нелепое, на взгляд самой Лизы, состояние. Живая и настоящая Лиза становилась собственной тенью, умудрялась сбегать от Андрея, не сходя с места. Можно было звать, кричать, упрашивать, но отзывалась она редко. Голоса плохо пробивались сквозь шум вокзала в ее голове.

– Где ты будешь жить? – Андрей перехватил жену на пороге.

Лиза моргнула и растерянно оглянулась, вынуждая повторить вопрос.

Ответила не сразу, перебрала в голове всех:

– Наверное, у Алины.

– Игорь ведь тоже там будет?..

– И что?

– В смысле – и что? Ты к нему уходишь?

Лиза невнятно качнула головой: то ли «нет», то ли «отстань от меня». Выскользнула из рук шелковым зверьком и исчезла на лестнице.

– Вот так, да? – пробормотал Андрей. – И брат, и жена. Как в анекдоте.

Снизу донесся громкий смех Игоря. Его слова смазывались, терялись в подъездном эхе.

– Ну и валите! – рявкнул Шестаков в никуда. – Кому вы нахер сдались…

Он прикрыл дверь, медленно и осторожно. Самое время отыграться на вещах – выломать пару ножек у стула, вырвать вешалку из стены, растерзать что-нибудь в клочки и закоулочки – лишь бы только отвлечься на первое время.

Но злость не приходила. Зато навалилась тоска – целая тонна тяжелой сырой тоски, прямо как чернозем в аквариуме у червей.

Он уселся прямо на пол и зарыл лицо в колени.

[2031]

Была жарища, но Лиза все равно носила пиджак. Это была самая дорогая вещь в ее гардеробе, мамина, добротная, почти не поношенная. Пиджак искал за нее работу, пока Лиза умирала от перегрева и страха – молилась, чтобы ее не остановили на улице. Без московской прописки легко могли отправить назад в Питер. Могли отправить и работодатели, но они, в основном, равнодушно принимали резюме и говорили, что перезвонят. Не перезванивали, но и полиции не докладывали. Месяц, что Лиза искала работу, голодала и спала на скамейках, у нее сложилось впечатление, что зло лениво и нелюбопытно. Хоть оно и повсюду. Никто не будет тратить время на то, чтобы досадить ей. Возможно, размышляла Лиза, у меня хорошая карма или я просто слишком маленькая рыбешка: сеть не задевает, акулы проплывают мимо. Возможно, думала она, глядя, как полиция начинает облаву на очередной офис или как бездельники под кайфом бьют о стену пустые бутылки, дело в том, что зло превратилось для большинства в работу, – не важно, платят ли за нее или нет, – а значит, пока ты не значишься в плане, опасаться нечего.

В ее резюме было три строчки – опыт работы в издательстве, волонтерство с животными в хосписе, неоконченное среднее образование. Все в Питере. Считай, нигде. В конце сентября ей повезло – взяли в маленький индийский магазин на Мясницкой. Тут тусовалась в основном молодежь до двадцати и народ постарше – сорок плюс. Первые, с их психоделическим шиком, странным московским сленгом, удивляли и притягивали. Но были чужими. Вторые были ближе, Лиза быстро словила их общий код. Код старых, двадцатого века, книг. В Питере это был универсальный язык выживания. Вовремя сказанная цитата могла спасти, дать крышу, она разъясняла «своего» и «чужого». В Москве эти знания подверглись дефолту. Книга не могла спасти, но все же и здесь она делала людей понятней. «Шафран» был одним из немногих мест, где продавали бумажные книги. Не только антиквариат, но и новые, самиздатские зины. В основном про дыхание, про медитацию, но попадались и монстры – Толстой, Чехов, Пастернак. Всю первую неделю Лиза только и делала, что читала, вспоминая полузабытое ощущение в пальцах от переворачивания страниц. Чтение помогало забыть, где она и что она, помогало, главное, не чувствовать голод. Весь свой бездомный месяц Лиза ела что ни попадя, приноровясь воровать на ашановских развалах. Обретя работу, пообещала себе больше этим не заниматься. Казалось, так она может сглазить удачу. Вторая продавщица – Лена – кажется, догадалась о положении Лизы и в среду, в третий рабочий день, принесла домашнего супа. Он был Лизе спасением и вестью, что добро тоже продолжает оставаться чьей-то работой. И, хорошая новость, Лиза была в его плане.

У Лизы сразу появилась любимая вещь, и это была не книга. Статуэтка Будды из розового дерева со славянским колоритом. Очень изящная, с руной воды на постаменте, она излучала спокойствие и напоминала о доме. Мама была буддисткой, еще той, старой, начала века формации: медитации и мантры, никакой агрессии и всяких дхармических, ныне модных, штук.

В четверг статуэтку купил парень. Он выглядел растерянно – похоже, первый раз зашел в такое место. «Ищу подарок для девушки» – так и сказал. Лизины руки отчего-то дрожали. От голода или, может, от предчувствия?

– Вам нравится эта статуэтка?

– Да, – честно сказала Лиза. – Она моя любимая.

– Тогда я возьму ее.

– Обещаете, что подарите только самой любимой девушке! А то я буду скучать по ней.

– Да.

Ответил он очень серьезно. Лиза завернула статуэтку в коричневую бумагу и не без сожаления отдала. Парень ушел.

В воскресенье Лизу ждал удар – магазин закрыли, так и не выдав зарплаты. Что точно случилось, так и не поняла. Витрины были разбиты, книги разбросаны, на столы зачем-то наклеена полицейская желтая лента. Прохожие равнодушно шли мимо. Какой-то старик уже уносил на себе замечательные дорогие шарфы. Странно, но Лиза ничего не чувствовала. А между тем приближалась осень, и надежды снять на зарплату капсулу были потеряны. Лиза не стала звонить управляющей и последовала примеру старика – захватила книг, сколько могла унести, и пошла. Куда идти, она совершенно не знала. Шла прямо, голодная, без работы и прописки, даже без контактов доброй Лены, которая, она знала, могла бы приютить, если бы Лиза все же решилась на объяснение. В голове стоял неясный гул. Лизе было жалко себя, и одновременно она злилась на себя: что ей нужна еда и вода, что ей нужен туалет и душ, что она хочет тепла и что всего этого нет у нее. «Господи, – думала она. – Помилуй». Последнее, что она услышала, перед тем как упала, – вой сирены.

Лиза очнулась под памятником Достоевскому. Перед ней стоял Будда. Он был так же худ, как Лиза, и так же бледен. Он помог ей присесть и протянул термос – сладкий чай. За спиной его был рюкзак. Он открыл его, и на тротуар посыпались разноцветные коробочки.

– Это батончики витаминные, – пояснил Будда. – Я их на дегустацию несу, тут недалеко. Хочешь?

Лиза кивнула. Пока она срывала с батончиков обертки, одну за другой, Будда сидел рядом и делал звонки: «Буду через десять минут, пробка».

– Мне пора, – сказал он, – опаздываю.

И тут Лиза очнулась. Звуки и цвет пришли в норму. Это был тот самый парень.

– В магазине? Будда для девушки? Ведь это вы?

– Да, да. Я вас сразу узнал. Видел, как вчера громили вашу лавочку.

Они немного помолчали.

– Хочешь, возьми сколько нужно. У меня в машине еще есть, – сказал он и кивнул на рюкзак.

И тут Лиза расплакалась. Впервые после переезда, впервые после смерти папы. Плакала от неожиданной сытости и человеческого тепла, казалось, только что потерянного вместе с «Шафраном», вновь обретенного и вновь стремящегося исчезнуть. Лиза плакала от того, что ей девятнадцать, и что есть планы добра и зла, которые она не знает, перед которыми она бессильна, от близости Будды, от близости незнакомого парня, от того, что у нее болела коленка, которую она, видимо, ударила, падая.

– Шшшш. Ты что?

Парень был растерян и испуган. А она продолжала реветь, всхлипывая и задыхаясь.

– Я не мо… мо… мо-гу. Б-боль… Боль. Ше.

– Я не уйду, слышишь? Не уйду. Успокойся, – сказал он и обнял ее.

Он не ушел. И это был Андрей.

2

Наматывая в метро очередной круг по «старому» кольцу, Марк уже плохо помнил, сколько дней скитается после того, как ему пришлось освободить дачу Галы. Но что было делать – оставаться там он больше не мог. В деревенском доме закончились все съестные припасы – от тоски он даже употребил в пищу нехитрые заготовки на зиму, которые сделали ее родители. Да и об алкоголе он как следует не подумал; все, что взял с собой, он выпил, а с деньгами у него вечная напряженка. Тем более Марк не хотел расплачиваться карточкой – опасался, что его выследят.

Он стал одержим манией преследования: ночью боялся выйти даже в туалет с фонариком – вдруг увидят соседи и донесут, куда не надо?.. Это чувство усиливалось, во-первых, алкоголем, а во-вторых, его давними страхами: он никогда не был деревенским жителем, и поэтому странные звуки, которыми полнился дом, бесконечно пугали его – все эти шорохи, скрипы, ветер. Даже во сне он не мог отделаться от своих страхов – перед его закрытыми глазами снова и снова появлялись знаменитые арестанты: Джулиан Ассанж плакал на лондонском ветру, полковник Штауффенберг кричал «Да здравствует священная Германия!» перед расстрелом, Жанна д’Арк с лицом Миллы Йовович восходила на костер. Марк просыпался и едва не плакал от ужаса, что его ждут такие перспективы – порой он жалел, что ввязался во все это: ну какой из него сейчас герой? Пора бы уже и остепениться, в конце концов, а не в революцию играть.

На смену долгим ночам приходили долгие дни – ему было нечем занять себя: телевизор не работал, про wi-fi и интернет даже мечтать не приходилось – двадцать первый век, а в паре десятков километров от Москвы связь хуже, чем на задворках Мексики. Конечно, тут был набор «сосланных» книг, но читать всю эту нетленку ему не хотелось – он никогда не любил сонную ленивость Гончарова, морализаторство Достоевского, занудство Драйзера и бесконечную продолжительность книг Томаса Манна. Его литературные пристрастия находились совсем в другой стороне – Гюго со Скоттом (не считая их исторических отступлений), Стивенсон, Лем, Стругацкие (если на то пошло), Фолкнер, Дос Пассос – все эти авторы, умеющие крепко закрутить действие, были ему намного интереснее размышлений литераторов. За размышлениями он шел к философам, а не к профанам от литературы – в серьезных делах дилетантизма он не любил.

«В конце концов, в литературе правды нет, как известно, и все в ней – блажь, блажь, да и только, – думал Марк. – Читать о жизни несуществующих людей – что может быть вообще глупее этого? Вся наша жизнь – игра, а вернее – идея. Или отблеск идеи, или отблеск идеального мира, или что там еще». Его мысли от литературы лениво уходили к философии, а затем к истории и прочим высоким материям: Марк то засыпал, то просыпался, пристроившись на сиденье в углу дребезжащего «винтажного» вагона: здесь еще стояли лампы накаливания, точно в его детстве.

Сам не понимая почему, он вдруг достал из кармана мобильный и включил его – только когда уже загорелся экран, Марк вспомнил, что не трогал сотовый из-за страха перед тайными преследователями. Но делать что-то было уже поздно: в углу экрана появился значок геолокации. Следом за этим посыпались сообщения – десятки, сотни. И абсолютное большинство из них – от Галы.

Вспомнив о ней, он усмехнулся и понял, что пора что-то делать – и с заездом по «кольцевой», и вообще со своей жизнью. Марк собрался с силами и встал с насиженного местечка. Сквозь толпу он пробрался к дверям. Толкаясь у выхода, он подумал, что бомба его вообще не должна волновать. «В конце концов, Москва не такой уж приятный город, чтобы из-за него столько мучиться», – мелькнуло у него голове. А вот Гала пусть его волнует – это куда приятней. Закончив на этом, он с большим удовольствием обматерил парня, который напирал на него сзади, стремясь поскорее выбраться из вагона. Перед тем как позвонить своей девушке, Марк решил выйти в город и заглянуть в ближайшее кафе – он очень хотел к Гале, но за время жизни на даче он до ужаса соскучился по нормальному кофе.

Марк встал на ступеньку эскалатора.

1

На улице заметно похолодало, но Игорь чувствовал, что вот-вот, еще чуть-чуть, – и он растает. С восемнадцати лет, с того дня, когда САП вдруг перестала считаться бандой мальчишей, он не видел такого скопления людей. Одна из центральных площадей наводнена, – как упоительно звучит: на-вод-не-на. Люди жмутся друг к другу, теснятся и сбиваются в однородную массу, и уже не различить, где женщина, где мужчина, а где тот, кто ни женщина, ни мужчина вовсе, но оттого не менее реален, восторжен и говорлив.

Игорь не ожидал, что его имя привлечет столько людей: партия зеленых по-быстрому организовала экологический митинг за мир. Митинг, благословленный свыше, и не кем-то абстрактным, а новым канонизированным героем – Игорем Королевым. Митинг в его память, в его честь, в продолжение его дела.

Господи, как же ему повезло, что японец не соврал! Как же ему повезло, что Лиза, его Лиза, машет ему из толпы и подбирается ближе, задевая чужие локти и плечи, извиняясь перед другими, но не упуская его, Игоря, из виду. Какую же заметную маску она ему подобрала!

С накладными усами и густыми бровями – Игорь прежде не чувствовал себя настолько мужественным и решительным, как в этот день. Над ним никто не стоит, ему не перед кем отчитываться, и он может наконец выйти из тени одной партии и возглавить другую, потому что зеленые – это и есть Игорь, просто раньше он этого не замечал. А ведь все к тому и шло: и пересказанные истории бабушки Мальты про грязную Москву (Игорь ее очистит), и телеграм-канал в защиту животных (Игорь его обязательно создаст), и реклама приютов (Игорь останется лицом их компании).

И Лиза…

– Лиза! – воскликнул он радостно, когда она едва не упала на него.

К сожалению, с координацией у Лизы все было в порядке, и она устояла на своих двоих. Своих двоих в красивых полуботинках на каблуке, так что они с Игорем оказались одного роста, и он снова оценил преимущества своей комплекции, что раньше делал только на вылазках.

– Лиза, я не верю, что мы пригнали столько людей!

– Ты поосторожнее, – предупредила она. – И левую бровь поправь: если отклеится – придется бежать.

Игорь послушно вернул сползающую на веко бровь и хотел было спросить: ну что такого ужасного произойдет, если он рассекретит свою личность не на скучной пресс-конференции, а прямо здесь, посреди толпы, которая, как он убеждался с каждой минутой все больше, его действительно любит. Он то и дело замечал транспаранты и плакаты со своим изображением и, глядя на них, испытывал совершенно детский восторг, как будто снова держал в руках ту кошку с зеленой ленточкой. Было что-то невероятно трогательное в том, что эти люди, как настоящие ретрограды, увлеклись DIY и сделали картонного Игоря своими руками!

Мама бы им гордилась: разве не на дело, подобное этому, она гнала его, обратившись в листву и ветер, в ту самую ночь, когда Игорь едва не выпал из окна? Сейчас он стоял рядом с Лизой на площади, и люди вокруг скандировали его имя, и на сцену готовились забраться известные оппозиционные деятели и артисты, про которых Игорь узнал только в последнюю неделю, но это все не важно, главное, что узнал! И Лиза, его Лиза, стояла рядом и немного дрожала, наверное, от холода или от энтузиазма, не знавшего границ, и Игорь был готов поклясться, что слышит колокола. Возможно, где-то рядом высилась церковь, но за всем этим шумом вокруг уже не различить, а значит, можно сказать:

– Лиза, выходи за меня!

– Что? – Она дернулась от него в сторону и задела спиной соседа. Это был мальчик лет десяти в куртке, идентичной той, что носил Игорь, и с фиолетовыми тенями под глазами, которые, вероятно, должны были походить на Игоревы синяки. Мальчик решительный, бесстрашный и определенно знающий толк в искусстве косплея. Он оглядел Лизу, сплюнул на землю и обратился к Игорю:

– Мужик, а ну-ка подсади меня, – и указал на фонарный столб.

Игорь послушно потянулся к нему, но Лиза перехватила его руку:

– Не вздумай! Он еще ребенок!

– Это кто тут ребенок? – возмутился мальчик. – Между прочим, полиция давно запретила задерживать детей, так что я все могу. Поняла меня, а?

– Вот именно, что «а», – отмахнулась от него Лиза, и мальчик был вынужден обратиться к соседу слева.

Она толкнула Игоря поближе к сцене, хотя, казалось, еще немного – и Игорь упрется в невысокое заграждение, которое он бы с легкостью мог перескочить. Но не стоит выделяться заранее.

– Я понимаю, что рано, – Игорь вспомнил о предложении, – что ты замужем, но разве ты не видишь, мы на пороге нового, совершенно иного периода?

– Какого еще периода?

– Ну как же… – растерялся Игорь. – Это ведь только начало, правда? Нас ждет удивительное приключение. Я прибыл сюда, думая всего лишь остановить поток незаконной шуботорговли, но, господи, как мелко я мыслил! Если Сибирь до сих пор так зависима от Москвы, мы сможем заставить ее измениться, изменив сперва саму столицу. Регионы поднимутся не вопреки, а благодаря Москве, как тебе такое? И границы снова станут мирными, и не надо будет никого отстреливать! Если я встану во главе Москвы, то моей Сибири не понадобится никакая стена, представляешь?

– Игорь, что ты несешь… – прошептала Лиза, прикрывая глаза.

– И мне нужна ты. Ничего этого, – он оглянулся по сторонам, – ничего этого не было бы, если бы не ты! Вместе мы сила, Лиза! Мы смотрим в одну сторону, у нас одни ценности, и вдвоем мы сможем изменить этот город!

– Какую сторону? Какие ценности? О чем ты, Игорь? – недоумевала Лиза. – Я замужем за Андреем, я люблю его…

– Но он же не ценит тебя! – напирал Игорь, и Лиза вконец разозлилась:

– Да с чего ты взял?

Не для того она сюда пришла, чтобы выслушивать такое.

– Вы же поссорились!

– Да все люди ссорятся и мирятся, Игорь! – парировала Лиза. – Это называется «иметь отношения». Отношения – это всегда кривая, ты слышишь меня?

– Но ты же сама сказала… ты сама сказала про меня и Вадима: «Зачем продолжать отношения, которые убивают тебя?»

– Предательство – это другое, Игорь! Как же ты не понимаешь?!

– Что не понимаю?

– А то… – начала было Лиза, но тут же осеклась, потому что на них смотрели все. Даже тот мальчик-косплеер, успевший забраться на столб. – Нет, сейчас не время, сейчас об этом говорить невозможно… давай потом, – и она, не взглянув на Игоря, двинулась к выходу.

– Эй, не уходи! – окликнул ее Королев. Не в силах сдерживаться и дальше, Лиза обернулась к нему и практически прокричала:

– Ну дай мне побыть одной! Хватит таскаться за мной! Ты же взрослый, у тебя должна быть своя жизнь!

Игорь замер, ошеломленный. Окружающие смотрели на него, Лиза на его глазах скрывалась в толпе, поднявшийся на сцену японец неловко крутил в руках выключенный микрофон.

Игорю вмиг захотелось растаять или упасть в пропасть, потому что он в очередной раз показался себе тем самым трусливым мальчиком, что жался в ожидании брата на кухне. Игорь четверть века убеждал себя, что он вовсе не труслив, он доказывал себе это на каждом боевом задании, но когда дело доходило до общения, он чувствовал, что постоянно пасует, сдает назад. Чувствовал, что в общении с людьми теряет контроль над ситуацией, и нет из этого мрака выхода, нет никакого решения. Ну почему никто не слышит и не принимает его?

– Господа, уважаемые господа, – раздался усиленный динамиками голос японца. – Мы начинаем!

«Что же мы начинаем? – пронеслось у Игоря в голове, и мысль эта была как скоростной поезд. – Что же такого важного мы начинаем?»

Он не дал японцу продолжить, перескочил через хлипкую ограду и запрыгнул на сцену. Японец посмотрел на Игоря, как смотрели на него бывшие соратники по партии – небось парень сейчас выкинет чего…

Да, он выкинет. Он двинулся на японца, но, вместо того чтобы скинуть со сцены, ограничился тем, что отобрал микрофон. Японец не сопротивлялся физически, но прошептал ему:

– Прошу вас, не забывайтесь. Наш митинг не согласован, а в толпе есть дети…

Игорь оттеснил японца на край сцены и, обхватив микрофон обеими руками, вцепившись в него, как хищная птица в добычу, заговорил. И голос его дрожал, но Игорь был уверен, что звучит раскатисто, что от звука земля затряслась, и разверзлась пропасть над всей этой чертовой Москвой, которую он собирался покорить вопреки всему, особенно вопреки Андрею и Лизе.

– А ну слушайте все! – начал он. – Сегодня мы с вами открываем новую…

Окна автобуса переливались полупрозрачными пленками экрана. Крутили новости, и в новостях широко открывала рот чересчур белозубая певица – а на улице тем временем шла жизнь без фильтров. Картинки наслаивались: вот певица попыталась проглотить идущего мимо бородача, вот замахнулась на детскую коляску. Промах – жертва ускользнула, даже не подозревая о покушении. Двойной промах! Зубы опять щелкнули вхолостую. Трехмерный мир пока еще побеждал.

Андрей вытянул затекшие ноги и откинулся на сиденье. Пробка заткнула Покровку, перекрыла Театральный – судя по картам, стоял весь центр.

А судя по ругани в чате, сказать за это спасибо стоило все тем же зеленым активистам. Большим фанатам вторсырья и защитникам придорожных лопухов.

Шестаков вытащил из кармана подвеску Галы. Смешная штука. Вроде бы украшение, а выглядит как запчасть, типа тонкого паяльничного жала. Или как антенна у древнего приемника. На даче валялся один такой: потертый, в трещинах, с черным провалом гнезда для…

Он замер. Гнездо.

Вытянул из другого кармана лжебомбу: у той тоже был вход, куда не пролез бы ни палец, ни отвертка, а вот длинный металлический стержень – еще как. Такой специальный стержень, чтобы зажать нужный контакт в самой глубине черного пластикового тела.

Ай да Философ, ай да старый сукин сын…

Мысли метались: надо спрятать. Спрятать ее, спрятать себя с ней. Донести целой – до дома? Нет, в другое место. В банк, в камеру хранения… Или так только в кино делают? Главное, не допустить взрыва. Хотя кое-кто был бы рад, конечно. Игорь, например. И зеленые, вся эта прорва поехавшей зелени – они бы тоже оценили закат Москвы. Червяков-то мы любим и ценим, а вот обычного цивилизованного человека – не очень.

И Лиза. Лиза с ними.

Шестаков огляделся, не выпуская бомбы из рук. Автобус полупустой, никому до него нет дела. На экранах мелькает митинг – сотни кричащих людей в масках зайцев и белок, зомби и йети, старых супергероев и кислотных покемонов. Как огромный детский утренник, вышедший из-под контроля. Камера выхватывала отдельные фигуры: вот маленький ежик машет плакатом не по размеру, вот лысый и мускулистый Пикачу показывает объективу два средних пальца.

Шестаков перевел взгляд на собственные пальцы: их сводило от напряжения. Руки казались чужими и неудобными отростками. Клешнями, по ошибке приделанными к человеческому телу.

Картинка репортажа менялась, суетилась: теперь в кадр попала сцена и фигура в усатой маске. «…Разумны ли требования… – выхватил он пару случайных слов из бегущей строки. – Представители власти пока не предприняли ответных действий…» Человек сорвал маску, и картинка приблизилась.

С экрана прямо в глаза Шестакову смотрел Игорь. Довольный, сияющий Игорь. Счастливый Игорь, чье лицо секунд через десять распознает новостной алгоритм, чье имя пустят огромными буквами в бегущей строке и чье тощее тело наверняка стянут вниз десятки цепких рук. И бог его знает, что там будет дальше, но точно не коронация. Обманутая толпа не станет качать своего обманщика.

Игорь махал толпе и беззвучно смеялся.

«…акционисты избавляются от масок, анонимный митинг постепенно превращается…»

«В тыкву, – закончил про себя Шестаков. – Посмеялись и хватит».

Стержень гладко вошел в паз и щелкнул чем-то внутри бомбы. Блестящий камешек на конце крутился, подмигивал: слабо – не слабо? взорвешь – не взорвешь?

Андрей Шестаков выдохнул и нажал на кнопку.

Москва погасла.

И не видно было, что пошел снег.

0

…Но уполномоченный клялся, что не он бил медсестер, и что не его люди приходили в больницы, и что нет бумаги такой или устного распоряжения, что надо отключать больницы или отделять прописанных от непрописанных, и что он и люди его готовы охранять больницы от пресмыкающихся, которые притворяются полицейскими и солдатами, чтобы забрать лекарства из больниц и напугать слабых.

И сказал Василий в ответ: даже если не ты бил медсестер, то люди твои или те, кто твоего звания и духу, а значит, и ты будешь бить, когда дойдет до тебя постановление. А если то были пресмыкающиеся, в одежду вашу одетые, то тогда пусть ваши люди, которые ходят каждый со своим солнцем, раздадут свои солнца в больницы и в те дома, где нет солнечных батарей.

И начался шум, и многие начали спорить, кому верить, и вопрошать: где же те, кто расскажет нам, что случилось? Но никто не мог рассказать, и только холоднее и темнее становилось на улице, и люди начали расходиться. Кто-то, как говорили люди служивые, взял лопату и начал расчищать дороги. Одни, у кого были дети и пожилые родственники, послушав врачей, стали разбиваться на группы и устраивать общие жилища, другие пошли в больницу, чтобы стеречь больных или греться о солнечные батареи, третьи разжигали костры на улице и прямо в домах, так что вскоре в ночи заполыхали пожары, и последние собирались у пожаров, чтобы погреться и поспорить, как поступить завтра.

И многие были голодны, и многие были напуганы, и ко многим пришли в эту ночь Ангелы и сказали, что пробил час, и пора поверить и начать жить не по законам жизни конечной, но по законам вечным, и то, что вчера было безумством, сегодня станет путем спасения.

И ко многим пришли затем Демоны и сказали, что пробил час, и пора разувериться, и то, что вчера было безумством, станет сегодня путем спасения, и законы человеческие больше не действуют и наступают законы жизни конечной, и что холодная кровь, пролитая во тьме, не считается кровью человеческой, а считается кровью пресмыкающихся.

И многие в эту ночь молились. И многие в эту ночь убивали и грабили. И одни в одну ночь обеднели, а другие обогатились. У одних утром было много солнца и еды, наличных денег и украшений, одежды и документов, а у других было столько же, как утром, и меньше. И третьи не проснулись вовсе. И тот, кто остался без солнца, плакал. И тот, кто был с солнцем, смеялся. И тот, кто не смог проснуться, лежал на снегу, и не было в нем ни слез, ни смеха, ни дыхания. И все видели, что по земле ходят пресмыкающиеся, но одни давили их, другие плакали над ними, и только мертвые были спокойны и безмятежны.

Дмитрий Быков, Игорь Журуков, Дэниэл Кахелин, Татьяна Ларюшина, Аркадий Тесленко

Финал

Предисловие

Есть старый, но точный анекдот. Мужчина утром рассказывает приятелю:

– Какой сон мне снился!

– Ты и она?

– Лучше!

– Ты и он?

– Ах, еще лучше! Я и я!

Идеальная любовь – это когда тебе встречается твоя точная копия, но в женском обличье, то есть ты, но красивый, длинноногий, молодой и противоположного пола. Идеальное творчество – это когда у твоего замысла появляется абсолютный исполнитель. Придумывать-то мы все умеем, но надо написать. А чтобы исполнение было на уровне замысла – нужен как бы идеальный ты, знающий материал, как собственную биографию, здоровый, трудоспособный, опытный и при этом молодой. Все знают, как легко сочинить и трудно написать – и какой это был бы прекрасный мир, если бы все твои идеи соответствовали воплощению. Но, как замечает Андрей Кончаловский, в кино большая удача – воплотить замысел на 20 процентов. Норма – 5. В литературе, слава богу, мы меньше зависим от натуры, погоды, финансирования и многочисленной съемочной группы, поэтому сойдемся процентах на тридцати-сорока.

И тут мне привалило именно такое счастье – команда мечты. Издательство АСТ совместно с писательскими курсами Creative Writing School придумало роман-баттл, то есть соревнование между двумя книгами, которые напишут выпускники. Тему и примерный общий план выдумает преподаватель, а исполнение возьмут на себя его студенты, отличающиеся от обычных студентов тем, что все они уже состоялись в основной профессии и возраст у них соответственно от 25. То есть все они взрослые люди, некоторые с семьями.

Роман такой, грешным делом, я продумал давно. Он у меня ждал своего часа в числе любимых замыслов, но я понимал, что мне его не потянуть. Я бы попросту не решился, а у студийцев выбора не было. Команду я отобрал легко – собрал в рюмочной на Никитской, тогда еще функционировавшей, свой семинар, рассказал идею и предложил желающим остаться. Остались ровно те, кого я и наметил изначально. Это Игорь Журуков, Дмитрий Шишканов, Татьяна Ларюшина и Аркадий Тесленко, то есть наиболее одаренные и зрелые люди в этой команде. Впоследствии к нам присоединился приславший мне свои рассказы на рецензию одиннадцатиклассник Иван Чекалов, из которого, по-моему, выйдет большой толк. На последнем этапе подключился студент Дэн Кахелин, молодой, но уже вполне сложившийся прозаик. Единственная из всех женщина, прекрасный лирический поэт Ларюшина, была брошена на любовные сцены. Кое-какие бреши в получившемся романе залатал я. Когда мы перечитали текст, план которого был сочинен буквально на коленке в той же рюмочной за 45 минут, больше всего нас поразило, что роман получился вполне монолитный, как будто его писал один человек – примерно лет тридцати пяти, каков и был наш средний возраст. Но этот человек знал все, что знали мы, а в рамках отдельно взятой головы такое невозможно.

Это роман о футболе, да. И о мундиале-2018, безусловно. Но это роман о финальном матче российской истории, об итоге ее последних 20 лет и – так получилось – последних семи веков. Это вообще роман о России, как мы ее понимаем. И почему-то нам кажется, что многие читатели понимают ее примерно так же. Один конкретный писатель может промахнуться мимо аудитории, но семеро уж как-нибудь в нее попадут. Это тот редчайший случай, когда работа доставляла всей команде беспримесное наслаждение и в результате этой работы образовался довольно прочный коллектив, регулярно собирающийся, выпивающий, закусывающий и обсуждающий главное. Интересно, что мы не собираемся ограничиваться этой книгой. У нас в планах еще три, и думаю, что они будут не хуже. Вообще книга – побочный результат работы писателя. А главный, я думаю, – это все-таки то, что с ним произошло, то, что он в себе изменил и сам из себя сделал. В этой книге, по-моему, главный результат – даже не то, что здесь написано, хотя оно мне нравится. А то, что появился новый писатель, такой себе дракон о семи головах. Со временем мы ему придумаем коллективный псевдоним. Правду сказать, такого идеального Я у меня еще не было.

А идеальный читатель у него уже есть. Здравствуй, идеальный читатель. Семь голов хорошо, а семь тысяч лучше.

Дмитрий Быков

А нам от северных морей

Вдаль до южных рубежей,

От Курильских островов

До балтийских берегов.

А на земле сей был бы мир,

Но если главный командир

Позовет в последний бой, –

Уроборос, мы с тобой!

Из популярной песни, услышанной в вагоне электропоезда Москва – Кринжово

Первый тайм

Глава 1

Царь-дупа

Москва. Финал

Царь киксанул.

Надо было просто вынести мяч, но Андрей Царьков, мастер из мастеров, профессионал из профессионалов, засуетился и неуверенно пнул его в сторону Валика Рожева. Нога скользнула по газону «Лужников», пас пошел немного в сторону, и если бы не реакция Давыдова, Славония уже на пятой минуте повела бы в счете. А так… Поймав мяч, Иван мгновенно оценил ситуацию – слишком много соперников сидело на наших воротах – и выбросил его на свободную зону справа, куда как раз стартовал Нготомбо. Афророссиянин подхватил мяч, пронесся с ним по правой бровке метров пятьдесят и, почувствовав, что его вот-вот накроет защитник, навесил на успевшего прибежать в чужую штрафную Остапченко. Удар получился что надо – не дав мячу опуститься, Евгений своим коронным с левой отправил его в самую девятку. Славонский вратарь опоздал с прыжком, однако, на свое счастье, все-таки достал кончиками пальцев сильно пущенный снаряд. Тот слегка изменил направление, с грохотом врезался в перекладину и отскочил далеко в поле, где кто-то из защитников, в суматохе разряжая опасный момент, вынес его за боковую. Остапченко рухнул на газон и от досады замолотил кулаком по земле. Камера переключилась на Еремеева. Главный тренер сборной России стоял на фоне переполненных трибун, обхватив лысую голову руками.

Оцепенение первых минут спало. Стадион ожил. Болельщики гнали команду вперед. Россияне играли уже не так безнадежно, как в самые первые минуты. В правительственной ложе началось живое обсуждение эпизода с попаданием в штангу. Оба президента синхронно погрозили друг другу пальцем. Премьеру тоже хотелось, но он ограничился тем, что просто развел руки в стороны, немного подался вперед и широко улыбнулся сидевшему между главами государств-соперников Президенту ФИФА.

А на поле уже шла следующая российская атака. И опять Нготомбо прорывался по правому краю. Пробросив мяч себе на ход, он легко убежал от стерегущего его игрока и стал резать угол. В последнюю секунду левый защитник славонцев успел-таки подстраховать своего товарища. Поль, споткнувшись, упал, но азарт борьбы уже полностью захватил его, он сделал кувырок, вскочил на ноги и бросился отнимать мяч. Игра изменилась, стала веселее, взаимные угрозы наводили на мысль, что матч получится результативным. Поверившая в себя сборная России раскрылась и атаковала большими силами.

Виктор Петрович Еремеев знал про футбол все. Стоя сейчас у края поля, он видел, как опасно оголялись тылы. Понимал, что мастеровитые славонцы могут этим воспользоваться. Видел, как быстры их нападающие. Но сделать ничего не мог. Финал! У любого крыша поедет. Россияне, хозяева чемпионата, огрызнувшись контратакой, уже не хотели довольствоваться малым. Финал! Мальчишки, они поверили в то, что могут. Могут взять этот Кубок. Кубок мира! «Повнимательнее и поосторожнее». А ну! Не желал сейчас главный тренер думать о последствиях. Настроившись на жесткое противостояние, Виктор Петрович в который уже раз за этот чемпионат вспомнил случай из детства. Случай, который, если серьезно подумать, и стал тем поворотным пунктом в его биографии, когда он почувствовал, что судьба уготовила ему как серьезные испытания, так и великие победы. Шел отборочный турнир «Кожаного мяча», и они проигрывали ребятам из соседнего села. Проигрывали всего один гол, но поди забей его такой команде. Игралось тяжело – соперники были на год-два старше. Витька, пытаясь успеть всюду, сильно устал. И тут – бах! – внезапно увидел все поле как бы сверху. Так, как если бы он летел метрах в пяти над ним. Увидел, что почти все игроки собрались в центре штрафной. И свободного Мишку слева. Как в замедленной съемке, он просто катнул Мишке мяч, и тот пробил в дальний. Гол!

Еремеев отвлекся всего на пару секунд от событий на поле. Волны памяти принесли обрывки старых фраз, переживаний и сомнений. Этот «полет» выявил его уникальную способность – смещенный фокус внимания. Чудо, рассказать о котором он так никому и не решился. Люди в большинстве своем плохо реагируют на чудеса. Особенно если их творит кто-то другой, не они сами. Виктор Петрович задумался. А когда снова пришел в себя, заканчивалась седьмая минута матча.

На ворота российской сборной шла простая атака первым темпом. Славонцы придержали мяч перед штрафной, затем резко, прямо по центру, вскрыли нашу оборону простой «стеночкой». Их нападающий засуетился, и Рожев успел выбить мяч на угловой. Стремясь сохранить темп и давление, славонцы быстро выполнили удар. Мяч заметался в штрафной, Давыдов заорал «Я!» и прыгнул на летящую к нему сферу. Царь, толкаясь сразу с двумя нападающими во вратарской, потерял равновесие и медленно падал на одного из них. Иван опоздал на долю секунды. Прямо перед его руками коварный снаряд попал Царькову в задницу, в правую ягодицу, если быть точным, и, отрикошетив, критично изменил направление. В результате чего Давыдов упал в левый угол, а мяч медленно закатился в правый.

Показалось, что кто-то переключил канал. Звук резко поменялся. Вот только что царившая на трибунах фиеста гремела: «Давай, Россия! Давай! Давай!» А теперь, пусть не так громко, но очень явственно отовсюду неслось: «Славо! Славо! Славо!» На поле вовсю праздновали гол славонцы. В правительственной ложе Президент России пожал руку радующемуся сопернику и, повернувшись в сторону поля, улыбнулся. Еремееву стало не по себе.

Ладно бы еще просто забили. Но так! На Царя никто не смотрел. Все понимали, что произошла нелепая случайность. Что с того? На табло белым горели нерадостные для России цифры. 0:1. На всех четырех огромных мониторах шел повтор эпизода с голом. Потом его показали еще раз. И еще. На пятый раз смеющиеся славонцы начали скандировать: «Царь-Dupa! Царь-Dupa! Царь-Dupa!»

– Вот суки… Ну ничего… Еще не вечер… Будет вам «дупа», – россияне медленно брели к центру поля. Андрея никто не услышал.

На этом чемпионате Царьков играл увереннее, чем в свои лучшие годы. Успевал подсказывать более молодым партнерам. В группе «съел» самого Арраха. Много пропускавшая перед чемпионатом оборона Сборной преобразилась. Все четко знали свою позицию. Не суетились, бежали куда надо. Железобетон, а не оборона. Более того, Андрей все время держал в поле зрения маячившего у центрального круга Остапченко. И при каждом удобном случае разгонял атаку именно под него. И тут эта дупа…

Такого ажиотажа Москва не видела уже давно. Еще бы – чемпионат мира по футболу. Если славонцев в финале ждали, то сборная России – это чудо, свершившееся прямо на глазах не веривших в него сограждан. Обыграв по очереди всех соперников по группе, а затем еще и в плей-офф выбив Амазонию, Тевтонию и Галлию, сборная России на удивление всем признанным экспертам играла сейчас в финале.

Москва уже больше месяца жила в состоянии всеобщего помешательства. Любой разговор, едва начавшись, перескакивал на одну и ту же тему. В курилках бычками прямо на полу выкладывали тактические схемы. Женщины делали маникюр в патриотических футбольных тонах, учили правила и с увлечением обсуждали проблемы офсайдов и видеоповторов. В автобусах и маршрутках имена игроков звучали так часто, а их технико-тактические действия обсуждались с такой страстью, что редкий несведущий в футболе попутчик мог подумать, что стал свидетелем всеобщего заговора. Впрочем, разве было это далеко от истины? И разве существовал сейчас такой несведущий? Даже общее приветствие изменилось. Вместо «Привет!» или «Здрасьте!» все больше слышалось бодрое «Оле-Оле!». И в ответ тоже неслось «Оле-Оле!».

В день заключительного матча большая часть столицы оказалась закрытой для движения автотранспорта. Рядом со стадионом – на эстакаде и мосту – выстроились новехонькие бронеавтомобили «Патруль». На Москве-реке покачивались стремительные и грозные катера «Раптор». Болельщики всех цветов и оттенков стремились попасть поближе к стадиону, в фан-зону. Огромный бурлящий поток двигался по городским улицам в сторону «Лужников».

Полиция тоже блюла. Иногда, не часто, но достаточно для того, чтобы футбольный карнавал не расслаблялся, бульдожий лай сирен и проблесковые маячки патрульных машин вежливо напоминали о необходимости соблюдать порядок. Сотрудники в темно-синей форме улыбались пешеходам. На входе в метро, на автобусных остановках, в маленьких переулках и на больших улицах. Куда ни посмотри, всюду чувствовалась эта напряженная забота. Генерал МВД Алмаз Ильясович Семенов находился в штабе безопасности, в Банкет-холле «Лужники». Сведения о передвижении больших людских масс, информация о различных инцидентах стекались к нему со всего города. Генерал был сосредоточен. Он смотрел в бинокль на другую сторону реки. Туда, где располагалось кафе «Дыр-дыр». По правую сторону от него, прямо на берегу, сдвинув лежаки поближе к воде, расположилась компания молоденьких девушек. В жаркий день финала девушки пили пиво и загорали. И никуда не торопились.

– Нет, ну какая симпатичная все-таки у нас молодежь! – помахивая биноклем то в сторону кафе, то в сторону помощника, стоявшего рядом, сказал генерал. Один раз оптический прибор так сильно качнулся в сторону капитана Кукушкина, что тот непроизвольно протянул к нему руку. – Как прекрасно они умеют отдыхать. – Алмаз Ильясович быстро облизнул пересохшие губы и снова поднес бинокль к глазам. – Леша, пошли туда пару ребят из оцепления. Пусть проверят документы. И все остальное. На всякий случай.

Капитан недовольно поправил повязку «ШБЧ» на рукаве. Достал рацию и отошел к огромному окну, непроизвольно загораживая генералу обзор. В этом месте связь была получше – сбои крайне редко мешали отправлять приказы с командного пункта и получать экспресс-донесения. Алексей Кукушкин, высокий статный блондин, каждое утро приезжал на службу из Подольска. Вот уже месяц как он спал не более трех-четырех часов в сутки. Но терпел в ожидании приятных изменений в своей судьбе сразу же после окончания чемпионата. Он жил с родителями и младшим братом в двухкомнатной квартире в Ивановском районе, больше известном как поселок Володарского. Брат учился в двадцать девятой школе и играл в футбол.

Мониторы в зале показывали праздничную картинку. Все там напоминало какую-то первомайскую демонстрацию из далеких времен. Одетые в цвета национальной сборной люди улыбались, пели песни, обнимались – короче, пребывали в предвкушении исторически большого и приятного чего-то. Оно обещало озарить яркими воспоминаниями всю их дальнейшую жизнь. Дети несли трехцветные шарики и ели мороженое. Атмосфера жизнерадостности густо перетекала в зал штаба. Уже и некоторые офицеры позволяли себе разговаривать не о службе, кто-то задумчиво грыз карандаш. И только в дальнем углу майор, наблюдавший за внешним периметром, шипел в трубку: «Как не понимает?! А ты сделай так, чтоб понял! И побыстрее давай!»

Через пару минут после того, как к девушкам у «Дыр-дыра» подошли двое полицейских и попросили показать документы, со стороны Мичуринского проспекта показался вертолет. На длинном тросе с грузилом он тащил огромное, развевающееся на ветру полотнище флага России. И сразу за первым вертолетом летел второй, с флагом Славонии.

– Началось, – негромко сказал генерал. И тут же так, чтобы слышали все: – До начала матча пятнадцать минут. Предельное внимание!

Прижимая рукой верхнюю часть купальника, смеясь и копаясь в сумочках в поисках своих паспортов и водительских удостоверений, девушки увидели вертолеты, на мгновение застыли, а затем, забыв всякий стыд, потянулись за смартфонами и стали делать селфи на фоне грандиозного зрелища. Полицейские решили подождать.

Алмаз Ильясович поставил бинокль на стол.

В это время в правительственной ложе произошло небольшое замешательство. Президент Славонии пришел на матч вместе со своим спутником, о чем протокольная служба узнала в самый последний момент. Сервисмены сработали отлично, расчистив место для нового высокого гостя. Оказалось, однако, что это еще не все. Президент России пришел на финал один. Уравновесить конструкцию было просто некем. Щекотливость ситуации усугубило еще и то обстоятельство, что сам спутник при знакомстве немного дольше, чем позволяло приличие, держал в своей руке руку российского президента и улыбался. Этот момент показывали на больших мониторах стадиона. Зрители зашумели и захлопали, но было не совсем понятно, приветствуют они или осуждают.

Почти сразу же после рукопожатия к Президенту России подошел начальник охраны и прошептал на ухо: «Все нормально. Премьера сейчас доставят». Напряжение немного спало. Все-таки паритет будет восстановлен. А это уже ничья. Это уже шанс.

На поле заканчивал свое выступление Робби Уильямс. «Play Like in Russia» все еще грохотало в верхних секторах «Лужников», а болельщики уже настраивались на начало матча. В воздухе пахло пивом и сосисками. Виднелись целые ряды кокошников, их можно было купить прямо на стадионе. После того как на первом матче Сборной семейная пара в картонных диадемах à la russe вызвала шок у всех сидевших рядом иностранцев, после того как в этом матче соперник был просто уничтожен, разбит в пух и прах, а счетом 5:0 поставлен в крайне неприятное положение, все российские футболисты подбежали к той трибуне, на одном из нижних рядов которой сидели муж и жена в традиционных русских головных уборах, и синхронно отвесили им самый настоящий земной поклон. С тех пор кокошники стали непременным атрибутом на каждом матче, их количество росло, а разнообразие стилей привело к идее провести конкурс красоты «Кокошник России» и открыть музеи кокошника в десяти городах страны.

Они появились на поле одновременно с вертолетами в небе. Две команды под оглушительные крики и свист болельщиков выходили из подтрибунного тоннеля. Гладиаторы. Две маленькие армии, здесь и сейчас решающие судьбу мира. Вертолеты разошлись в небе, флаги России и Славонии висели теперь над воротами, как картинки из дополненной реальности. Команды выстроились напротив центральной трибуны, и все увидели на том месте, где недавно извивался Робби Уильямс, женскую фигуру в блестящем платье. Миа Шарк. Славонская певица, недавно возглавившая Трансатлантический хит-парад со своей Tako Tako Tak Moj Kotik. Ослепительная красавица поднесла микрофон к тревожащим душу любого нормального мужчины губам, и над «Лужниками» полетело Slavonsko naše. Огромный флаг Славонии приподнялся над российским во время исполнения гимна. Густое контральто резонансом отзывалось в сердцах присутствовавших. Несмотря на драматизм песни, Миа увлеклась в один из моментов – хотя, возможно, это был специально продуманный сценический ход – и начала пританцовывать, плавно, в такт, покачивая бедрами. Стадион заулюлюкал, засвистел и захлопал. Президент Славонии с другом стояли, держась за руки, и пели гимн до самого конца. Пели его и игроки, которые по отдельности представляли лучшие клубы Европы. «Реал», «Арсенал», «Ювентус», «Бавария» и «Боруссия» – такому набору мог бы позавидовать тренер любой сборной…

Миа закончила петь, и на стадионе полностью погас свет. Через мгновение прожектор выхватил центр поля, где на сцену, как черт из табакерки, выскочил Леша Самсаров. На лысом черепе известного шоумена красовался рисунок футбольного мяча. Леша поднял правую руку вверх, призывая к тишине. Раздались первые аккорды российского гимна. Одновременно с ними стадион затопило светом, льющимся отовсюду. Обводя трибуны своим хорошо поставленным инфернальным взглядом, Леша запел: «Россия – священная наша…» Теперь уже флаг России приподнялся над славонским. Большая часть аудитории одобрительно загудела. Это надо было слышать, находиться в это время там – на трибунах. Зрители подобрались и грянули вместе с певцом: «Россия – любимая наша…» Говорят, этот хор слышали в пролетающих мимо самолетах. Можно, конечно, не верить. Но говорят… Пел и Президент. И Премьер, который успел-таки к началу исполнения гимна. Пела вся столица. Пела вся страна.

Пела и сборная России. Даже Нготомбо открывал и закрывал рот в нужные моменты. Игроки стояли, обнявшись, их лица были повернуты к флагу. До начала чемпионата на них поставил бы только маньяк-оптимист. В этой команде отсутствовали игроки известных клубов. Да что там… Не было в ней и Иванушки Баламошкина. Сегодня одиннадцать человек вышли играть без него – игрок тамбовского «Спартака» лежал в реанимации. А они вышли играть за себя и за того парня, как говорится. Главный в жизни каждого финал.

– Дамы и господа! Президент Российской Федерации!

Короткая приветственная речь главы государства изобиловала штампами и повторениями. В ней торчали уши Зоркого, ее можно было произносить без бумажки – так долго и много репетировал под приглядом пиарщиков, имиджмейкеров, психологов и дантистов Президент России. За день до финальной игры мундиаля (Господи, почему в русский язык пришло это слово!) «Лужники» были оцеплены по большому периметру, всех местных работников отпустили «погулять», а Президент три часа шлифовал и полировал эту самую речь. Перед финальным матчем хотели глубоко в его правое ухо вставить беспроводной наушник, но отказались от этой затеи. Решили обойтись обычными с виду очками, которые могли посылать звуковые вибросигналы прямо через кость. Пытались разгонять голубей, но безуспешно. Инфразвуком Bermuda обработали окрестные крыши, но вредные птицы, хотя и в меньшем количестве, продолжали дружно попрошайничать у болельщиков остатки пищи. Так и вот – ничего гарантировать было нельзя.

Он подошел к микрофону. И покашлял два раза быстро в кулак (один имиджмейкер благостно покивал головой, а второй зло посмотрел на первого). Положил перед собой бумажку с текстом. Недоверчиво посмотрел на телесуфлер. И широко улыбнулся (психолог в этот самый момент, не отрывая взгляда от экрана, пытался поближе к основанию откусить заусенец на среднем пальце).

– Уважаемые хозяева и гости столицы! Сегодня с уверенностью можно сказать, что главный футбольный турнир планеты удался. В России проходит событие воистину глобального масштаба. Далеко за пределами нашей страны…

«Самый массовый вид спорта», «любим по-настоящему», «ответственно подошли к проведению», «атмосфера футбольного праздника», «открытая, гостеприимная и радушная Россия», «финал, достойный по смыслу и содержанию». Уверенный голос летел над полем и секторами стадиона. Усиленный динамиками многократно, он, под низким и облачным московским небом, производил впечатление. Да, именно так – производил впечатление.

Слушали его внимательно, и последние слова заглушили искренние и дружные аплодисменты. Президент еще немного помахал зрителям, взял в руки поданный Карьеровым разноцветный шарф с названиями двух команд-финалистов и поднял его высоко над головой. Застучали барабаны, задудели вувузелы, понесся со всех сторон оглушительный свист. Капитаны команд обменялись вымпелами. Казалось, энергетические поля всей планеты пересеклись в одной точке – в центре поля нового грандиозного стадиона «Лужники» в Москве.

Виктор Петрович Еремеев, главный тренер сборной России, в очередной раз пересчитал своих игроков, мысленно перекрестил их и одновременно со стартовым свистком шумно выдохнул. Сегодня утром еще раз звонили оттуда. Разговор состоялся будничный и, можно сказать, банальный. Все эти «как дела» и «желаю удачи» за последние три дня слились для Виктора Петровича в единый шумовой фон. И только прием в Кремле не давал ему покоя. Почему «повнимательнее и поосторожнее»? В финале однозначным фаворитом смотрелась сборная Славонии. Она выиграла последний чемпионат Европы. С большим отрывом победила в отборочном турнире. Ее игроки все еще молоды и все еще жадны до больших побед. Бывшая провинция Российской империи, Славония в любом виде спорта играла с командами из России с особым упорством и желанием. А теперь, когда они и в ЕС, и в НАТО, тем более.

Игра началась ожидаемым стартовым натиском славонцев. Активно используя фланги, они раз за разом таранили оборону россиян. Их латерали глубоко вгрызались в оборонительные порядки соперника, спокойно покидая свою половину поля. К пятой минуте Иван Давыдов уже дважды буквально спас свою команду, отбивая опасные дальние удары. Эйфория от участия Сборной в таком матче продолжала бурлить на трибунах и выкидывать протуберанцы кричалок, песен и аплодисментов. Однако неудобное чувство от возможной развязки начало мелкой дрожью пробираться под кожу российских болельщиков. В этом океане зрительских нервов оставался пока только один нерушимый остров надежды. В центре защиты, в своей последней официальной игре, всем руководил Андрей Царьков, Царь, заслуженный ветеран сборной России. Честь, Верность и Кормчий, как стали называть его спортивные журналисты после сенсационного возвращения в Сборную.

Андрей уже давно хотел повесить бутсы на гвоздь, но вторая жена, многочисленные дети и желание поиграть в футбол как-то все откладывали уход. Защитником он был хорошим, а для медленного российского чемпионата даже отличным. Игру читал уверенно и поэтому успевал практически к любому мячу. Перед мундиалем (да-да) прошла череда травм у других игроков его амплуа. Все стремились попасть на главное футбольное событие планеты, тренировались нещадно – и травмы не заставили себя ждать. За три месяца до турнира Андрей с удивлением обнаружил, что кроме него центрального играть некому. По первому вызову собрал старенькую, но везучую и любимую после одной давнишней победы в Европе сумку и поехал к Еремееву.

Глава 2

Еремеев

Ыгмык – Москва.

210 дней до финала

Газеты прошлых лет. Есть что-то старческое в шелесте их страниц. Что-то неловкое и печальное. Прикосновение к полиграфическому листку вызывает в памяти очередь у киоска, к которому надо было идти через весь парк, стопки газет и журналов на прилавке и всемогущую киоскершу, которая, ты надеешься, отложит для тебя экземпляр «Советского спорта». Опоздавшим из нераспроданных доставался только «Труд» за три копейки, и обиженная часть очереди расходилась. Оптимисты искали смыслы, явные и скрытые, во всем. А там – надои неуклонно росли, сталевары брали на себя повышенные обязательства, космос встречал очередную нашу экспедицию, жадные лапы западного капитала тянулись с политических карикатур, а африканцы дружно боролись за свою независимость. Картинки и текст менялись из номера в номер, но не проходило ощущение, что буквы и слова, перестраивая свои ряды, суть сообщаемого изменить не могут. Так было и пять, и десять, и сто лет назад. И только люди, вероятно, этого не замечали – они продолжали каждое утро собираться на углу парка в ожидании свежей порции пахнущей свинцом типографской продукции.

Сейчас новости достигают нас не просто быстро – они подстреливают нас на каждом шагу. Стоит согласиться на push-уведомления, и рой сообщений начнет преследовать тебя везде, где есть доступ ко Всемирной паутине. Скандальные, кричащие заголовками, они будут стоять в очереди к твоим глазам и ушам, рассказывая о миллиардерах в сталелитейной промышленности и дырках в космических кораблях. Про супергрудь супермодели. И только жадные лапы все те же. И все тянутся. И все окружают.

Еремеев любил книги. Эта страсть к чтению возникла еще в советские времена, когда футболистам в длительных поездках совсем нечем было себя занять, и многие таскали с собой что-нибудь легкое – детективы, приключения, фантастику. Его выбор часто выглядел странным – Аристотель, Кафка, Платонов и другие совсем нетипичные авторы не только для спортсменов, но и для некоторой части интеллигенции. Все еще называющей себя интеллигенцией. Виктор не мог четко объяснить ребятам в команде, которые делали круглые глаза, читая названия книг, почему ему нравится неспешное чтение «нешкольной» литературы. Прочитанная книга могла вызвать желание пролистать ее еще раз. Повторить ощущение новой мысли. И даже чувства. Или нежелание. А вот газета после прочтения теряла даже свою копеечную ценность. Превращалась в макулатуру. В бумагу для розжига мангала на даче. В клозетный мятый листок. В скрученный бумажный стаканчик – можно сплевывать шелуху от семечек. Хотя зачем в стаканчик?

ГАЗЕТА «BAYZƏRCAN FUTBOLU»

ИНТЕРВЬЮ С ТРЕНЕРОМ

ПОСЕЕШЬ «НО», ВЫРАСТЕТ «НИЧТО»

Мирабдулла Муджиев, наш специальный корреспондент

Виктор Петрович Еремеев – известный в прошлом советский и российский нападающий, мастер спорта. В качестве главного тренера работал в донецком «Шахтере», московском «Геракле», сборных России, Омана и ЮАР. В январе этого года возглавил байзерджанский клуб «Хан-Начеван».

– Добрый день, Виктор Петрович. Как вы устроились?

– Добрый день. Все хорошо. Клуб с помощью Ассоциации футбольных федераций Байзерджана предоставил мне дом в одном из новых районов Начевани. Рядом торговый центр. Немного непривычна ваша публика, менталитет другой, но привыкну. Самое главное – здесь не Москва. Никто не надоедает своими дурацкими указаниями и советами, нет той разнузданной критики в СМИ, типа Жоры Басова. А я что? Работаю. Тружусь, точнее. Времени еле-еле хватает, чтобы в магазин сходить. А вот чтобы достопримечательности какие-нибудь посмотреть, на это времени почти нет. Сам город симпатичный, чистый. Климат мне подходит. Короче, обстановка благоприятная для решения разных, в том числе и больших, задач.

– Вы тренировали команды только высокого уровня, такие, как «Шахтер», «Геракл» и даже сборную России. Вы очень опытный и, несмотря на последние события, очень успешный тренер. Виктор Петрович, вы приехали тренировать байзерджанский клуб «Хан-Начеван». Какие у вас планы? Как изменится под вашим руководством «Хан-Начеван»? Какой эксперимент вы хотите провести с командой? Контракт рассчитан на три года?

– Вот я сказал про менталитет. Да, он другой. Местные игроки – шакинцы, талыши, лезгины – все со своими особенностями и манерами. Не во всем пока разобрался. Легионеры тоже отличаются от тех, кто выступает в России. Я на днях поговорил с владельцами команды – братьями Алиевыми, Руфатом и Шахином. Они попросили все сложные дисциплинарные вопросы решать через них. Вот это огромный плюс. Одной головной болью меньше. С некоторых пор мне не хочется вмешиваться в эти психолого-травматические аспекты воспитания каждого в отдельности. Поймите меня правильно, я не собираюсь ни под кого подстраиваться, у меня есть свои представления о том, как должна строиться команда и какой у нее будет стиль игры. Есть наработки и заготовки, которые будем реализовывать с «Хан-Начеваном». Станем лидерами байзерджанского футбола. Да и на европейской арене пошумим. Я знаю, что делать с игроками, чтобы они не останавливались в своем профессиональном росте, в мастерстве. В СССР были великие тренерá. Они давали результат. Только здоровье их методы гробили по полной программе. Всякая ненужная беготня с утяжелением, нагрузки и сдачи многочисленных тестов стирали ноги футболистов по самые коленки. Мы пойдем другим путем. В средствах, все это знают, наша команда не обделена. Пригласим двух-трех известных футболистов. Кое-кто с радостью переедет сюда из России. Мы уже сыграли вничью с «Валой». А это многого стоит.

– У нас говорят, что байзерджанцы за границу могут в арбузе уехать. Так хотят за границу побыстрее. Все отсюда, а вы сюда. Почему?

– Нам надо побольше доморощенных футболистов, значит, чтобы они в арбузах в чужую штрафную незамеченными проникали. Шутка. А если серьезно – я приехал строить новую команду, которая станет лидером всего байзерджанского футбола. Для этого у меня есть четкий план. (Внезапно раздражаясь.) И только когда некоторые отдельные личности ему не следуют, когда каждый начинает отсебятину пороть, тогда беда… Менталитет, ***! Последнюю игру вот на Кубок проиграли. Выступили ниже своих возможностей. Что вы вопросы задаете какие-то провокационные? (Раздражаясь сильнее.) Спросить больше не о чем, что ли? Сам-то в футбол играл? Или тоже из этих – лишь бы язык почесать?

Виктор Петрович достает пачку сигарет, закуривает. Дым от Marlboro быстро уносит теплый осенний ветер. Надо дать ему выдохнуть. «Хан-Начеван», который пару лет назад болтался внизу турнирной таблицы, под руководством Еремеева сделал резкий скачок вперед. В этом чемпионате, в котором уже сыграно пять туров, начеванцы шли на втором месте, уступая только «Габаху». Про братьев Алиевых часто говорят, что у них рот как ювелирный магазин. В Байзерджане любой человек отлично знает, что у них не только рот, но и руки золотые. Все, до чего они дотрагиваются, тут же растет в цене. Магазины, заправки, строительные компании и многое другое. Деньги льются рекой. Почти буквально. Летом 2017 года модный итальянский дизайнер-ювелир и инсталлятор Джузеппе Лаваджио спроектировал и изготовил для них фонтан, бьющий «жидким золотом». Фотографии дизайнерского шедевра под названием «Bir Yuyu», который находится за толстенным пуленепробиваемым стеклом, заполонили тогда весь интернет. Когда фонтан выключали, золотая взвесь застывала и образовывала изящную, почти воздушную конструкцию – и каждый раз новой формы. При включении она нагревалась и опять становилась жидкой, красиво струясь в собственном отражении. Высота фонтана впечатляла – три метра и тридцать три сантиметра.

Главный тренер докурил сигарету и задумчиво смотрит в сторону высоких гор. Белые шапки снега лежат, как папахи пастухов, на всех вершинах, которых у нас, что очень символично, ровно одиннадцать. Ближе к городу есть еще Бальдшик. Но это так, не гора даже, а просто высокий холм. На котором раньше было много всякой растительности. Однако после ужасного землетрясения вот уже десять лет ни деревья, ни кустарник, ни даже почему-то трава не спешат возвращаться на него. Странное было землетрясение. Вместе с ним случился и пожар на Бальдшике. Выгорело все. Зимой.

– Виктор Петрович, а вы что-то выучили уже на нашем языке?

– Ирали, ирали! Хан-Начеван хазары́! (Знаменитый тренер тушит окурок носком Manhattan Richelieu, поглаживает абсолютно лысую голову и возвращается в разговор.)

– Понятно. В России свои кричалки, у нас свои. Расскажите, пожалуйста, о ваших впечатлениях от переезда в нашу страну. Что нравится, что удивляет?

– Мы все из одного, так скажем, места вышли. Своеобразие есть – южная республика, хоть и бывшая. В смысле, бывшая бывшего Союза. Я и раньше здесь бывал, играл против «Газ-Мухендиси». А сейчас… Самое интересное же всегда в обычных вещах, в быту. Юмор очень своеобразный – шутку могут неправильно понять. В гостях тут был неделю назад. Ну и рассказал анекдот про банк спермы, со мной друг перед этим поделился. В России целый день бы смеялись, а на второй вспоминали. А тут рассказал – и никто не смеется. Тишина… В команде можно говорить о чем угодно: о женщинах, о семье, о машинах. Начальника можно поругать. Руфата с Шахином никто не ругает. (Смеется.) А вот об интимном, очень личном лучше не разговаривать. Душу никто изливать не станет. Хотя везде встречают очень гостеприимно. Ох уж эти ваши застолья по пять часов подряд… Для меня рис – самое то. А у вас плов вкусный. И он везде. Его разве что из чайников не наливают! В шортах ходить нельзя. Это почему еще? Мне это особенно и не надо. Просто странно как-то.

– А если бы вам предложили поработать в будущем со сборной Байзерджана?

– Я приму приглашение только в одну сборную.

– Как вы проводите свободное время?

– В последнее время занимаюсь рукопашным боем. С вашим местным парнем одним. Что еще? Пистолетная стрельба в тире. На лошадях люблю покататься. Все как у нормальных мужчин у меня. А не как у тех педиков, что в Москве сидят. Времени, правда, как я уже сказал, свободного маловато.

WWW.ФУТБОЛ-ЛАПТЕМ.РФ

«ПОДОРОЖНИК» НА СЕРДЦЕ ТРЕНЕРА

Наш корреспондент Игнат Лаптев рассказывает о том, как Виктора Еремеева увольняли из московского «Геракла»

Помните, в детстве мы лечили разбитые коленки и локти подорожником. Для нас аптека была просто везде – на любом газоне. Сорвешь его, промоешь водой, для верности плюнешь на широкий, с крупными прожилками листок и прикладываешь к порезу или царапине. Он долго потом держался на ране, иногда присыхая к ней крепче пластыря. И ведь всегда помогало.

Что-то сломалось в отлаженном механизме примерно месяц назад. А до этого команда играла лучше от матча к матчу. Абсолютно заслуженно победила в чемпионате страны. Игроки показывали отличное взаимодействие на поле. Тренер выглядел душой коллектива, постоянно улыбался и шутил по всякому удобному поводу. Журналисты обожали его пресс-конференции, с каждой вынося ворох цитат из залихватских реплик Еремеева. На мемы разошлись фразы вроде «мы – гераклы, а не хер как бы». (Колорит фразе добавляло активное гэканье, причем было непонятно, специально он так выворачивает или нет.) Долго еще смеялся и давился икотой Иринич, корреспондент телеканала «Пари-тайм ТВ», который брал у Еремеева короткое интервью после матча «Геракл» – «Голубой Газ» (3:0). «Мы всегда играем с “голубыми” в активной позиции». Спонсоры грозили побить клубный рекорд. Nike выпустил новую серию спортивных сандалий Dr Xkl. В «Макдоналдсе» появился новый бутер-локалайзер «Геракл» – много говядины, много сыра, много всего. Короче, карта шла! Трое ветеранов на этой волне переподписали свои контракты на целых три года. Редкая щедрость со стороны владельца команды. Поэтому столь неожиданными выглядели произошедшие в следующем сезоне события.

Начался новый чемпионат страны, ничто не предвещало серьезных проблем. «Геракл» одержал три победы. Две из них были в гостях. Казалось бы, живи и радуйся. Однако Еремеев на публике выглядел подчеркнуто строго и говорил про то, что игроки не должны снижать требования к себе. Что им надо еще больше и усерднее тренироваться. Болельщики, несмотря на общий положительный тон, стали позволять себе критиковать отдельных футболистов. Некоторые призывали их поменьше «заседать» в кафе «Подорожник» и прилегающих к нему банях – комплекс принадлежал массажисту команды. Фанаты были хорошо осведомлены о совсем не пуританских манерах, царящих в этом месте. Дня не проходило без того, чтобы в Сети не появлялось очередное видео «культурного досуга» гераклитов, в котором мелькали ряды бутылок и юные тела с различными, в зависимости от пола, выступающими частями тела, слышался обильный семиэтажный мат. Герои подобных репортажей посмеивались, наблюдая за повышенным интересом к их жизни со стороны средств массовой информации, а некоторые, казалось, даже соревновались в скандальности приключающихся с ними историй, внимательно следя за шкалой хайпометра, располагавшейся прямо под видео.

Первое поражение грянуло на домашней арене. Да еще какое! 0:3 – матч всухую был проигран новичку Премьер-лиги «Хайлару». Хозяева всю игру провели активно. Зажали хайларцев в их штрафной и били, били, били. Нанесли 27 ударов по воротам противника, 17 из которых – в створ. Соперник же три раза убежал в контратаки и три раза забил – 0:3. Досаду от этой неудачи дополнило то, что главным тренером «Хайлара» вот уже год работал Андрей Пышич, бывший «армеец».

После второго поражения начались разговоры, что в клубе не все в порядке. Состоялся неприятный разговор между Еремеевым и владельцем клуба. Инсайдеры утверждали, что ему дали только один шанс на исправление – следующий матч, дерби. Всезнающий Семен Черемша из глянцевого «Фу-Гол» везде по секрету рассказывал, что игроки недовольны грубым обращением главного тренера с ними и что назревает конфликт.

Дерби. Это важно. Это всегда накал страстей. Стычки болельщиков. Дуэли баннеров. Мощная шумовая поддержка. Однако, к разочарованию фанатов, битком набивших стадион, искрометной игры и массы голевых моментов не получилось. Все шло буднично, без серьезных стыков. Еремеев весь матч просидел на скамейке, ни разу не поднявшись с нее и не подойдя к бровке. В самом конце игры вратарь «Геракла», пытаясь отбить мяч за боковую, нелепым движением рук закинул его в собственные ворота. Тренер встал. Громко и отчетливо произнес прямо в камеру: «Сука!» Медленным шагом пошел на выход. В раздевалку он заходить не стал. В этот же день все интернет-ресурсы опубликовали новость: тренер-чемпион уволен с формулировкой «за отсутствие развития концепции победителя и плохой микроклимат в команде».

И вот что это за напасть такая? Почему, как только «Геракл» начинает играть в сколь-нибудь осмысленную игру под руководством толкового тренера, раз за разом повторяется одна и та же история? И дело здесь, мне кажется, не в пресловутом комплексе чемпиона. Любому из нас хочется подольше наслаждаться и праздновать победу. Мы слишком часто забываем, что жизнь на ней не заканчивается. Да, мы, болельщики, очень любим тренеров-победителей. Считаем их ответственными за успехи и провалы. Мы любим их всей душой, забывая, что они простые люди. Могут иной раз и оступиться. Потерять контроль. Я искренне уверен, что истинные победители, они там – на поле. Команда там. Ее настроение и состояние играют огромную роль. Единое целое. Это надо учитывать. Кому, как не нам, следует служить тем самым сигнальным фактором, той царапиной, которая саднит и не дает покоя. Раздражает и напоминает, что надо лечить там, где болит. Искать и прикладывать этот самый подорожник.

Еремеев отказывается от интервью, никак не комментирует свое увольнение и не участвует в футбольных шоу на телевидении. Вот уже почти месяц он сидит в своей новой квартире в Южном Бутове и выходит только в магазин за продуктами.

Верные болельщики хотели вручить ему специальный традиционный приз для несправедливо уволенного тренера – «Бронзового вепря». Вепрь отлит бегущим по телам поверженных соперников. Но так почему-то и не собрались этого сделать.

А сегодня пришла неожиданная новость. Виктор Еремеев подписал контракт с байзерджанским клубом «Хан-Начеван». И уедет тренировать его на три года.

ФОРУМ БОЛЕЛЬЩИКОВ СБОРНОЙ РОССИИ ПО ФУТБОЛУ

ВИКТОР И Я?

Возвращение Легенды – возвращение надежды

Бывший полузащитник сборной России Петр Пробка заявил, что при новом главном тренере много перспективных игроков получат свой шанс.

– Я давно уже всем говорил, что надо как можно быстрее принимать решение по Еремееву. Его жизнь научила не обращать внимание на всякие сопли и авторитетов. Своей работой в «Хан-Начеван» Виктор Петрович доказал, что способен ‹ценз.› выполнить работу качественно в любых условиях ‹ценз.›. При его руководстве не будет никаких ночных походов по кабакам и девочкам во время сборов. Дисциплина будет на уровне. По организации игры ему вообще нет равных, – сказал Пробка. – Удачи ему и его команде. Одно дело делаем!

miklitar Вот такая вот тема парни… высказывайтесь. кто что тут думает по поводу возвращения Еремея в сборную.

RedWhiteFox Утром, когда увидел эту новость, подумал, что я еще не проснулся, или что это шутка

Мишка Квакин Нуептынах!капец теперь полный, наступит. Ща притащит в сборную всякий молодняк, и придурков, будет говорить ЭКСПИРИМЕНТ(Кроче, жопа!

Аккакунт удален Мишка Квакин Грустно конечно быть этому свидетелем но мы ничего поделать не можем

cowgirl Мишка Квакин Просрали чемпионат

››› blessmyass прокомментировал – 143 комментария

Атаман Ваш Отец Граждане че дееться! Фулиганы футбола лишают. Что вам так Еремей дался? Вы посмотрите на его карьеру тренера – там сплошь топы. Ну да попались байзеры один раз. Так он за год команду так отстроил что любо-дорого смотреть. Вспомните их матч с ПСЖ – они в домашнем матче на равных рубились. Если бы не странное удаление во втором тайме могли бы и победить. Дайте человеку поработать. Да, характер у него не рафинад. Так с нашими дебилами только так и можно. У них там звезданутость двацать пятого уровня у каждого первого. А Еремей «Шахтер» тренировал. Это дорогого стоит. Он всем паралитикам и кривоногим мозги на место поставит. Кроме этого за Витей еще и серьезные дяди стоят. Там сейчас на кону большие бабки. Вот помяните мое слово – на ЧМ мы не обосремся. Точка.

Мишка Квакин Атаман Ваш Отец Ептить дритить ата-маша вернулася… Не отсвечивал бы лучше, болезный. Ты уже в прошлый раз его выгораживал. А он между прочим чуть Геракл ни развалил. Вспомни как он с игроками за премии срался. Кстати Атаман ты торчишь мне на двадцать кусков, когда одашь?

ГопникЯ Атаман Ваш Отец Да, Еремей известный, ж…лиз. Вспомни как он к презеру на поклон ходил как потом его в видосе облизывал. Да, у него авторитета на этих ребят не хватит со всеми его шахтерами и байзерами. У него в крови проваливать главные матчи. Только пыжыца, пыжык недоделанный.

››› ПаПаравозов прокомментировал – 13 комментариев

k.,k.aen,jk Какая-то тут у многих личная неприязнь к новому главному. А аргументы-то какие: мне сказали, а фактов нет.

Белый Лис У Еремеева в командах защитники даже позиций своих не знают

Хренак Одни только слухи и ничего конкретного… У нас в стране попытка сделать что-то умное всегда проваливается, ибо вы смерды не представляете себе всех хитросплетений…

ДЯДЬКА не согласен. были провальчики очень нехорошие. и Витька косячил бывало на ровном месте. но то что выигрывал это его

Caballero Кто не хочет читать наши мнения – выключи монитор и, будешь иметь свое мнение!

туньфк истинная правда!

никотин Эх! сборную жаль. С предыдущим хоть какой-то шанс был.

БосСТО Витя биздарный слон

FuckingCD На этом все! Еще один ЧМ свинье под хвост!..

ouks1984 Без игры, без тренера, авось – наше все, мягкие игрушки, чесслово…

Ровно в 19:41 самолет, выполнявший рейс компании «Куркишэйрлайнс» Ыгмык – Москва, после взлета так резко набрал высоту, что Виктор Петрович, всегда боявшийся летать, почувствовал, как где-то в паху тревожно забилась жилка. Еще в аэропорту Еремеев пять раз бегал в туалет, кляня на чем свет стоит пряную восточную кухню. Духанщик уговаривал, подсовывая огромную тарелку с долмой: «Вот долма… Берите долму… Кушайте-кушайте!» Специи, которыми обильно был приправлен фарш, секретное оружие любой кавказской кухни, требовали погасить бушующий в желудке пожар. В меню значилось, что «Айран творит чудеса с проблемами пищеварения, хорошо утоляет жажду и, самое главное, является очень вкусным напитком!». Виктору Петровичу пить теперь хотелось постоянно.

Вчера вечером ему позвонил Гриша Волосатиков. Позвонил не как Гриша, с которым они играли вместе еще в бахчисарайской «Звезде», а как Григорий Сергеевич Волосатиков, вице-президент РФС. И без лишних слов предложил возглавить Сборную. За полгода до чемпионата мира. Возглавить самую нелюбимую сборную. Многие так называемые спортивные журналисты, а впереди всех желчный Жора Басов, со знанием дела и сарказмом рассказывали в каждой своей разгромной статье, в каждой телепередаче о футболе и каждом видеоблоге, что на поле у нас играет десять инвалидов, какая бы комбинация игроков на нем ни появлялась. Что надежда только на Ваню Давыдова, который один должен был сражаться с вражескими голиафами. Григорий Сергеевич предложил Виктору Петровичу перевернуть ситуацию со Сборной. Новый главный обладал умением «большого тренера» – «ты же, Виктор Петрович, большой тренер» – настраивать любой коллектив на выполнение четко поставленной задачи. И добиваться ее выполнения.

Еще Гриша по-дружески намекнул Вите, что скоро выборы. И что благодарность будущего президента очень легко может покинуть все границы его представления о разумном. Да-да, все границы.

«Я же с самого раннего детства знал. С того самого случая, когда Мишка гол забил. Я – Виктор, Победитель. Пришел мой звездный час? Да, “звездный” – дисциплина в команде так себе. Тут еще эта парочка, “дубль Н”, Нукеров с Наседкиным, ужрались в дымину и нарвались на большой скандал… Полиция, суды, тюрьма… И кого мне теперь на их позиции ставить? “Дупель Н”, нах… Так… вратарь у нас, значит, Ваня, это железно… В нападении Остапченко. Высокий, злой… Так, защита. В три играть или в четыре? Жеку Лютика в помощники надо брать. Так-так-так…»

Еремеев не заметил, как в салоне самолета пригасили свет. Оно и хорошо, потому что можно было испугаться, заглянув сейчас в лицо без пяти минут главного тренера Сборной. В правом глазу лопнул сосуд, и красный взгляд зловеще уткнулся в пустоту. Седая щетина на впалых щеках. И старая спортивная шапочка на голове.

«Зачем я согласился? Волос так сладко пел. Про зарплату. Про призовые. Про “спасай Родину”, “ты всегда этого хотел” и “кто, кроме тебя”. Знал, гад, на что надавить. А я и уши развесил. Ты же помнишь, Витя, – в момент опасности Виктор Петрович всегда обращался к себе отстраненно, как к чужому, – чем Климов кончил. Так-так-так… – барабанная дробь по столику и взгляд в иллюминатор – слева можно этого педика из “Газнефти” поставить. Царь его быстро в чувство приведет. А может, он и не педик…»

Щекотливая тема на некоторое время отвлекла его от размышлений о расстановке основного состава на поле. Однозначно не принимая все эти новомодные тенденции, Виктор Петрович часто терялся, когда ему сообщали очередную сплетню из разряда «а ты знаешь?».

«Фу ты, гадость какая… Так-так-так… Справа сломался Мирадзе, надо искать среди нашего разнообразия лучшего».

Сарказм – плохой советчик. Еще хуже он помогает в цейтноте. Еремеев все раскладывал и раскладывал этот безнадежный пасьянс у себя в голове. И каждый новый вариант приносил ему все большую тоску. Слышался металлический звук сетки от влетающих в ворота Сборной мячей. Почему-то откуда-то из дальних уголков памяти всплыло лицо его давней любви, роман с которой закончился для него так давно и так печально. Еремеева стало потряхивать.

Он ерзал в кресле до самой Москвы. Перед приземлением во Внукове, когда самолет уже начал второй разворот, Виктор Петрович встал и, несмотря на протесты молоденькой стюардессы, заспешил в хвост самолета.

Глава 3

Колхиды колыханье

Москва. 31 день до финала

«Этот матч войдет в историю. Этот матч должен войти в историю. Это будет исторический матч».

Банальная присказка который день повторялась в голове Евгения Остапченко. Будто в ней засел комментатор-идиот и репетировал бессмысленное предисловие. Навязчивая фраза проглядывала в новостях и слышалась в болтовне вокруг. Она скрипела на зубах, когда Евгений упражнялся в технике. Выстреливала, когда он отрабатывал удары. Бубнила сама себя, когда под конец изнурительной тренировки у него звенело в ушах. Пелась в дýше. Во сне раздавалась из-за спины.

Еремеев был доволен самоотдачей своего центрального нападающего, но, видя его остервенение, как-то раз с ехидцей поинтересовался: «Как нервы, сумрачный Евгений?» – «Да этот матч должен войти в историю! – чуть было не заорал Остапченко, но, прикинувшись простачком, ответил: – Нормально. Выиграть хочу, Виктор Петрович». Тренер хмыкнул то ли с сомнением, то ли с одобрением и оставил его в покое. Объяснять Евгений ничего не хотел. Лысый черт, наверно, и так все просек, но предпочел пока обойтись без нотаций.

Понимая, что любой матч такого уровня становится историческим, Остапченко тем не менее продолжал мусолить надоевшие слова. Ситуацию усугубляло то, что встреча, открывавшая Кубок мира, и впрямь была обязана войти в историю – победой хозяев. Желательно всухую, ведь сразиться предстояло с идеологическим врагом – Колхидой.

На непременный разгром противника, однако, настраивались не столько футболисты, сколько особо неравнодушные граждане. Эфир и интернет наполнились бравурным эхом прошедшей войны. Там и тут между патриотических строк читалось «сейчас повторим». Некоторые пассионарии сожалели, что придется ограничиться футболом, и существенная часть колхидской диаспоры в России на всякий случай репатриировалась на время чемпионата.

В какой-то момент политическое значение события превысило спортивное, словно успех был не то что гарантирован, а уже достигнут. Между тем сборная Колхиды вовсе не была мальчиком для битья. Зарубежные эксперты хвалили быстроту и цепкость ее игроков и восхищались послужным списком главного тренера Фелицио Феррини, приводившего каждую вверенную ему команду к триумфу. Как злословили эксперты внутренние, его гонорар прописали специальной статьей в государственном бюджете Колхиды. В Москву со всего света прибывали болельщики. Поначалу, боясь попасть в историю, они робко осваивали столичные масштабы и приноравливались к ценам. Для их удобства была организована обширная сеть маршрутов русских троек с полусферическими кибитками, стилизованными под футбольные мячи. А чтобы гостям было интереснее расплачиваться, «Гознак» выпустил серию двухцветных банкнот номиналом 1988 рублей в честь серебряной медали чемпионата Европы и олимпийского золота, завоеванных сборной СССР в соответствующем году. Впечатленные такими диковинками, приветливостью местного населения и обилием полиции, интуристы расслабились и занялись интенсивным культурным обменом.

Пестрый шумный праздник раздражал Остапченко. Он чувствовал себя солдатом, чье поле битвы отвели под народные гулянья. Евгения бесило, что, несмотря на мастерство и доблесть, одна-единственная оплошность могла снова сделать его всеобщим посмешищем. Он исступленно тренировался, пытаясь заглушить неуверенность, но опасения только крепли. Этот матч должен был войти в историю как его личный реванш.

Отыгрываться Евгению было не привыкать. С семи лет он усвоил, что такая необходимость иногда возникает и после победы. Тогда родители, укатившие в летний отпуск, оставили его на попечение деда в другом районе города. В первый же вечер Женька напросился погонять мяч к пацанам года на три старше и за восемь минут забил два гола. Рассерженные соперники, недолго думая, расквасили ему нос, а потом стащили с него новенькие кроссовки и швырнули их в пруд. Давешние товарищи за него не заступились. Дед, раздосадованный тем, что его оторвали от футбольной трансляции и пива с воблой, не дослушав рассказ внука, посоветовал ему впредь не лезть на рожон.

Две недели Женька наблюдал за обидчиками. Он узнал их адреса и запомнил комбинации кодовых замков на дверях их подъездов. В ночь перед возвращением домой под громовой храп деда он выскользнул из квартиры и, напевая песенку о Черном Плаще, по очереди выкрал и утопил в том же пруду велосипеды трех врагов. Их потрепанный мяч, спрятанный на крыше трансформаторной будки, Женька, провозившись до утра, разрезал на лоскуты. Анонимность расплаты была предметом его гордости – он сыграл роль безжалостной и непостижимой судьбы. Радость не омрачили ни отчим, выпоровший его из-за кроссовок, ни мать, не воспрепятствовавшая наказанию.

Жизнь часто подбрасывала Женьке такие уроки, и он ими не пренебрегал. Не ждал хорошего, всюду искал подвох и рассчитывал лишь на себя. Будучи припертым к стенке, бил первым. Держал удар, а если противостоять превосходящей силе не удавалось, мириться с поражением не желал и придумывал способ поквитаться. И чем старше и сильнее он становился, тем более открыто мстил.

Действовать на опережение Женька тоже умел, но научился этому без подсказки. Однажды во втором классе он после школы привычно носился с ребятами во дворе. За неимением футбольного мяча они использовали волейбольный, единственными воротами служила конструкция для выбивания ковров, сваренная из ржавых труб. На эту возню пялился какой-то тип в олимпийке с круглой оранжево-черной эмблемой «Шахтера». Заметив ее, Женька ощутил неведомый прежде азарт. Он улучил момент, подошел к незнакомцу и спросил: «Вы тренер?» Тип надменно усмехнулся, сказал, что в секции осталось одно место, назвал адрес и велел Женьке и «тому мальцу в кедах» явиться завтра к двум.

Годы спустя, став бомбардиром во взрослом составе «Шахтера», Остапченко в интервью травил эту байку и горделиво заявлял, что главное решение своей жизни принял без малейших колебаний. О «том мальце» и не переданном ему приглашении на отбор Евгений умалчивал.

Остапченко был талантлив, амбициозен, усердно работал и строил карьеру. В мечтах он подписывал контракт то с одним, то с другим европейским клубом. Но из-за матча «Фритцбург» – «Шахтер» переезд на Запад отложился надолго.

В том сезоне при новом наставнике дончане выступали достойно и прорвались в полуфинал Лиги чемпионов. Однако на домашнем стадионе «фритцев» игра у оранжево-черных почему-то сразу не заладилась. Они заваливали атаки, много ошибались, нервничали и грубили, хотя на утренней тренировке все было идеально. К тридцатой минуте хозяева забили дважды и до перерыва практически не покидали гостевую половину поля.

Во втором тайме «горняки» навалились и зажали противника в его штрафной. Ожесточенная борьба закончилась угловым. Коренастый Миць разбежался, как для навеса, но послал передачу низом. Ее на краю вратарской подобрал Остапченко, и на нем тут же повисли два защитника. Голкипер Эскарниу метнулся, снял мяч у Евгения с носка и свечой зарядил его к средней линии. Рассвирепев, Остапченко кинулся вдогонку. Шпотт опередил Кушнировича и с лету дал пас на ход Тобидзе, центральному нападающему «Фритцбурга». Колхидец издевательской «рулеткой» обвел Чуйного, взял левее и устремился в свободную зону. Максимально ускоряясь, Остапченко рявкнул: «Эй, гоги!» Тобидзе сбавил темп, глянул назад, а когда Евгений нагнал его и включился в борьбу, молниеносно развернулся и резко пробил. Не успев среагировать, Остапченко запнулся за мяч и врезался в соперника. Тобидзе, выставив вперед левую ногу и отведя правое плечо, устоял, а Евгений перекувырнулся через него и рухнул.

Со стороны выглядело так, будто Остапченко упустил мяч и попытался снести Тобидзе. При падении Евгений сильно ударился челюстью о ногу форварда и проехал щекой по газону. Превозмогая боль, ошарашенный донецкий форвард вскочил на ноги. Он тряс головой и отплевывался. Слюна с ошметками травы и земли угодила на майку судьи Хаузиссона, подбежавшего с желтой карточкой. Увидев горчичник, Евгений в негодовании взмахнул руками и задел арбитра. Зрители заулюлюкали. Хаузиссон хладнокровно двинулся прочь, но Остапченко, крича и жестикулируя, преградил ему путь. Рефери на шаг отступил и вынул красную карточку. Выругавшись, Евгений покосился на Тобидзе – колхидец взирал на него с грустью и сочувствием.

Гневно харкнув вслед Хаузиссону, Остапченко под гиканье и свист медленно ушел с поля. Прежде чем удалиться под трибуны, он обернулся, и его насупленное, измазанное грязью, красное от унижения лицо запечатлел знаменитый спортивный фотограф Жонге. Снимок быстро сделался мемом среди болельщиков сначала в Тевтонии и Галлии, затем во всей Европе. А когда какой-то насмешник добавил вторым кадром Сердитую Кошку с репликой «At last, someone’s worse off than me»[1], слава Остапченко распространилась за пределы футбола. Он не обладал ни достаточно прочной репутацией, чтобы сослаться на случайность, ни артистическими навыками, чтобы обратить все в шутку. Да и вряд ли это получилось бы на фоне провала его команды. Реализовав одиннадцатиметровый, хозяева рассеяли два отчаянных наступления гостей, продавили их оборону и вкатили четвертый мяч. «Шахтеры» окончательно приуныли, и «фритцы» педантично довели счет до 7:0.

Позже, когда ярость утихла, Евгений поразмыслил и пришел к заключению, что свалял дурака, предупредив Тобидзе. Но ловкость, с которой тот исполнил свой трюк, обескураживала! Вот тебе и хинкали, которых не ждали. Из множества интервью, которые дал колхидец, выделялось видео в блоге Георгия Басова. Продемонстрировав замедленный эпизод столкновения и падения Остапченко под музыку Ханса Циммера, Басов с убийственной серьезностью сказал:

– Хотите верьте, хотите нет, дорогие друзья, но я так и знал: этот матч должен войти в историю. И не факт, что он запомнится нам количеством голов, а не вот этой абсолютно эпической сценой. Давид, здравствуйте! Что это было?

– Здравствуйте, Георгий. Ничего такого.

– Остапченко вроде что-то крикнул вам. Поде́литесь?

– Ему срочно понадобился мяч, – Тобидзе пожал плечами.

«Ах ты мразь!» – воскликнул Евгений.

– Вы мастер уклоняться. Айкидо увлекаетесь?

– В том числе.

– У вас вообще широкий спектр интересов. Вы занимаетесь спортивным образованием детей и подростков, благотворительностью, защитой прав меньшинств и сохранением культурного достояния. Похоже, футбол для вас не главное?

– Я люблю футбол, тренируюсь с семи лет, на поле всегда выкладываюсь на сто процентов. И я счастлив, что мне удается радовать болельщиков. Но есть вещи гораздо более значительные. Популярного спортсмена слушают охотнее, чем гражданского активиста или историка. Мое положение дает доступ к широкой аудитории, и я пользуюсь им, чтобы поднимать важные вопросы.

– Не только положением, но и ресурсами вашей семьи, – Басов лукаво прищурился.

«Ну ясно», – Остапченко ухмыльнулся.

– Так и есть, – спокойно подтвердил Тобидзе.

– А ресурсы-то немаленькие. Для справки, друзья: усыновитель моего сегодняшнего собеседника – Константин Кмеришвили, колхидский магнат, в девяностых сколотивший состояние на шоколаде и прочих сладостях. Своих российских активов он лишился во время известных событий. Помню репортаж на НТВ – «Швили Вонка. Шоколадный инсургент».

Остапченко не уловил, почему Тобидзе засмеялся.

– На родине, – продолжил Басов, – Кмеришвили стал национальным героем, когда предоставил вертолеты своей авиакомпании для эвакуации беженцев из зоны конфликта, а многодетные семьи, стариков и инвалидов поселил в принадлежащих ему гостиницах и пансионатах. Это вам не студенток в Куршавель возить! – вдруг выпалил он, отчетливо закавычив «студенток» интонацией. – Кмеришвили также взял под крыло девять осиротевших детей. Самому старшему, Давиду, было семнадцать, самой младшей девочке – два года. Тяжелый сюжет. Давид, расскажете?

Тобидзе чуть помедлил.

– Когда начались боевые действия, я был на сборах. Связи не было, информации никакой. Директор моего клуба был знаком с Кмеришвили и по моей просьбе позвонил ему. В списках раненых родителей не оказалось. Вскоре Константин Нодарович лично встретился со мной, сообщил новости и пообещал поддерживать. Позже он растолковал мне природу этой войны, убедил меня, что мы, дети, ставшие ее жертвами, должны теперь стать…

– Элитой Колхиды? – предположил Басов, тряхнув щеками.

– Надеждой Колхиды, – мягко поправил Тобидзе. – Поэтому мои усилия направлены на то, чтобы мои сограждане, нуждающиеся в помощи, могли на нее рассчитывать.

Остапченко цокнул и закатил глаза.

– Кмеришвили учредил фонды для пригретых им сирот, так что Надежды Колхиды обеспечены, – колко отметил Басов. – Кстати, правда ли, что его родной сын Зура терпеть не может остальных наследников и даже уехал из страны?

– У вас ведь спортивный блог, Георгий? – иронично уточнил Тобидзе.

– Не менее спортивный, чем спортивная педагогика. Такая специальность указана в вашем дипломе бакалавра. Гейдельбергский университет – идея вашего приемного отца?

– Нет. Я учил тевтонский со второго класса, несколько раз ездил в Тевтонию по обмену. Для меня это был естественный выбор.

– А ваша футбольная карьера – это часть стратегии Кмеришвили по превращению Колхиды в ведущую футбольную державу? – нарочито вкрадчиво осведомился Басов.

Остапченко расхохотался. Тобидзе и бровью не повел.

– Стратегия Кмеришвили – всемерное развитие Колхиды. К слову, упомянутые вами фонды предназначены именно для этого. Константину Нодаровичу я многим обязан, но к футболу это не имеет отношения.

– Что все-таки для вас важнее: футбол или общественная деятельность?

– Как футболист я могу посвятить победу в матче своему народу. Помахать в камеру, перерезав ленточку на открытии стадиона. Призвать заниматься спортом. Этого мало.

«Мало ему!» – Остапченко фыркнул.

– Помилуйте, Давид! Футболисты – кумиры миллионов, звезды мировой величины. Чем там заняты космонавты на МКС, давно никого не волнует, а вот футболисты – это настоящие герои, реальные ролевые модели! – запальчиво бросил Басов. – Этого недостаточно?

– Да, – нисколько не смутившись, отозвался Тобидзе. – Безусловная гуманистическая ценность спорта заключается в сублимации агрессии, в возможности повоевать без кровопролития. Но создание спортивной инфраструктуры само по себе не снимет социальную напряженность. Товарищеский матч не остановит войну. Спортивная и околоспортивная повестка ограничена. Из-за этого я и занимаюсь благотворительностью, сотрудничаю с правозащитными организациями и общественными движениями.

Остапченко скривился.

– Болельщики ликуют или горюют в зависимости от исхода игры, притом что их жизни несравнимо сложнее и требуют куда большей смелости и стойкости, чем те матчи, за которыми они завороженно следят. Этот парадокс как бы возвышает меня над ними, хотя я не лучше их. Но я не хочу тратить выпавший мне шанс на одного себя. Я бы так сформулировал.

«Да кого ты лечишь-то?» – взревел Остапченко.

– Удивительный у вас подход. Может, вам и выигрывать не особенно нравится? – с нажимом спросил Басов.

Тобидзе помолчал.

– Мне нравится играть. А выигрывать – это необходимость.

– Книгу написать не думали? Впрочем, о вас и без вас напишут.

– Может, сразу кино снимут?

– Ага, или мюзикл поставят, – ехидно подхватил Басов. – Комедийный. «Офсайдская история».

– Почему бы нет!

Басов посмотрел на Тобидзе с неодобрением, Остапченко – на обоих – с презрением.

– Коль уж зашла речь об искусстве. В балете есть такой термин – корифей, вы в курсе? Это солист, танцующий не главные партии, а просто впереди кордебалета. Вам не кажется, что позавчера вы столкнулись с корифеем, отчаянно пытающимся выбиться в премьеры?

– По-моему, некорректная аналогия, – Тобидзе глядел слегка осуждающе. – Очень печально, что это происшествие было так неостроумно растиражировано. Евгений – одаренный футболист. И я уверен, когда вас, Георгий, опять посетит предчувствие, что матч с его участием войдет в историю, оно вас не обманет.

– Ну согласитесь, – не унимался Басов, – по той фотографии можно подумать…

– Что вся жизнь прошумела мимо него, как контратака, полная рывков и пасов, да, – перебил его Тобидзе. – Жаль, что Евгений так близко к сердцу принял эту случайность.

Басов покачал головой и рассмеялся. Тобидзе скромно улыбнулся.

– Любите русскую литературу, Давид?

– Моя мама преподавала ее в школе.

Что было дальше, Евгений знать не захотел.

После этого Остапченко долго не выпускал Тобидзе из виду, и колхидец регулярно поставлял поводы для зависти. Кульминацией стал трансфер в «Порталавес», куда его пригласили новые владельцы, выведшие захиревшую было команду обратно в Ла Лигу. Евгению казалось, что в течение сезона Тобидзе ничем не отличился, однако его назвали «открытием года» и «спортивным лицом евроинтеграции». Остапченко тоже укреплял дружбу народов, но проделал путь в противоположном направлении. И хотя в России он быстро заставил всех о себе говорить, да и платили прилично, все напоминало о том, что кое-кому повезло больше.

Это касалось и личной жизни. Тобидзе женился на красавице-басконке, пиар-директоре «Порталавеса», и, судя по их совместным фотографиям, супруга была от него без ума. Евгению же попадались исключительно коварные и вероломные женщины. В «Шахтере» он ради забавы закрутил интрижку с женой вратаря, и его угораздило увлечься сверх меры. Пассия исправно имитировала интерес, но потом ей надоела пылкость Евгения и она призналась, что у них нет ничего общего, кроме желания насолить мужу. С той поры Остапченко стал, по его выражению, твердым холостяком.

Со временем Евгений прекратил ревниво отслеживать биографию Тобидзе, но о том, что они наконец вновь сойдутся на поле, догадался, когда за полгода до чемпионата определился состав групп. В конце весны обстановка накалилась, мелькнул где-то Басов, и всплыла его роковая фраза.

Накануне исторического матча Остапченко в нарушение своих правил решил проконсультироваться с «мозговедом». Он обратился, конечно, не к главному психологу Сборной, а к его молодому помощнику, надеясь, что сверстник сохранит разговор в тайне. Евгений рассчитывал не столько на полезный совет, сколько на то, что, поговорив о проблеме, сам уверится в ее несущественности.

Зайдя в кабинет с видом на футбольное поле новогорской базы, Остапченко прислонился к стене, скрестил руки на груди и сбивчиво описал ситуацию.

– Женя! – жизнерадостно вскричал психолог. – Женя, ну что же вы раньше не рассказали! Зря! Но вы не переживайте, случай ваш вовсе не уникальный!

Евгению не понравилось буквально каждое слово.

– Вы обязаны отдать себе отчет в том, что вы сейчас другой человек, Женя! Вы звезда российской Премьер-лиги! Представить Сборную без вас невозможно. Вы на пороге великих свершений, и вас ничто не должно сдерживать!

Евгений пожалел, что связался с этим пустобрехом.

– Я помню, как вы тогда… ударились. Ничего удивительного, что у вас психологическая травма, а образ вашего соперника приобрел демонические черты! Но когда вы послезавтра встретитесь с этим Тобидзе, вы увидите, что он обычный человек, и этот гештальт закроется.

Пробормотав на прощание: «Гей-штальт, б…», форвард поспешил в лекторий. Отец Игнатий как раз закончил свое выступление, и к нему выстроилась очередь.

– А ты что тут делаешь? – спросил Остапченко у Рима Хализмутдинова.

Тот не ответил и кивнул на свой смартфон. Он рубился в рекламную аркаду «Жменьков-банка», где нужно было огненными мячами расстреливать вылетающие справа бумажные самолетики. Игра предусматривала денежные ставки со счета клиента. Остапченко усмехнулся.

– Какие планы после чемпионата, Рим?

Хализмутдинов что-то промычал.

– Рим! – Евгений поддел его под локоть, и на экране замигало «Ой…», а затем высветился слоган: «Не мучай в жмене рупь – вкладывай!».

Хализмутдинов шумно выдохнул, убрал гаджет и, не глядя на Остапченко, сухо произнес:

– Пару лет здесь поработаю и домой поеду. За родную команду поиграю. Дальше тренером буду. Если у нас на этом чемпионате сложится, мое имя сможет долго обеспечивать клуб.

– Ну а что, простенько и со вкусом, – одобрил Евгений.

– Завидуй.

– Кто? Я?

– Ты. Тебе-то возвращаться некуда, – Хализмутдинов толкнул Остапченко плечом и вышел в коридор.

Как ни противно было это признавать, татарин сказал правду. Но если бы и было куда возвращаться, весь смысл состоял именно в том, чтобы этого не делать.

Отец Игнатий распустил «паству», и Остапченко приблизился к нему, повинуясь непривычному импульсу.

– Нашел пять минут, чтобы поговорить о Боге, сын мой?

– Давно мучаюсь вопросом: новые корабли сперва святой водой сбрызгивают, а потом бутылку шампанского разбивают или наоборот?

– Поищи на Ютьюбе, – ласково посоветовал священник.

– Мне бы это, святой отец, – Евгений смиренно потупился, – благословение.

– Закончилось! Где ж ты раньше был?

– А если серьезно? – разозлился Остапченко.

– Если серьезно, то грех с души сними, иначе никакое благословение не поможет.

– Так мне для правого дела!

– А как же! Но у меня и впрямь больше нет при себе, – он с озабоченным видом похлопал по карманам рясы. – Ты не расстраивайся, завтра в «Лужники» мощи привезем, будет тебе полное благословение.

– Ясно, – проворчал Остапченко.

– Но учти, – отец Игнатий положил руку на плечо форварда и сильно сжал, – на чудо уповать – дохлый номер. Его заслужить надо. А твой ратный подвиг завтра – не успеешь. Так что придется своими силами обойтись. Усек? – он больно ткнул его пальцем в лоб.

– Усек, – машинально повторил Остапченко.

– Молодец. – Священник вытащил из-за его уха нательный крестик с цепочкой, только что висевший у Евгения на шее. – Чудо возможно, если все фокусы исчерпаны. А ты еще ни одного своего не показал.

Остапченко удалось убедить себя, что если он придумает, как подавить Тобидзе морально, то победа у Сборной в кармане. В машине по пути домой он, не откладывая, ознакомился с несколькими свежими видео, чтобы подпитать свою ненависть живой речью оппонента.

«И в Колхиде, и в России вроде бы наступила новая эпоха, но не до конца. Поэтому все вечно чего-то ждут. Отсюда агрессия, неверие в конструктивный диалог как таковой. Наши страны долго взаимно отдалялись, но сходств не меньше, чем различий», – констатировал Тобидзе в одном интервью.

«Если жопу с пальцем сравнивать, что-то общее тоже есть», – заметил на это Евгений. Он был в наушниках, и вышло громче, чем он рассчитывал, так что на него обернулись оба охранника.

В другом интервью колхидец апеллировал к неизвестному Остапченко эпизоду в истории советского футбола. Четверо братьев-основателей «Геракла» по сфабрикованному обвинению якобы уехали в лагеря на десять лет. Верилось с трудом. «Сейчас, к счастью, ограничиваются тем, что подрывают репутацию и лишают работы. Так легче вернуть человека из опалы, если он опять понадобится. Пример у нас перед глазами». Остапченко уловил намек, но не понял, зачем колхидец лезет не в свое дело.

Евгений всю дорогу смотрел ролики с таким напряженным вниманием, что в какой-то момент, закрыв глаза, увидел отпечатавшийся на сетчатке негатив лица Тобидзе с белой бородой.

Был ранний вечер, домой не хотелось, и Остапченко решил прогуляться. Охрана следовала за ним метрах в пяти. «Чисто конвой», – подумал он.

На выходе из двора парень в кепке с задранным козырьком зычно крикнул ему:

– Остап, ты лучший! – и помахал рукой, в которой держал зажженную сигарету.

– Дай дернуть, – сказал Евгений, подойдя к нему.

Тот немедленно протянул сигарету и расплылся в восторженной преданной улыбке. В другой руке у него был поводок. Остапченко затянулся и посмотрел на коротконогую лохматую собаку. Она облизнулась и уставилась на Евгения с тем же выражением, что и хозяин.

– Дашь автограф? – почему-то с опаской попросил парень.

– Ручку, бумагу.

– Нету.

– Ну и у меня нету, – сообщил Остапченко и затянулся снова.

– А у этих? – парень указал на сопровождающих. – Извините, у вас ручки и бумаги нет?

Охранники не ответили. Остапченко оглянулся – вид у них был осуждающий.

– Могу прижечь, – предложил он.

Молодой человек подумал секунды три и отрицательно покачал головой. Евгений выкинул сигарету.

– Курить вредно, – прокомментировал он и, не попрощавшись, зашагал к проспекту.

На оживленном пешеходном переходе охранники приблизились вплотную, ограждая его от потока людей. Остапченко побежал. Он свернул с проспекта и понесся через двор, перепрыгивая низенькие заборчики и быстро увеличивая отрыв от погони. Люди узнавали его и провожали восхищенными взглядами, некоторые кричали «Давай, Остап!» и «Россия, вперед!».

Миновав так еще пару дворов, Евгений вылетел на загруженную улицу у «Мясокомбината» и, смешавшись с толпой, зашел внутрь. Переоборудованная под рекреационно-творческий кластер заводская территория была полна молодежи, собравшейся на бесплатный концерт. Остапченко протолкнулся к сцене. На небольшом подиуме стояли два человека с лицами университетских профессоров, в нулевые увлекшихся хип-хопом. Один колдовал над электронными приборами, второй начитывал в микрофон:

…На западе и на востоке –

Про юг я вообще молчу –

Одно и то же везде в итоге,

И вот что сказать я хочу:

Позор благоразумию!

К черту трусливых мещан!

Владим Владимыч, прежде чем умер,

Это нам завещал.

Скучно и душно во аде

Обычных житейских проблем,

Но есть вариант и при этом раскладе

Красивый на зависть всем.

Это вовсе не трудно, ребята.

Это легко, друзья.

Все, что реально для этого надо –

Делать то, что нельзя.

Нельзя – привилегия гордых.

Это стезя крутых.

Но крутость не в том, чтобы дать по морде,

По яйцам или под дых.

Подлинное величье,

Души исполинской размах –

Высмеять наших врагов двуличье,

На головы им насрав,

Где и когда нам угодно.

И тот, кто держит бразды,

Не верит – и правильно – в стойкость модных,

Не бреющих бороды.

Им кажется неприличным

И странным этот подход,

Но, кроме травм их сугубо личных,

Есть то, чего хочет народ.

А нам ни костер не страшен,

Ни вечномерзлотный лед.

Отсутствие всходов из наших пашен

Не сдержит наш славный поход.

Неважно, с какого ты края,

Хазар ты или монгол,

Так уж и быть, мы с тобой сыграем,

Сыграем с тобой в футбол.

Мяч в самом центре поля, давление его в норме – 1,1 атмосферы. Пока команды занимали свои позиции, а судья смотрел на часы, дожидаясь момента, когда секундная стрелка доползет до двенадцати, Евгений Остапченко легкой трусцой подбежал к Давиду Тобидзе и, улыбаясь, протянул правую руку для рукопожатия:

– Гамарджоба, генацвале. – Руке Остапченко пришлось повисеть пару секунд в одиночестве, пока Тобидзе недоумевал, что именно задумал его соперник.

– Гамарджоба, – после короткой паузы все же протянул руку Давид. И посмотрел нападающему сборной России прямо в глаза.

Крепко сжимая руку колхидца, Остапченко прикрыл левой рукой рот и, не отводя взгляда, громко, чтобы было отчетливо слышно, сказал:

– Здорово ли в крови Колхиды колыханье, Давид? На свадьбу молодых доставлен без греха? На этом торжестве вас будем трахать не слегка.

Карие глаза Тобидзе остались непроницаемыми. Он повернулся, чтобы уйти, и только то, как сцепились и побелели их руки за мгновение до разрыва, только это выдало – снаряд достиг цели.

Остапченко удовлетворенно хмыкнул – матч начинался как надо.

Сборная России не понеслась «шашки наголо» вперед, забывая, как это частенько бывало раньше, о своей обороне. Она медленно, но настойчиво раскручивала маховик незамысловатых атак. Колхидцы до поры до времени держались и даже искали свои шансы у ворот Ивана Давыдова. Но все же дрогнули – Тобидзе был звездой европейского футбола, а вот его молодые и перспективные товарищи звездами могли считаться пока только на их маленькой гордой родине. Сборная Колхиды почти сплошь состояла из игроков ЛФК (Лиги футбола Колхиды). Азартные и резкие, они как стрелы носились по полю. Но в их действиях не хватало изящного профессионализма опытной команды. И главное – сыгранной команды. Они заняли второе место в отборочном турнире, но попали на чемпионат в самый последний момент из-за разгильдяйства ирландской сборной, проигравшей дома 2:3 совсем уж откровенно слабой Мальте.

И первый матч Чемпионата мира в России стал триумфом команды Еремеева. Когда первоначальный запал колхидцев погас в вязкой силовой борьбе, сборная России нанесла два разящих удара, определивших судьбу этого противостояния. Вначале Феев удачно подключился по своему флангу и забил гол-красавец, прямо с угла штрафной закрутив мяч в дальнюю «девятку». Практически сразу, в следующей же атаке, Остапченко не пожадничал, отпасовав на набегавшего Рима Хализмутдинова, и тот с ходу мощным ударом с подъема вонзил его в сетку ворот Колхиды.

Остальное было, как любят говорить в футбольных кругах, делом техники. Россияне вошли во вкус, разрывая оборону южан и на флангах, и по центру. Они уже немного куражились, по-мальчишески излишне долго возились с мячом, стараясь обыграть оппонента «на технике», один в один. Любая другая команда могла бы наказать их за эту браваду, но колхидцы вместо этого пропустили к восьмидесятой минуте еще дважды.

Разгром завершил Евгений Остапченко. Обыграв на противоходе защитника, он уже занес ногу для удара и мог спокойно забивать, но специально подождал стелющегося в подкате Давида Тобидзе. И пробил «на силу». Увернуться от удара у Тобидзе не получилось, в самый последний момент он попытался закрыть лицо руками, но получилось только хуже – удар пришелся и в лицо и в руки одновременно. Когда медицинская бригада унесла колхидского игрока с поля, судья жестом пригласил россиян пробить пенальти.

И Евгений исполнил. Неспешно разбежавшись, он резко, на сто восемьдесят градусов, развернулся и пробил пяткой. Вратарь, не ожидавший такого трюка от нападающего, даже не прыгнул.

5:0. Этот матч вошел-таки в историю.

Глава 4

Баламошкин на мультикоптере

Москва. Финал

Муха двигалась как дриблер-виртуоз на футбольном поле. Медленно шла вбок, обманывая невидимого соперника, готовая на тысячу финтов и мгновенных решений. Резким, как бросок тигра, прыжком уходила от воображаемых подкатов. Побег влево всегда шел по почти правильному полукружью. Так по давно намеченному маршруту пробирается в тыл врага разведчик. Еще муха никогда не пятилась. Если надо было изменить направление на прямо противоположное, она быстро перебирала всеми шестью лапками и следовала к другой, на взгляд стороннего наблюдателя абсолютно непонятной, цели. «Или восемью? – Иван Баламошкин засомневался. – Восемьёю? Восемьею? – совсем запутался полузащитник сборной России. – Тьфу ты! Ладно, неважно. А вот если ей сейчас мяч дать, она бы точно всех обвела и гол забила. С ловкостью!» – Мысль о том, что мяч, даже мушиного размера, если бы он внезапно там материализовался, упал бы вниз, не пришла ему в голову.

Примерно через полчаса наблюдений Муха-Месси нашла себе партнера и теперь продолжала тренировку синхронно с ним – или с нею – по белому больничному потолку реанимации Тоткинской больницы. Теперь они кружили и исполняли на воображаемом поле свой танец, как фигуристы в парном катании. Одна из спортсменок то пропадала, то неожиданно появлялась вновь, приводя Ивана в изумление. А больше в одиночной палате удивляться было нечему. И некем. И некому. И никоим, в общем…

– Ванечка, поешь, – вывел Баламошкина из мира созерцания и размышлений голос откуда-то справа. На красивом, хохломской росписи подносе прямо перед ним стояла тарелка с однородной жидкой массой. Почему? Почему он… оно… вот это вот… серое? Луковый запах, клубящийся неаппетитными парами над супом-пюре, был невыносим для чуткого сегодня Иванова обоняния. Ноздри его раздулись. Он сильно побледнел. Сознание дорисовало малоприятную картину того, что должно было произойти через несколько секунд. Однако спортивное воспитание и характер сдались не сразу:

– Не хочется… этого. Пить хочется… Бабушка, дай мне лучше попить… водички… холодненькой.

– Не дам. Нельзя тебе сейчас, – в голосе медработника Ивану послышалась обида. Блестящая ложка со стуком упала на поднос, и кровать Баламошкина сотряслась от упругих удаляющихся шагов. Несколько серых капель выплеснулись из тарелки. Хлопнула дверь.

А что, футболисты не люди?

Так бывает, так часто бывает в жизни, когда все сделал, все успел, в правильное время в правильном месте оказался. И желание есть, и силы, и отвага. Успех не просто близок, он уже тебе как бы должен. Дыхание, обычно равномерное и незаметное, теперь распирает грудь, хрипит в горле; в нужный момент ты его задерживаешь… И тут… Ты только что держал все в своих руках, планировал, закреплял, развивал и пожинал, но что-то неуловимое вторгается в ход событий. И вот уже праздник на огромной скорости проносится мимо, со всем его шумом-гамом. На повышение идет неплохой, конечно, парень, но он же всю жизнь у тебя списывал, да и с дедлайнами у него всегда проблемы. Девушка на свидании, с которой ты собирался всю жизнь… и дом… и детей… и сад… и в один день… Она, по какой-то ну совсем эстрогенной логике, на этом вот свидании говорит, что любит тебя, но замуж выходит за другого. И живет же с ним, сука, долго и счастливо. Дерево растет в лесу, зеленеет, как положено, листочками весной тянется к солнцу и радует глаз прямым стволом, даже грибам позволяя расти где-то там у основания. Приходит человек и рубит под корень. Всегда в голове, глазах и листве этот вопрос. Всегда один и тот же.

0:1. Старались. Жилы рвали. Геройствовали. Почти забили. А мячик попал совсем в другое место. Расстроились, но инстинктивно, по инерции Сборная продолжила атаковать. Хотя настрой не тот, пропал кураж, пошли невынужденные ошибки. Эх, забей Остапченко, все сейчас было бы по-другому. Было бы хорошо. Та комбинация получилась на загляденье. Железный Нготомбо, король правой бровки, обыграл одним движением, на противоходе, Мличко. Красивый кадр. Остапченко попал в створ. Наконец-то. И нá тебе… А потом Царь с его… Ну почему?!

Еремеев ненавидел пиджаки. Этот, с огромной нашивкой на левом грудном кармане, хотелось снять сразу же после примерки и больше никогда не надевать. У Виктора Петровича была привычка тянуть рукава вниз, крепко захватывая их за шлицы. Левой – правый, правой – левый. Пиджаки топорщились сзади; плечи казались у́же и меньше, что совсем уже ни в какие ворота не лезло; руки-кулаки прятались в натянутый узел материи. Некоторых это сильно пугало. Но что поделать? Виктор Петрович так лучше себя чувствовал, спокойнее. Вообще, вот это слово – чувствовал – прекрасно подходило к тому, что связывало тренера и игроков на поле. Словно по сетке wi-fi, он контролировал состояние каждого – понимал, кто и в какой момент готов на рывок, на нестандартное действие и с какой скоростью. Когда связь рвалась, это отзывалось болью во всем теле. И еще сильнее натягивались рукава, трещали нитки на швах, двуглавый орел на гербе превращался в одноглавого. Эти нервы, это скрежетание и твердый взгляд, казалось, были залогом восстановления связи с «роутером» в его голове.

И вот, когда оставалась всего пара секунд до полного отделения рукавов от пиджака, Еремеев принял решение. В мысленном тетрисе комбинаций и игровых сочетаний наконец-то вывалилась нужная «палка», убрав завалы на пути к успеху. Все правильно они сделали с самого начала, все правильно… Проблемы игры происходили только лишь из-за отсутствия одного так до конца и не понятого элемента. Иван Баламошкин, дурашливый талисман Сборной, загадочная удача, критикуемая большинством, если не всеми, пропускавший самый главный финал страны, валялся в Тоткинской больнице с сотрясением. А что, если… Еремеев решительным шагом подошел к Лютику и, прикрываясь ладонью, сказал ему что-то на ухо. Фоторепортеры успели поймать этот кадр: Еремеев стоит, наклонившись к Лютику, а тренер славонцев с тревогой наблюдает за ними издалека, стоя у скамейки своей команды.

Вот странно. Нелогичная ситуация сложилась. Казалось, все москвичи и гости столицы должны были смотреть финал чемпионата мира на стадионе, на огромных экранах в фан-зонах, дома по телевизору, наконец. Такое событие теоретически освобождало улицы от обычной суеты. Смещало фокус напряжения большого города. Жизнь, однако, как всегда, внесла свои коррективы. И, как всегда, некстати. Чрезвычайные меры безопасности, неповоротливость многочисленных служб, суета таксистов и курьеров «Бери-Бери Клаб», ограничение движения в прилегающих к стадиону районах привели к тому, что Алмаз Ильясович пребывал в плохо скрываемом бешенстве. Машина, отправленная за Баламошкиным в Тоткинскую, едва начав движение, намертво встала в лабиринте улиц и переулков. А приказ звучал абсолютно четко – доставить за двадцать минут. Легко приказать… Четыре большие звездочки зашатались, и их стройный ряд стал зримо блекнуть и уменьшаться.

Алмаз Ильясович поежился. Непривычно молодой и для генеральского звания, и для столь высокой должности, пробившийся наверх из провинциального Касимова – отец просто выпихнул его из города, когда там началась прогремевшая на всю страну криминальная война «цветмет-марафет», – он слишком хорошо знал возможные последствия неисполнения приказа. Сам часто и без колебаний строго наказывал проштрафившихся подчиненных. «За доблесть в службе», врученная пару лет назад самим министром, уже не раз прикрыла его от неприятностей. Его авторитет рос, а названия должностей ласкали слух родителей. В немалой степени его успеху помогали познания в современной технике. Алмаз Ильясович ежедневно просматривал сайт www.uptodatepolice.com, где с особым рвением выискивал технические новинки в деле охраны правопорядка. По его настоянию прямо перед чемпионатом власти вложили серьезные средства в оснащение полицейских частей по всей России.

Многие забыли, как семь лет назад прошла информация про смарт-очки компании LucyDre, которые записывают все, что происходит вокруг, анализируют, используют AR, дают советы и подсказки. Впоследствии рекламная кампания немного поутихла. Продажи шли плохо – потенциальные юзеры критично отнеслись к идее провести вечер в компании друзей в смарт-очках. К тому же цена игрушки так и не смогла опуститься ниже финансового болевого порога большинства покупателей. А вот полиция пройти мимо такого девайса не смогла. Встроенный экран в режиме реального времени позволяет видеть информацию про различные объекты: дома, автомобили и даже удостоверения личности, на которые смотрит надевший такие очки полицейский. Когда год назад LucyDre объявила о возможности идентифицировать человека по лицу, уговаривать начальников запросить в бюджете деньги на покупку десяти тысяч смарт-очков Семенову не пришлось.

Паблики давно и плотно сидели под AnaHood, сложнейшим движком, ежесекундно прочесывающим гигабайты постов на предмет экстремизма и революционных настроений. Количество сервисов увеличивалось, появлялись многочисленные сториз, гоу-туса, мемосфакции и прочие развлечения для скучающих десяти-, двадцати- и тридцатилетних девочек и мальчиков. Все эти фичи как нити в паутине сигналили и вопили о личной жизни попавших в нее жертв. И упрощали работу полиции и спецслужб. Снова Москва была одной из первых в мире – разрабы быстро настроили AnaHood под российские реалии.

Еще Семенов гордился, что гибкие планшеты появились у московских полицейских практически одновременно с нью-йоркскими. Внешне они напоминали манжету для измерения давления, носились на руке и были максимально просты в управлении. По крайней мере, у рядовых сотрудников проблем с освоением не возникало. А разнообразные устройства ПППИПП, персональные приборы принуждения к исполнению предписаний полиции, стали обыденностью даже в небольших отделениях. Полезных характеристик у них было множество. Достаточно сказать, что парализаторы теперь имели не только функцию направленного действия, но и количественную категорию. Например, ПАР15 позволял «выключить» сразу пятнадцать человек. Полезная штука. Да что там говорить – вокруг Земли уже вращались три спутника полиции. Четвертый, правда, упал где-то под Хабаровском. Но скоро собирались запустить еще.

И вот:

– Волоцапов? Слушай, Волоцапов, у тебя же мультикоптеры стоят? Да, правильно, VS200. Что? Семь в воздухе? Отлично! Запас хода? Класс! Срочно высылай пару в Тоткинскую. На каждый только по пилоту. Время прибытия на объект – через пять минут. Подробные инструкции дам пилотам лично. Действуй!

И уже через минуту в сторону больницы, где на потолке отдельной палаты рассматривал технико-тактические действия двукрылых Баламошкин, прямо над крышами московских многоэтажек, разгоняя ворон и голубей, неслись две черные восемнадцатироторные машины. Зловещий свист многочисленных лопастей заставлял прохожих тревожно вглядываться в небо.

Вначале Иван услышал торопливые шаги в коридоре. Затем дверь открылась и в палату влетел – фигасе! – главный врач Тоткинской больницы. Он сильно запыхался и все повторял одно и то же: «Быстрее! Быстрее! Две минуты!» Рядом хлопотала медсестра, та самая, что приносила ему суп. Она по-куриному то смешно поднимала руки-крылья вверх, то прижимала их к выглядывающей из-под халатика загорелой парочке. «Нормальные такие буфера. И не старая». Видя, что Баламошкин не реагирует так, как должен, а только тупо таращит глаза и пытается укрыться одеялом, главврач раскрыл стенной шкаф – вот какие удобства есть в отдельных палатах – схватил одежду и швырнул ее на кровать: «Одеваться! Быстро! Сейчас!» – «Но я же… У меня… Как…» – боролся за одеяло Баламошкин. «Вы нужны стране». Четкость формулировки заставила его задуматься. Иван пропустил момент, когда доктор стал натягивать на него брюки. Мухи теперь играли в футбол на большом больничном окне. Пришел он в себя только тогда, когда медсестра нагнулась, чтобы завязать шнурки на кроссовках. «Стринги? Танга? Бесшовные?» Хотя в голове стоял гул, как от сотни работающих фенов, ощущение реальности стало отчетливее, заинтересованнее. И вот ему суют что-то выпить, что-то шипящее и кислое. Вот его ведут под руки к лифту. Вот они уже куда-то едут. Наверх?

Когда двери лифта открылись, изумление Ивана только усилилось. На крыше – да-да, лифт довез их до выхода на крышу, Иван про такое только в кино видел – стояли два загадочных летательных аппарата. Лопасти одного вращались и создавали тот самый гул, который Баламошкин сначала принял за головную боль. На каждом из мультикоптеров сидел пилот в блестящем черном комбинезоне и таком же блестящем шлеме. Головы обоих были повернуты в сторону полузащитника Сборной. Медсестра потянула Ивана за рукав бело-сине-красного джемпера: «Господин Баламошкин! Мы на вас очень сильно надеемся! И уверены, что вы покажете этим славонцам, на что способны настоящие русские футболисты! – Короткий поцелуй в небритую щеку, теплая мягкая грудь прижалась к руке Ивана и быстро прямо в ухо: – Телефон. На бумажке. В кармане». Потом она легонько подтолкнула его к мультикоптеру. Иван забрался на заднее сиденье, пилот потянул джойстик на центральной панели на себя, и лопасти пришли в движение. Изумленный Баламошкин смотрел на медсестру, крепко обняв обеими руками полицейского. Их машина поднялась в воздух с видимым трудом, немного помедлила, привыкая к новой ноше, и одновременно резко и плавно, как умеют только аппараты с электродвигателем, улетела в сторону «Лужников». Пилот второго мультикоптера посмотрел в сторону столпившихся на крыше медработников, сделал предупреждающее движение рукой – отойдите подальше – и так же резко и плавно улетел вслед за первым.

Оставшиеся какое-то время еще махали вслед двум быстро удаляющимся черным точкам. Кто-то громко всхлипнул, кто-то даже смахнул слезу. А главный врач посмотрел на медсестру, зачем-то громко хрустнул пальцами и быстро проследовал к лифту.

Все отвлеклись.

Еремеев в разговоре с Лютиком рубил правой рукой воздух. Скамейка славонцев затеяла большое совещание. Запасные игроки обеих команд сверлили сосредоточенными взглядами покрытие разминочного сектора. Врачи команд развлекались тем, что показывали друг другу факи и шприцы. (У Мельникова шприц оказался больше.) Фоторепортеры трещали очередями, с трудом удерживая в руках огромные объективы дорогущих фотоаппаратов. Короче, полководцы и ближайший резерв не увидели, как Феев влетел слева в штрафную Поводженчика. Попробовал на быстром ходу обыграть Джвигчича. Финт влево. Мяч вправо. Попытка обежать защитника. Тот выставил ногу и… Виктор рухнул на газон.

Он оставался лежать, когда раздался свисток. Когда славонцы всей командой атаковали лихтенбургского арбитра, требуя видеоповтора и карточки за симуляцию. Когда на поле выбежал врач российской команды со своим ассистентом. Когда арбитр согласился с настойчивыми спорщиками и побежал смотреть видеоповтор. Когда приехали носилки. Когда арбитр повторно указал на одиннадцатиметровую отметку, а славонцы разочарованно схватились за головы, Феев при помощи «старины Мюллера», как в шутку звали Андрея Сергеевича Мельникова в команде, встал. Подержался за правую ногу и похромал к лицевой. Раздосадованный Плато Поводженчик плюнул на мяч и поставил его на точку.

Однако игроки сборной Славонии не смирились и никак не хотели уходить из штрафной, продолжая спорить с судьей. Они складывали руки как бы в молитве, на самом деле показывая «нырок». Мличко яростно спорил с Колчановым. Они брызгали друг на друга слюной, сталкиваясь грудью и лбами. Дюжий подбежал к боковому, что-то сказал и даже попытался приобнять его. Но вовремя остановился и иронично улыбнулся, как бы в недоумении разводя руками. Агония продолжалась, впрочем, недолго. Арбитр свистком отогнал Дюжего от лайнсмана и показал желтую карточку особенно упорствующему Конопчичу, после чего все полевые игроки покинули штрафную. Вратарь славонцев занял свое место в воротах, презрительно глядя на Остапченко, подходившего к мячу. И что-то крикнул ему.

Когда-то, казалось – в прошлой жизни, они вместе играли за донецкий «Шахтер». В то время спортивная пресса с удивлением печатала статьи о распрях в команде. Sport.ru вел расследование странных историй о заговорах, интригах и даже драках в раздевалке после матчей. Говорили, что в этом замешана политика, какие-то глубинные разногласия между Востоком и Западом. KyivNash.ua опубликовал парочку интригующих фотографий. На них Евгений Остапченко и Марыля Поводженчик нежно обнимались и целовались в ресторане «КартаКниг».

Евгений криво улыбнулся, посмотрел на оплеванный мяч и слегка поправил его ногой. Небольшой ветерок дул в спину. Удар должен был получиться мощным. Убедившись, что сфера лежит на газоне так, как ему надо, Евгений сделал пять больших шагов назад и широко расставил ноги. Мяч немного справа. Взгляд только на мяч. И один раз на судью.

Когда Евгений приехал играть в Россию, в «Алтае», его первой команде, ему часто доверяли бить штрафные и одиннадцатиметровые. Его манеру исполнения хорошо изучили соперники, но мяч раз за разом влетал в их ворота после розыгрыша стандартов. Празднование гола «Супермен в полете» стало мемом. Взгляд, устремленный в небо, руки как крылья ракеты. Остапченко был неотразим в желании понравиться трибунам, тренерам, почитателям. Всем. Но прежде всех – себе. Кто-то глумился, а кто-то благодушно отмечал появление на российских просторах еще одной звезды.

Он начал разбег по свистку судьи. Приподнялся на цыпочки и сделал несколько семенящих движений буквально на пальцах ног. Потом большими шагами по кривому полукружью стал приближаться к мячу. Последний, самый длинный, шаг Остапченко сделал медленно, с оттягом. Левая опорная чуть-чуть позади мяча. Правая – взведенный курок. Все говорило за то, что удар будет на силу.

Он переиграл. Переиграл в попытке обмануть вратаря. Переактерствовал. Переиграл самого себя. Вместо того чтобы пробить сильно, Евгений в самый последний момент не стал выкручивать тело в направлении удара. И этого обстоятельства оказалось достаточно для опытнейшего Поводженчика. Который наклонился вправо, изображая начало прыжка. Но прыгать не стал.

Удар паненкой. Удар в стиле Паненки. Удар паненка. Это, в высшей степени издевательское, исполнение пенальти называется так с тех пор, как чехословацкий полузащитник Антонин Паненка вдоволь поглумился над вратарем, исполнив пенальти пижонским, но чрезвычайно эффектным способом – слегка поддев мяч, который слабенько, но точно полетел прямо по центру ворот. В то время как вратарь уже прыгнул в левый от себя угол. С тех самых пор такой удар считается элементом высшего мастерства для исполняющего. И очень позорным для вратаря. Если тот пропускал.

Но Плато Поводженчик играл когда-то с Евгением Остапченко в одной команде. Знал его страсть не просто обыграть, а именно унизить соперника. Если бы Остапченко был японским самураем, он бы обязательно насиловал жену поверженного соперника прямо на его глазах, пока тот медленно умирал бы от ран и стыда. В другом месте он бы пировал на досках, после сражения настеленных прямо на поверженных врагах. Это стиль. Это жажда. Это судьба.

Поэтому Плато и не прыгнул.

0:1.

На скамейке Сборной внешне невозмутимый Лютик почти откусил себе средний палец на правой руке. Запасные стояли как памятник неизвестным бойцам, павшим, но не сдавшимся. Еремеев в ярости топтал оторванный рукав пиджака.

В штабе славонцев был русскоязычный липридер. В его задачу входило определять на расстоянии, что замышляют русские. Липридер записал в тетради: «После нереализованного пенальти главный тренер сборной России громко произнес: “Балять! Мошка!” Распознать связь между словами и смысл их комбинации не представляется возможным».

В этот нежаркий июльский день москвичей и гостей столицы влекло к стадиону «Лужники». Ни возможность посмотреть финал чемпионата хотя бы по телевизору, ни отсутствие малейшего шанса стать свидетелем триумфа воочию их не останавливали. Гигантская людская воронка работала на полную мощность – желание сопричастности влекло огромные толпы туда, где «братья-славяне» играли не на жизнь, а на смерть. Офис генерала Семенова гудел от перегрузок. То и дело приходили сообщения о стычках между болельщиками. Огромные толпы стекались в Хамовники. Москва – это вам не Париж. Реагировать приходилось мгновенно. Стоило только проявить толерантность, жесткие последствия обернулись бы далеко не одной жертвой.

Двойка черных VS200 летела быстро. Пилоты в черной кожаной форме выглядели футуристично. Как персонажи фильма, в котором обязательно присутствуют киборги. Шлемы с тонкими, тянущимися к нагрудным карманам гофрированными трубками. Сбоку, в районе бедер, угадывалось оружие. На спине – небольшой, тоже черный, ранец. Ну а то, что они летели, а тем более на чем они летели, заставляло зевак раскрывать рты от удивления и показывать пальцами в сторону кортежа. Который теперь двигался не над крышами – слишком высоко и опасно – а использовал улицы в качестве транспортных каналов. Метров пятнадцать над землей. Не более.

Картину технологического великолепия несколько портил Ваня Баламошкин в бело-сине-красном джемпере и с большой спортивной сумкой через левое плечо. Он вертел головой и глазел на все, что попадалось по дороге, так, будто был в музее на экскурсии. Его абсолютно сумасшедший взгляд уже стал появляться в интернете – папарацци не дремали. Пару раз Ваня резко выбросил руку в попытке дотянуться до разлетающихся врассыпную голубей. За что и получил тычок под ребра от пилота – Ванина активность грозила опасно накренить мультикоптер. Баламошкин успокоился. На время. Но тут пришла другая напасть. Его укачало и пару раз стошнило прямо на толпы движущихся в направлении «Лужников» людей. Многочисленные винты, к счастью, измельчили и расшвыряли исторгнутое желудком национального героя на пути следования. Многие внизу так ничего и не заметили. Мало ли чего сверху капает. Даже если оно луком пахнет.

Вся операция по доставке игрока на стадион заняла семнадцать минут. Перед выходом на поле Мельников, рыцарь массажа и шприца, немного поколдовал над ним и дал добро. Иван процокал бутсами по коридору. Выходя из подтрибунки в котел стадиона, представил, как забьет решающий гол в ворота славонцев, и даже зажмурился от предвкушения. Именно в этот момент его увидел Еремеев и припустил ко входу: «Ты как? Готов?» Баламошкин, улыбаясь и немного пошатываясь, выдохнул: «Не боись, тренер. Не подведу».

Глава 5

Тамтамы над полем

Санкт-Петербург. 26 дней до финала

Что-то было не так.

Царь это почувствовал сразу же, как только густой воздух стадиона вспорол свисток арбитра, и Остапченко, с небрежной легкостью отобрав мяч у двухметрового черного великана в темно-синей форме, напролом ломанулся во вражескую штрафную. В своей обычной манере первый раз он атаковал не всерьез, не затевая никаких комбинаций, а просто прощупывая соперника и вообще давая знать – и чужим, и своим, – кто на поле настоящий хозяин. Зная об этом, трое полузащитников хоть и побежали следом занимать позиции для перепасовки, но по всему было видно, что они в успех этой атаки не верят и экономят силы для долгой игры, которая только началась.

А потом произошло вот что: подбежав к штрафной, на страже которой, как здоровенные черно-синие овцы, уже толпились семь из десяти полевых игроков сборной Нижней Вольты, обойдя одного, потом второго – и понимая, что дальше уже никак, Остапченко «на дурачка» выпнул мяч вправо. И дурачок сыграл! Никем опрометчиво не прикрытый, Баламошкин принял пас, немного повозился с мячом и, когда до него уже почти добежали, с ходу, явно не глядя, отправил его сильным ударом куда-то в сторону ворот.

Царь, который сразу решил, что ветеранский статус позволяет ему в пробную атаку не бегать, наблюдал происходящее с середины поля: перелетев по низкой дуге над курчавыми головами, мяч приземлился точно в ноги того же Остапченко, который успел за эти мгновения добежать до нужной точки метрах в пяти от левой штанги – и был открыт совершенно. «Будет класть в дальний верхний угол, такой хрен возьмешь», – мелькнуло в голове у Андрея. (Сам он сделал бы именно так.) И тут Евгеша в последний момент словно запнулся одной ногой за другую, погасив обманный замах, и легонько пихнул мяч в сторону ближайшей штанги.

Вратарь увидел это уже в полете: клюнув на маневр Остапченко, он прыгнул в правую девятку, надеясь пересечься с траекторией мяча. Следующие полторы секунды, исключительно удачно взятые оператором крупным планом, потом не раз и не два крутили в замедлении во всех футбольных, околофутбольных и вовсе не футбольных передачах. Они же мгновенно разошлись по интернету доброй сотней гифок: номером один была, конечно же, та, в которой безвестный сетевой остроумец заменил головы игроков африканской команды на розовые бошки покемона Слоупока, подвесив рядом с каждой по смешной реплике. Правда, изрядная часть народного творчества двинулась во вполне предсказуемом направлении, разместившись на шкале расизма от почти невинных намеков (кто-то весьма талантливо заменил Остапченко на льва Бонифация в полосатом слитном купальнике) до совсем уж подсудных анимашек; автора самой одиозной, за которую банили даже на форуме «Бистро “Нигилист”», и в самом деле как-то невероятно быстро вычислили, взяли за задницу, тут же дали год условно, сняли в серии покаянных интервью и даже привели на ток-шоу Канарского. Тот, впрочем, лютовать не стал: пожурил по-отечески и привел в качестве примера покемонскую гифку: «и смешно, и ни один африканский футболист при съемках не пострадал».

Но кадры и впрямь были роскошные: плавно взмывающий по диагонали, еще тянущий вверх растопыренные резиновые пятерни, но – и это было отлично видно по лицу – уже успевший все понять голкипер. Бегущие гораздо быстрее мяча, но все же не успевающие буквально несколько сантиметров темнокожие футболисты с выразительно-яркими белками глаз. Стоящий в подчеркнуто расслабленной позе Остапченко. И, конечно, сам мяч, медленно, нехотя ползущий по зеленым полосам и пересекающий линию ворот у самой штанги.

Стадион, который за прошедшие с начала матча полминуты еще не успел как следует разогреться и раскричаться, словно поперхнулся чем-то и заглох. А потом заорал так, что Царьков ощутил слабое, но все же отчетливое подобие взрывной волны. Цифры на табло сменились – 1:0, и крик, который, казалось, и так уже достиг разрешенного физикой предела, стал еще громче, а потом превратился в скандирование: «Рос! Си! Я! Рос! Си! Я! РОС!!! СИ!!! Я!!!» На огромном экране уже повторяли короткое путешествие мяча по прямой, а потом взяли крупным планом Остапченко: тот не стал устраивать победный забег, а дал широкую неторопливую дугу по штрафной, приобняв стоявшего возле правой штанги вратаря (единственного белого в команде соперников) и обменявшись быстрым рукопожатием с Арти Фишалем – капитаном сборной Нижней Вольты, тем самым гигантом, у которого отобрал мяч на первой секунде игры.

«Похоже, и правда разложим всухую Маму-Африку», – подумал Царьков, повторяя слова из короткой напутственной накачки, устроенной Еремеевым перед матчем. И тут же почувствовал, что сам в это не верит ни на грамм. Он повернул голову, отыскал глазами тренера – тот размеренно тряс над головой сцепленными руками, всем своим видом показывая, что рад, конечно, но вовсе не удивлен произошедшим. Неожиданно Андрей понял, что Еремеев чувствует сейчас то же самое. Чувствует, что что-то пошло не так с самого начала. Та же самая неуверенность странным образом просвечивала сквозь победные жесты тренера, читалась на лице. И даже еремеевская лысина, которой полагалось сейчас сверкать трофейным золотом, бликовала в лучах июльского солнца коротко и тревожно. Царь перевел взгляд на Арти, который после остапченковского рукопожатия так и стоял на месте. Странно, но тот вовсе не выглядел расстроенным. Скорее у него был вид человека, занятого чем-то непонятным со стороны, но очень важным. Несколько секунд чернокожий капитан внимательно к чему-то прислушивался, потом закрыл глаза, повернул голову вбок, словно настраиваясь на пойманный источник звука, и весь вдруг напружинился, расправил мощные плечи, протянул длинные руки вдоль туловища, растопырил пальцы. Ступни Фишаля едва заметно вздрагивали под слышный лишь ему одному ритм.

Хотя нет, не только ему. Сквозь нечеловеческий рев стадиона, который пока и не думал стихать, Андрей вдруг услышал их впервые. Смутный, едва различимый рокот – глухой, но ритмичный, бесконечно зацикленный, словно далекий гром, пойманный в исполинское беличье колесо где-то на самом горизонте. Царьков с его списком больших игр прекрасно знал, какие шутки иногда шутит акустика огромных стадионов, набитых людьми, слитно орущими в экстазе и ярости. Раскатываясь над полем, звуковые волны накладываются друг на друга, интерферируют, создавая подчас пунктиры из бешеной артиллерийской канонады с почти полной тишиной в промежутках. Но то, что он услышал сейчас, не было похоже ни на что. Оно было настоящим. Оно вызывало в нем какие-то странные ощущения, совсем новые или забытые наглухо, но при этом очень простые. Элементарные. Царькова настиг приступ синестезии: он вдруг ощутил на губах, на языке сухой вкус обесцвеченной солнцем саванны с бродящими по ней хищниками и добычей, вдохнул инстинктивно раздувшимися ноздрями густой запах жизни и смерти – будоражащий и пугающий до одури запах женского тела, подлинный, глубинный, из той самой главной его точки, где начинается вообще все, включая самого Царькова, и чем все неизбежно кончается. Запах…

Мощный шлепок сзади по правому плечу оборвал морок. Андрей повернулся: перед ним, вызывая как раз уже вполне знакомые обонятельные ощущения, стоял раскрасневшийся Остапченко и улыбался.

– Чего завис, Царьков? – «Царем», в отличие от остальных членов команды, украинец его никогда не называл, только по фамилии. Пытался пару раз ввернуть «Царька», но, когда Андрей его сразу переспрашивал – что? кто? – тут же говорил, что тот просто ослышался, радостно добавляя, что старость, ясен перец, не радость. – Думаешь, чем огородик свой засеять на пенсии?

– Цыбулей, б…! – грубо ответил Царь, с удовольствием отметив, как тут же осекся и молча отвалил форвард. Прозвучал свисток: игра, так удачно начавшаяся для Сборной, продолжилась. Андрей вновь отыскал глазами Арти, но тот уже не стоял и не вибрировал, а бежал к центру поля, что-то объясняя своим полузащитникам и вовсю жестикулируя.

Первый тайм закончился со счетом 3:0, причем два следующих гола оказались еще более оскорбительными, чем первый. Казалось, с каждой минутой африканцы, которых за серию неожиданно успешных игр называли не иначе как «чудо-мальчиками» и «сенсацией сезона» (называли, понятно, не у нас, а там), разучивались играть: с середины тайма наши почти непрерывно паслись в штрафной соперника. На 24-й минуте проскочивший через защиту Феев тремя танцевальными движениями обошел бросившегося на него в отчаянии вратаря и вместе с мячом попросту вбежал в ворота. А третий гол, приключившийся за три минуты до перерыва, стал и вовсе анекдотическим. Дело было так: добежав с мячом почти до ворот, но не рискуя бить по ним из-за столпившихся на линии удара защитников, Царь пасанул Остапченко, только что вкатившемуся в штрафную на всех парах и практически открытому. Тот влепил с ходу – и попал в перекладину. Отскочив от нее, мяч дал артиллерийской мощности подзатыльник вратарю, вышедшему из ворот навстречу угрозе. Нелепо размахивая руками, голкипер полетел носом в траву, а мяч – туда, откуда его жертва только что вышла. Точно в середину ворот.

Тому, что началось на трибунах, даже бывалый Царьков не смог подобрать адекватного названия. Больше всего подходило слово «истерика», но в истерике всегда есть элемент смешного и жалкого – а когда в ней одновременно заходятся почти сто тысяч, жалким (и очень уязвимым) скорее почувствует себя тот, кто к ним еще не присоединился. Этому почти никто не мог сопротивляться даже на поле: Царь впервые видел вживую, как работает человеческий инстинкт самосохранения. Волна общего психотического веселья на несколько секунд накрыла игроков, причем буквально всех, включая нижних вольтийцев. Но вот на Арти она не подействовала никак: тот снова стоял в знакомой напряженной позе, ретранслируя своим телом неизвестно откуда звучащий барабанный бой. И бой этот, в чем Андрей был готов поклясться, после каждого гола становился не то чтобы громче – явственней.

Когда команда возвращалась на поле после перерыва, выслушав речь Еремеева, в которой неизбежная мантра «не расслабляться!», мощно сакцентированная на ударном матерном слоге, прозвучала ровно двадцать один раз, Царьков намеренно помедлил, чтобы оказаться последним. И не ошибся: тренер легонько придержал его за локоть.

– Ты слышал. – Как вопрос это даже не звучало, Еремеев с Царьковым давно уже научились многое понимать друг у друга с минимумом слов. – Что это за фигня, как думаешь? И ты видел, как этот их Фишер дергался каждый раз?

– Слышал, Виктор Петрович. Я думаю, это их поддержка на гостевой трибуне во что-то лупит. В эти, как их там, тамтамы свои и вувузелы. Просто с поля не видно. А главный что-то вроде ритуального танца исполняет в ответку: дескать, спасибо, черные братья. Еще не вечер.

– Именно, что еще не вечер. Ладно, догоняй своих. И вот еще что… не расслабляться!

Царьков кивнул и побежал к светлому проему выхода на поле – навстречу реву толпы, рокоту невидимых тамтамов и дурным предчувствиям.

Если бы на стадионе нашлось вдруг существо, незнакомое с правилами футбола (например, гипотетический инопланетный разум) и пытающееся вывести их эмпирически на основе наблюдений, оно, скорее всего, пришло бы к выводу, что в перерыве между таймами земляне меняются не воротами, а формой и заодно с ней – кожным покровом. С самого начала мяч плотно засел в той же половине поля, что и в первые 45 минут, только наседали теперь черно-синие, а отбивались от них – бело-красные.

Никто не понимал, что происходит. Нет, Сборная вовсе не расслабилась и не стала вдруг играть хуже. Все выкладывались по полной. Но вот африканцы… африканцы теперь летали – не по полю даже, а скорее над полем, легко отталкиваясь от зеленой плоскости носками бутс, словно ожившие статуи древних богов, выточенные из драгоценного эбенового дерева. Неутомимые, безупречные и кроткие.

Да, кроткие. Андрей вдруг с удивлением понял, что не помнит, чтобы за весь матч кто-то из вольтийцев пытался сыграть хоть немного жестко. Даже вступая в противоборство за мяч, они ни разу не попытались пихнуть противника локтем или сделать подкат – нет, они просто преследовали его, терпеливо ожидая, пока тот совершит ошибку. Так они делали в первом тайме, так делали и сейчас – но теперь результат был совсем иным. Что-то изменилось после перерыва. На поле, над полем, в отяжелевшем уже грядущей ночью небе, всюду, везде. Бой тамтамов, по-прежнему едва слышный, звучал теперь не смутными раскатами где-то у горизонта, а квантовал пространство здесь и сейчас победным боевым ритмом.

Черно-синие вовсе не стали играть лучше: просто теперь правда была на их стороне. Правда несправедливо униженных. Пропущенные ими удары были так оскорбительно нелепы, а бесноватое веселье толпы так издевательски безжалостно, что чаши невидимых весов дрогнули и сместились. Понимание этого пришло к Царькову внезапно и целиком, как мистическое озарение. И сразу же его пронзило чувство острой обиды – детской, до слез, до разбитых о стенку кулаков. Каким-то непостижимым образом негры забрали то, что до этого по праву принадлежало только нам.

Дальше началось неизбежное. Атаки шли одна за другой, и защита не успевала отразить каждую. Первые два мяча можно было взять – и Давыдов их взял. Взять третий было нельзя, и Андрей с почти религиозным чувством наблюдал, как Иван отбивает его в невозможном, даже каком-то нечестном прыжке. А потом, на 55-й минуте, не помогло и это. 3:1. Странно, но африканцы не стали устраивать кучу-малу, бросаться друг на друга в подпрыге и раскатывать по траве на коленях. Вместо этого они подбежали к своему капитану, встали в тесный круг лицами внутрь, обнялись за плечи, прикоснулись головами – и тут же разбежались. Ни криков, ни поднятых рук, ни даже улыбок: на темных лицах застыло спокойное и покорное выражение.

На 62-й минуте Валик Рожев сумел выковырнуть мяч у вражеского полузащитника и закинуть его в центр поля. Нготомбо, Феев и Остапченко бросились в контратаку – молниеносную, без какой-либо тактики, на чистых инстинктах. Точная распасовка, передача мяча, удар с лету – и белая сфера, словно приподнятая чьим-то легким дуновением, проносится в сантиметре над перекладиной. Еще через несколько минут Царь сорвал себе дыхалку, и остаток тайма слился для него в нарезку из мучительных перебежек, режущей боли в груди и мутно-красного отчаяния.

На Давыдова было страшно смотреть и еще страшнее его слушать. Он метался в воротах, падал на мяч всем телом, прыгал, вертелся волчком, выбрасывая спирали горячего пота, а в общении с защитниками перешел на непрерывный хриплый мат. Он отбивал, ловил, вынимал, хватал и тут же вышвыривал – но все-таки он не успевал. 69-я минута: мяч, закрученный Арти в левый верхний угол, ложится в него, как в русском бильярде, вратарь делает безупречный бросок вправо. 3:2.

Царьков перестал слышать трибуны. Их разочарованный рев стал для него чем-то фоновым, почти несуществующим. Теперь он слышал только тамтамы и совершенно не удивлялся тому, что бег, удары по мячу и вообще все движения игроков на поле, включая его собственные, и даже боль в висках точно ложатся на их пульсирующий ритм.

За пятнадцать минут до конца тайма вольтийцы сравняли счет, перебросив мяч вдоль ворот и вколотив его с полутора метров рядом со штангой (Давыдов даже не стал дергаться в ту сторону). К этому моменту Царьков уже едва держался. Потом было подряд два удара по воротам, которые Иван взял, и одна контратака, которая захлебнулась быстрее, чем у Царя снова кончилось дыхание. А потом арбитр прислушался к невидимому наушнику и дунул в маленький черный предмет, болтавшийся у него на шее. По случаю зашкалившей за 35 градусов жары в игре объявили трехминутную водяную паузу.

Когда команда доковыляла до своих ворот, куда стюарды подкатили целую тележку плаcтиковых бутылочек с изотоником, лысая голова Еремеева уже тускло мерцала рядом с воротами. Давыдов молча повалился у штанги, свернулся в позе эмбриона и прикрыл лицо резиновой ладонью, урывая максимум отдыха от передышки. Остальные молча стояли, всасывая жидкость, тяжело дыша, старательно не глядя на Еремеева. Но криков, вопреки ожиданиям, не последовало. Молча обведя глазами ссутуленные фигуры игроков, он коротко приказал: «Царьков, Остапченко, подойдите», – и как только они приблизились, заговорил тихо, непрерывно теребя себя за нос указательными пальцами сложенных замком рук. Царь прекрасно понимал смысл этого жеста: тренер прикрывался от липридеров.

– Пасите Фишера. Ни на шаг от него. Не знаю, как они это делают, но он точно главный. Провоцируйте, доводите. Остальные похер. Пусть он сделает ошибку. Сделайте так, чтобы он ее сделал. Игру надо переломить, – внимательно смотрящий на тренера Царьков не видел, как сверкнул глазами при этом слове Евгеша. – Все, вперед.

Кошмар продолжился. Черно-синие давили еще сильнее, и если бы не Давыдов, похоже, сумевший каким-то непостижимым образом восстановиться, две минуты полежав у штанги, счет изменился бы уже на 80-й. Но он взял. Как взял и крученый удар Арти с дальнего угла штрафной на 82-й.

Андрей, принявший слова тренера за что-то вроде легкого бреда, возникшего по причине крайнего расстройства, с удивлением наблюдал за Остапченко, который исполнял еремеевский наказ во всей буквальности. Полностью забросив любые попытки устроить контратаку, он бегал за Фишалем по пятам, лез под ноги, мешал пасам и нарочито неуклюже, грубо пытался отобрать мяч. В этом даже была своя странная красота: каждый раз, затевая подкат или жесткий прием против чернокожего капитана, форвард останавливался в миллиметре от нарушения. Третьим в этой странной игре очень быстро стал главный арбитр, красный от беготни и от злости, мечтающий влепить Евгеше горчичник, а еще лучше – сразу же красный подсрачник.

Арти казался неуязвимым. Он носился по полю, уворачиваясь от остапченковских психических атак, которые становились все более рискованными, с каким-то невозможным, нечеловечески покорным спокойствием. И только на 89-й минуте, когда Евгеша обозначил особенно наглый атакующий маневр, лицо негра вдруг исказила гневная судорога, он сердито сверкнул зубами и белками глаз и прошипел что-то неслышимое и непонятное. Тамтамы вдруг сбились с ритма, зазвучали глухо и неверно. И вместе с ними сбился с ритма своего божественного бега и сам Арти: запнувшись на ровном месте нога за ногу, он сделал несколько вынужденных неуклюжих шагов, избегая падения.

То, что произошло после этого, Андрей Царьков запомнил очень хорошо.

Воспользовавшись ошибкой противника, Остапченко мгновенно забрал мяч, но, вместо того чтобы тут же пасануть открытому Нготомбо, выгодно маячившему в середине поля, неторопливо повел его по дуге вокруг вражеского капитана. Тот кинулся за форвардом; Царь сообразил, что именно этого Остапченко и добивался. Сначала Арти пытался вернуться к прежней своей тактике: ровно бежал рядом с нападающим, не делая никаких попыток отобрать, дожидаясь ошибки соперника. И Евгеша сделал ошибку – почти сделал, в самый распоследний момент сняв мяч буквально с ноги африканца.

И еще раз. И еще.

Четвертого хода в этой игре в поддавки Арти дожидаться уже не стал. Взяв чуть в сторону от набравшего приличную скорость Остапченко, он сделал мощный подкат. Евгений, до этого словно не замечавший атаки, высоко подпрыгнул, зажав мяч ступнями, и выбросил его в сторону. А потом приземлился правой бутсой прямо на коленную чашечку Арти.

Впоследствии Царьков, находившийся в тот момент примерно в пяти метрах от противников, смог себя убедить, что раздавшийся хруст ему послышался. По всей видимости, так оно и было, потому что никакого перелома действительно не оказалось. Разрыв мениска, разумеется, был, но, в принципе, Фишалю повезло, если, конечно, это слово вообще применимо к подобной ситуации. (С другой стороны, если подумать, лишь к подобным ситуациям оно и применимо.) Главврач Тоткинской, куда Арти увезли прямо с поля, уже на следующий день уверенно заявил: меньше чем за год тот полностью восстановится и сможет продолжить карьеру.

Но Арти Фишаль еще не знал о своем сравнительно благополучном будущем и занимался неотложным делом: корчился на траве от боли. Истерично взвизгнул свисток арбитра: его владелец бежал прямо на форварда, глядя на него с ненавистью и выковыривая что-то на ходу из нагрудного кармана. Но Остапченко не обращал на судью никакого внимания, он с потрясенным видом стоял над поверженным гигантом, закрыв нижнюю часть лица руками. Со всех ракурсов – а сейчас он был в фокусе доброго десятка камер, – русский форвард выглядел как человек, пришедший в ужас от того, причиной чего, пусть и ненамеренно, он только что стал.

Не добежав до Остапченко нескольких шагов, арбитр вдруг резко затормозил, прижал левую руку к уху, повернул голову, явно кого-то внимательно слушая. Правая рука, наполовину вытянувшая флюоресцентный красный прямоугольник из кармана черного поло, застыла. Постоял несколько секунд (к Арти уже подбежали медики, дали воды, зашипели хлорэтилом), смерил украинца потускневшим от сдерживаемой ярости взглядом и, резко задвинув карточку обратно, склонился над лежащим. «Он все понимает. Понимает, что Остапченко сделал это нарочно, но формально предъявить ему нечего, даже горчичник за опасную игру не дашь. Формально он собрался пасовать с ходу, а Фишер сам вкатился под бутсу. Не придерешься». Форвард стоял в прежней сокрушенной позе, но Андрей знал, знал наверняка, безо всяких сомнений, что именно тот скрывает под пальцами.

Он приблизился к Арти, вокруг которого уже столпились обе команды. Незадолго до матча Царьков внимательно изучил досье, собранное на игроков соперника, прежде всего – на самого Арти Фишаля. Кроме феноменальной выносливости и умения наносить неожиданно мощные и точные дальние удары, тот успел прославиться еще одним своим качеством. Капитан вольтийцев исключительно талантливо умел изображать невыносимую боль после любой травмы. К досье прилагалась нарезка из видео, где двухметровый африканец катался в агонии по полю, вырывая траву целыми клоками, и скриншот статьи с какого-то англоязычного сайта, остроумный заголовок которой Царькову хорошо запомнился: «ArtieFischal free kick decides the match»[2]. Из текста становилось понятно, что вольтийцы вышли из своей африканской группы именно благодаря штрафному, назначенному судьей после особенно яркого перформанса Арти под конец матча.

Но сейчас этот талант был Фишалю без надобности. Он лежал почти неподвижно, выгнувшись дугой, глубоко вогнав пятки своих бутс в травяное покрытие, протянув руки вдоль тела, непроизвольно сжимая и разжимая длинные пальцы. Его ярко-белые зубы были стиснуты в страдальческой гримасе. От невыносимой боли негр побелел прямо на глазах, словно присыпанный гипсом.

– Смотри, как перекрасился, – послышался справа знакомый голос. Андрей повернул голову: Остапченко стоял совсем рядом, по-прежнему прикрывая рот руками, и говорил так тихо, что услышать его мог один лишь Царьков. – Еще одного так же подкую, и будет как в сборной лягушатников.

Царя замутило, рот мгновенно наполнился горькой слюной, он наклонился, долго плюнул в траву. И тут же понял, что вокруг теперь тихо. Трибуны, разумеется, бесновались вовсю, сильнее, чем он мог припомнить, – но они были не в счет. Тамтамы над полем замолчали навсегда.

Через две минуты, которых хватило, чтобы унести Фишаля на носилках и выставить замену, арбитр добавил пять минут времени и продолжил матч. Остапченко тут же завладел мячом и вместе со своей ударной тройкой бросился к дальним воротам сквозь оборону африканцев, которые, кажется, даже не пытались делать вид, что сопротивляются. Царь смотрел совсем в другую сторону: он все искал глазами Еремеева – и никак не находил. Когда через минуту стадион взорвался торжествующим ревом, Андрей даже не обернулся.

Глава 6

Игра престола

Где-то под Москвой. 13 дней до финала

«Для нас, производителей смыслов, для нас, давно выросших из коротких штанишек Эрика Берна и прочей эго-шелупони, – порхал по клаве Зоркий, только что не подсвистывая, – всегда было ясно, что национальной идеей России была и остается ИГРА».

Он выглянул в окно. Трудно было представить нечто менее игровое, игривое, нежели совершенно свинцовое небо и ядовитая зелень под ним, грозные тучи сверху и жалобная кротость внизу, – но он-то, давно выросший из штанишек, знал, что все это одна игра. Небо играло в грозность, земля – в кротость. Они давно обо всем договорились.

«О, – писал он с тем пленительным высокомерием, какое из всех мировых вузов дает только Владимирский ордена Дружбы народов институт культуры и художественного творчества, – о, разумеется, это игра не в тошнотворно-хейзинговском или уныло-гадамеровском смысле, и даже не тяжеловесная песнь-пляска утопающего в соплях тпрусского Заратустры, от которой забалдевали и перлись бурлаки социалистического реализма. Нет, это высшая игра палача с жертвой, кошки с мышкой, земщины с опричниной, Кобы с Бухарчиком, головушки с топориком; тот божественный футбол, в который играли головами поверженных на минных полях Абхазии, после чего самого центрфорварда забили без всякого сожаления».

Это был стиль новой кремлевской философии, стиль упоительного футбола гипсовыми головами прошлого – Платона, Гегеля, Эволы, сколько их там было; стиль философии даже не топором, а бутсами. Зоркий выучился этому стильку, почитывая еще в институтские годы «Завистливую газету», где упражнялись в философических штудиях постмодернисты и авангардисты, выползшие на свет из петербургских котельных. Этот стиль претендовал на глобальное высокомерие и шампанскую легкость, хотя от него удушливо разило носками; в этой носканине и заключался высший пилотаж, поскольку власть не должна заботиться об изяществе. Хозяева дискурса, как называлась эта позиция в новой кремлевской философии, предъявляли себя ad hoc, ab ovo и per se. Что это значит, они не знали. На их языке это значило «как есть», во всей первозданной наглости. Хозяин должен пахнуть носками, ибо в этом его право. Это был искусственно-развязный тон страшно зажатого, давно не мытого человека, который в первые минуты еще опасался, что сейчас его погонят туда, куда ему самая прямая дорога, – но никто не возражал, все слушали и кушали за милую душу, и с каждым словом он наглел все упоенней, рыгал все громче, под конец уже откровенно мочился на головы первого ряда. Первый ряд старательно записывал сказанное и гадал по этой блевотине о состоянии верховных внутренностей.

«Игра, – писал Зоркий, – то есть ИГРА в нашем смысле, отличается от прочих прежде всего тем, что для прочих какое-то значение имеет странная претензия быть воином СВЕТА, тогда как мы – воины БЛЕСКА. Блеск русского воина заключается в том, что нам не надо ничего отстаивать, ни о чем заботиться и ничего доказывать. Наш воин не снисходит до оснований и обоснований. Наша игра огромна, смертельна, божественна. К серьезности еще можно было обязать наших предков, когда они кровью и потом метили завоеванные земли». Он стер «завоеванные земли» и вписал «добытые почвы»; слова должны были стоять слегка по касательной, как бы наискосок к смыслу. «Но мы, которым по высшему праву рождения досталось владеть полумиром и встречать одновременный закат слева и рассвет справа, дав ночи полчаса и пинка прочим, – мы вправе мечтательно полеживать и поплевывать, а когда нам придет такая фантазия – поигрывать. Наш футбол не тот, в котором убогим упорством тренировок забивают скучные мячи. Наш футбол тот, в которым божественным произволением бога нашего Хорса одним безупречно точным и легким движением забивают на все и на всех».

Он встал, отслеживая себя в огромном вертикальном зеркале, и с вечной своей божественной легкостью принялся боксировать – незримый противник с лицом ненасытного обидчика, давнего мучителя, одноклассника Шнырева, упал и уполз. На смену ему пришел доцент Братиков, отправивший Зоркого на пересдачу на той самой истории западной философии. Братиков тряхнул брыльями, брыкнул ногами, бросился прочь с жалобным блеяньем. На смену ему пришел основатель Финатепа, опальный олигарх Обаковский, обожаемый и ненавистный учитель, заигравшийся в парламентскую республику. Обаковский долго не сдавался, но Зоркий пустил в ход ноги, косматые копыта кентавра, полугорца, полуравнинца, – и потоптал обнаглевшего. Следующий противник был слишком могуч, чтобы боксировать за работой. С ним он разделается завтра в спортзале, личном спортзале, где можно рычать и кричать сколько душе угодно, – там он угробит Мечина и возглавит Росвсе, но покамест не время.

«Наша ИГРА, – писал Зоркий, отдышавшись, – сочетает буйные пиры славянства и застолья викингов, пьяную удаль шансона и трезвую брезгливость мокрушника. Я не дипломат и потому скажу прямо: нам есть что поставить на карту, и мы готовы бесконечно поднимать ставку, ибо не дорожим ничем, будь это даже то драгоценное НИЧТО, которое у нас вместо сердца. Я не дипломат, и все мы не дипломаты. Мы можем сказать вам с великолепной прямотой СИЛЫ: весь мир – только футбольный мяч в русской игре, и у нас он не будет порхать, как у ничтожного фигляра Чарли. Он полетит точно в лузу и взорвется радугой фруктовых ароматов. Не думайте, что останетесь живы в русской игре, и молитесь вашим карликовым богам лишь о том, чтобы русские не вышли на поле. Вернее, об этом вы могли молиться еще вчера. Но сегодня русская сборная снова в большой игре, и форвард уже разбегается».

Он перечитал написанное. Да, это было круче, чем могло бы присниться Круханову и Просанову, вместе взятым. Завтра, подумал он, завтра это будет единственным содержанием фейсбука. Не будет площадки, на которой бы не стали – завистливо, брюзгливо, восторженно – расшифровывать каждую его запятую, которых он ставил, подстраховываясь, даже слишком много. Избыток запятых и кавычек – верная черта лакейского стиля; но он почитал его царственным.

«Русский футбол, – писал Зоркий, подытоживая, – это игра воинов, не снисходящих до труда; игра легкая, как смерть, и сладкая, как пытка. Это игра без правил, потому что правила устанавливаем мы. Вы будете играть по нашим правилам, ибо в игру вступили русские – единственная нация, не знавшая поражений. Иногда нам лень было играть, но, раз вступив в игру, мы не проигрывали ни разу. Мы устали быть первыми, но что же делать, если соперничать по-прежнему не с кем? Прочие рождены трудиться или маяться, размножаться или хлопотливо властвовать; мы рождены играть, обесценивая все ваши потуги одним своим присутствием. Мы играем. Всем остальным остается болеть, потому что больных мы, может быть, пощадим. А если когда-то вам показалось, что мы на коленях, – ах, оставьте: мы просто ненадолго присели перешнуровать бутсы».

«Первыми же строчками, – писал политолог Урылин, потея, пыхтя и задыхаясь от подобострастия, – Зоркий отсекает дешевого читателя, не способного разобраться в пространстве генерируемых им смыслей. (“Смысли” были его личным неологизмом, на Клязьме уже работал лагерь молодого пропагандиста “Площадка смыслей”, где каждое утро начиналось со стрельбы по пластмассовым врагам народа.) Чередование фраз с четным и нечетным количеством слов как бэ намекает на вечное русское чередование оттепелей и заморозков, но если это чередование так вечно, может быть, оно так нам и надо? Да! Нам надо! Мы всегда знали, что наша национальная идея – игра, но что наша национальная идея – футбол, открылось нам только сейчас, когда наша ослепительная Сборная, чередуя натужно-надрывные игры с порхающе-воздушными, вкатила мяч победы на высшую ступень Олимпа, и у этого Сизифа все получится!» Колонка Урылина в «Известиях» сопровождалась рисунком – назвать его карикатурой не поворачивался язык: Сборная в полном составе под водительством Еремеева вкатывала на крутую зеленую гору гигантский мяч, сносящий и подминающий на пути флажки прежних чемпионов. Полоса авторских мнений вышла под общей шапкой «Футбольная Россия». Зоркий был о себе высокого мнения, о да; и все-таки не ждал ничего подобного.

«Комсомолка» вышла на следующий день с ухарским расследованием «Ведь были схватки!» – словно речь шла о родах, а между тем там доказывалось, что футбол – русская национальная игра, украденная англосаксами так же, как и наша лапта. Лапту они переименовали в бейсбол, а изначальное древнерусское имя футбола было шалыга, о чем свидетельствовали иллюстрированные записки Гейслера Кристиана Готлиба Генриха; тут же инженер Шалыгин, спешно отысканный и расспрошенный, сообщал, что прадед его еще помнил своего прадеда, вратаря в древнем русском городе Козельске, где футбольная традиция отмечалась с XV века, и первым чемпионом города и области, отмеченным в монастырской летописи, была команда «Дюди», состоявшая из лучших козельских дюбельщиков. Козельский дюбель, ласково замечал корреспондент, и посейчас высоко ценится среди коллекционеров. Что особенно любезно русскому духу, в командах шалыжников женщины-богатырши играли наравне с мужчинами, особенно же часто их ставили на ворота; пропустившая мяч вратарша обязана была публично заголиться, откуда и произошло выражение «гол как сокол», а также сам термин «гол», похищенный все теми же англосаксами. Главреду «Комсомолки» позвонили от Зоркого и отечески намекнули, что это уж чересчур, но в подкладке разговора чувствовалось – так держать. «Юнгвардия» выступила с инициативой чемпионата по шалыге. На гербе Козельска вместо центрального щита-тарча появился тряпичный мяч, на котором угадывалась Россия, а других государств не было.

Прочитав это, Зоркий подошел к зеркалу и со стоном страсти обвился вокруг себя.

Глава 7

Допинг-леди

Москва. 18 дней до финала

Хелена толкала тележку по безлюдному коридору. Левое переднее колесико, как назло, заедало и повизгивало. Кафельные плиты пола будто переняли цвет у неподвижных плоских облаков, не пропустивших ни луча солнца за ту февральскую неделю, что она провела в Москве. Освещение тоже действовало на нервы – ей казалось, само здание изнывает от никак не кончавшейся за его стенами зимы, хотя снаружи пылал июнь.

Рядом со скамейкой у правой стены торчала раскидистая искусственная пальма. На массивном кашпо красовался герб Российского футбольного союза: трехцветный мяч был таким крупным, что двухголовая геральдическая птица над ним походила на растопырившуюся ворону-мутанта. Хелена села под аляповатыми полимерными листьями и достала смартфон. В нем не было ни фотографий, ни переписок, ни контактов, благо номер для экстренного вызова она заучила наизусть. Из приложений имелись установленные ночью карты и такси. Хелена открыла сайт газеты Fordømte Tider и нашла статью «Doping mesterskab»[3].

В обзорной части автор, Лауритц Бентсен, живописал фармакодинамику разнообразных запрещенных препаратов, не брезгуя межвидовыми сопоставлениями: «…как если бы, скажем, такса мгновенно вырыла яму и перехватила барсука, вместо того чтобы лезть за ним в нору». Аналогия, ущемлявшая права животных и унижавшая достоинство спортсменов, оскорбила Хелену. «А ведь читатели находят это остроумным», – неприязненно подумала она.

Покончив с теорией, Бентсен переходил в атаку. «Вещества, повышающие скорость, силу и выносливость, применяются и в разгар чемпионата», – утверждал он, ссылаясь на заявление «анонимной группы специалистов по машинному обучению». Они якобы загрузили показатели каждого игрока нынешнего мундиаля в нейросеть VeriFIFA и сравнили их с двумя предыдущими сезонами. «Первые же полученные выкладки позволили предположить, что успехи русской сборной в популярнейшем первенстве планеты обусловлены не одной бешеной волей к победе и вульгарной жадностью до премий».

Всякий раз, продираясь через писанину Бентсена, Хелена недоумевала, как он ухитрился заползти по карьерной лестнице на ступеньку главного редактора. Очевидно, для этой должности не требовались ни хороший слог, ни принципы. Она презирала своего начальника и назначивший его совет директоров, но удвоение аудитории и пятикратный рост цитируемости издания под руководством этого пройдохи отрицать было нельзя. Как и определенные бытовые преимущества: зарплата радовала, а многие однокашники позеленели от зависти, когда ее пригласили в Fordømte Tider.

Завершалась статья «роковыми» вопросами: «Что стало с духом честного состязания? И что интересует нас больше: спорт или детективный триллер в хранилище допинговых проб?» Хелена фыркнула. Но куда сильнее стилистических излишеств ее покоробил откровенно слабый заход про нейросеть. Она подозревала, что в реальности не существует ни алгоритма, ни таинственной группы, чтобы его создать.

Тем не менее Хелена перешла по гиперссылке и попала в фейсбук-сообщество Data Science For Fair Play. Свежий пост о VeriFIFA Бентсен тупо скопировал, добавив цветистых оборотов. Ниже висели несколько недавних публикаций с простым перечислением громких жульничеств при трансферах и желтых историй, не имевших отношения к Кубку мира. Количество подписчиков паблика не дотягивало и до пары сотен, лайков было наперечет.

Несмотря на убожество первоисточника, статьей за 16 часов поделились – Хелена вернулась на сайт газеты и просуммировала цифры – 315 920 пользователей. А поскольку это была прелюдия к материалу получше – с вещественными, а не мнимыми статистическими доказательствами, – резонанс воодушевлял. Но и угнетал.

В конце коридора внезапно отворились двери. Двое вошедших были в футбольной форме. Когда они поравнялись с пальмой, Хелена наугад бесшумно сфотографировала их. Увлеченные диалогом спортсмены ничего не заметили. «Да ладно, тот барагозит, этот моросит, норм», – за непонятной фразой последовал смех.

Хелена знала, как выглядят капитан российской сборной Царьков, вратарь Давыдов, форвард Остапченко и даже главный тренер Еремеев, а фамилии этих двоих пришлось искать. Она по-русски набрала в смартфоне запрос «сборная фото» и идентифицировала Колчанова и Хализмутдинова. Сделанный ею снимок оказался кривым, но на удивление резким – сквозь сиюминутную веселость на лицах футболистов проступала абсолютная уверенность в своих силах. Это настораживало.

«Почему они не на поле?! – спохватилась Хелена. – Для перерыва в тренировке рановато. Неужели ошибка?» Кончики ее ушей запылали, в затылке ударил беззвучный колокол. Весь план был под угрозой. Она вскочила и потянула тележку обратно. Словно сигнализация, опять завизжало колесико.

Чтобы подавить тревогу, Хелена сосредоточилась на злости по поводу решающей беседы с Бентсеном. Припомнила, как нарастало отвращение, пока он излагал ей свой замысел. В эту похабную авантюру она ввязалась, потому что ей захотелось докопаться до истины, не будучи мразью, как ее босс. Теперь она устыдилась тогдашней инфантильной мотивации.

У нужной двери Хелена испугалась, что с той стороны – Колчанов и Хализмутдинов. Сердце рванулось, уши слегка заложило. Она задержала дыхание, постучала и через три секунды заглянула – никого. Оставив предупреждение, она завезла тележку и развернула ее боком ко входу как дополнительное препятствие. Тишина и запах миндального освежителя успокоили ее. Она прошлась вдоль внутренних дверей и удостоверилась в отсутствии свидетелей. Это не отменяло унизительности положения, но отступать было поздно. Увольнения Хелена не боялась, а слабость себе не простила бы.

В смартфоне она загрузила видеохостинг и подключилась к созданному накануне закрытому каналу. Если с ней что-то случится, через шесть часов Пернилла получит отложенное письмо с инструкцией и обнародует запись. Бентсен не был в курсе этой подстраховки.

Хелена запустила трансляцию и примостила гаджет на тележке. Надев резиновые перчатки, она достала спрятанный под тряпками прозрачный пакет, перед камерой надорвала его и извлекла два черных цилиндра и прямоугольник плотной бумаги с рукописными английскими словами, который сразу положила назад. Затем вынула из волос шпильку, нанесла ею несколько царапин на бока цилиндров и приблизила их к объективу. Шпильку она вернула в прическу, цилиндры зажала в правой руке, левой взяла синий мешок для мусора и по диагонали двинулась через помещение.

Это видео должно было стать вторым.

С первым Хелена ознакомилась на компьютере Бентсена в его кабинете за закрытыми жалюзи. 3D-принтер в кадре напечатал сначала какую-то решеточку, а вскоре – точнее, с перемоткой записи – что-то вроде хоккейной шайбы, но большей высоты, меньшего диаметра и с ячеистой структурой. Мужские руки, обтянутые белесым, запотевшим с изнанки латексом, защелкнули решетку на шайбе и полили этот цилиндрический конструктор тонкой струйкой «фанты». Газировка пролилась насквозь, но когда решетку сняли, выяснилось, что часть жидкости сохранилась внутри приспособления.

После этого руки собрали два таких же свеженапечатанных комплекта, черным маркером написали на белой карточке «Fair Play»[4], поместили все предметы в пакет из бесцветного полиэтилена и запаяли его с помощью специальной машинки. Экран потемнел, и Хелена поинтересовалась:

– Чьи руки в кадре?

– Неважно. Эти штуки мог изготовить любой, кто обладает навыками 3D-моделирования и располагает оборудованием.

– Хм. Пока не увидела ролик, надеялась, вы шутите.

– Нисколько.

– И что, вы считаете это нормальным?

– Что вы, собственно, подразумеваете под нормальностью? Напомню, мы вознамерились уличить в обмане тех, чей цинизм и коварство не знают границ. Для достижения подобных целей мы не всегда вольны выбирать приятные нам средства.

– Давайте начистоту, Лауритц. Зачем это нам?

– Милое дитя, вы всюду выискиваете подоплеку. Будьте проще! Плох тот журналист, который не гоняется за разоблачениями. Если коротко, некий инсайдер вызвался помочь нам с доступом в закулисье чемпионата. Вы сами упустили бы такое?

– А что им движет, этим инсайдером?

– Не жажда мести, судя по тому, сколько он затребовал за свои услуги.

– Похоже на шпионский фильм.

– Вы не задумывались, почему этот жанр не выходит из моды?

– На низкопробный шпионский фильм.

– Пройдемся по плану. Вы поедете в Москву как туристка, поживете там несколько дней в свое удовольствие. Потом под прикрытием проникнете на базу русской сборной. Пропуском, одеждой и прочим необходимым вас снабдят.

– Кто?

– Поверьте, чем меньше вы будете осведомлены о таких деталях, тем лучше. Так вот, на базе вы добудете улики, зафиксировав процесс на видео. Улики и носитель с видео вы спрячете, их вывезут из России и доставят в Штаты для анализа. Вы спокойно доберетесь домой, и мы сделаем достоянием общественности видеозаписи и результаты тестов.

– Почему не в Лозанну? Это ближе.

– Не исключено, что сотрудникам ВАДА промыли мозги, запугали их, элементарно подкупили. Американские эксперты не хуже, покрывать русских или торговаться с ними они не будут.

– Их все равно обвинят в предвзятости.

– Когда дело получит огласку, это спровоцирует череду новых проверок, и от них русским не отвертеться.

– Гениально.

– Что касается непосредственно нашей профильной деятельности, я напишу своеобразный тизер, открывающий тему, вы по возвращении напишете плизер. Впоследствии с вас полноценный лонгрид. Такова наша стратегия.

– Целиком основанная на вашей вере в то, что улики существуют.

– Основанная на моем убеждении, что надо воспользоваться возможностью.

– И подставиться под удар?

– Да, но выгода неоспорима. Совершив мелкое нарушение, мы можем сорвать завесу тайны с преступления глобального масштаба.

– А если обнаружить ничего не удастся?

– А если удастся?

– И тем не менее?

– Не тревожьтесь, дорогая моя, если вдруг они чисты, подадим это как позитивную сенсацию. Мы будем вознаграждены независимо от исхода. О нас узнает весь мир, не говоря о том, что на какой-то период мы станем медиа номер один в Дании. Завидую вашей будущей скандальной славе. И горжусь тем, что способствую восхождению звезды!

– Почему вы так уверены, что я пойду на это?

– О, я вовсе не уверен! Я смиренно надеюсь на вашу добрую волю, превосходно осознавая, что вы не столь высокого мнения обо мне, как я – о вас. Я отдаю себе отчет и в том, что нуждаюсь в вас больше, чем вы – во мне. Вы уникальны, и у вас есть все предпосылки, чтобы выполнить это задание.

– Да? И какие? Я не забыла родной язык – что еще?

– Ваши предки по материнской линии, русские корейцы, наделили вас очаровательными восточными чертами.

– При чем тут мои корни?

– Речь не о происхождении, а о соответствующей внешности. Понимаю ваш гнев, стереотипы раздражают, как ничто другое. Но если мы призваны ниспровергать их, наш долг – уметь ими оперировать, коль скоро они так прочно закрепились в некоторых обществах.

– Надуманное утверждение.

– Отнюдь. Из февральской командировки вы привезли прекрасный материал о том, как рыбки попадают на яхты, но разве иных наблюдений вы в Москве не сделали? Вы не были там с детства – могли свежим взглядом оценить ситуацию с мигрантами. Вы органично впишетесь, акцент, по вашим же словам, у вас есть и так, и никто не будет вникать, какой именно, – довольно и того, что лицо азиатское. Так что вы эффективней, чем кто бы то ни было, провернете нашу дерзкую затею.

– Нашу?

– Безусловно! Однако меня чрезвычайно заботит то, каково вам будет на родине.

– Я не склонна к сантиментам.

– А к риску вы склонны? Если по какой-либо причине операция будет провалена, лихо вытащить вас из полиции, как в низкопробном шпионском фильме, не выйдет. В ожидании официальных представителей нашей страны вам нужно будет стойко молчать. В крайнем случае – упирать на легенду о том, что вы ненормальная фанатка. Хорошенько подумайте, Хелена!

– Я уже хорошенько подумала, Лауритц, и пришла к выводу, что вы держите меня за идиотку.

– Что вы! Напротив! Другая на вашем месте сразу послала бы меня к черту, но у вас есть миссия.

– О чем вы?

– Вы мечтаете что-то изменить в мироустройстве, так? Это и для меня не пустой звук. Да, аудиторные показатели интересуют меня не меньше, чем правда и справедливость, но эти категории в действительности тесно связаны. Если мы поймаем русских со спущенными штанами, будем торжествовать вместе.

– Мы слишком разные, чтобы одинаково трактовать успех.

– Восхищаюсь вашей прямотой!

– Не стоит, правду говорить не страшно.

– Несомненно, ведь вы полагаете, что будущее за вами.

– А за кем оно, по-вашему?

– За вами, разумеется, но это естественный ход вещей, а не ваше завоевание. Такая иллюзия свойственна молодым, особенно разносторонним и деятельным. Вы пропагандируете мультикультурализм, альтерглобализм, феминизм, веганство, осознанно потребляете, волонтерствуете в центрах помощи беженцам – это похвально и ужасно современно. А я, с вашей точки зрения, сексист, эйджист, ксенофоб и вульгарный корпоративный эксплуататор. Угадал?

– Лауритц…

– Угадал. Но если я олицетворяю все, что вам так противно, почему вы до сих пор на меня работаете? Когда я начинал карьеру, я тоже был не в восторге от моих шефов, но не грезил о том, чтобы перегрызть им глотки под предлогом борьбы за чьи-то права. Если бы вам ничего за это не было, вы с наслаждением разорвали бы меня на куски хотя бы за мои приятельские отношения с лидером НПД. Он и его люди всего-навсего стоят за то, чтобы не выдавать всем подряд вид на жительство, а вы считаете их фашистами. Насколько это толерантно?

– Слушайте, к чему вы клоните?

– Я хочу, чтобы вы усвоили одну вещь. Умопомрачительно простую. Время бежит быстро, но история не может обогнать саму себя. Политика будет делаться так, как она делается, еще не одно десятилетие, прежде чем ваше поколение возьмет власть во всей полноте. Как оно ею распорядится – отдельный вопрос. Мы с вами, Хелена, как вы верно подметили, очень разные, но это не мешает нам быть неплохой командой. И я не случайно предоставляю вам платформу, ресурс и шанс посодействовать раскрытию мошенничества такого калибра. Итак, ваше слово?

Хотелось врезать стареющему жулику по высокомерной роже, но Хелена решила, что как-нибудь переиграет его, и согласилась на предложенную роль. Бентсен не обратил внимания на убийственное пренебрежение, вложенное ею в утвердительный кивок. Или обратил, но не показал этого, поскольку понимал – в отличие от Хелены, – что конкретно ей предстоит. И не преминул поглумиться – назвал ее «отважной допинг-леди».

Пресловутые музейные объекты сияли чистотой, но внушали омерзение. Хелена подошла к правому и натянула на него мусорный пакет. Затем – так, чтобы манипуляции были видны камере, – вынула из среднего черную сеточку и вставила на ее место первый цилиндр. Потом так же демонстративно достала сеточку из левого и уже занесла над пустым углублением второй цилиндр, когда, громко клацнув, распахнулась входная дверь.

Хелена замерла, прикидывая, как реагировать. У двери тоже замешкались, но лишь на миг. Она обернулась и узнала Евгения Остапченко. Он направился прямо к ней походкой сытого, но хмурого льва, спешившего разобраться с неотложным вопросом на своей территории. Чутье подсказало ей задержаться. Она вставила второй цилиндр, а сеточки сунула в карман.

Остапченко обогнул Хелену, на ходу приспуская трусы, и начал мочиться, еще не подойдя вплотную к среднему писсуару. Она отстранилась, чтобы камера запечатлела эту великолепную фактуру. Лицо Остапченко приобрело умиротворенное выражение, он повел плечами, запрокинул голову, покосился на Хелену и осклабился.

Благодаря многолетней практике тхэквондо она могла сломать ему нос ударом ноги, вырубить гада и сбежать, прихватив образец не только мочи, но и крови. Секунд пять она смаковала воображаемое комбо в слоу-мо, а на шестой громко спросила:

– А можьн ващ афтогрыф, Ифгений?

– Руки заняты, – игриво объяснил Остапченко.

– Я падажьду, – пообещала она и отошла к тележке.

Дожурчав, он с довольным видом шагнул к Хелене. Она сняла перчатки и дала ему блокнот и ручку.

– Как звать, красавица?

– А-до-лат, – по слогам пропела она и хлопнула ресницами так обольстительно, как сама от себя не ожидала.

– Красиво. А это шо-то значит?

– Справидливст.

– О как! Так, А-до-ла-те на память от Евгения Остапченко, – он поставил подпись такого же размера, как текст над ней. – Держи. Сама откуда?

– Ургенч.

– Не знаю такой. Где это?

– Озбекистон.

– А-а. И как тебе Москва?

– Харьщо-о! – призналась она с таким придыханием, какого прежде от себя не слыхала.

– А мне не очень. Ты надолго здесь?

– Лето.

– Плохо в Москве летом.

– Зимой ище хужи!

– Слушь, Алыдат, – он выцепил ручку из ее нагрудного кармана, схватил ее правую руку и написал на ней десять цифр, – вот мой номер. Позвони. Но не раньше шестнадцатого июля! Добро?

Хелена подняла на него ошеломленный взгляд и энергично покивала. Она была так поглощена подыгрыванием, что ее улыбка достигла нездоровой ширины.

– Ну давай тогда, я погнал.

Остапченко подбежал к двери, рванул ее и был таков. По пути он слегка задел тележку, и этого импульса было достаточно, чтобы стоявший на ребре смартфон упал на пол. Хелена подняла его и ужаснулась количеству и мелкости трещин, но сквозь них было видно, что запись не прервалась. Хотя экран не отзывался на прикосновения, операцию можно было продолжать. Она подкатила тележку к стене, понадежнее поставила гаджет, подперла его большой губкой и поднесла к объективу блокнот и запястье.

То, что Остапченко проигнорировал предупреждение об уборке, было еще простительно. Но при наличии семи свободных кабинок писсуар рядом с Хеленой он явно выбрал нарочно, чтобы помахать перед ней членом. Он не нажал кнопку слива, не помыл руки, трогал этими руками ее вещи и ее саму. В довершение всего он разбил ее смартфон, и она горячо пожелала, чтобы анализ выявил у него что-нибудь запрещенное. Вспомнив, что отделить его мочу от чужой будет невозможно, она успокоила себя тем, что его доли хватит для компрометации всей команды.

Поглядев в зеркало над умывальником, Хелена невольно отметила, как подчеркивало ее фигуру приталенное платье-фартук. Неудивительно, что Остапченко дал ей свой номер. Впрочем, девушка, которую она сегодня подменяла, наверно, удостоилась той же «чести». Хелена намылила руки и яростно потерла запястье. Метка Остапченко не смывалась.

Его токсичная маскулинность сыграла с ним злую шутку. Он велел звонить по окончании чемпионата, то есть точно знал, что будет участвовать в финале, и прокололся на этом. «Вот так и русским дорого обойдется их уверенность в том, что можно хамить, лгать, гадить и не мыть руки после сортира. Кое-кто скоро окунет их в этот сортир головой», – сказала она себе и приосанилась.

Переехав в Данию в девять лет, Хелена жутко скучала по дому и друзьям и мечтала вернуться в Москву. Со временем подростковые заботы потеснили детские воспоминания, а Россия стала для нее страной из книжек и кино. В студенчестве, прочитав другие книги и посмотрев другие фильмы, Хелена начала досадовать на внутреннюю российскую политику и стыдиться внешней и в порядке личного протеста против изменения государственных границ родины официально прибавила к своему имени латинскую букву «H».

И хотя к туалетному шпионажу ее побудила ненависть не к России, а к Бентсену, чем дальше, тем сильнее ее мучило соображение об аморальности сделанного выбора. Струя Остапченко очистила ее совесть. «Прав был главный философ Дании: этическое сводится к относительному в свете абсолютного долга. Но не перед богом – перед собой», – подумала Хелена и подмигнула своему отражению.

Из коридора донеслись голоса. Хелена наскоро замаскировала смартфон тряпкой, вышла, подхватила знак «Идет уборка» и поспешила прочь. Зайдя в подсобку, она не стала включать свет, притворила дверь и принялась наблюдать за коридором. Выход к полю был открыт – люди появлялись из прямоугольника яркого солнечного света.

Дедушка Хелены частенько повторял, что коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет. Как ни пытался он растолковать ей метафору, до определенного возраста она упрямо оспаривала натяжку в первой половине цитаты. Он дразнил ее: «Умение мыслить контринтуитивно тебе так же недоступно, как российское гражданство».

Однако, будучи эмигранткой, Хелена рано осознала условность и шаткость благополучия. Повзрослев, убедилась, что люк на райский чердак нередко вел в подпол, где в лучшем случае хранился всякий хлам, принадлежавший совсем не святому. Но в ее голове не укладывалось, как можно было век за веком сублимировать в литературу, анекдоты и песни ужас от того, что любое помещение запросто превращалось в застенок, и ничего принципиально не менять. Дедушка наставительно издевался: «Тебе необязательно понимать этот кошмар, но полезно о нем помнить».

Приезжая в гости, он любил рассуждать о разнице культур, чем изрядно донимал дочь и зятя. Они призывали его взять с них пример и обещали поддерживать, но он отказывался, аргументируя это так: «Того, кто в России был стоиком, Европа делает нытиком». Хелена тоже уговаривала его перебраться в Данию, а он отшучивался: «Однажды тебя неодолимо потянет на родную сторонку – я дождусь».

Но когда она прилетела в Москву после пятнадцатилетнего отсутствия, ехать из аэропорта ей было не к кому. Не потому, что дедушка умер. Она прекратила общение с ним из-за ссоры по поводу гибридной войны. «Тем странам, у которых главное давно в прошлом, остается лишь надеяться, что все будут соблюдать правила. А у России государственный интерес – творить историю, вершить судьбы мира», – обидная насмешка в голосе дедушки застала Хелену врасплох. «Хорошо бы и Северный Казахстан вернуть», – заявил он, выходец из народа, высланного в 1937-м в узбекскую пустыню тогдашними творцами и вершителями. «Ну, если так, мне с тобой говорить не о чем. Звонить больше не буду. И ты мне не звони!» – бросила она и отключилась. И не отступила, не пожалела ни разу. Но и многие его слова не забыла.

При последней личной встрече за рождественским ужином в честь несостоявшегося конца света дедушка поведал Хелене, что в России люди всегда делились на два типа. Первые не боялись ничего, кроме как утратить власть. Вторые боялись всего, и им было все едино. Когда и тем, и другим становилось нестерпимо страшно, возникали третьи. Первые продвигали их – и они сами выдвигались – из числа вторых. Третьи боялись только первых и были беспощадны ко вторым. Первые были беспощадны ко всем. Темные времена наступали, когда вторые наиболее охотно шли в третьи, а третьих особенно легко разжаловали во вторые.

«Хуже всего стало, когда третьи сравнялись с первыми. Но первые справились и восстановили порядок. Так-то, Ленка».

Удобство дедушкиной теории, путаной и вместе с тем упрощенной, покорило юную Хелену. Ее отец, выслушав тестя, возразил, что первые слишком углубились в свои частные дела, чтобы уследить за третьими, и отдали им на откуп вторых. «То, что положение безнадежно, лично мне стало ясно в двухтысячном. На России свет клином не сошелся, хватит», – подытожила мать.

В коридоре Колчанов что-то победительно обсуждал с двумя товарищами по команде. Они вели себя свободно, как дети, которым не мешали играть. От них требовалось одно – быть первыми, что избавляло их от необходимости самоопределения: добровольцами идти в третьи или оставаться вторыми. Стоило это записать. Хелена села на табуретку, взялась за ручку и блокнот, поднесла их к свету и наткнулась на автографы Остапченко.

Солнечный портал мигнул – в здание вошли еще двое. Сначала внимание Хелены привлекла их неторопливая поступь, а уже потом на одном из них оформился полицейский мундир. Фуражку он держал в руке и протирал платком лоб. Второй был в обычном костюме и при галстуке. Они миновали группу футболистов и остановились рядом с подсобкой у автомата с едой и напитками. Хелена до минимума сузила щель для подглядывания и прислушалась.

– В западной прессе опять русофобская провокация? – спросил полицейский, изучая ассортимент вендинговой машины.

– Не просто провокация, – отозвался человек в костюме.

Он обошел полицейского, прочитал надпись на двери подсобки и прислонился к стене почти напротив Хелены. Полицейский надел фуражку и уточнил:

– Массированная атака?

– Да, каскадирование идет. Без малого полмиллиона репостов.

– Кто за этим стоит?

– Откуда ноги растут – не секрет. Карьеров только что на пресс-конференции высказался.

– А отключить нельзя? Ну, перекрыть.

– Пока нет. Да и не тот момент сейчас. Но работа в этом направлении ведется.

– Долго?

– Год, от силы полтора.

– Гхм. Но доказательств-то у них нет?

– «Но»? – изумился человек в костюме. – Каких доказательств?

Полицейский пожал плечами. Он выбрал что-то среди трехцветных упаковок и баночек, скормил автомату две сторублевки с Львом Яшиным, нажал кнопку и сообщил:

– Я распоряжусь ужесточить надзор.

– Да, обязательно. СМИ начнут обсасывать тему, подошлют журналисток с крепким телом. Ты их в дверь, они в окно ломятся за комментариями.

– Комментарии – это мелочи. Как бы нашим не подсыпали чего! Или не вкололи, – поделился опасением полицейский, забирая из лотка выдачи пакетик.

– Вашими стараниями личный состав у вас во всеоружии, чтобы пресекать диверсии.

– Пресекать – это пожалуйста, дело святое. Средствá есть. Но тут, извините, такой контингент – спортсмены! Если б у нас были полномочия по своему усмотрению применять, так скажем, мягкое силовое воздействие, я бы не жаловался.

Полицейский насыпал из пакетика на ладонь кучку каких-то продолговатых драже красного, голубого и белого цветов и ловким движением метнул несколько себе в рот.

– Так вы и не жалуетесь, – возразил человек в костюме.

– Были инцинденты, были. К примеру, Остапченко перед Колхидой от моих парней бегом убегал.

– Но не убежал.

– Вашими бы устами… А отвечать мне, – посетовал полицейский. – Хорошие фисташки, кстати! Интересно, как они их красят?

– Я обратился к Виктору Петровичу. Профилактику излишней болтливости среди членов команды, для тупых, он проведет. Очень разумный человек.

– Малость не в себе он человек, это да. Заехал я, значит, проконтролировать, на ребят полюбоваться, отдохнуть душой полчаса, не покидая поста. А Еремеев на меня наехал. Что за надобность, говорит, футболистов беспокоить? На перерыв отправил их раньше зачем-то.

– Беспокоится сам Еремеев, это очевидно. Неудача на чемпионате для него не вариант. Он не хочет, поджав хвост, возвращаться в Байзерджан и лезет из кожи вон. Как любой узкий специалист, неизбежно впадает в заблуждение, что все зависит от него. Простим ему это. Кое-что ему знать не положено. Что-то касается его постольку-поскольку. Взять текущую ситуацию. Его задача – и задача его подопечных – не вступать в полемику, в которую их попытаются втянуть.

Полицейский вытряхнул в ладонь оставшееся содержимое пакетика, выбросил его в урну и вопросительно посмотрел на человека в костюме.

– На Россию оказывают давление, – произнес тот. – По инерции обвиняют нас в использовании допинга. Несмотря на многочисленные тесты. Настойчиво разыгрывают эту засаленную карту. От бессилия, конечно. Но это горько. А если Горький не сдается…

– Его уничтожают? – подхватил полицейский, хрустя фисташками.

– Ему дают усладиться.

– Усладиться?

– Лев Борисович придумал. Помните народную мудрость: «Сколько ни повторяй “халва”, во рту слаще не станет»? С редькой сложнее. Если талдычить «это не халва, а редька», ваш оппонент опять же вряд ли почувствует горечь, зато сладко будет вам самому. От уверенности, что вы режете правду-матку, – человек в костюме улыбнулся так, что Хелене стало не по себе. – Пусть суетятся. Они ничего не найдут. Их пиар закончится пшиком.

– А чего они так суетятся-то?

– Не могут достойно принять отказ. Мелко с их стороны. Некрасиво. А ведь мы не разглашаем, какую сделку они стремились нам навязать. Нагло и безуспешно.

– Что за сделка?

– Победа в чемпионате.

Хелена и полицейский синхронно выпрямились от волнующей близости к государственной тайне. Словно услышав шорох платья-фартука, человек в костюме покосился на подсобку.

– На самом деле ничего особенного, – бесстрастно заметил он.

– И сколько стоит Кубок мира? – поинтересовался полицейский и закинул в рот все орешки разом.

– Для сделок такого класса уместнее не денежная оплата.

От жевательного и мыслительного напряжения полицейский сгорбился. Он огляделся в поисках подсказки.

– Если они хотели не денег, тогда чего?

– Они предложили пустить наблюдателей и заново провести референдум.

– То есть… перепроверить то, что и так отлично известно?

– Вот именно.

– И все?!

Человек в костюме пристально посмотрел на полицейского и язвительно подтвердил:

– Да, всего-то. Но даже если бы это не было вопиюще неприемлемо, в потенциале нашей сборной мы не сомневаемся.

Полицейский растерянно кивнул.

– Кроме того, было бы ошибкой трактовать это как консолидированную позицию Запада. Европейская бюрократия неоднородна. Нас многие поддерживают. И ищут нашей поддержки. Все эти «Альтернативы», «Фронты», «Народные партии» – полезные идиоты никуда не делись, – человек в костюме снова улыбнулся так, что Хелена поежилась, и вполголоса добавил: – Как говорится, разница между разведкой и разводкой в одной букве. Вы не уезжайте пока, Алмаз Ильясович, я отлучусь на пару минут.

Следя за удалявшимся человеком в костюме, Хелена поняла, что не запомнила его лицо. Смысл его предпоследней фразы тоже ускользал, слово «разводка» смахивало на знакомую с детства «разборку», но это не помогало. «Развести можно руки, мосты, женатых людей, детей по разным комнатам, – размышляла Хелена. – При чем здесь разведка? Надо было больше актуального читать по-русски!» Для ответа ей нужен был смартфон. Но не тот, что стоял в туалете.

Туда ли зашел человек в костюме, она не увидела. Полицейский засек неплотно закрытую подсобку. Хелена осторожно отстранилась, уперлась лопатками в стеллаж, уронила голову на грудь, сомкнула веки и обмякла.

Дверь отворилась. Тормозя, шаркнула по кафелю туфля. Хелена представила, как мужской взгляд спустился по ее телу, остановился на расставленных коленях, устремился под подол. Как полицейский машинально облизнул нижнюю губу. Как задумался, не окрикнуть ли заснувшую уборщицу. Как не сделал этого и продолжил глазеть. Она стала считать секунды. На девятнадцатой полицейский переступил с ноги на ногу. «Чтобы свет не загораживать», – догадалась Хелена. С пятьдесят шестой она непроизвольно начала тихонько посапывать, к восемьдесят восьмой – засыпать. После сто двенадцатой сбилась, потому что раздались шаги.

– Что у нас тут? – осведомился человек в костюме.

– Дрыхнет девка. Во народ! – отрекомендовал полицейский.

– Умаялась за мужиками разгребать. Ну, пускай отдохнет, заслужила. А мы пойдем.

Полицейский негромко хохотнул и закрыл дверь. Хелена шепотом досчитала до тридцати, села поудобнее и помотала головой, чтобы взбодриться. Включив свет, она посмотрела на часы: прятаться предстояло не меньше получаса – достаточно, чтобы составить конспект услышанного.

Записывая, Хелена проговаривала реплики человека в костюме и удивлялась его будничному тону. Не иначе высокий уровень допуска обязывал его обходиться без эмоций, но подвели тщеславие и самоуверенность. «С одной стороны – подлецы с манией величия, с другой – беспринципные жалкие политиканы. Эта сделка плюс к допингу – настоящая бомба!» – позлорадствовала она.

Наметив план будущей статьи, Хелена выглянула в коридор – его пустота поманила ее. Она мигом оказалась у туалета, установила знак «Идет уборка» и вошла. Смартфон был на месте и работал. Хелена надела перчатки, нарвала салфеток и грациозно подступила к писсуарам. Зрелище неопрятности не испортило ей настроение. Она достала левый цилиндр, положила его на бумагу и нацелилась на средний, но ее прервал стук.

Из-за двери высунулась голова с длинными ушами и вытаращенными от нетерпения глазами. Хелена едва не прыснула со смеху. «Я извиняюсь, можно?» – мужчина состроил просительную гримасу и протиснулся по плечи. На нем была футбольная форма. Хелена невозмутимо отступила и жестом пригласила его к среднему писсуару. От неожиданности футболист подпрыгнул и, смущенно потупившись, пробежал в дальнюю кабинку.

Пока он был занят, она вынула средний цилиндр, вставила сеточки и тщательно промокнула добычу. Футболист вымыл руки и, уходя, одарил Хелену таким сердечным «спасибо», будто благодарил ее за чистоту не в сортире, а во всей стране. Стряхнув наваждение неловкости, она сорвала мешок с правого писсуара, выкатила тележку в коридор, подобрала предупреждающий знак и под веселый визг колесика быстро преодолела расстояние до подсобки.

Там Хелена перед камерой затолкала цилиндры в пакет с белой карточкой и туго перетянула его припасенным скотчем. Затем извлекла из смартфона SD-карту, завернула ее в салфетку и примотала к пакету так, что получился кокон из клейкой ленты. Сняв перчатки и платье, она нацепила поверх джинсовых шорт поясную сумку, сложила туда сверток с уликами, смартфон, блокнот и пропуск, одернула футболку, погасила свет и отправилась к выходу.

На открытом воздухе на нее навалилась жара, шею обожгла солнечная патока. В долетевшем с поля случайном звуке Хелене почудился окрик, но она не обернулась. На КПП на нее никто не посмотрел. Маленький телевизор на стойке охраны показывал что-то вроде парада: грузовик тащил платформу с гигантским мячом, по экватору которого кружилась карусель с орущими детьми. Хелена приложила пропуск к турникету и вышла на улицу.

Ждать автобуса не хотелось, тем более что спрогнозировать время пути на общественном транспорте до следующего пункта назначения было невозможно. Хелена решила пройтись пешком и поискать такси. По сравнению с некоторыми районами Москвы, где она успела побывать, этот пригород выглядел безупречно. Больших спортивных денег хватало даже на истребление окурков в газонной траве.

У факелообразного монумента с олимпийскими кольцами и надписью «Новогорск» Хелена по разметке перебежала дорогу и махнула автомобилю с плафоном TAXI на крыше, но он не остановился. Спустя три минуты второй тоже пронесся мимо. Зато со скрипом затормозили помятые старые «Жигули», приехавшие оттуда, откуда пришла Хелена.

– Подвезти вас, девушка? – приветливо спросил немолодой лысый водитель, до странности похожий на тренера Еремеева.

– У вас не такси, – недоверчиво сказала Хелена.

– Если заплатите – будет такси. Вам куда?

– Большая Филевская, 65.

– Не ближний свет. Сколько дадите?

Хелена выудила из сумки серебряно-золотую купюру. Мужчина присвистнул и толчком открыл пассажирскую дверь.

– Садитесь. Да я нормальный, не бойтесь. Хотите, сфотографируйте номер машины и пошлите кому-нибудь.

– Не могу, – Хелена продемонстрировала разбитый смартфон.

– А, вот вы почему по старинке ловите! Тут можно долго так простоять, все же через приложения заказывают.

Хелена забралась в машину, и водитель резко тронулся.

– Вы в тренировочном центре работаете, да? Я по вашей бумажке смекнул. Такие ведь только в обменниках за валюту дают, а там, значит, прямо расплачиваются ими?

– Ага, – Хелена согласилась, чтобы не вызвать подозрений, и мысленно обругала себя за непредусмотрительность.

– Удачно я заехал, сувенир будет! Я в Химках живу, сюда специально езжу – вдруг удастся подвезти кого-то из сборников.

– Сборников?

– Ну, игроков Сборной. Но это так, детский сад. Их же с охраной возят… Вот скажите, какие они в жизни?

– Обыкновенные. Одни забавные, другие неприятные.

– И кто неприятные? – насторожился мужчина.

– Остапченко. Познакомился со мной сегодня, номер свой оставил, – она подняла руку.

– Серьезно?!

– Можете позвонить и убедиться, – раздраженно предложила она.

Несколько секунд водитель боролся с искушением.

– А что в этом неприятного? Он парень видный, вы девушка интересная…

– Поэтому на мне можно расписаться? – строго перебила Хелена и осеклась. – У меня блокнот был… А это не отмывается.

Какое-то время они ехали в молчании.

– Вы не обижайтесь на него, – примирительно сказал водитель. – Представляете, в каком он стрессе? Как им всем трудно? Обвинения эти еще!

– Какие?

– Так с утра во всех новостях!

– Я футбол не люблю.

– Ну, это понятно, – мужчина снисходительно ухмыльнулся. – Хотя у меня самого смешанные чувства были, если честно. Я обычно, когда по телику смотрел, думал: господи, как же вы задрали. Ноги бы вам всем поотрывал! А на этом чемпионате их как подменили!

– Так какие обвинения?

– Типа что они на допинге. Какая-то желтая газетенка в Гейропе пустила слушок, и все давай лясы точить.

– Не допускаете, что это может быть правдой?

– Человек допускает, а бог не спускает. С чего я должен своим верить меньше, чем чужим, спрашивается? Хрен знает, может, они сами тогда после Олимпиады похимичили с нашими пробами? Привыкли вешать на нас всех собак, и сейчас то же самое.

– Хорошо, как лично вы можете объяснить успехи российской сборной? – вопрос получился таким формальным, что Хелена поморщилась.

– Лично я? Ну-у, я так считаю: их победы – это и есть их допинг. Кто в них верил? Фанатики разве что или дураки. А они доказали, что способны на многое. Все теперь – отступать некуда! – он ударил по рулю, и машина слегка вильнула. – У них вариантов нет, придется биться до последнего. Такое событие раз в сто лет бывает, его нельзя профукать. Это не просто игра. На нашей земле мы победу не отдадим! На Западе доперли, что Россия не сдастся, и начали давить.

– Любопытно.

– Очень любопытно, – желчно передразнил водитель. – Клеветать на нас зачем? Радость народу портить? Мы ее не заслужили, что ли? Надо обязательно изгадить нам все, да?

– Не без того, – она вздохнула. – А вы на Еремеева похожи.

– На тренера-то? Вы не первая заметили. – Сравнение явно льстило мужчине, и он тоже отпустил комплимент: – Вы по-русски так чисто говорите. Учились здесь?

– У меня отец русский.

Они проехали белую табличку «МОСКВА», но трасса с обеих сторон была зажата лесом. Зелень блестела, природа ликовала, будто июнь не заканчивался, а только начинался, а то и вообще мог продлиться вечно.

– Можете музыку включить? – попросила она.

Водитель ткнул пальцем в магнитолу. Хелена узнала одну из любимых песен родителей, они иногда развлекались тем, что придумывали свои куплеты. Точнее, это была мелодичная кавер-версия. Вокалист с интонациями пьяного кота умудрился сохранить высокое поэтическое отчаяние неблагозвучного оригинала. Дорога вывела в поля, и солнце моментально нагрело машину. Песню сменил джингл, затем рекламный блок. Хелену разморило, и, напевая про себя «моя оборона», она задремала.

– Просыпайтесь, девушка. Приехали.

Хелена очнулась, огляделась, достала деньги и протянула их водителю. Он порылся в бумажнике и разочарованно сообщил:

– Черт, сдачи-то у меня нет…

– Ничего, – она вручила ему банкноту. – Всего доброго.

– А вы и английский знаете? – он кивнул на ее футболку.

– Нет, – соврала Хелена и вылезла из машины.

Футболку ей привезла с квир-конференции Пернилла. Принт представлял собой горизонтальную гистограмму, состоявшую из четырех полосок равной длины со вписанными в них английскими словами «clever», «upbeat», «noble» и «tenacious»[5]. Вспомнив о возлюбленной, Хелена улыбнулась. Она умолчала об истинной цели командировки в Москву, но в аэропорту всегда жизнерадостная и бойкая Пернилла внезапно испугалась, что Хелена не вернется, заплакала, заметалась. Сердце Хелены екнуло от нежности. Она зажмурилась, медленно вдохнула и выдохнула. Пора было завершать операцию.

Хелена пересекла улицу и резво зашагала по парку заранее выученным маршрутом. Дойдя до широкой прогулочной лестницы, уходившей круто вниз к реке, она спустилась до промежуточной площадки и спрыгнула на склон. Зной не проникал под сень высоких деревьев, а под лестницей было даже прохладно. Хелена отвалила большой камень рядом со сваей и озадаченно уставилась на обнажившуюся сырую землю.

Инструкция, приложенная к набору из пропуска, смартфона и платья-фартука, предписывала оставить улики под камнем. Однако там не было ни ямки, ни углубления, и Хелена побоялась, что тяжелый груз повредит сверток. Превозмогая брезгливость и жалея о резиновых перчатках, брошенных в подсобке тренировочного центра, она попробовала рыть руками, но почва была плотно утрамбована. Хелена взяла разбитую пивную бутылку и принялась копать ею.

Уложить сверток вровень с землей удалось лишь после третьего подхода. Водворив камень на место, Хелена кое-как выковыряла из-под ногтей грязь и прислушалась. Из-за кустов шиповника доносилось какое-то сопение. Она подкралась и сквозь ветки различила в ложбине между двух огромных лип лошадь и стоявшего за ней человека. На нем была полицейская форма. Хелена отпрянула и поскользнулась на траве. Предательски участившийся пульс спутал мысли. Она представила, что ее сейчас закуют в наручники, положат поперек седла и так поскачут в участок.

Полицейский не мог видеть ее, но с его позиции просматривалась часть лестницы. Прячась в ее тени, Хелена на корточках пробралась вверх по склону. Вскарабкавшись на твердую поверхность, она встретилась глазами с мужчиной, сидевшим на скамейке неподалеку. Одной рукой он придерживал у лица белый провод мобильной гарнитуры. Появление Хелены его нисколько не удивило, он отвернулся и продолжил свой разговор.

Стараясь не слишком ускоряться, она двинулась к выходу. На Большой Филевской выкинула в урну бесполезный смартфон и, чтобы отвлечься, побежала вдоль парка. Очень быстро она очутилась на Минской улице, села в автобус и тогда наконец испытала облегчение.

В арендованной квартире на Мосфильмовской Хелена разделась, доплелась до ванной, выбрала самый жесткий режим душа и только под больно жалящими струями позволила себе содрогнуться и всхлипнуть от выпавших ей в этот день контактов и приключений. Постепенно ее дыхание выровнялось, нервы успокоились. Она выключила воду, завернулась в полотенце, босиком прошла в комнату и села за стол у большого окна.

Москва лежала у ее ног, бескрайняя, сверкающая, загадочная, но при всей торжественности картины Хелена не ощущала торжества. Она разбудила ноутбук, загрузила страницу видеохостинга и ввела логин и пароль, но ошиблась. Нахмурившись, она заново набрала символ за символом – безрезультатно. При попытке восстановить пароль сервис выдал сообщение, что указанный адрес электронной почты не соответствует ни одному аккаунту.

Хелену охватило тягостное предчувствие. Она вынула из сумки блокнот и открыла свой конспект. Слово «разводка» было подчеркнуто дважды. Ей не понадобилось искать его в словарях – она все поняла, полностью перечитав предыдущую реплику человека в костюме. Горько усмехнувшись, она натянула на голову полотенце и сидела так, свыкаясь с позором и обдумывая, что предпринять дальше, пока не раздался звонок.

– Могу я вас поздравить? – Бентсен звучал отвратительно фамильярно.

– Лауритц, вы знали, что все подстроено от начала до конца, или вас тоже использовали втемную? – сухо спросила Хелена.

– Простите, что?

– Вы подставили меня, Лауритц. Я хочу знать меру вашей ответственности.

– Хелена, будьте так любезны, объясните толком, о чем вы, черт возьми?

– Я о том, что русские скормили легенду об инсайдере кому-то в Народной партии Дании. Ваш приятель Кристер Тей, председатель НПД, слил ее вам. А вы отправили меня за доказательствами применения допинга.

– Информацию я действительно получил через Тея, но какое это имеет значение?

– Никакого допинга нет. Это фейк. Они обвинили сами себя, чтобы потом выйти триумфаторами. Это ловушка для дурака! Вы дурак, Лауритц?

– Хелена, сделайте милость, ведите себя профессионально, – прикрикнул Бентсен. – У вас есть доказательства вашей версии?

Она промолчала.

– Хей, вы еще здесь? – крикнул он.

– Есть мое собственное свидетельство, – уныло отозвалась она.

– Я почему-то так и подумал. А план вы реализовали?

– Да.

– Прекрасно. На вашем месте я взял бы себя в руки и немедленно засел за работу, потому что статью мы должны подготовить через два дня.

– Забудьте, я больше на вас не работаю, – бросила она и отключилась.

Одеваясь и складывая вещи, Хелена напевала услышанную в старых «Жигулях» мелодию со словами, которые сочинила ее мать:

Бессовестный век победил,

А я оказался глупей –

Никчемный нелепый герой,

Случайно утративший рай.

Кому рассказать – засмеют, будут правы.

Заготовленное для Перниллы письмо она удалила и послала сообщение: «Уволилась. Расскажу потом. Задержусь до истечения визы, хочу кое с кем повидаться. Ты догадаешься. Не волнуйся за меня. Люблю. ХХХ».

Глава 8

Варианты существования двух русских людей в безвоздушном пространстве без твердой почвы под ногами

Москва. Финал

Сторона A

Поддерживаемый с двух сторон – сверху стальным полузеркальным стержнем и снизу только начавшейся спиралью (спиралью грека из Сиракуз; спиралью грека, погибшего от римлян) – конус иглы поплыл к темнеющему вдалеке финалу. Под ним, что-то невнятно проскрипев, закружился черный диск – как в Австрии, огибая цифру 3, не доходя пробела до четверки, кружились тяжело дышавшие счастливцы. Вокруг было светло и пусто. Впрочем, никто не видел, что было вокруг.

Между основанием тонарма и иглой лежало поле. Зелень тянулась к солнцу. Крик бесновался в «Лужниках». Кричали сваи, ворота и трибуны, кричали люди. Стадион вибрировал вместе с царапающей черный круг иглой. Игрок сборной России по футболу Иван Баламошкин тряс головой и старался не закрыть глаза. Изнутри век Баламошкину мерещились мячи. Мячи были везде. Они летели вокруг поля, поскальзывались на траве, мешаясь под ногами; мячи отскакивали от ресниц, срывались с бровей, пропадали, становясь все меньше, в глубине зрачков. Глаза Ивана Баламошкина видели финал. Голова Ивана Баламошкина трещала. Игла описывала круги вокруг стадиона «Лужники», сужаясь до Ивана.

Первый мяч прилетел ему в колено. Второй – в кисть правой руки. Баламошкина мутило. Сборная России продвигалась вперед. Рим Хализмутдинов, замененный Баламошкиным, сидел на скамейке запасных и соскабливал со лба заиндевевший пот. При определенном повороте головы его лицо напоминало вождя племени гуннов. Мяч пересекал поле по окружности, оставляя на траве темные полосы-канавки. Сейчас мяч вел суровый Мличко. Вратари стояли друг напротив друга, обнимая руками поле. Давыдов, русский вратарь, думал о Поводженчике. Поводженчик, вратарь славонский, икал. Русские защищались. Глыба роденовским Бальзаком посмотрел на солнце: из-за его правого плеча навстречу Аро Гручайнику поскакал Заяц; из-за левого, кривляясь, выбежал Рожев. Мличко перекинул мяч на Гручайника. Подпрыгивая, Заяц деморализовывал врага. Гручайник, деморализованный, попытался отдать пас Джвигчичу – мяч, кружась, вибрируя, пролетел над игроками и наконец снова опустился на черный диск родного поля. Мяч отскочил от травы в метре от Джвигчича (славонец недовольно причмокнул) и влетел в голову держащегося за виски Ивана Баламошкина. Талисман команды взвыл. Игла сорвалась с пластинки.

Сверху не было слышно отдельных звуков – все смешивалось в один вибрирующий шум. Так же не было видно и людей – только красные разводы лиц на поле. И блестящие трибуны. Иван Баламошкин парил над сверкающей поверхностью пластинки, поджав под себя ноги, и жадно хватал губами воздух. Баламошкин прищурил глаза. Его макушка пульсировала и отдавалась во всем теле тягучей, тупой болью. Ивану хотелось подставить голову под струю холодной воды и так замереть. Наверняка это бы ему помогло. «Лужники» кружились вслед за иглой на черной, рассеченной длинными ровными полосами, пластинке. У Баламошкина закружилась голова. Он попытался сосредоточиться – и услышал где-то далеко внизу окрики тренера: «Иван!» И крики Царя, Феева, Заяца. И все звали его. Все кричали: «Иван».

«Интересно. Чего они раскричались-то так», – подумал Иван. Он попытался остановить взгляд на мяче. Мяч был слишком мелким. Игла продиралась по пространству поля, размечая пунктиры будущих движений футболистов. Основание ручки возвышалось над «Лужниками», нервно вздыхая, двигаясь вверх и вниз. Иван Баламошкин подумал об ушах Нготомбо – они так же смешно опускались вверх и вниз. Он хихикнул. Голова все еще кружилась. Баламошкин посмотрел выше – от немного загнутого края диска, прорываясь сквозь канавки поля, он поднял глаза на центр пластинки. Солнце ударило ему в голову. Там, где кончалась углубленная спираль, между одним полукружьем и другим был разбит огромный парк. Баламошкин протер глаза и хмыкнул: «Ну если тут парк, значит, тут должны быть люди. А так кто парк сделал-то? Зайцы, что ли?» Баламошкин удовлетворенно покачал головой, вспомнив про Александра Заяца, и, прогибаясь под флюиды «Лужников», вальяжно полетел к видневшемуся вдалеке огромному дубу, уходившему ветвями далеко вверх – намного выше, чем Иван мог разглядеть. Голова дробилась от боли.

В парке стояла ночь. На дорожках были рассыпаны красные листья клена, дважды разрезанные посередине; лиственницы возвышались около редких фонарей – и далеко, насколько простирался взгляд, не было видно никого живого. Только откуда-то издалека, как будто из совсем другого мира, из-под тонарма, там, где игла соприкасалась с поверхностью пластинки и поле было разделено на борозды-канавки, только оттуда иногда до слуха Ивана Баламошкина доносились редкие скрипы забившейся под конус иглы пыли – а вместе с ней футболистов, болельщиков и всего финала. Баламошкин шел по парку и смотрел по сторонам. Воздух отпустил его – Иван попытался еще раз взлететь, поджав под себя ноги, но только поскользнулся и ударился коленкой о шуршащий гравий. «Зато теперь равномерно зудит. Как пчелы», – подумал Баламошкин. В парке не было ни одного знакомого куста.

Когда-то давно, еще в детстве, Иван любил гулять по деревне и считать березы. Они росли совсем недалеко от его дома – в роще у магазина с мигающей цифрой 4 и тремя другими цифрами, не мигавшими. Их Баламошкин не помнил. Каждую березу в деревне он знал наизусть, до самой старой корки, до самого помятого листка. Каждой березе он давал свое собственное имя. Других деревьев он не знал.

«Ты грустная. У тебя эти, листья, вниз смотрят. Горбач. Горбун. Будешь Семкой. Семки грустные всегда почти». Баламошкин переводил взгляд с кроны на крону и не мог остановиться. Боль раздирала его голову. Иван задержал широкие ладони на висках. Мысль о яде пронеслась в его голове.

Баламошкин медленно продвигался в глубь парка. Над кронами уже взошла полупрозрачная луна. Ни одной березы не видел Иван. Он видел клены, сосны, изредка дубы (хотя, конечно, по именам он их не знал). Иван Баламошкин грустил. Ему отчаянно хотелось назад – на поле. К своим, к футболу, к «Лужникам». Весь он остался на поверхности пластинки. Игла скользила по Москве. Москва изредка поскрипывала ей в ответ.

– Здравствуй, Иван.

Баламошкин с силой разжал глаза и тупо посмотрел вперед. Перед ним, исчезая ветвями где-то среди облаков, возвышался тонкий, как будто потерявший без солнечного света все цвета, черно-белый ствол. Верное слово продиралось в голову Баламошкину долго – появившись где-то у пальцев ног, оно ползло по промокшей от пота форме через колени, живот, спину и сквозь кисти рук. Только разлившись по всему телу Баламошкина, оно добралось до его мозгов. Иван улыбнулся, обнажив неровные желтые зубы. «Сашка», – мысленно протянул Баламошкин. Наконец он опустил глаза. На скамейке под березой сидел небольшой человек в костюме – опрятный, улыбающийся и совершенно лысый. Иван узнал его даже несмотря на боль.

– Ой.

– Здравствуй, Иван, – повторил Президент России.

– Здра, – Баламошкин запнулся, – здра-авствуйте…

Президент улыбался. Ногу он закинул на ногу, поверх лежали замком руки. Иван Баламошкин стоял перед Президентом и чувствовал, как его нижняя челюсть медленно отрывается от верхней.

– А вы… Вы разве не там? – Баламошкин показал пальцем на видневшуюся вдалеке иглу.

– Нет. Я соскочил.

Баламошкин хрюкнул.

– А это… Почему?

– У меня тут встреча, Ваня, – Президент подмигнул.

Баламошкин моргнул в ответ.

– Вы меня знаете?

– Знаю? Я твой фанат.

Президент говорил отрывисто и быстро. Налетел ветер, с березы сорвалась пара листьев и упала на гравий. Баламошкин широко улыбнулся и сразу же схватился за виски́.

– Ну и что ты тут делаешь?

– Не знаю. Я тут как вообще оказался – меня мяч по башке торкнул, ну я и это. Воспарил.

– Воспарил?

– Воспарил.

– Интересно. А почему воспарил?

– Так говорю же, – Баламошкин недоуменно развел руками, – мячом. По башке.

– Нет, это ясно. Я говорю, почему! – Президент поднял указательный палец. Баламошкин проследил глазами вверх, пока не закружилась голова. – Имею в виду причину. Высшую. Ты пластинку видел?

– С иглой которая?

– С иглой.

– Видал.

– Как думаешь, правда?

Баламошкин закрыл глаза. Мячи пролетели перед ним вслед за Конопчичем, за Еремеевым, наполнили веки, «Лужники», черный блестящий диск. Боль расползлась по Баламошкину. Он сглотнул и мутно посмотрел на Президента.

– Да что ваша правда вообще такое?

Президент поманил Баламошкина пальцем. Тот подошел, нагнул голову и вновь услышал тихий уверенный голос:

– У тебя голова болит. Вот – правда. Ты видеть ничего уже не можешь. Ты со мной разговариваешь, а тебе даже глаза открывать сложно. Я тебя мучаю, – Баламошкин хотел покачать головой, но не решился, – а ты сказать мне этого не можешь. Правда – что ты только к березе своей хочешь. К Сашке. И – назад. На поле. К своим. Правда же?

Баламошкин только медленно кивнул.

– Ну вот. Но я могу помочь.

Стало прохладно. Дымные облака закрыли луну, в парке остался свет только от фонарей. Вдалеке кричали трибуны. Президент вытащил из кармана упаковку аспирина (в другом его кармане виднелись очертания какого-то небольшого квадратного предмета), достал одну таблетку и протянул Баламошкину.

– Пей, Вань.

– А вода?

– Ну извини. Воды нет.

Иван проглотил таблетку.

– Через полчаса даже мутить не будет, – Президент кротко улыбнулся. – Ну что. Теперь дуй.

– А как? – Баламошкин хлюпнул носом.

– Мяч же у тебя?

– У меня.

– Так пасуй.

– Пасовать?

– Пасовать.

Баламошкин посмотрел под ноги. Перед ним, сверкая черными квадратами на белом фоне, лежал мяч. Иван отошел от него на два шага.

– Вы это… Подвиньтесь, пожалуйста.

– Ничего. Не впервой.

– Спасибо, господин Президент.

– Пасуй, Ваня! Пасуй!

Президент, улыбаясь, кивнул Ивану. Отойдя еще на несколько шагов, Баламошкин разбежался и ударил по мячу. Пролетев над сверкающей лысиной Президента через кроны деревьев, фонари, через листья самого большого дуба мимо дорожек, трибун, мимо «Лужников» и мимо самого финала, мяч ударился о ствол березы и отскочил прямо в голову Ивану Баламошкину.

– Пасуй, Ваня! Пасуй!

Царь стоял позади Баламошкина и пытался до него докричаться. Иван открыл глаза, перекинул мяч назад Царю и улыбнулся. Голова уже не болела. Ивана больше не мутило. Он поднял глаза от поля и увидел небольшой стеклянный прямоугольник в глубине трибун. За ним сидели президенты – президент Славонии, ФИФА и Президент России. И хотя с поля разглядеть лица было невозможно, Иван Баламошкин почувствовал, что Президент ему подмигнул. Иван только моргнул в ответ. Игла остановилась в центре пластинки – с нее сдули пыль, перевернули и установили на ее краю иглу. Игра продолжилась. Русские пошли в наступление. Мяч был у Царя.

Сторона B

…Мяч был у Царя. Выбежав из-за необъятной спины Романа Глыбы, он направился к воротам славонцев. Прожекторы отбрасывали кресты теней футболистов далеко назад. С трибун болельщики разбрасывали пригоршни звуков на головы игроков двух команд. Засыпанные шумом, футболисты бегали друг против друга. Джвигчич бежал прямо на Царя. Занеся ногу (и поманив глазами черный уголек стоящего правее Поля Нготомбо), Царь перекинул мяч чуть левее, оббежал вокруг метавшего искры недоумения Джвигчича и направился дальше в глубь славонской обороны. На подходе к воротам двумя греческими чудовищами стояли слева Мличко и, соответственно, справа – Гручайник. Оба показывали зубы – не чищенные, вероятно, тоже с древнегреческих времен. Левее Феев махал руками и кричал что-то Царю – Царь его не слышал. За ним, готовые оскалиться славонцам в ответ, бежали Валентин Рожев и Александр Заяц. Баламошкин рядом щурился и поджимал губы. Царь пробежал сквозь славонскую оборону – оборона, открыв рты, расступилась перед ним. От ворот Моисея отделяли только три славонские сестры, сестры, добравшиеся-таки в Москву и решившие ее собой перенасытить. Конопчич, Гручайник и Дюжий повторяли шепотом два слова, не выходившие из головы Царя с первого гола: «Царь-Dupa». Царь замер. Dupa разрасталась – теперь ее было слышно из каждой щели, каждая щербинка в основании «Лужников» шептала ему на ухо: «Царь-Dupa». Трибуны скользили глазами по его спине до слова Dupa, Еремеев держался обеими руками за голову, отбивая туфлями на земле: «Царь-Dupa». Все звуки смешались, вся видимость исчезла, игла снова сорвалась с пластинки. Царь воспарил над «Лужниками».

Поле кружилось под Андреем Царьковым. Вместе со второй женой, многочисленными детьми и желанием поиграть в футбол стадион исчез где-то далеко еле заметным черным диском под ногами. Вокруг было светло и пусто. Царь попытался выдохнуть – и с удивлением обнаружил, что воздуха вокруг него не было. Он проследил глазами за спиралью под конусом иглы. Она уходила далеко – от ворот Давыдова до ворот Поводженчика, от самой крайней сваи слева до самой крайней справа. Всюду звучало: «Dupa». Больше не звучало ничего. Вдалеке, за горизонтом, виднелся парк. Кроны деревьев заслоняли чуть заметную луну, а фонари тускло освещали тонкие полосы дорожек. За парком не видно было ничего. «Так вот как выглядит финал», – подумал Андрей Царьков. Он поджал под себя ноги, нахмурился и, повторяя про себя два слога на незнакомом языке, поплыл к центру пластинки, туда, где кончалась поскрипывавшая под иглой спираль и начинался парк.

Фонари оставляли на гравии размазанные круги света. Бежевые скамейки стояли друг рядом с другом, за ними возвышались деревья. Белые тополи разбрасывали вокруг себя листья, закрывавшие розовые вересковые стебельки. В вышине отбивали что-то дрозды, воробьи щебетали с веток кленов. Царь шел по парку, проговаривая про себя названия деревьев. «Неужели все? А я думал, там больше будет. Ну, хоть дом какой-нибудь. Может, с трубой. Мда», – Царь пнул ногой камни. Они рассыпались – и вдруг, когда Царь отвернулся, стали собираться вновь. Когда он опустил глаза, гравий широкой стрелкой показывал ему на огромный древний дуб в самом центре парка. Он возвышался над остальными деревьями – сквозь его крону не проходила даже бледная луна. Царь пошел вслед за камнями.

«Dupa. Сами вы Dupa. Неужели в самом конце я тоже буду Dupой? То есть не буду, я же есть. Я не хочу там Dupой. Там я хочу Царем». Царь-Dupa почесался. Дуб впереди становился больше с каждым его шагом. Где-то вдалеке слышались вувузелы, свисты, шум. Царь обернулся. Пластинка медленно кружилась. «Лужники» горели искусственным светом. На поле ничего не изменилось. Все бегали, бросали друг в друга мячи, краснели. «Глупость какая», – подумал Андрей Царьков.

Дуб вырос перед ним и сразу закрыл собой весь остальной парк. Огромный, покрытый мхом коричневый ствол ширился, переходя в толстые ветви, зеленея еле заметной кроной где-то в вышине. Царь поднял голову. «Круто», – подумал Царь.

– Здравствуй, Андрей.

– Ого. Круто.

– Да. Неплохо.

Под дубом на бежевой скамейке сидел, положив ногу на ногу, Президент. Он улыбался. Минуту Андрей Царьков и Президент России смотрели друг на друга. Царь моргнул первым.

– А вы…

– Можно на «ты», – Президент показал рукой на скамейку. – Садись, пожалуйста.

– Ага.

Царь сел рядом с Президентом и вложил руки в карманы. Глаза он зарыл в гравии под ногами. Президент глубоко вдохнул и шумно выдохнул через нос. Царь попробовал шепотом вздохнуть – но смог только открыть рот и пророкотать что-то гортанью.

– Не расстраивайся. Это только за постоянное членство тут можно. Дышать, имею в виду.

– А… Понятно.

– Так. – Президент обернулся на Царя, – Рассказывай. Ты тут чего? Тоже мячом по башке?

– Я? Нет, я… Господин Президент, – Царь поднял на Президента глаза. На коленях он мял руки. – Скажите, пожалуйста. Как на духу. Я… я мертвый?

Президент рассмеялся. Вдалеке скрежетала игла, фонари мешались на земле с луной. Президент сорвал с еле видневшейся кроны дуба лист и протянул Царю.

– Смотри. На свет.

Царь взял в руки лист и протянул к фонарю. Проеденная гусеницами, на нем виднелась надпись: «Dupa». Царь скомкал лист и сплюнул себе под ноги.

– И тут тоже.

– Скажи, Андрей. Как на духу. Ты – Dupa?

– Я?

– Ты.

– Я Царь! Какая же я… Dupa.

– А звучишь как Dupa.

Царь скрестил руки на груди и сжал зубы. В голове он уже давно был дома – без футбола, без дубов и без всего ненужного, непонятного и гадкого.

– Я думал… Думал, что надо финал дофутболить. Ну, до конца чтобы. А потом – на покой. Нет, – Царь быстро поднял голову и показал на парк, – не такой финал. А такой, знаете, чтобы дом, девушка любимая чтобы…

– Понимаю. – Президент посмотрел на часы и вложил руку в карман, где виднелось что-то квадратное.

– Ну вот. А тут – Dupa. Какой же это финал, если Dupa. Финал – это если Czar. Ну Царь то есть. А тут… Господин Президент, что мне делать?

– Что делать?

– Ну да. Что делать!

– Бить, Андрей. Отыгрываться. Ворота прямо тут. А финал, – Президент подмигнул Царю, – это ты еще не знаешь, где будет. Может это не финал совсем.

– Как не финал?

– А вот так. Может, только кажется, что финал, а на самом деле не финал совсем.

Царь почесал макушку.

– То есть бить?

– Бей, Андрей!

Вдалеке громыхали «Лужники». Трибуны скандировали: «Du-pa!» Но только сейчас Царь заметил, что, кроме того, они кричат и «Царь!». «Царь-Dupa» расходился по стадиону, разливался в каждом человеке, наполнял смыслом каждое движение каждого футболиста. Царь посмотрел под ноги. Там оказался мяч. Он встал со скамейки, отошел на два шага и посмотрел на Президента. Президент улыбался.

– Я спросить совсем забыл. А вы тут почему?

– Я?

– Вы.

– Финала жду. – Президент глубоко вздохнул и, улыбнувшись, произнес: – Бей, Андрей!

И Андрей Царьков ударил. Мяч пролетел над парком, чуть не задев верхушки фонарей, деревьев, пролетел над гравием, скамейками и Президентом. Мяч пролетел мимо тонарма, спиралей, мимо «Лужников». Мяч летел в славонские ворота.

– Бей, Андрей!

Феев кричал Царю. Вместе с ним Царю кричали «Лужники», скандируя три слога на родном Андрею языке: «Царь – Du-pa!» Андрей Царьков выдохнул и ударил по воротам. Конопчич и Дюжий бросились друг к другу в попытке перекрыть путь мячу, но ударились головами и повалились на особенно грустно глядящего на поле Гручайчика. Поводженчик подпрыгнул, чтобы перехватить мяч Царя, но он, как будто поле тряхнули, улетел куда-то много левее – в самый угол славонских ворот. Русские забили свой первый за игру мяч в чужие ворота. Счет стал 1:1. Андрей Царьков забил два гола. Из глубины трибун, за стеклом сидевший рядом с президентом Славонии и президентом ФИФА Президент кивнул в сторону Царя и улыбнулся. Царь только моргнул в ответ. Игла остановилась в центре поля, проскрежетав вместе с трибунами слово «Гол». Пластинка закончилась. Ее убрали и поставили новую пластинку – пластинку, финал которой только виднелся где-то вдалеке, на стороне A, B, а может, на всегда незаметной, полупрозрачной стороне C. Игра продолжилась. Была ничья.

Глава 9

Сила веры

Москва. 13 дней до финала

– Йоу, видал, как наши вчера амазонцев отфутболили? Аж три раза! – Продажник рекламного агентства метнул кейс и плюхнулся в кресло. Брендовый чемодан из крокодиловой кожи лениво проскользил по столу.

– В гробу я видал ваши игрища, – отрываясь от кофе, буркнул креативщик. Он раздраженно протер очки. – Генеральный меня уже с вечера запинал. «Бета Банк» словно с цепи сорвался: срочно требует баннер на стадион. «Путь-in-Train» хотят футбол на всех вагонах. На каждом, понимаешь? Из Яйца звонили, но связь прервалась…

Он с силой оттолкнулся, кресло откатилось в угол переговорной. С полки с трофеями агентства на него приземлился талисман ЧМ.

– Оле-оле, – воодушевленно протянула игрушка.

Очкарик с ненавистью бросил ее в мусорное ведро.

– Матч без гола – как бренд без футбола, – смеясь, заметил продажник. – Мы столько бабла срубим…

Его рассуждения о финансовых перспективах прервало появление генерального. Вид у того был помятый. Он задумчиво крутил на пальце брелок с футбольным мячом.

– Бабло считаем? – серьезно спросил он. Продажник сник. – Не в деньгах счастье, – заметил генеральный. – Мелко плаваете, ребята.

Он подошел к окну, посмотрел вниз. Высотка из пуленепробиваемого стекла одиноко торчала над однотипными серыми многоэтажками.

– Душно здесь, – пробормотал он, ослабляя петлю галстука. – Надо будет кондиционер поставить или офис подыскать посолиднее. Завтра мы выйдем в топ, и все будет в шоколаде. – Он плотоядно облизнулся.

– «Это наш шоколадный босс», – процитировал продажник.

– Кстати, – продолжил генеральный, – этих тоже запиши.

– Без паники. Мы обязательно договоримся, – кивнул продажник, делая заметку в телефоне: «Конфеты и футбол».

Креативщик недоверчиво посмотрел на босса. Что происходит?

Накануне по ТВ беззвучно шел вестерн 60-х. На кожаном диване примостился символ чемпионата.

Хороший, Плохой, Злой сидели на мягком ковре и тихо потели. Игра становилась жаркой. Все чаще мелькали крупные суммы, заключались масштабные сделки, движимость и недвижимость многократно меняли владельцев.

– Футбол, – произнес Хороший, открывая карту.

– Выгодное вложение! – усмехнулся Плохой, сортируя купюры. – Я пас.

– Подкину пару лимонов, – нехотя протянул Злой. – Пойдет в копилку к хоккею, буду спортивным магнатом.

– Маловато за мировое господство, – настойчиво произнес хозяин карты. – Выйдем в финал – докажем, чего мы стоим.

– В этом матче я бы вообще не рискнул ставки делать, – заметил банкир. – Вот у амазонцев футбол – действительно национальная идея. А у нас…

– Нефть и газ, – расхохотался Злой.

– Как хотите, – пожал плечами Хороший. – Оставлю себе. – Он указал на игрушку на диване. – Потом не жалуйтесь.

– С чего бы? – удивился Плохой. – У тебя карты в рукаве?

– Карточки у него, – пошутил Злой, – штрафные!

– Чутье, – миролюбиво возразил Хороший. – Хотите поединок?

– Дуэль? – заинтересовался Плохой.

– Пари? – уточнил Злой. – Могу поставить пару заводов.

– Нет, – покачал головой Хороший. – Сделка. Если мы забьем три гола, то, – он загадочно улыбнулся, – вы поверите в потенциал нашего футбола.

Игроки переглянулись.

– Просто поверить? – уточнил Плохой. – Это можно.

– Без проблем, я тебе всегда верю, – с готовностью закивал Злой.

Хороший молча переключил канал. Оглушающий рев толпы наполнил комнату. На табло высветилось: 3:0.

Игра в «Олигополию» шла полным ходом.

«Разгром венценосной команды пентакампеонов» – пестрели заголовки. Хороший нажал кнопку коммуникатора:

– Найди мне агентство позахолустнее. Так, чтоб не палевно.

– Бизнес поверил в футбол? – спросил голос на том конце трубки.

– Пока только основные игроки. Уже завтра подтянутся остальные.

– Эффект бабочки? – понял собеседник.

– Скорее эффект мяча, – улыбнулся Хороший.

В дверях агентства толпились люди, похожие на пингвинов. Вооруженные одинаковыми кейсами и айфонами последней модели, они стекались, чтобы продемонстрировать свою веру в национальную идею.

– А это залог наших будущих побед, так сказать, – генеральный с гордостью указал на пустующую полку. – Талисман! – Несколько мгновений он искал игрушку глазами. – Где?! – закипая, прорычал он. Лицо стало красным.

Креативщик вжался в кресло. Поспешно отодвинул ногой мусорное ведро с печально торчащим из него символом.

Раздался звонок. Зазвучала тема Эннио Морриконе. Генеральный не сводил с креативщика глаз. Не успел очкарик опомниться, как босс схватил его за шкирку и мощным ударом припечатал о непробиваемое стекло.

– Из «Хардбаса» звонили, – с энтузиазмом сообщил продажник. – Говорят, нужна реклама музыкальных кроссовок – тех, что футбольный гимн поют…

– Оле-оле, – вяло произнес очкарик, улиткой сползая вниз и оставляя кровавый след на окне офиса.

Генеральный небрежно смахнул со стола семейное фото. Подаренный руководством талисман ЧМ благополучно вернулся из мусорки и занял почетное место на его столе. Телефон завибрировал, высветив анонимный номер. Генеральный нервно сглотнул.

– Алло, – произнес он пересохшими губами.

– Теперь только Оле-Оле, – отозвался собеседник.

– У нас все готово, – затараторил рекламщик, – концепция, бренды, креатив.

– Мелко плаваете, – перебили на том конце трубки. – Подключаем социалку, внедряем идею в массы, больше слоганов, молодежи – бонусы…

– Плюшки? – робко уточнил генеральный.

– Плюшки, пирожные, пироги в форме мячей, да хоть съедобные кроссовки. Пусть даже за едой думают про футбол. Гимн нашей команды должен звучать из каждого утюга.

«Бытовая техника», – поспешно записал рекламщик.

– Люди должны дышать футболом, – воодушевленно продолжал собеседник.

«Парфюм?» – дополнил список генеральный.

– Короче, работайте!

Разговор резко прервался.

Очкарик сидел, угрюмо уткнувшись в ноутбук. Его переносицу украшал пластырь с изображением футбольных мячей. Стол в переговорной был завален сувенирной продукцией. Продажник восхищенно тряс музыкальными кроссовками. Те всхлипывали, но петь отказывались.

– Маде ин Чина, черт вас дери, – расстроился он.

Подобно форварду, в комнату ворвался генеральный. Ногой он зацепил коробку, рассыпая глобусы в виде футбольных мячей.

– Ты, – ткнул он пальцем в очкарика, – креативщик хренов! Где он?!

– Кто? – испуганно пискнул очкарик.

– Бренд в пальто, – передразнил генеральный. – Макет Яйца где? Тариф «Футбольный».

Очкарик истерично застучал по клавиатуре. На мониторе высветилось трехмерное изображение известного логотипа, раскрашенного под футбольный мяч.

– И это все? – рявкнул генеральный. – И кому оно надо?

– Символ простоты и совершенства национальной связи, – отчеканил продажник, стукнув кроссовком по столу. Грянул гимн футбольной команды.

Генеральный выругался.

Страну била лихорадка.

Дома экстренно готовили к сносу по программе «футболизации», чтобы на их месте возвести стадионы. Детям переселяемых обещали бесплатное членство в спортшколах, и жители штурмовали штабы реконструкции, стараясь внести в программу именно свои дома. Школьную форму заменили на футбольную. Радиостанции наперебой стремились заполучить кусочек футбола в свои названия: «Серебряный мяч», «Радио на семи голах», «Ретро-футбол». Метрополитен поспешно менял названия станций на прозвища игроков Сборной. Лишь станция «Спортивная» избежала перемен. В Центральной больнице застиранное постельное белье заменили на новое – цвета зеленого поля с разбросанными футбольными мячами. Сеть кофеен «Футболомания» добавила в меню пирожное «Пенальти» и салат «Судью на мыло». Салоны красоты Сени Сениной подхватили тренд, предложив клиенткам накладные ногти с лицами футболистов и косметические маски «Дриблинг». Рэперы отошли от темы любви к финансам, отдав свой голос футболу. Прилавки парфюмерных магазинов заполнили духи «Офсайд» и дезодорант «Подкат». Даже Apple изменил своим принципам, заменив символ компании в России на сдутый футбольный мяч.

Новый день в доме престарелых начался с приезда городской администрации. Толстый представительный мужчина в галстуке с футбольными мячами прочитал ветеранам лекцию о пользе спорта и подарил открытки и брелоки с символом ЧМ. Закончив речь, он тяпнул за здоровье стариков стопку водки со звучным названием «Штрафной» и с чувством выполненного долга отбыл. «И кому оно надо?» – покачал головой старик в инвалидной коляске, разглядывая подарки. Его сын – большой человек в столице. Он-то должен знать, что это за катавасия.

Ржавое судно рыбсовхоза «Крабчатка» в очередной раз заглохло. Повозившись с мотором, Василий понял, что на этот раз точно пропал. В целях экономии рации на корабле не было. Прибыль от добычи морепродуктов никогда не оседала в карманах рыбаков.

«Если выберусь, брошу все к щучьей матери. Махну к брату в столицу футбол продавать. – Он бережно развернул газету. На первой полосе бесновались футбольные фанаты, давясь в очереди за поющими кроссовками. – И кому оно надо?» – пожал плечами Василий, нарезая на газете селедку.

Домой генеральный вернулся поздно. Он давно забыл, что такое нормированный рабочий день. Точно Сизиф, он катил бизнес в гору. Ажиотаж вокруг футбола, вмиг вознесший его на рекламный Олимп, теперь давил на плечи тяжким бременем. То и дело хотелось все бросить и махнуть к брату ловить рыбу.

«И кому оно надо?» – с грустью подумал рекламщик, разглядывая брошенные в прихожей музыкальные кроссовки сына.

Из спальни вышла заспанная жена.

– Чай будешь? – спросила она. – С пирожными.

– Буду, – устало ответил он.

Жена поставила перед ним кружку с эмблемой футбольной команды. Краем глаза он заметил на ее ногтях до боли знакомые рожи игроков. Пирожные застряли в горле.

– «Пенальти?» – проговорил он с полным ртом и рванул в ванную.

Глава 10

Сука

Москва. 42 дня до финала

Она не любила футбол. Не ту игру, в которую играют во дворе мальчишки, а ту, которую показывают по телевизору. С голосом комментатора у нее перед глазами каждый раз возникал образ отца, сидящего перед экраном. Все как в том стереотипе: мужик, диван, пиво. И все как в том анекдоте: мужик, разговаривающий с телевизором. Он всегда громко комментировал игру, называя футболистов то «кривожопыми балеринами», то «левоногими педиками». Жутко матерился, когда они пропускали очередной мяч, и ходил в отвратительном настроении, когда они проигрывали. А проигрывали они постоянно, и тогда отец срывался на мать, обвиняя ее во всех бедах мира. Мать терпела, прячась за томик Рильке, а она никак не могла понять, зачем и как эти столь разные люди вообще могли найти друг друга. Однажды она прямо спросила об этом у матери и получила ответ: «Жаль его». И в этом «жаль» чувствовалось какое-то превосходство, даже высокомерие. Но сама она терпеть ничего не собиралась: ни тупости, ни глупости, ни притворства. Говорила все прямо, за что ее считали сукой.

Позже к этому детскому отторжению по поводу футбола присоединилась липкая грязь, которая лилась из СМИ. Где в большей степени говорилось не о заслугах футболиста, а о его гонорарах или переходе из одного клуба в другой. О купле и продаже. О брошенных женах, развлечениях в бане и драках. При этом сами эти люди были мало похожи на спортсменов, больше на метросексуалов, озабоченных своей внешностью, и в какой-то степени оправдывали определение отца: «балерины» и «педики».

Отец ушел сам, когда узнал, что у мамы рак. Эти два года, пока мама тихо и ни на что не жалуясь угасала, были, пожалуй, самыми счастливыми в ее жизни. Они продали дачу, сдали квартиру и уехали на море, которое обе любили. Мама отказалась лечиться. И первое время она пыталась ее переубедить, но потом поняла, что это бессмысленно, а после маминой смерти вернулась в Москву.

Журфак МГУ и мамины знакомства позволили ей устроиться на хорошую работу, но писать заказные статьи вскоре надоело, и она ушла в рекламу. Свою работу она любила, была требовательна и к себе, и к сослуживцам, из-за чего быстро продвинулась по карьерной лестнице, но заслужила нелюбовь коллег. Женщины ее молча ненавидели, мужчины побаивались, а она и не пыталась снискать их любовь. Первое время она еще переживала, когда видела, что человек обиделся на ее слова, а потом поняла, что умный поймет, а глупый долго переживать не будет, обзовет сукой и пойдет дальше.

Секс она тоже любила, а вот встретить человека, с гундежом и загонами которого могла бы смириться, пока не получилось. Она прекрасно понимала, что сможет жить только с тем мужчиной, которого будет любить. А секс – секс можно найти всегда, и в этом ее поведение больше напоминало мужское: на раз, без обязательств и обмена номерами телефонов. Ей даже не всегда было известно имя партнера. Главное, чтобы возник импульс, а потом все случалось безо всякой ложной стеснительности и манерности. Она вообще не могла понять, как люди умудряются устраивать клоунаду даже здесь, когда ты знаешь, что будет, когда ты уже раздет и нет никаких ограничений. Регулярные занятия йогой сделали ее тело способным получать удовольствие в любой позе. Способ проникновения тоже не имел никакого значения – лишь бы не боль или приятная боль. Главное, должна получаться музыка. Громкая, тихая, медленная или быстрая, но все время в унисон. Сама она очень чутко реагировала на диссонанс и старалась подстроиться (прогнуться, выгнуться, провести пальцем, губами или языком), чтобы максимально совпасть с телом партнера. А потом всегда уходила домой, по опыту зная, что музыка ночи сильно отличается от утренней. И нужно будет видеть глаза этого незнакомого человека и вести какой-то пустой разговор…

Его она заметила сразу. Он смотрел на нее так искренне и беззастенчиво, что если бы у него был хвост, то он радостно бился бы о ножки высокого барного стула. Замедляясь и практически останавливаясь, когда она отводила от него взгляд, и ускоряясь с новой силой, когда она вновь на него смотрела. В ней тоже поднялась волна какой-то нежности, и ее несуществующий хвост сначала медленно и неуверенно, а потом все быстрее забился в такт с его. Чуть позже этот ритм они отбивали у него дома, и такой трепетной мелодии в ее жизни еще не было. Она звучала, не останавливаясь ни на минуту. Затихая, замедляясь и вновь набирая обороты и громкость, но всегда совпадая и без единой фальшивой ноты. И все было хоть и незнакомо, но на своих местах и как надо. Каждая, даже самая маленькая впадинка совпадала с выпуклостью. Каждое, даже самое неуловимое движение вызывало ответный трепет. Каждое слово или взгляд поднимали волну, доводящую звук до крещендо, а темп до аллегро. А потом с ней опять случилось то, чего раньше никогда не было: впервые в жизни ей не хотелось никуда уходить, а хотелось лежать у него под боком и чтобы это длилось вечно…

О том, что он футболист, она узнала только утром, да и то после того, как они еще и еще раз убедились в своем полном совпадении. Договорились встретиться через два дня, и эти два дня она ходила, опасаясь расплескать ощущение его прикосновений на своей коже и движения внутри себя. И всю дорогу думала: «Неужели это он…»

У нее была мечта. Она появилась, когда они с мамой жили на море. По соседству с их домом, прямо в палатке на берегу, все лето провели парень с девушкой. Она постоянно встречала их на прогулках, издали наблюдая, как они держатся за руки, разговаривают, сидят вечерами у костра, разведенного прямо у кромки воды. И эти светящиеся, обращенные друг на друга и не замечающие ничего вокруг лица вызвали в ней зависть и сожаление. Она остро осознала, что ничего подобного в ее жизни не было и что это именно то, чего она по-настоящему хочет. Нет, не мимолетный курортный роман, о котором позже можно рассказать знакомым, а именно тот самый мужчина и то самое море.

Она представляла, как ранним утром идет босиком по бесконечно длинному берегу, где песок и вода одинаково прохладны и чисты. Это не тропическая, бьющая буйством красок наотмашь, а спокойная и тихая красота. Где в море смотрятся не пальмы, а сосны. Где песок цвета сильно разбавленного молоком кофе, а море цвета неба. А небо соединяется с морем безо всякого шва горизонта. Рядом собака, которая бегает по ведомой ей одной траектории, изредка останавливаясь и заглядывая в глаза, будто спрашивая: «Все хорошо? Ты счастлива?» Да, все хорошо и счастлива, потому что дома ее ждут. И сейчас она взойдет на крыльцо, смоет песок с ног, на цыпочках поднимется по лестнице, откроет дверь в спальню и прохладной рыбкой юркнет под одеяло. Нежно поцелует пока что мягкое и беззащитное. Кончиком языка проберется под кожицу и будет обнимать губами до тех пор, пока это беззащитное не нальется силой и не войдет в нее, не оставляя ни малейшего зазора для страхов, сомнений и одиночества…

Через два дня они встретились как два донельзя замерзших человека, и никакие силы не смогли бы их в тот момент разъединить. А потом она рассказала ему о бесшовном небоморе, о чистом песке, соснах и собаке. О том, что именно с ним она хотела бы жить в доме на берегу и будить по утрам, проскальзывая рыбкой под одеяло. Он счастливо рассмеялся и произнес слова, которые перечеркнули все. «Мужик и море». И не было ничего обидного в его словах, но они нивелировали мечту до пустоты. До вакуумной тишины, в которой слышался хрустальный звон рухнувшего воздушного замка.

И был прощальный поцелуй, и беспокойство в его глазах, и обещание увидеться завтра, и знание того, что это не произойдет.

Глава 11

При Ём

Москва. День накануне финала

Еремеев знал, что перед финалом кремлевский прием необходим и неизбежен и что вне зависимости от результатов последней игры вся команда официально получит по миллиону, неофициально – по пять и по «Ладе»-крымчанке, и если они вырвут финал у славонцев – то авторам голов и лично ему Героя, а остальным «заслуги перед Отечеством» второй степени. Все это его не прельщало. От героя он бы даже отказался – стыдно было перед дедом, дед воевал, а они что? Ему важно было доказать – неважно кому, – и победить – неважно кого. Но он знал, что на самом верху этому финалу придают сверхъестественное значение и ожидают Бог знает чего, чуть ли не последнего божественного оправдания всего содеянного в последние годы. Эта победа оправдает и Крым, и Донбасс, и любые санкции, и пенсионную реформу, и сгнившее здравоохранение, и нефтяную иглу, и ворующих деток на всех постах, она от самого первого лица – первей и выше уже некуда – санкционирует все. То есть мы эти двадцать лет все делали правильно, и это не финал чемпионата, проведение которого мы выгрызли зубами и тоже не особо чисто, – это финал всех двадцати лет и, поднимай выше, всей российской судьбы.

Это было сравнимо с той победой и в каком-то смысле не меньше, чем та победа. На кону не стоял, конечно, тогдашний вопрос насчет быть или не быть. Но стоял вопрос о том, права ли сама Россия, можно ли так, возможна ли такая сверхдержава и все, что она позволяет себе наворотить, не сообразуясь ни со здравым смыслом, ни с людским благом. Вопрос был в том, одобряет ли Бог. Как судьбы великих битв и целых династий решались в поединке, так теперь все, что называется Россией, особым путем и единственной судьбой, было поставлено на карту. Проигрыш был бы страшней, чем вылет в первом круге, ибо с высоты больнее падать, в сантиметре от яблочка обидней щелкнуть зубами и низвергнуться. Очень может быть, что они были неправы, вот так вот ставя на все, на последнее. Но времена были такие, что ничего больше и не было. Это вам уже не социализм, приговаривал себе Еремеев, копаясь в дедовских «Жигулях». Он для чего-то поддерживал этот «жигуль» на ходу, поменял ему часть начинки, не отгоняя в сервис, – его успокаивала и даже гармонизировала эта работа, и ранним утром накануне приема он копался в моторе, отирал руки ветошью, менял масло, снова вытирался – и все это время про себя бормотал по делу и не по делу. Какая-то часть дедовой души осталась в «жигуле», и поддерживать его в рабочем состоянии было как реанимировать деда.

Да, говорил он, поставили они все, и это неправильно. Даже тогда, в той войне, на самый крайний случай можно было сказать – коммунисты виноваты. А теперь не коммунисты, теперь все мы русские, и все, что мы делали, было по-русски, и побеждает русский футбол как русский способ побеждать. Если мы окусимся – неправильно было все, начиная с Александра Невского, а если выиграем, чего не может быть, но быть может все, – если выиграем, тогда, значит, мы на все имели право. Тогда правильно положить за век шестьдесят миллионов своих во внешних и внутренних войнах; никого не щадить, ни с чем не считаться, брать числом, давить массой, выкашивать лучших, презирать всех, как теперь, и ненавидеть всех, как теперь; если мы победим, то вместе с нами победит все вот это, а не победить мы не можем, потому что это мы. Выбор этот был ложен и токсичен, как все местные споры и выборы, и все-таки они должны были побеждать, потому что на это была сделана финальная ставка. Как же тут без приема? Никак без приема.

Он вышел из гаража около полудня. Специально ездил в этот гараж на окраину, на северо-восток, где тянулись вдоль МКАДа длинные железные ряды этих гаражей еще с семидесятых. Тут он вырос, тут пережил первые вечерние любовные томления – во дворе близ Кольцевой, с которой днем и ночью доносился грузовой гул; тут захватывало его невыносимое, невыразимое чувство светлой окраинной тоски, чувство моря, которое должно начинаться за новостройками, – а на самом деле там просто обрывалась Москва, которая шагнула теперь уже и за МКАД. Не было тогда здесь ни «Икеи», ни «Меги», ничего не было, зато играли на гитаре вечерами там, где днем играли дети, и рядом был его первый стадион, ныне застроенный гигантским моллом. Он вышел, посмотрел на гаражи, рядом с которыми копались такие же, не изменившиеся за сорок лет мужики, а во дворах неподалеку пищали дети, и с Кольцевой доносился такой же гул, и по-прежнему казалось, что неподалеку будет море. На короткое время, пока садился в свой «Лендровер», он поверил даже, что они выиграют завтра; но пока ехал домой, как-то остыл. А прекрасный был день, тихий, нежаркий, редко выпадали ему такие дни.

Прибыть им было назначено к двенадцати, Еремеев просчитал, что начнется, значит, не раньше пяти, потому что досмотр, инструктаж, легкий обед – все это часа на три, плюс ничто теперь не начиналось без приличествующего опоздания, каковым подчеркивалась экстремальная занятость Верховного. Но он ошибся: их протомили до семи, после чего, пропустив еще раз через три рамки и отняв все, кроме носовых платков, которые просветили отдельно, завели-таки в Георгиевский зал.

Еремеев уже был тут один раз и мог сравнить убранство. Он с детства помнил формулу «в траурном убранстве» – тогда еще приходилось ее слышать, смерти обставлялись пышно. Теперь никто не умирал, и убранство было светозарное. По стенам развесили портреты Сборной в компьютерной обработке – якобы мозаика; типа сам Ломоносов восстал, чтобы исполнить их из своего чудесно окрашенного стекла, которое иные дураки чтут ниже минералов. Неправо о вещах те мыслят, Еремеев, которые жидов считают за евреев, – вспомнилась ему сомнительная шутка комментатора Басова. Над столами висели готовые рвануть под потолок шары в виде мячей, сами столы покрыты были зелеными скатертями с разметкой, вместо красной дорожки для Верховного протянута была новая, зеленого бархата, и официальные лица – сюрприз – явились в форме Сборной, каждый с фамилией. То есть готовились загодя и весьма серьезно – у Еремеева мелькнула даже ужасная мысль, что в самом деле все было куплено, что с самого начала предусмотрены и эти победы со всеми их случайностями, и этот банкет со всеми его разметками. Блеску и блицев было столько, что все жмурились и щурились. Их ни о чем не предупредили, и все они, как идиоты, парились в костюмах среди сплошных маечек и коротких штанов, – обычно бывало строго наоборот, и в этом, видимо, заключался юмор. Единственные, кто явился в традиционном облачении, были попы. Патриарх скромно стоял у стены, спикером был назначен митрополит Крутицкий и Коломенский, главный говорун патриархии, специалист по внешним сношениям и развесистым аналогиям.

Ровно в половине восьмого распахнулись двери, и голос свыше анонсировал явление Верховного. Еремеев видел его и раньше, но никогда так близко. Он и в нем заметил перемены: лицо его обтянулось, высохло, – то ли он отказался от инъекций, то ли нервничал так, что и они не помогали. Волосы заметно поредели, тут инъекции не действовали или он к ним не прибегал. Он стал как будто чуть выше ростом (каблуки?), меньше двигал руками при ходьбе, на лице его застыло слегка насмешливое выражение, словно он иронически недоумевал, отчего собрались все эти люди; брюки наконец были строго по росту, без уродливых морщин над ботинками. Верховный был в темно-синем костюме, дабы выделяться среди карнавальной свиты, но галстук был зеленый, в цвет ковра, в тон поля.

Еремеев смотрел на него со сложным чувством. В сущности, он все про него понимал. Он все знал про его случайное вознесение, про гэбистские взгляды и соответствующий горизонт, про злопамятность, жилистость и дворовые привычки. Но понимал он и то, что иначе на его должности никак нельзя, такая уж это должность, с единственными ходами, и всю жизнь он делал единственные ходы, иначе нельзя было, если хотел выбиться из того самого двора. Все у него было единственное, и на его месте сам Еремеев действовал бы точно так же, плюс-минус Крым, но и с Крымом, если вдуматься, те сами были виноваты. Ну а кто? И он тоже, как Еремеев, отвечал за всех, и прилетало за всех ему, хотя ему, как и Еремееву, действительно достался не лучший замес, не лучшее время – тухловатый народец, без огонька, без задоринки. И он тоже, как Еремеев, был на самом верху этой пирамиды, на острие тактики 4-2-3-1, и ни одна сволочь не подставила бы ему плеча. Тут уж надо было только жестко – и Еремеев сам изумился, что мысленно сказал это ненавистное слово. Жестко надо. И весь он был жесткий, потому что, если хочешь жить и чтобы не снесли, тебе надо играть на том единственном, что еще тут работает: на стокгольмском синдроме. Чтобы все вокруг тебя, как гранатовые зерна, – потому что внешний враг против всех. Чтобы на переправе не менять, нужно обеспечить вечную переправу. Чтобы не быть одному против всех этих людишек, неспособных позаботиться о себе, надо было выстроить схему, при которой все эти людишки одни против мира, спина к спине у мачты против тысячи вдвоем. Спина к спине у матча, подумал он. Вот так мы с ним и стоим, и весь мир против. То ли сам воздух Кремля подействовал на него, то ли и вправду в таких мыслях был резон, но схема показалась ему безупречно логичной; на вершине пирамиды выбора нет.

Слово предоставилось митрополиту, и он возгласил:

– Братие и дружине, как обращался русский князь к войску перед решительным боем! Сегодня именно этими древними словесами, – он сказал «древлими», – хочу обратиться к вам от имени православной Церкви, общей нашей матери. Да пребудет с вами в решающей битве с супостатами дух святого Александра Невского, покровителя православного футбола…

«Какого Невского, почему покровителя? – оторопел Еремеев. – Невский уж тогда покровитель хоккея, суровый бой ведет ледовая дружина! И с кем-то я вчера говорил о нем?» – говорил он с самим собой, в гараже, но теперь этого не помнил. Впрочем, митрополит быстро все объяснил.

– Это святому князю Александру принадлежит тактический прием чудской защепки, благодаря которому и помощи Божией была выиграна судьбоносная битва в 6750 году от сотворения мира, от Рождества же Христова 1242-м! – воскликнул он победительно, как если бы добежал наконец до Москвы от Чудского озера с радостной вестью, и тут бы ему рухнуть, а дистанции в 784,4 км называться Ювенальной. (Интересно, пустят ли они завтра гонца из Лужников в Кремль? И будут ли ежегодно бегать этим маршрутом, перекрывая Новый Арбат?) Но он не рухнул, а лишь вознес к небу победный перст. «Мать моя женщина, – соображал Еремеев. – Защепка, защепка… откуда они ее взяли? Волжская защепка, Абрамов, куйбышевские “Крылышки” пятьдесят лохматого года. 3-4-3, впереди Ворошилов – Гулевский – Новиков, вместо инсайдов полузащитники, игра от обороны, не от хорошей жизни, бедная послевоенная команда, хилые ребята, в гостях выгрызали ничьи, на своем поле выигрывали со страшным скрипом. Да, была такая схема, – собственно, про Абрамова рассказывал нам Зонин, читавший тактику, славный старик, глухой на одно ухо от попадания мячом на тренировке; но кто ж знал, что это придумал Александр Невский? Значит, они тоже играли от обороны. Кто ж у него был хавбеком?» И Еремеев хихикнул было, но устыдился.

– Как вам, несомненно, известно, – дружески, почти фамильярно обратился к команде митрополит, – католический покровитель футбола святой Луиджи Скрозоппи ни дня не играл в футбол, и как он там им покровительствует – видели все мы.

«Этого не надо бы», – мелькнуло в голове Еремеева.

– В отличие от него святой князь Александр Невский был мастером во многих спортивных играх – не было ему равных в борьбе-за-вороток, в борьбе-на-поясках, в городках, шолыге, ярыжке, топтушке и батожном боище. Вижу, как небесный покровитель российского футбола небесным покровом одевает нашу сборную, как в сиянии его славы наши витязи преследуют противника, как одолевают молитвой, постом и неуклонной тренировкой нечестивую силу русофобскую, как влетает в ворота мира золотой мяч русской судьбы!

При сих словах специально обученные люди перерезали нитки, и черно-белые шары русской судьбы устремились к потолку, в который и врезались с мягким «пумп».

Слово взял Верховный. Он помолчал, откашлялся, обвел всех взглядом, словно по-прежнему недоумевая, зачем тут он и все, потом бодро сказал:

– Соотечественники!

Пауза.

– Сегодня мы все соотечественники, верно? Сейчас между нами нет никаких различий – ни идейных, ни возрастных. Завтра вся страна, затаив дыхание, будет следить за главным матчем на планете, за главным спортивным событием года, а может быть…

Пауза.

– А может быть, и пятилетия, – закончил он скромней, чем можно было ожидать. Можно было ожидать «века». Перед ним лежала бумажка, но он в нее не заглядывал. – Наши парни, – он заговорил разреженно, с пятисекундными интервалами, – наши простые парни… русские мужики… показали уже всему миру… довольно неожиданно для всех нас показали, надо сказать… показали всему миру то… чего весь мир тоже никак не ожидал увидеть.

Долю секунды все размышляли – грохнуть или улыбнуться; пока выбирали, решимость пропала, и по залу пронесся тихий, деликатный, как бы дипломатичный смешок. Это звучало несолидно, и все, как будто до них дошло, с запозданием грохнули.

– У нас принято было, – продолжал Верховный, выждав, – было принято у нас ругать свой футбол. Даже это было темой шуток, реприз. Как теща. Но это был признак плохого вкуса. Ругать своих – вообще признак плохого вкуса. Не просто плохого человека, нет, говорю это специально для некоторых наших партнеров. Но именно плохого вкуса.

Он опять помолчал.

– Россия, – тут он уже рубил, перейдя на тот самый жесткий тон, – всегда становилась первой. Там, где от нее этого не ждали. Не потому, что новичкам везет. Мы знаем, что нет никакого везения. Везет тому, кто везет. Но просто потому, что мы умеем выживать в меняющемся мире. Мы умеем отвечать на вызовы. Таким вызовом стала война. И мы стали первыми в военном деле. Таким вызовом был космос. Мы стали первыми в космосе. Сейчас таким вызовом стал этот чемпионат. Мы получили этот чемпионат. Мы должны стать первыми на нем. И я верю, мы станем первыми на нем.

«Это какой же он видит Россию? – прикидывал Еремеев. – Это какая-то сказочная девка, которая никогда не пробовала – и у нее все получилось. Сидят какие-то мудрецы, рядят, гадают. Так нельзя и этак не получится. А тут вышла она, рукавом махнула – и все вышло: вылетела ракета, “катюша”, мяч в ворота. И никакого нет дела до того, что на самом деле сидят все молодые-откормленные, а она старая, вышла, брюзжит, волосенки седые, нос загибается в рот, рукавами машет, вылетают кости… Ему неважно. Он видит вот такую, и правильно. Если он будет видеть другую, для чего ему вообще просыпаться?»

Он понимал, что сейчас надо будет отвечать – заверять, клясться, – но от этой необходимости его спас Остапченко, который рванулся вон из ряда и уверенно зашагал к микрофону. Вероятно, это было согласовано – хотя с кем такое могло быть согласовано, если тренер ничего не знал?

Верховный учтиво посторонился. Костюм сидел на Остапченко, как на медведе.

– Товарищи! – сказал он вдруг тем комсомольским голосом, который ему неоткуда было слышать. – Товарищи, господин Верховный главнокомандующий! (Он именно так его назвал, а не президентом). Мы заверяем… лично я заверяю! Вот можно много тут говорить…

Он раскраснелся, его южный акцент стал еще отчетливей, он словно желал подчеркнуть, что да, перебежал – с неправильной стороны на правильную!

– Можно много разглагольствовать тут, много тут, как грится, налить воды… Но я просто хочу от себя сказать: спасибо, во-первых. Мы ощущаем заботу… каждую минуту! И без вас лично… вообще ничего бы не было! И мне есть с чем сравнивать, и я хочу сказать: таких, как я, очень много! Там, где я жил… – Он словно боялся произнести название бывшей родины. – Там, где я жил раньше, мне же пишут оттуда. И я знаю, как с надеждой смотрят на вас. Именно на Россию. Это не только на востоке, это так везде. По всему левому берегу и много по правому. И я вам лично хочу сказать, что мы не пожалеем сил, не пожалеем крови и самой жизни! Что я лично за вас отдал бы… что это не игра, что завтра не игра, вообще игры кончились! Я от всех скажу, один от всех ребят… что все ребята… не жалея, ничего не пожалев… шо мы за вас все, за вас лично… мы завтра порвем!

– Жопу, – пробормотал себе под нос Царьков, и Еремеев кивнул. Он мог теперь сознаться себе, что очень не любил Остапченко и никогда не будет его любить.

– Ну зачем же, – мягко сказал Верховный. – Зачем же кровь проливать? Завтра водки много прольется, это верно. Но для праздника, который, я уверен, вы нам подарите… это можно. А пока, поскольку вам надо еще отдохнуть… самое время нам всем вместе поднять бокалы минеральной воды!

Все задвигались, переходя к столам. Против ожиданий, за столами было скромно: давно ушли в прошлое все эти изыски кремлевских поваров, о которых Еремеев читал в мемуарах, с недавнего времени любимой своей литературе. Не было ни рябчиков, ни белорыбицы, ни заливной осетрины с фигурно вырезанной морковью, – ничего из этих чудес, приготовлявшихся, видимо, на экспорт. Так, буженинка, карбонадик, колбаска вполне нарезочного вида, – скромненько, но со вкусом; огурчики там, помидорчики. Когда Еремеев уже наливал себе минералки и прицеливался к маринованному грибу, наметилось новое движение, и Верховный с двумя шкафообразными личными охранниками приблизился к нему. Еремеев поспешно встал.

– Виктор Петрович, – сказал Верховный, пожимая ему руку с особенным усилием, словно выжимал силомер. – Ну вы понимаете, да? Я надеюсь. Вы там повнимательнее и поосторожнее.

Тут Еремеев ощутил странное. Близость власти, то, се – обычная вещь, не нужно особенного раболепия, чтобы уважать главу государства, тем более такого. Но в эту минуту Еремееву словно передалось вдруг чувство всей тяжести, которую тащил Верховный, и всего ужаса, в котором он жил; он буквально поставил себя на его место и посочувствовал всем, что осталось у него от души за пятьдесят пять лет жесткой жизни. Он в эту минуту действительно любил Верховного, как можно любить собственную неуклюжую старую родину, которая умудрялась из любых ситуаций выходить наихудшим способом; она была одна, другой у него не было, как не было другого отца и других «Жигулей».

– Мы постараемся, – сказал он, с трудом ворочая пересохшим вдруг языком.

И Верховный понял.

– Ничего, ничего, – сказал он и вернулся во главу стола.

Глава 12

Проклятие Шамана

Москва. Финал

Иванна футбол не любила. Не понимала этой мальчишеской беготни по полю, истеричных возгласов фанатов. Ее раздражала вечная грязь в раздевалке, груда скомканных полотенец на полу душевой и запах пота. Особую боль уборщице причиняла роскошная жизнь футболистов. Они сорили деньгами, а Иванна не любила тех, кто мусорит. Каждый раз, когда шла к метро мимо дорогих авто игроков, ей хотелось накорябать на них что-нибудь неприличное.

Особенно ее раздражал вратарь с дурацкой кличкой Шаман. Остальные хотя бы двигались. Он же просто стоял, нелепо разведя руки в стороны, и неизменно получал свою долю славы. Трибуны восторженно ревели, женщины выстраивались в очередь за автографами, журналисты донимали расспросами, а ему, казалось, было наплевать. Спокойный и неторопливый, он не замечал ничего, кроме мяча. Иванна как-то заговорила с ним, но тот даже не ответил. Женщина она была не старая и даже миловидная, но никому не было до этого дела. Футболисты видели лишь ведро и тряпку в ее руках. Иванна затаила обиду.

Близился решающий матч. Люди в черном собрались в кабинете начальника штаба безопасности чемпионата.

– Ваша задача, – чеканил он, – не подпускать к футболистам ни шлюх, ни журналистов. К вратарю особое внимание: чтоб не подкупить, не подпоить, не соблазнить.

Люди в черном синхронно кивнули и, вооружившись солнечными очками, разошлись.

Давыдова эта негласная слежка утомляла. Его и без того тяготила слава непобедимого вратаря, а пристальное внимание прессы раздражало и мешало сосредоточиться. Он просто любил футбол. Жил ради ощущения пружинистого мяча в руках, его прерванного полета, бьющей с трибун энергии фанатов. Политическая возня вокруг национальной идеи не имела с этим ничего общего. Даже деньги не давали Шаману тех эмоций, которые он испытывал на поле. А денег было много. Так много, что он не знал, что с ними делать. Загородный дом пустовал, дизайнерская мебель пряталась под чехлами. Ни семьи, ни детей. Значимые для него вещи уместились бы в шкафчике раздевалки: счастливый амулет и вратарские перчатки.

Он жил в столичной квартире – огромной, как стадион, и такой же шумной. В ней кто-то постоянно гостил, хлопал дверями, устраивал вечеринки. Девушки сменяли друг друга, как зубные щетки в ванной. Большой холодильник то пустовал, то захлебывался спиртным. Давыдов был гостеприимным хозяином – из тех, кто отдает приятелям ключи от хаты и не вмешивается. Сам он суету не любил, а с началом футбольной лихорадки служба безопасности основательно проредила его окружение, заменив собой и друзей, и врагов. Люди в черном стали его тенью. Они сидели рядом за стойкой бара, перехватывая активных девушек и нейтрализуя нетрезвых фанатов. Они регулярно очищали от прессы лестничную клетку перед его квартирой и пару раз даже снимали с балкона вездесущих фотографов. По инструкции охрана была обязана сопровождать вратаря в уборную, но тут уж Шаман не выдержал. В одиночестве Иван Давыдов оставался только дома. Непривычная тишина удручала, он старался побыстрее лечь спать.

Выйдя из душа, Шаман по привычке проверил цепочку на шее. Искусный мастер превратил в амулет ту самую тяжеловесинку, из-за которой вратарь получил свой таинственный дар сродни проклятию. Оставаясь наедине с собой, Давыдов пытался разобраться, был ли его успех обусловлен годами тренировок или же следствием увечья. Ему нравилось ощущать себя избранным, но вместе с тем он боялся, что в любой момент мистическая способность может исчезнуть. Шаман шел на компромисс. Продолжая пахать в поле, он не забывал о ритуале. Каждую игру он кормил своих волков ради сохранности овец.

Он стоял в воротах, раскинув руки в стороны. Ревели трибуны, скандируя кличку вратаря. К удивлению Шамана, игроков не было. Белый свет прожекторов ослеплял. Зеленое поле расплывалось перед глазами, превращаясь в калейдоскоп из разноцветных бликов. Он прищурился, словно готовясь к выстрелу. Только стрелял не он, а в него. Со всех сторон во вратаря летели мячи – словно пулеметные очереди, от которых нельзя увернуться. Незримые линии вырисовывались перед Шаманом, точным датчиком указывая направление выстрелов. Иван Давыдов цепко хватал мяч, тут же отбрасывал его в сторону, чтобы поймать следующий. Он чувствовал себя многоруким богом в пантеоне футбола. Он то падал на землю, то встречал удар грудью. Толпа ликовала, затем все разом стихло, и Шаман погрузился во мрак. Когда зрение вернулось, в него со скоростью пушечного ядра летел мяч. «Не успею», – все же успел подумать Давыдов. Мяч завис перед лицом. Множество глаз черными пятнами уставилось на вратаря.

– Ghbdtn! – произнес Мяч. – Gjxtve ns vtyz jnhbwftim?

– Чего? – не понял вратарь.

Мяч вздохнул:

– Вот так всегда. Летишь с открытым сердцем, а тебя футболят.

– Есть такая профессия – ворота защищать, – привычно развел руками Давыдов.

– Э нет, Ваня, – нахмурился Мяч. – Ты дуришь народ. Они думают, ты шаман, а ты так, фокусник.

– Но я и правда не пропустил ни одного мяча, – возразил вратарь. – Тебе ли не знать.

– Наслаждаешься увечьем? – Мяч осуждающе перекувырнулся в воздухе. – Пойми наконец, это всего лишь поврежденный зрительный нерв. Не дар.

Линии на поле задрожали, картинка исказилась, глаз заломило.

Мяч стукнул Шамана по лбу, и тот проснулся.

Люди в черном маялись во дворе в ожидании Давыдова. Один, сидя на качелях, тупил в телефон, другой в который раз протирал зеркала автомобиля. Из подъезда показался вратарь. Был он явно не в духе. Охранник уважительно распахнул перед ним дверь джипа.

– Сам справлюсь, – угрюмо буркнул Шаман, – не инвалид.

Охрана привыкла к немногословности вратаря, но таким раздраженным они видели своего кумира впервые.

– Случилось чего, Иван Дмитрич? – заботливо спросил один.

– Глаз болит, – нехотя ответил Шаман.

– Может, капельки какие купить по дороге?

Вратарь не ответил.

У стадиона собрались журналисты. Активно сигналя, джип медленно продирался сквозь толпу. Водитель посмотрел на часы.

– Опаздываем, – процедил он.

– Пешком пойду, – спокойно ответил Давыдов.

– С ума сошли! – взвился охранник. – Вас же на сувениры порвут.

Шаман молча распахнул дверь. Салон наполнился шумом толпы. Заслоняя собой вратаря, охранник протискивался сквозь представителей прессы. Давыдов почувствовал, как кто-то схватил его за шиворот и дернул назад. Охранник развернулся, раздался сдавленный крик, ворот отпустили. На подмогу от стадиона спешила группа людей в черном. В рации кто-то тихо матерился.

– Твою дивизию, – сердечно встретил Давыдова начальник охраны, – вратарь ты, конечно, от бога, но с головой у тебя проблемы. Так подставиться перед матчем… Моли бога, чтоб тренер не узнал.

Отмахнувшись, вратарь направился в раздевалку. Пошаманив немного возле шкафчика, быстро переоделся в спортивную форму и вышел. Еремеев ждал всех игроков у себя для финального напутствия.

– Опаздываешь, – приветствовал его тренер. – Как себя чувствуешь? Готов? – Давыдов кивнул. – Цепочку снять не забыл? А то ФИФА завернет, – Еремеев усмехнулся.

Вратарь коснулся шеи. Цепочки не было. Он побледнел.

– Ты в порядке? – спросил тренер.

Давыдов резко развернулся и бросился обратно.

Иванна, что-то мурлыкая себе под нос, домывала пол в раздевалке. Из-за матча она уйдет сегодня пораньше. Уборщица предвкушала, как успеет к началу программы «Давай разведемся!». Мысль, что отношения не клеились не только у нее, приятно согревала. В раздевалку ворвался Шаман. Он заметался среди шкафчиков, затем пополз на четвереньках, выглядывая что-то на полу.

«Доигрался», – подумала Иванна. Таким вратаря она еще не видела.

Вдруг он заметил стоящую в углу корзину. Не проронив ни слова, он схватил ее и на глазах удивленной уборщицы высыпал мусор на пол раздевалки.

– Ты что делаешь, хрен безрукий?! – взвыла Иванна. – Совсем отбитый?

Давыдов продолжал с безумным видом перебирать содержимое корзины.

Расхрабрившись, уборщица открыла дверь раздевалки и заверещала:

– Вы тока гляньте, шо творит! – Она набрала побольше воздуха. – Гробишься целый день как проклятая, убираешься, а этот ваш футболер…

– Отстань, старая, – выдохнул он.

– Старая?! – уборщица перешла на ультразвук. Недолго думая, она залепила вратарю пощечину.

У Шамана резко потемнело в глазах. Голова заболела.

В раздевалку ворвалась охрана.

Матч шел напряженно. Голова кружилась, вратарь тщетно пытался сфокусировать взгляд на снующем по полю мяче. Силуэты футболистов двоились, линии то сливались в причудливые узоры, то исчезали. Шаман прищурился, готовясь к выстрелу. Мяч отрикошетил от рамы, развязно подмигнул ему и исчез. Нападающие приближались. Пасуя друг другу, они обходили защитника.

– Давай, Шаман! – зашумели трибуны.

Линии сошлись в одной точке. Мяч устремился к воротам.

«Не успею», – мелькнула мысль. Получив мячом по лбу, вратарь упал.

Взревели трибуны, раздался резкий свисток. Цифры на табло обновились – 2:1.

Вокруг столпились товарищи по команде. Растянувшись на зеленом поле, Шаман смотрел на небо. Там медленно плыли облака. Линии исчезли, вместе с ними пропал и дар.

Давыдов улыбался.

Глава 13

Одна четвертая премьера

Сочи. 8 дней до финала

– Помогите, караул!

– Леха! Фотай быстрее! Видео фотай, потом в инсту зальем. Угар!

– Да что вы делаете?! А ну успокойтесь! Иностранцы же на вас смотрят. Как не стыдно!

Стюарды и полицейские следили за порядком в очередях к пиву и сосискам, поэтому рядом в этот самый момент не оказалось никого, кто мог бы разнять дерущихся. В перерыве четвертьфинала между Россией и Тевтонией прямо на лесенке в секторе С145 ожесточенно дрались двое хилых с виду, небольшого росточка мужчин. У одного уже появились алые пятна крови на белой футболке Lacoste. Он смешно подпрыгивал, выбрасывая в стороны тощие коленки, и все пытался попасть второму ребром ладони в шею. Его противник занимал верхнюю ступеньку и ожесточенно лупил Lacoste по голове большой пластиковой ладошкой, раскрашенной в цвета российского флага.

– Э, хорош! Придурки, правительственная ложа рядом. Россию позорите.

– Дай ему! Слева! Слева заходи! Давай-давай, энергичнее!

– What the fuck? Hey! Easy, buddies![6]

– Да боже ж ты мой! Мужчины здесь есть? Разнимите этих петухов!

– Питухов! Ахахахаха! Питухи!

Люди, увлеченно обсуждающие перипетии первого тайма, в котором Тевтония железной хваткой все сжимала и сжимала кольцо атак вокруг штрафной площади сборной России, а та самоотверженно отбивалась и бегала в редкие, но очень опасные контратаки, и не заметили, с чего началась эта драка. Вроде бы кто-то пролил пиво или толкнул коленом впереди сидящую девушку другого. Некоторые свидетели утверждали впоследствии, что все началось со слов «навальный футбол», после которых разразилась короткая дискуссия с обилием матерных слов. Рядом с местом сражения стояла девочка лет десяти-одиннадцати, лизала огромный разноцветный шарик мороженого и равнодушно наблюдала за дерущимися.

Наконец соперники подустали и как-то сами собой расцепились. Они тяжело дышали и, не имея больше сил на физические оскорбления, вернулись к словесным. Из которых выяснилось, что в конфликте виновато все-таки пиво. Зрители сектора потихоньку теряли интерес к событию, но продолжали наблюдать за драчунами, ожидая возобновления боевых действий. Буяны успокаивались и оценивали свои потери – всего-то три капли крови на Lacostе первого и странное коричневое пятно на брюках второго. Девочка вздохнула и посмотрела в сторону правительственной ложи. Председатель Правительства Российской Федерации повернулся к месту события и направлял айфон в их сторону.

– Зачем он придумал эту историю с троном?! Что, он все этот, как его, хайп ловит?

Премьер еще утром имел разговор с Президентом в Кремле. Без свидетелей. Только Лева Зоркий тихо записывал что-то в блокнот, сидя ближе к окну за вторым столом небольшого рабочего кабинета. Интересно, что даже когда Премьер был Президентом, а Президент Премьером, нынешний Президент не отдал его. Так в нем и продолжал работать. Говорил, что, хотя тот и маленький, спокойно работать Президент может только в нем. Дубовые панели стен грамотно гармонировали с книжными шкафами, корешки книг в которых говорили о том, что те стоят здесь не для красоты.

– Нет, ты мне скажи, зачем он придумал эту тему с троном в кабинете. Его же здесь нет. Вот, – Президент обвел комнату рукой, как бы призывая Премьера удостовериться в сказанном и быть свидетелем вопиющей несправедливости. Зоркий в точности повторил взглядом движение руки говорящего, недоуменно пожал плечами и улыбнулся. Премьер комнату оглядывать не стал. Он слушал Президента. Еще он рассматривал герб страны над рабочим столом. Ему очень нравился алмазный блеск глаза правой головы. Однако и отвлекаться от разговора он не собирался. Поэтому в ответ на предыдущую реплику возмущенно покачал головой:

– Ведет себя как клоун. Чтоб ему пусто было!

– Это точно. Надо бы ему маякнуть, что это уже перебор… Что он так себя раскрыть может.

Зоркий сделал быструю пометку в блокноте.

– Так вы что по матчу решили? Успеете?

– Нет, не успеваю. Давай там один. За себя и за этого, – Президент тихо хохотнул, – парня. На переговоры по сахалинскому мосту много времени надо. То да се. Жаль, конечно. Хотел я посмотреть, как наши герои тевтонцам наподдадут. Ты же веришь в нашу команду, да?

– Конечно, верю. Еще как наподдадут! – внутри Премьера все ликовало. Он будет в правительственной ложе один. Самый главный. Все будут смотреть только на него. Нет, ну на поле, естественно, тоже будут смотреть. А он будет болеть за наших – красивая и такая приятная на ощупь роза «Тевтония – Россия ЧМ 1/4» лежала сейчас на заднем сиденье в правительственном Aurus. Эх, чума!

– Ну вот и хорошо. Спасибо тебе, выручил.

– Да не за что. Свои люди – сочтемся, – невольно вырвалось у Премьера. Президент встрепенулся:

– Ты о чем сейчас?

– Да это я так, к слову пришлось. Рад стараться, значит.

Когда дверь за Премьером закрылась, Зоркий налил себе в стакан воды, сделал два глотка и тихо произнес:

– Лох.

– Ну-ну, Лева, – Президент любил так ласково называть своего помощника. – Он же искренне болеет за наше общее дело. – Улыбка. – А вдруг повезет?

– Вы не верите в положительный исход?

– В положительный исход не надо верить, его надо создавать. Надо любой результат сделать для себя положительным… И для страны, да, и для страны. – Зоркий не стал делать никаких пометок.

– А если они победят?

– Вот тогда ты и придумаешь, как сделать этот положительный результат правильно положительным.

На стадионе, поднимаясь на лифте, Премьер озадачил начальника службы сервиса следующей просьбой:

– Уважаемый, вы не могли бы послать кого-нибудь в гараж. Я забыл в машине розу, а без нее появляться на публике как-то не очень.

– Товарищ Председатель Правительства Российской Федерации, позвольте предложить вам на выбор несколько букетов из нашего цветочного VIP-бутика. Вы не будете разочарованы.

– Зачем это? О чем вы говорите?

– Но вы же сами… только что…

– О боже! Вы подумали, что я говорю о цветах? Это удивительно! Это неповторимо! Как вы здесь работаете без знания простейших терминов?! Запомните раз и навсегда, фанатская роза – это шарф, с которым принято ходить на стадион, держать его над собой во время выхода любимой команды или махать им, когда ваша команда забьет гол. А вы предполагали, что я розовыми розами буду тут размахивать? Вы идиот?

Сухопарый, с явными признаками язвы желудка, уволенный сюда из органов начальник службы сервиса стадиона «Лужники» почувствовал прилив уважения к Премьеру:

– Прошу прощения. За вашим шар… вашей розой уже пошли.

В правительственной ложе было хорошо. Удобные кресла, прекрасный обзор. Сухое красное оставило мягкое послевкусие на языке. Сделанное всего пять минут назад селфи на фоне поля уже набрало двести тридцать семь лайков. На его широких плечах красовалась надпись «Тевтония – Россия ЧМ 1/4». Только вот кондиционер работал странно – зябли ноги. Сервисмены уже суетились и пытались все исправить – Премьер успел выразить недоумение и сделать им строгий устный выговор.

Вообще-то в народе к Премьеру сложилось однозначное отношение. Несмотря на хорошее образование и карьеру, он научился говорить, но так и не научился молчать. Неумение держать язык за зубами постоянно подводило его. Из-за этого дурацкие ситуации упорно липли к нему одна за другой. В граните отливались и становились мемами фразы вроде «Сразу круассаны на яблонях не вырастут» и «Начисление начисленного попадает в платежки плательщиков после перечисления перечисленного». Популярный поэт-либерал Дионисий Ошев написал целый сборник язвительных стихов, которые все были основаны на крылатых выражениях Премьера. Непосредственно про трудовую деятельность нашего героя известно было крайне мало.

– Товарищ… Господин Премьер, все в порядке. Все исправили. Пара минут, и температура снизу нормализуется.

– Ну ОК. Посмотрим. Точнее, поосязаем, – тонко пошутил Премьер и после короткой паузы огляделся по сторонам. – Можно еще убрать вот эту красную табличку, она мне часть трибуны загораживает.

– Можно. Но на ней написано, что вы – Председатель Правительства Российской Федерации.

– Да? Не знал. Ну ладно, тогда оставим пока, – согласился Премьер. – Сколько осталось до начала матча? Посмотрите на меня. Я хорошо выгляжу? Я должен выглядеть хорошо. Я сегодня являюсь лицом страны… – И, немного испугавшись, добавил: – На этом стадионе.

– Три минуты. Да, все в порядке. На этом стадионе все в порядке, – не моргнув глазом ответил начальник службы сервиса.

Еще в детстве мама Премьера научила его правильно держать осанку. «Ты должен так стоять и сидеть, сынок, как будто у тебя к спине привязана ручка от метлы». Других мальчишек мамы пугали, что если они будут плохо учиться, то дорога им одна – в дворники. Его же мама всегда советовала преодолевать страх. И уже в школьные годы Премьер подрабатывал тем, что подметал территорию технологического института. С тех пор он никогда не горбился, получил высшее образование, сделал карьеру, поработал Президентом и, хотя и не был никогда экономистом, возглавлял в настоящий момент Правительство.

Первый тайм закончился очень удачно. Сборная успешно комбинировала, часто оставляя без мяча быстрых, но двигавшихся без какой-либо видимой мысли тевтонцев. Те уже лет десять диктовали футбольную моду не только в Европе, но и во всем мире, и то, что сейчас творилось на поле, не лезло ни в какие ворота. Случались и у них, конечно, осечки. Как, например, на последнем чемпионате Европы, где их отлаженную машину в финале остановили славонцы. Молодые и злые игроки сборной Славонии под руководством главного тренера Милоша Милошевского смогли собраться так, что просто втоптали соперника в газон. Да, славонцы часто играли по настроению. И не всегда выигрывали. Два года назад тевтонцам просто не повезло.

Сборная Тевтонии этим вечером, несмотря на мощь всех линий, никак не могла забить. Россияне довольно часто успевали опережать своих визави и организовывать кинжальные контратаки. Перед перерывом простенький пас вразрез по центру вывел Остапченко на рандеву с вратарем тевтонцев Марком Румпербергом. Уже в штрафной Евгений мягко подсек мяч над вскинутыми вверх руками голкипера. На фотографиях это выглядело так, будто Марк капитулирует перед Евгением. «Пес» поднял руку. Ну-ну.

Перед матчем, во время представления команд, красно-черный флаг Тевтонии с гербом по центру – двумя собачьими головами – был встречен «флешмобом ненависти», как представила его московская фанатская группировка «Руссия». Во время исполнения гимна со всех трибун донесся свист, похожий на тот, которым хозяин обычно зовет свою собаку. А секунд через двадцать сектор за левыми воротами дружно выдохнул: «Гав!» И сразу за ним тот сектор, перед которым располагались скамейки запасных, гавкнул дважды. После него сектор за правыми воротами пролаял: «Гав! Гав! Гав!» Остатки гимна потонули в свисте и беспорядочном лае.

Гол Остапченко стадион встретил тишиной. А затем, секунды через три, застучали барабаны – т-ра-та-та-та, т-ра-та-та, та – и многотысячный хор через оттяжку оглушил окрестности: «ГАВ!!!»

Получалось так, что при Премьере россияне играли вдохновеннее. Камеры постоянно переключались с повтора гола на аплодирующего руководителя правительства. Закидывая немного опасно голову назад, громко хохоча, он хлопал и хлопал без устали. Невезучий и многократно осмеянный Премьер, может, и был игрушкой, пешкой в руках сильных мира сего, но умел поймать момент. И максимально продлить его. Когда шум и радостные возгласы стали потихоньку затихать, Премьер прекратил хлопать и сел на свое место. Однако улыбаться не перестал.

И вот перерыв. Команды отправились на краткий отдых. В общем хаосе громких разговоров, песнопений и радостного смеха раздавались громовые раскаты – сдержанный по жизни Иоганн Кэтхенмайер, главный тренер сборной Тевтонии, орал на центрального защитника тевтонцев. Премьер опять улыбнулся. И почувствовал, что по ногам все-таки дует. Что за?.. Ну вот зачем, зачем мне все это нужно? Настал момент излишне тягостных раздумий. Говорить об этом начальнику службы сервиса или не стоит? Все-таки дуть-то дует, но наши гол забили. В то же самое время он – Премьер, а не какая-то там шелупонь, не мелочь по карманам тырит. Премьер помнил это выражение с детства. И любил употреблять его по отношению к провинившимся подчиненным. Так вот, шелупонь должна знать свое место. И уже решившись позвать начальника службы и даже повернувшись в его сторону, Премьер вспомнил, как весь стадион хлопал с ним в унисон. И решил, что пусть все остается так, как есть. Пусть дует. Может, еще чего-нибудь приятное надует.

Внешне все эти терзания и сомнения второго лица государства зримо отразились в его мимике и неловких телодвижениях. Он успел улыбнуться подчиненным, угловато помахать зрителям на стадионе и, ничего не придумав лучшего, достал любимый айфон. Смартфон всегда успокаивал и оставался теплым и милым. В нем было так много всего интересного. Вот и сейчас Премьер решил направить его куда-нибудь на толпу зрителей и, сделав максимальное приближение, сфотографировать случайного человека. Получилась девочка с большим шариком мороженого в вафельном стаканчике. Она смотрела прямо в камеру. Несмотря на то что при приближении черты лица слегка размылись, Премьер разглядел, что шарик мороженого разноцветный.

После девочки взгляд плавно переместился на поле, потом на табло и, наконец, на красную табличку. Прямо по верхней кромке медленно полз огромных размеров черно-белый жук. Шевеля длинными усами, он силился сохранить шаткий баланс, смешно переваливаясь с боку на бок при каждом шаге. При этом чувствовалась его важность в царстве насекомых. Да-да, этакая величественность и важность. Из-под крепких и жестких надкрыльев видны были прозрачные задние крылья. На спине белый и черный цвета образовывали сложный и красивый симметричный узор. Голову жука обрамлял нежнейше розовый в черный горошек пушок воротничка. Император насекомых волей судеб и теплого воздушного течения оказался сегодня на матче Тевтония – Россия.

Сделав следующий царственный шаг, жук оступился, стал неуклюже перебирать ногами и упал на ковровое покрытие, которое закрывало цементный пол VIP-ложи. Прямо под ноги Премьера. Жук упал так, как всегда падают жуки – со стуком, на спину, без шансов перевернуться без посторонней помощи. Однако в отличие от большинства других представителей своего сословия, подолгу ищущих выход из сложной ситуации, одной из задних лап он шустро зацепился за ковровое покрытие, поднапрягся и готовился опять встать на ноги. Как раз в этот момент Премьер занес над ним свою ногу в блестящем черном ботинке. Раздался тончайший пронзительный писк. В нем не было отчаяния или мольбы о пощаде. Жук пищал возмущенно. Секунду Премьер колебался, задумавшись о том, как этот жук будет лежать здесь противной бесформенной кучкой и весь второй тайм напоминать о том, что раздавил его именно он, Премьер. Что за гадость! И тут на стадионе раздался неодобрительный гул. Премьер поднял голову и на большом табло прямо перед собой увидел свою ногу, занесенную над жуком. И наконец услышал, что ему кричали с трибун:

– Да сколько можно?! Дави его уже! – И совсем язвительно: – А то он тебе бо-бо сделает!

– Не смей! Он тоже жить хочет!

– Я те наступлю! Я те раздавлю! Не трожь животное!

– Дави! Жми! Решайся уже! – и свист, свист, свист со всех сторон.

– Тряпка!

Последнее слово сыграло свое злое дело. Премьер с силой опустил ногу и яростно заерзал ею, пытаясь полностью вдавить жука в мягкое покрытие. Каково же было его удивление, когда он поднял ногу, чтобы обозреть результаты своего преступления. Под ботинком ничего не было! Вначале Премьер подумал, что переусердствовал, но потом увидел жука, ковыляющего за два уже кресла от него и спешащего к щели между поликарбонатными щитами. На стадионе раздался смех, а потом и хлопки. Премьер посмотрел в сторону зрителей, улыбнулся и тоже захлопал. Команды выходили на второй тайм.

Второй тайм был напряженным. В голове Премьера почти все сорок пять минут основного времени плюс пять минут компенсированного на огромной скорости носились несколько мыслей. В частности, там была мысль о том, что эпизод с черно-белым императорским жуком журналисты могут неправильно интерпретировать в статьях о матче.

«Это же точно не во сне было… Откуда он хоть взялся-то? Да еще такой странный. А если он опасный какой-нибудь? Укусил бы… Я же мог пострадать. Болеть там… Или еще чего похуже. – Тут мысль Премьера вошла в замысловатый вираж. – А что, если это дрон?! Бааляяя! Точно-точно… Писк у него еще такой… не как у обычных жуков. Хотя какой у них писк? Я и не знаю вообще. Но все равно писк был странный. Да еще изображение на табло вывели. Думай! Думай! Кому бы это было надо? – Враги ухмыляющейся толпой выстроились перед ним в воображаемую очередь. – Зоркий? Он всегда старается вставить мне палки в колеса. Даже не посмотрел сегодня в мою сторону. И, кстати, это через него могла Нананову информация о гарбидовской резиденции уйти. Да-да-да… Мог дать команду… Да-да-да…»

Когда Премьер в следующий раз посмотрел на поле, а затем на злополучное табло, там ярким непонятным уравнением значилось 1:1. Оказалось, что за пять минут до этого тевтонцы смогли сравнять счет. А он совершенно, просто абсолютно не помнил этого. Ему стало неуютно и зябко теплым летним вечером. Легкий ветерок доносил до него запах непонятный, но вкусный. Шашлыки, что ли?

«1:1. И я здесь один. Почему один? Почему в подобные минуты мне всегда так одиноко? Где сейчас Диана? Да-да-да… Не моя… – И новая смелая, такая грустная и одновременно ласковая мысль напала на первую, оттолкнула ее и поскакала по извилистым дорожкам премьерова мозга. – Как мне с тобой хорошо было, Дианочка… Какой я был дурак, что так сильно к тебе прикипел. – Печальное лицо, слеза заблестела на реснице. – Да-да-да… Нет, ну все же… Такая родная, милая, ласковая… Но как же ты… До сих пор ведь красивая, шалава!»

История про первокурсницу Диану Куратову была одной из самых его сокровенных тайн. Яркая блондинка веером прошлась по многим перспективным старшекурсникам. Опытные да умелые спокойно пользовались ее приятным обществом. И без взаимных обид и обвинений исчезали в направлении светлого будущего. Его же роман с Дианой получился слезливым и сопливым. С ревностью и подозрениями, встречами-расставаниями и бешеным сексом. Закончилось все классически, вспоминать об этом было неприятно. Диана и сейчас была эффектной и привлекательной, несмотря на замужество, двух дочерей и крупную инжиниринговую компанию в собственности. Она после их разрыва ни разу не дала о себе знать, на связь не выходила и жила все такой же интенсивной и насыщенной событиями жизнью. Премьер продолжал тихо по ней скучать и иногда мечтал о встрече. И боялся ее. Про свою тайную страсть он старался никому не рассказывать, только изредка браузил информацию о Диане в любимом айфоне, доверяя его надежности. Об этой тайне знали все, не исключая и жены Премьера.

«А еще… Было бы здорово… – Очередная мысль попыталась занять место предыдущей, но совсем неуверенно и даже робко. – А может, я сейчас… и ему тоже… А?»

Рев стадиона ненавистным будильником заставил открыть глаза клюющего носом Премьера. На поле рядом с правыми от Премьера воротами танцевала группа российских футболистов, празднуя гол. Трибуны бесновались. Все прыгали, обнимались и кричали. Премьер тоже немного похлопал и улыбнулся. Громовой голос диктора на стадионе объявил:

– Мяч в ворота сборной Тевтонии на 89-й минуте матча забил Аааааааааандреееееееееей…

И толпа восторженно закончила вместе с ним:

– Царь-ков!!!

Оказывается, когда все уже потихоньку готовились к дополнительному времени, сборная России заработала штрафной метрах в двадцать пяти прямо по центру ворот. Выполняя удар, Царь разбежался и так приложился по мячу, что тот по прямой на огромной скорости влетел в верхний левый угол. Андрей ударил настолько сильно и точно, что Румперберг, несмотря на могучий прыжок, опоздал. Тевтонцы бросились отыгрываться, но уже совсем как-то обреченно и неорганизованно. Их навал ни к чему не привел, и сборная России впервые в своей истории вышла в полуфинал чемпионата мира по футболу.

Массовые гуляния по этому поводу освещали в прямом эфире несколько центральных телеканалов. На стихийном митинге на Манежной площади, собравшем тысяч сто болельщиков, заполонивших еще и близлежащие улицы, выступили несколько известных актеров и певцов. Москва ликовала.

В длиннющей статье «Царь-пушка для Премьера» Семен Черемша на следующий день написал:

«Этот день золотыми буквами будет вписан в историю российского футбола. С 1966 года мы ждали повторения успеха, мечтали о том, чтобы надежды, зародившиеся на том памятном для всех чемпионате мира, имели славное продолжение, чтобы наша сборная регулярно проходила в полуфинал мундиаля, чтобы новые плеяды наших футболистов с честью несли высоко поднятое знамя отечественного футбола. Нам не нужны высокопарные сравнения с героями западного мира, мушкетерами, ковбоями или суперменами. У нас есть свои, доморощенные герои. Евгений Остапченко и Андрей Царьков, как Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, возглавили героическую игру нашей команды против чрезвычайно сильного соперника. Наши игроки были просто космически высоки в желании побеждать и умении достигать нужного нам всем результата по сравнению с самими же собой перед началом турнира. В чем же причина такой замечательной трансформации? В чем кроется секрет, который так волнует теперь не только нас, но и многочисленных поверженных противников на этом чемпионате? А заодно и журналистов футбольных изданий всего мира. Пока это загадка. Все происки коварных «доброжелателей», внезапные проверки и многочисленные инсинуации потерпели жестокое фиаско. Пусть все злопыхатели думают и гадают, в очередной раз пытаясь понять загадочность русской души. Мы же будем просто гордиться ими, нашими футболистами.

Очень приятно и значимо, что на матче присутствовал Председатель Правительства Российской Федерации. Стало уже удивительной традицией, что он приносит удачу нашей сборной. Об этом говорили многие болельщики, покидавшие вчера стадион после триумфа их кумиров. Меня умилил рассказ одного мальчика, который заметил, что Премьер так переживал за нашу сборную, что после гола тевтонцев чуть не заплакал. Что ж, милости просим на полуфинал, уважаемый Премьер. И тогда, возможно, нам не надо будет плакать. Мы хотим праздновать. Эта сказка должна иметь продолжение».

Глава 14

Щенок

Москва. 21 день до финала

Он появился на свет не вовремя. Его родители только что бежали из одной из стран Средней Азии, в которой русские после развала Союза перестали быть братьями. Родина, впрочем, тоже не особо их ждала, и девятиметровая комната в бараке на окраине небольшого волжского городка стала их новым домом. Потеряв все, они пытались как-то освоиться на новом месте, поэтому рождение Ярослава хоть и примиряло их с произошедшей несправедливостью, но было совсем некстати. Отец никак не мог найти постоянную работу и мотался по калымам и приработкам. Потом и мама, отсидев в декрете положенные полтора года, устроилась медсестрой в больницу. А Ярослава устроили в ясли.

То ли те волнения, которые пришлось пережить его маме во время беременности, то ли просто характер, с которым он родился, но Ярослав был очень неудобным ребенком. Сначала соседи выговаривали маме за его крикливость. Потом воспитатели в саду жаловались на его поведение. А первый день в школе вообще начался со скандала. Кто надоумил Ярослава нажать на красную кнопку сигнализации, он так и не сказал. А может, ему самому пришла в голову эта светлая идея. Но вместо торжественной линейки и первого урока о Мире всех эвакуировали. Зато школьный двор заполнили пожарные и милицейские машины. В общем, со школой не заладилось с самого начала, и за Ярославом закрепилось выражение «тюрьма по нему плачет». Правда, психологи и врачи говорили, что это гиперактивность, рекомендовали родителям направить энергию сына «в нужное русло». Таким образом в жизни Ярослава появился бассейн. Но плавать от бортика к бортику было просто пыткой! Конечно же лишняя энергия уходила, и, возможно, даже в нужное русло, но вместе с ней уходила и радость. Промучившись полгода, Ярослав заболел пиелонефритом, после чего с бассейном было покончено. Зато появилось то, что завладело им целиком.

Он и раньше видел этих парней. Каждый раз, когда он шел на тренировку, они гоняли мяч на пустыре за бассейном. Уже тогда ему хотелось играть с ними, но, во-первых, за руку его держала мама, а во-вторых, они были много старше его. Это потом, когда человеку уже за двадцать, разница в пять лет постепенно стирается, однако в детстве это пропасть. У мальчишек на пустыре пробивались усы, они курили, нарочито развязно говорили про девчонок и называли всех, кто хоть на пару лет младше их, «малой». Но за Ярославом, когда он все-таки пересилил свой страх и стал ходить на пустырь в надежде, что его возьмут в игру, закрепилась другая кличка. Они звали его Ярик, неизменно пристраивая в начало буквы «Ху». Откликаться на Ярика с подобной пристройкой, конечно же, обидно, но играть с ними было гораздо важнее. Хотя первое время он не играл, а бегал за улетевшим с поля мячом. Он облазил абсолютно все углы вокруг пустыря. Нырял в крапиву, спускался в темную, вечно сырую и заваленную мусором балку. Но страшнее всего была Кобра – женщина, огород которой находился рядом с полем. Во дворе у нее жил огромный черный пес. Он злобно лаял и готов был в любой момент сорваться с длинной цепи. Да и сама Кобра бросала в Ярослава что попадется под руку. Перемены произошли в конце лета, когда одного из футболистов родители увезли на море. Тогда Ярослава взяли в команду, после чего ни одна игра без него больше не обходилась. Очень быстро отпала ненавистная пристройка «Ху», а Ярик модифицировался в Яр.

Он не мог объяснить своего ощущения мяча и знал, что этому невозможно научиться. Это сродни езде на велосипеде, которой тоже научиться нельзя, а надо просто поймать равновесие и быть единым целым с рулем и парой колес. Так и мяч надо просто чувствовать и в момент удара ощущать его как часть самого себя. О своем знании он особо не распространялся, но к мячу относился как к живому существу. Однажды на пустырь пришел усатый мужик, который оказался тренером по футболу, и, посмотрев игру, пригласил Ярослава и еще двух пацанов в секцию.

А потом была спортивная школа в областном городе, куда тренер сам отвез Ярослава на просмотр и куда его сразу же приняли. Затем – футбольная школа «Волжанин» и училище Олимпийского резерва. И наконец, турнир в Ульяновске в составе сборной Поволжья, где на Ярослава обратили внимание скауты из центрального клуба. Он переехал в Москву.

Мама наконец-то научилась носить шубу и не думать о деньгах. Папа научился курить сигары и разбираться в марках коньяка. И единственной их заботой теперь стала женитьба сына. Всякий раз, увидев его фото в обнимку с очередной красавицей, родители спрашивали, когда он их познакомит и когда уже они смогут нянчить внуков. Но Ярослав был далек от подобных мыслей. Женщины давно водили вокруг него хороводы, как и вокруг любого мужика с деньгами. И чем выше поднимался Ярослав в футбольном рейтинге, тем шире становился хоровод и отборнее красавицы. Сначала он принимал за чистую монету их заинтересованно-зовущие взгляды, но однажды слегка обжегшись (красавица переметнулась к более ранжированному футболисту), стал просто пользоваться их доступностью. Потому как какой мужик этим не воспользуется.

Чем Ярослава зацепила она, он так и не понял. И не такая уж красивая. Обычный женский набор и еще что-то. И вот это «что-то» делало ее не такой, как все. Два дня после их первой ночи он ходил с дебильной улыбкой на губах, которая никак не мешала хорошо играть. А после того как она исчезла, выбросила его, как наскучившего щенка, и даже не объяснила причины, его губы плотно сомкнулись. Играть же он стал как никогда раньше, потому что только на поле мог выплеснуть раздиравшую его злость, нежность и опять злость. И чемпионат был для него как нельзя кстати. Казалось, Ярослав не понимал, что команда проходит все дальше и дальше по турнирной сетке. Соперников различал только по цвету формы и иноязычным окрикам. Тренировки сменялись игрой, игра – забытьем, и снова тренировки. Главным для него стало непреодолимое желание всадить мяч в ворота.

Глава 15

Главное не матч, а то, как его комментируют

Москва. Финал

После потрясений начала 90-х в спортивную журналистику ворвалась целая группа до того никому не известных, молодых и жадных до славы, крикливых и уверенных только в собственной правоте ноунеймов: выпускники непрофильных московских вузов, не состоявшиеся в других проектах журналисты, прошедшие конкурс на замещение вакантной должности любители, травмированные физкультурники и бывшие учителя – одним словом, шантрапа. Все они, перебивая и высмеивая друг друга, участвовали в многочисленных спортивных шоу; комментировали все – от футбола до фигурного катания; одевались либо подчеркнуто богато, либо подчеркнуто вычурно, и главным здесь было «подчеркнуто». Даже среди этой пестроты выделялся темпераментом, ростом и уверенностью один из них – смелый и зубастый Георгий Басов. Он тогда еще не набрал солидности, часто ошибался и говорил глупости. Однако говорил их с такой уверенностью, что даже опытные специалисты иногда путались в его схемах и оценках того или иного спортсмена.

Поначалу казалось, что вся эта бригада новичков ненадолго задержится в эфире. Зрители доверяли давно известным и испытанным комментаторам, голос и манеры которых были привычны, они не раздражали, потому что им не надо было хайповать, они дополняли картинку, а не пытались поярче показать собственное «я». Один из «новой волны» так и писал в своих статьях «я» – с большой буквы: «А что? Почему в английском языке Я пишется с большой буквы, а в русском с маленькой? Мы что, уважаем себя меньше, чем англичане уважают себя? Или еще хуже – мы уважаем англичан больше, чем себя?» Георгий Басов любил вставлять в репортажи свое мнение о политике. Ему нравилось время возможностей. Острый на язык, Георгий мог поддеть кого угодно, не считаясь с рангом, опытом и заслугами. Он бежал по тонкому льду и не проваливался, судился с целыми командами и выигрывал, рисковал, и риск оправдывался. Любители спорта по всей стране – дальнобойщики и охранники, торговцы на рынке и строители, музыканты и ученые – обсуждали очередную его эскападу и удивлялись. «А Жорик вчера опять отмочил, – говорил один любитель другому, – на “Геракл” наехал! Неужели и на этот раз ему все с рук сойдет?» – «Еще как сойдет», – отвечал другой. «Завтра ему матч с ККК комментировать, говорят. Он же не остановится. Суд-то выиграл. Глумиться будет. Неужели они это просто так оставят?» – «Они просто так не оставят». Но Басову даже грозные владельцы армейской дружины, казалось, были нипочем. Его ненавидели болельщики всех команд. А он троллил их, специально прохаживаясь перед фанатскими трибунами и размахивая знаменитой бейсболкой в знак приветствия. Он шел своей, не пройденной пока еще никем в этой стране, дорогой.

Когда карьера Басова пошла в гору, он познакомился с Власом и Никой Зрачок, супругами, которые на тот момент пытались выпускать газету «Тоже», специализируясь на статьях о коррупционерах, чиновниках-алкоголиках и тупом плебсе. Зрачки везде ходили с кучей бумаг и документов, подавали иски к любому, кто смел им перечить или даже, не дай бог, ссорился с правдорубами. Они были относительно молоды, но в общении настолько неприятны, что никто не мог запомнить их в лицо – люди старались отворачиваться при встрече. С Басовым Влас и Ника, однако, удивительнейшим образом поладили, пропускали совместно стаканчик-другой и вели длинные разговоры о проблемной российской политике и мировой закулисе, имея одно только определение для должностных лиц любого ранга – тараканы. Так и говорили: «А Иван Иванович, таракан такой, заработал на взятках три миллиона». Или: «Эти тараканы, наше правительство, любят в тихом месте собираться и зелень делить».

Зрачки жили с Басовым в одном доме, буквально через стенку. Их совместные беседы за старинным, бабушкиным еще, тульским самоваром давали Георгию возможность, как ему казалось, не отрываться от народа. Впрочем, внешний вид дома, облезлый и грязный, не мог радовать взошедшую звезду футбольной журналистики. Гирлянды трусов на бельевых веревках во дворе казались эротичными только подросткам. Соседские дети так и норовили познакомиться с внутренностями его новенького «Пежо». И Басов, как только зарплата на телевидении перешла в разряд «неплохо», переехал, купив квартиру в Хамовниках. Появившаяся сразу словно из ниоткуда красавица-жена дополнила антураж неплохой трешки на двадцать первом этаже. Встречи со Зрачками стали редки.

Перед работой Георгий Басов требовательно осматривал комментаторскую. Потолок, стены, стол – все должно быть белым, чистым и удобным. Надежным. В одной руке комментатора всегда можно было увидеть смартфон. Несмотря на запреты телевизионных начальников, он твиттил во время матча, отвечал на эсэмэски, мониторил sportrops.ru. Манера прижимать при этом мобильник к груди делала его похожим на тираннозавра, можно было рассмеяться, просто наблюдая за комичными и быстрыми движениями пальцев великана на маленьком телефончике. Эта комичность, впрочем, не должна была обманывать – в гневе Георгий избегал полутонов, пожирая собеседника взглядом, полным справедливой ненависти к налажавшему коллеге. Мог орать, а мог говорить шепотом – результат был одинаков. Басов боготворил испанский чемпионат, а к российскому относился снисходительно, заслуженно считая, что звездами в России не становятся, ими становятся на Западе. Рабочее место мгновенно перенимало его специфический запах – любимый еще со студенческих времен аромат туалетной воды Chanel Allure Homme Sport, смешанный в невыразимый букет с фетором пота крупного человека, жареной курицы и, крайне редко, виски.

Пока заканчивались последние приготовления к матчу, футболисты основного состава активно разминались, а мальчишки, подающие мячи, носились как угорелые за ними по всему заполью, Георгий Басов разглядывал арену будущего сражения и отмечал для себя, что вот, мол, поле как поле, то же, что и везде. Белые ворота с колышущейся от попадающих в нее мячей сеткой, белая разметка на зеленом газоне, белые майки фотокорреспондентов, нацеливающих огромные объективы на тех, кто в тот момент считался звездой. Та же неприятная черная-желтая форма пятерки судей, так же постукивают бутсами вратари по штангам, очищая спортивную обувь от забившейся между шипами травы и грязи, то же волнующееся море фанатов, горланящих свои песни и кричалки с заунывным понижением интонации в конце каждой фразы: «МЫ-ПО-БЕ-дииим…» KissCam выхватывает из толпы болельщиков парочки, которые по логике организаторов почему-то сразу же должны начать бешено целоваться, изображая страсть, подчеркивая интерес к происходящему на поле. И шутки у операторов были стандартные, повторяющиеся раз за разом: иногда на огромных экранах появлялись два молодых человека или две девушки, а то и комбинации из трех-четырех. Спортивная мода не успела пока выработать правила поведения в подобных случаях, поэтому люди реагировали по-разному. Кто-то обнимался, кто-то недоуменно смотрел на соседей. Журналист снисходительно наблюдал всю эту до мельчайшей детали привычную картину, понимая, что от него у этой жизни секретов нет.

Привычкой Георгия давно уже стало общение с обслуживающим персоналом той или иной команды. На мировом чемпионате исполнить такой трюк представлялось серьезной проблемой, а вот во внутреннем первенстве дело это было плевое. Журналист любил вот так вот, запросто, пообщаться с работниками подносящего, трущего и достающего труда. Немало можно было узнать из этих коротких диалогов: «А что, Кождыбуза готов сегодня бровку пахать?» – «Да что ты! Три шва еще с ноги не сняли. В заявку на всякий случай вписали – если уж совсем прижмет». Эти любовно собранные и тщательно отсортированные крупицы информации Басов вставлял в репортажи с особым смаком, бравируя и выставляя напоказ никому якобы не доступные сведения. И неважно, что они не всегда совпадали с действительностью, что собеседники могли и специально обмануть сующего везде свой нос Жору, он умел их использовать с гениальной точностью и уместностью недоучившегося филолога. И, это признавали все, его выстрелы крайне редко были холостыми.

Георгий не совсем сориентировался в нулевых с их новыми правилами и двойными сплошными, продолжая словесные упражнения в критике и не только. Он, то ли по беспечности, то ли из-за распухшего за годы успешной карьеры эго, заехал туда, куда было нельзя, обоими колесами. Расплата была быстрой и точной – отстранение от телевизора на разные периоды, в зависимости от тяжести содеянного. Когда забывают промелькнувшую в «Голосе» или «Евровидении» певицу, когда не помнят имени спортсмена-керлингиста, которым восхищались вот только вчера, когда убирают отовсюду любое упоминание об отставленном губернаторе, это кажется абсолютно естественным и понятным, а в некоторых случаях и необходимым. Но когда звезду журналистики перестают узнавать в метро, это катастрофа. Жизнь научила Басова бороться. И он выплыл. Один бог знает, как это ему удалось. Но удалось же – и вот он уже снова блистал и выступал. Язык его заострился, формулировки отличались особой изящностью. Минные поля цензуры задевали его все с той же периодичностью, но уже не несли в себе разрушительных потрясений, как будто их взрывы Георгий научился гасить и сводить на нет. Эмоциональность и подача материала принесли еще более широкую славу. И Басов раскрывал себя все с новых сторон. Он снимался в кино, работал музыкальным редактором на известном радио, вел политические шоу. Правда, не на центральных каналах. Георгий высмеивал карикатурных чиновников, особенно доставалось самовлюбленным городским главам: «Город украсился старанием Главы N? Это он сам так сказал? Или это его жена так говорит?» В этот момент на экране появлялся дом-дворец: «Это великолепно! А чей же это особнячок, не побоюсь этого слова, хотел бы я спросить?» Не в эфире, но в частных беседах Жора прикладывал и Премьера, и Президента за узурпацию свободы мнения в стране, слыл либералом, выступал против присоединения Полуострова к России. Ходили слухи, что он дружил с самим Папайевым и поддерживал того материально. Однако кто в наше время верит слухам? Кто в наше время вообще чему бы то ни было верит? Да и в какое время во что бы то ни было верили?

Басов, не стесняясь, «топил» за «Геракл» и топи́л другие команды. Его так называемые наезды на гераклитов ни в какое сравнение не шли с тем, что он позволял себе в отношении ККК и питерских. В каждом своем видео Жора как заклинание, как мантру, как НЛП произносил милые его сердцу слова: «Главное не матч, а то, как его комментируют». Совершенно дурацкая фраза, обернутая им в фантик из энергичных сравнений и фразеологизмов, которые он придумывал на ходу, как какой-то словесный циркач, вдруг приобретала смысл, завораживала. И дальше в том же духе: «Это не игра! Это фантастика! В самом худшем смысле! Как? Как ему удается это проделывать раз за разом?! Ну серьезно! Вы же сами все видели. Вы – Свидетели и-Егора! Я не знаю, что надо делать, чтобы тебя раз за разом ставили на матч после такого. Может быть, в Питере воздух как-то по-особенному преломляется? Оглянитесь вокруг – среди ваших друзей тоже есть такой. Он – или она, и это забавнее и, бесспорно, сексуальнее – на торжественном приеме обязательно возьмет самый жирный бутерброд и, опять-таки обязательно, уронит его на самого большого начальника. Еще и шампанское ему на брюки прольет. Егор Трясинин – это Джа-Джа Бинкс в магазине фарфора, это латентный журавль в навсегда прилипшем к нему образе синицы, это медведь в постели Белоснежки, с ней или без нее. Свидетели и-Егора, вы видели, как он подправлял мяч, летящий в ворота? Вы видели, в какую сторону этот мяч потом полетел?! Это же гениально! Это достойно Оскара!»

Как Георгий попал на финал? Очень просто. При обсуждении кандидатуры на финальный репортаж выбор на нем остановили как раз из-за его славы. Эта карта разыгрывалась при поражении не менее выгодно, чем при победе. Догадывался об этом Басов или нет, неважно. Согласился сразу. За день до матча начал было готовить одежду и застрял на галстуке. Душа просила красный с футбольными мячами. Строгость светло-серого костюма требовала синий. А ведь был еще и зеленый, под цвет газона. Георгий одевался и раздевался, мерил разные галстуки с разными костюмами, прикладывал запонки к ботинкам, которые перешнуровывал тремя известными ему способами. Один раз ему позвонили. После разговора руки затянули узел на левом ботинке, и шнурок лопнул. Чертыхаясь и кляня себя за неуклюжесть, Басов полез за запасным и сильно прищемил дверцей пальцы на правой руке. От боли и досады плюхнулся в кресло. И услышал глухой хруст треснувшего стекла. Извлек из-под себя любимый планшет и захотел чего-нибудь выпить. Но перед матчем, особенно перед таким важным, это делать категорически нельзя, – урок, полученный за все время работы: голова на следующий день согласованно с языком работать отказывалась, и телезрители в такие дни слышали много странного. Георгий загрустил и пошел на кухню делать бутерброд. Многоэтажный. С колбасой. И огурцами. И майонезом.

Первая странность случилась во время исполнения гимна. Георгий встал, положил правую руку туда, где по его расчетам у него было сердце, и не пел, но все равно наполнялся ровной энергией силы. И музыка, и слова раньше вызывали только желание злобно пошутить. Но вот встал весь стадион, вот он дружно запел, торжественно гремели литавры, и в груди у Георгия что-то звучно щелкнуло.

Затем, уже ведя матч, он увидел на трибуне Зрачков, сидевших ряду так в двадцатом. Их крупно вывели на большой экран. На головах обоих красовались золотого цвета кокошники, щеки были густо нарумянены, с ушей свисали невероятных размеров серьги-кольца, которые при более близком наведении оказались свившимися петлей золотыми змейками. «Даже они, даже они…» – мысль никак не продолжалась, только с каждым «даже они» темп ее и звук в голове Басова нарастали. И потом на всю страну разлилось:

Мы верили, что день придет.

Российский флаг в финале реет гордо.

Всем россиянам нужен счет

Победного могучего аккорда.

И пусть соперник наш мастеровит –

Мы как один за наших встанем.

Когда победный будет гол забит,

Все будем праздновать в фонтане!

Кокошник, как шелом былинных лет,

Сплотил тунгуса, финна и мордвина.

Он нам защита, символ и ответ,

Источник смысла и адреналина.

Кокошник – милый с молодых ногтей.

И настроение, как птица, взмыло.

Не страшен враг, хоть он сильней, –

Мы верим в нерушимость тыла.

В этот момент Зрачки развернули знаменитые лужниковские хот-доги и впились в них так синхронно, что Георгию показалось, он чувствует их запах и вкус.

Нам помощь каждого нужна.

Летает мяч над полем крайне низко.

Дружина не совсем дружна,

Пока не съедена твоя сосиска.

Нам Кубок мира нужен позарез.

Поднимем нынче горделиво.

Пусть каждый будет гражданин нетрезв,

Испив из чаши мира пива.

Кокошник, как шелом былинных лет,

Сплотил тунгуса, финна и мордвина.

Он нам защита, символ и ответ,

Источник смысла и адреналина.

Кокошник – милый с молодых ногтей.

И настроение, как птица, взмыло.

Не страшен враг, хоть он сильней, –

Мы верим в нерушимость тыла.

Слова продолжали складываться сами собой, без участия Басова. Он не понимал, что происходит, пытался даже один раз закрыть рот рукой, но не дотянулся.

Чтоб Родины героем стать,

Награду получить от Президента,

С дивана слезь, покинь кровать

И не транжирь прекрасного момента.

Футбол – кумир, футбол любим везде.

Мы тут вполне гостеприимны.

Устанет сокол жить в пустом гнезде.

Нас любят! Нам слагают гимны!

Кокошник, как шелом былинных лет,

Сплотил тунгуса, финна и мордвина.

Он нам защита, символ и ответ,

Источник смысла и адреналина.

Кокошник – милый с молодых ногтей.

И настроение, как птица, взмыло.

Не страшен враг, хоть он сильней, –

Мы верим в нерушимость тыла.

Закончив на выдохе, Георгий посмотрел на сидевшего рядом дублера Гену Хайловича, выключил микрофон, громко икнул и попросил стакан воды. Гена молча вышел. Молча принес воду. И опять вышел.

Как и сам матч, репортаж у Жоры получался рваным и нервическим. Он практически орал в микрофон, заполняя редкие паузы заготовками и воспоминаниями. Славонцы были заметно сильнее Сборной. Их атаки выглядели слаженнее, а оборона, когда дело в редких случаях доходило до нее, спокойно и уверенно отводила угрозу от своих ворот. Гручайник раз за разом напрягал левый фланг обороны россиян. Джвигчич просто не давал дышать нашей средней линии. Счет 2:1. Сборная Славонии позволяла себе играть грамотно и солидно. А зрители… А что зрители? Они тоже устали от картинки на поле, когда на ворота Сборной накатывается лавина за лавиной, и остается только молиться и ждать, что на этот раз мяч опять пролетит мимо или Ваня Давыдов, по-обезьяньи прыгая в рамке, отобьет и этот очередной чрезвычайно опасный удар Дюжего. Сборная устала и прижималась все ближе к своим воротам. Жора смотрел на поле, как шахматист, пытаясь нащупать правильный ход и избавиться от подступающего отчаяния. Тысячи движений мяча и футболистов пролетали в его голове за одну секунду. Взгляд метался от одного игрока к другому. Немного тошнило. Ход не находился. На трибунах становилось все тише и тише.

На 44-й минуте в секторе за воротами Ивана Давыдова внимание Басова привлекло какое-то движение – по ступенькам сектора спускался совсем юный, лет двенадцати, мальчик с блестящей трубой. В этом месте сидела большая группа славонских болельщиков. Они смотрели на мальчика недоуменно и даже снисходительно. Никто его не останавливал, поэтому мальчик дошел до самых перил – последнего предела, отделяющего футбольное поле от зрителей. Мальчик поднял трубу и заиграл. О нет, это был не воинственный марш, не ритмичное подбадривание, не гимн. Жора знал эту мелодию Эдуарда Артемьева с детства. Картинка из фильма на несколько секунд закрыла картинку футбольную. А мальчик все играл и играл… А Шилов все бежал и бежал…

Вместе с музыкой стал нарастать шум трибун. Картинка из фильма дернулась, и перед Басовым снова было поле «Лужников». Прямо в этот момент Роман Глыба в рискованном подкате отобрал мяч у Конопчича и сразу же катнул его освободившемуся от опеки Фееву. Тот, не видя перед собой никого из славонцев, рванул к их воротам. Остапченко увел за собой влево центрального защитника. И Виктор отдал пас на набегающего справа Федю Колчанова. Федор выскочил на Поводженчика один на один.

Время сделалось тягучим и жарким. Трибуны ревели «Давааааай!!!», Федор медленно занес правую для удара, вратарь славонцев сложился в Z, широко разведя руки, Гена Хайлович шептал: «Ну вот-вот-вот-вот-вот…», и нога россиянина наконец коснулась мяча. Тот после подсечки плавно взлетел над голкипером, машущим руками в беспомощной попытке достать коварный снаряд, и за его спиной парашютом опустился в ворота сборной Славонии. Рука арбитра показала на центр поля. 2:2. Свисток слышно не было. На Первом канале, разрывая динамики всех телевизоров страны, летел Жорин крик: «Гооооооооооооооооооооол!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

И только после этого на поле выплеснулись стотысячная любовь и стотысячная же ненависть одновременно. Стадион взревел! Ребята бежали к углу штрафной, где Федор уже обнимался с Остапченко и орал что-то зрителям. На экране почему-то появилось изображение из комментаторской, в которой прыгали счастливые Георгий Басов и Геннадий Хайлович. Под комментаторским столом валялась коробка из-под пиццы, а на самом столе видны были пятна кетчупа. Но это только на стоп-кадре.

А в далеком СНТ под Тамбовом, в своей будке сидел старик-охранник и, забыв про все болячки, наливал второй стакан.

Перерыв

Глава 16

Вуду пипл

Москва. Финал

На четвертой минуте перерыва сборная России по футболу, обсуждая в раздевалке матч, все еще ждала своего тренера, застрявшего на поле. В раздевалке пахло потом и травой. Грязные следы путались друг с другом и рисовали на резиновом полу футбольные мячи. Федор Колчанов, только что забивший славонцам гол – гол, сравнявший счет и уравнявший шансы, – сидел на скамье и рассказывал обступившим его товарищам о своих мыслях. Слушали Колчанова плохо: Женя Остапченко его перебивал, а Зимин поправлял. Баламошкин подпрыгивал на месте и смеялся над Римом. Чуть поодаль от них сидел черный как смоль Нготомбо – словно потухший уголек рядом с костром. Он улыбался, обнажая ярко-белые зубы, и тихонько насвистывал себе под нос «Марсельезу». В его родной Ляунде эту песню считали колыбельной. В другом углу, один, скрестив под скамьей ноги, сидел Валентин Рожев. Он сверлил глазами огромный грязный след Рима Хализмутдинова и мечтал о пахлаве. А рядом хмурившийся Царь шептался о чем-то с Феевым и Заяцем. Сборная России ждала своего тренера, обсуждая в душной раздевалке матч. Каждый игрок в команде был занят своими мыслями и каждый видел только самого себя.

Федор Колчанов был счастлив. Мысленно он все еще бежал к воротам – заканчивались последние секунды тайма. Федор чувствовал стороны. Баламошкин слева – ворота впереди – сзади команда. Сзади трибуны, город, люди. И все ревело, глядя на него. И все в мире, казалось, было только для него.

Свет белых ламп блестел в расширенных зрачках Колчанова. Федор рассказывал свои мысли вслух. Рассказывал взахлеб, проглатывая половину слов и пропуская буквы. Его нёбо сохло, ему хотелось пить. На полу медленно застывала грязь. Никто его не слушал. Но для Колчанова существовали только поле, ворота, пас Баламошкина. Был только футбол.

– А потом – вообще только ворота остались. И этот, вратарь ихний, как его…

– Их, – Зимин снисходительно улыбнулся.

– А?.. И бутсы натирают! Я давно уже говорил ведь…

– Что говорил?

– Да, говорил! И вообще все как будто вокруг меня крутится. Как, – в поисках верного слова Колчанов прищелкнул пальцами, – как мяч крутится, вот!

– Это называется, – Зимин пригладил волосы, – эгоцентризм.

– Эго… чего? – гулко переспросил Остапченко.

– …центризм. От слова «центр». Не бери в голову, тебе незачем.

Тихо захихикал Баламошкин – Остапченко злобно посмотрел на него и что-то прошипел сквозь зубы. Колчанов попробовал встать со скамьи, но сразу же сел. Выдержав паузу, он снова заговорил:

– …Ну да. И я, как главный самый! И ворота… Короче – они как будто вообще мои были. Понимаете?

– Не-а.

– Ну… Ну как штука такая. И мяч тоже…

– Штука у тебя в штанах! – громко хрюкнул Баламошкин. На него не обратили внимания.

– Ну, в ворота войти может, а может не войти…

– Как женщина, – Остапченко улыбнулся и, сложив руки на груди, посмотрел на Зимина. – Знаю я таких женщин. В которых входить без стука можно.

Все замолчали. Расстроившись, что его снова не слушают, Колчанов вспомнил матч и улыбнулся. Вслед за ним улыбнулся Баламошкин. Ярослав Зимин подошел к Остапченко вплотную и, нахмурившись, спросил:

– Каких это женщин?

– Да мало ли вокруг трется. Абстрактных.

– Такое слово, значит, знаешь?

– Ну так и я не пальцем сделан, – Остапченко заговорил шепотом. – А ее как зовут, а, Яр? Хотя какая разница. Швабра – она швабра и есть.

В раздевалке, в углу Колчанова, стало совершенно тихо. Только в барабанных перепонках Зимина громко и ровно стучал марш. Он сжал кулаки и повел шеей. Все остальные боялись лишний раз вздохнуть. Не боялся только Баламошкин. Он толкнул в плечо Рима и громко, перекрикивая голос в своей же голове, засмеялся:

– Типа шмара, ты понял? Ну типа, швабра-шмара, тряпка как.

– Вань, – Рим взял Баламошкина за ворот футболки и подтянул к себе.

– А?

– Хлебало завали.

Обиженный Баламошкин чихнул и, показав кулак Хализмутдинову, подсел к Нготомбо.

– Поль!

– Вьань! Тьебе хльеба мало?

– Не, это у меня хлебала много.

Уши Нготомбо двигались, как маятник, вверх-вниз. Иногда, если Поль сильно этого хотел, они слушались хозяина и его приказов. Но обыкновенно уши Нготомбо жили своей, отдельной от остального тела и совершенно непредсказуемой жизнью. Баламошкин с детства мечтал научиться управлять ушами. Эта мечта была старше футбольной и, уж точно, прочнее ее. Она была с ним до футбола, осталась в футболе и (в чем Иван не сомневался) должна была сохраниться после. На перерыве, в раздевалке, говоря с Полем Нготомбо, Ваня снова не мог отвести от его черных футбольных ушей своих больших голубых глаз.

– У мьеня из дома! Из Ляунды! Хльеб. Хьочешь отрьивок?

– Кусок, дурак. – Баламошкин почесал затылок. – Откуда ж я твою Реунду помню, в голову вбилась, собака… Ну ладно, давай кусок.

Нготомбо подошел к своему шкафчику и достал оттуда синий полиэтиленовый пакет. Из него высовывалась белая надкусанная лепешка из тонкого теста. Поль оторвал немного и положил себе в рот. Хлеб таял на его высунутом языке. Нготомбо похлопал себя по животу и протянул оставшуюся часть лепешки Баламошкину. Тот откусил и, медленно жуя, заговорил:

– Ничего, нормальный кусок. Так. А чего, ты говоришь, за Хренунда?

– Ляунда дом! Знать Ляунду, любить очень!

– Дурак!.. Не эл, а эр. – Баламошкин оскорбленно покачал головой.

– Тьам у меня все вьообще. Дажье детки остались!

– Это типа твои, что ли?

– Мьаленькие, – Нготомбо показал ладонью рост детей – не выше Ваниных колен, – Мамьу любьят.

– Эх, я маму свою тоже люблю.

Поль Нготомбо и Ваня Баламошкин сидели рядом на скамье и ели африканскую лепешку. Нготомбо вспоминал о доме.

– Хьорошо там. Бедно хотья. Но не гольод. Льяунда дом всем! Спьор – нет. Дрьак – нет. Война – нет.

– Война, говоришь?.. – Баламошкин озадаченно почесал затылок и вдруг весь засветился. – Вспомнил!

– Ай?

– Дурак! Не ай, а эл. Ля-ун-да. У вас там эта, войнушка. Чего-то с генералами африканскими и с едой. В смысле, без еды. Стреляют!

– Гдье? – Нготомбо серьезно посмотрел на Ваню. – Льяунда? Ктьо стрелять?

– Льяунда, Льяунда. Я в больнице когда валялся, услышал по телику из коридора. Потом заснул. На этих койках спать удобно, жесть. Как у мамы, честное слово. Лежишь такой у березки, глаза закрываешь, и храпишь, храпишь…

Но Поль Нготомбо его уже не слышал.

В раздевалке было тесно и душно. В углу Царь шепотом общался с Виктором Феевым и Заяцем. Все у него перевернулось с ног на голову. Все было не на своих местах: там, где должен был быть футбол, было одно расстройство; там, где раньше было спокойно, теперь царил кавардак. Он говорил с Виктором Феевым, с Александром Заяцем, он ждал тренера. Но мысли его были не здесь. Ничком эти мысли лежали в воротах сборной России по футболу – внутри мяча, забитого им самим, внутри гола в свои ворота.

– Так, ну слушай. Я проходил уже через такое, – Феев высоко взмахивал руками, – ты, главное, не думай об этом слишком много… И улыбайся чаще.

Феев встал напротив Царя и на своем примере показал, как нужно улыбаться.

– Самое ведь что удивительное – я сразу ничего не понял… Думал отобью, а там сразу: «Dupa!». И один ноль. Никогда такого не было. Никогда.

– Но ты же отбил потом! Не всегда… Отбить можно.

– Да… Иногда приходится просто забивать, – медленно произнес Заяц. Царь и Феев посмотрели на него, моргнули и отвернулись.

Царь и Виктор Феев дошли до двери – Заяц потрусил следом. Феев сложил руки на груди и продолжил:

– Бывают в жизни моменты. Ну, неоднозначные. Выбирать надо.

– Выбирать иногда необходимо. Да…

– Заяц, погоди. О чем я… Да, выбирать. Стоишь ты вот, – Феев показал на Заяца.

– Я?

– Да, ну хотя бы ты. Кто-нибудь, неважно. И надо же взять и войти. В дверь.

– Не было у меня двери, Витя. Какая там дверь, когда «Dupa»…

Со стороны группы Колчанова повышались голоса. Заяц прислушался – говорили только Зимин с Остапченко. Слышалось что-то про манную кашу. Ее Заяц любил с детства. Он представил себя в семь лет, в небольшом домике в деревне, у бабушки. Его тогда кормили кашей. Заяц прикрыл глаза и улыбнулся.

– Вот! Смотри на Заяца.

– Что, – Царь попытался скривить улыбку, – уши длинные?

– Длинные. Улыбается он, смотри!

Тогда еще не было в жизни Заяца футбола. Вместо него тогда была бабушка и ее каша. Мама с папой все время где-то пропадали – вроде и на работе, а может, гуляли. Так, по крайней мере, говорила бабушка. У нее не было одиннадцати зубов – и говорила она, как будто жуя свой язык. А Заяц в это время ел манную кашу и слушал. И больше ему тогда не нужно было ничего. Заяц улыбался и совсем не помнил, где он – но совершенно точно знал, что находится не в раздевалке.

К Царю с озабоченным видом подошел Нготомбо. После разговора с Баламошкиным он перестал широко раскрывать рот, опустил глаза, осунулся. Не зная, куда деть руки, Поль все же уверенно подошел к Царю, игнорируя Феева и внезапно очнувшегося от воспоминаний Заяца.

– Цьарь.

– Поль.

– Мьел есть?

– Мел?

– Мьел.

Царь удивленно поднял брови и оглянулся на Феева. Тот пожал плечами и, улыбаясь, проговорил:

– А зачем тебе мел?

– Есть ильи ньет? – процедил Нготомбо сквозь зубы.

– Да зачем тебе он, ты чего?

– Ясно. Очьень бльагодарью.

Развернувшись на одних мысках, Нготомбо пошел к Рожеву, но сзади к нему подскакал Заяц. Он легко толкнул Поля в спину и тихо, прямо в черное большое ухо, произнес:

– У меня в шкафчике есть. Я… рисую иногда. Можешь, кстати, рисунки тоже посмотреть, там карандашом есть. Ну, если захочешь.

– Спьасибо.

– Ой, как у тебя уши двигаются. Смешной ты.

После слов «у нее, как в маршрутке, места много» Зимин толкнул Остапченко в грудь. Евгений ответил тем же. На повышенных тонах сначала разговаривали оба, а потом только Остапченко – Зимин выбирал, куда бы лучше ударить. В глаза все-таки нельзя – Женя же форвард, видеть надо. А слышать – так слух не главное в хорошем футболисте.

Все в раздевалке, кроме Поля Нготомбо и Валентина Рожева, подтянулись к месту стычки. Колчанов скрутил руки Зимину, а Рим – Остапченко.

– Ты как ее назвал? Повтори, урод!

– Она у тебя тряпка половая! То есть у нас. У нас, да, ребят? У всех!

– Попробуй только еще… Да не держите вы меня! Еще хоть слово, и я тебе дам!

– Ну, больше, чем она, все равно не дашь!

Чуть поодаль рисовал мелом на полу Нготомбо, но его не замечали. Подошел Царь. Он встал между Зиминым и форвардом и, всмотревшись в глаза каждого, вздохнул:

– Что вы как дети малые, ей-богу. Мы же все команда…

– Не лезь, Царьков. Мы хоть где ворота знаем! – Остапченко сплюнул на пол. – Пусти, сволочь, кому говорю!

Сквозь столпившихся игроков протиснулся Феев и, оттолкнув Царя, встал напротив Остапченко.

– Ты это мне в лицо повтори, слабо?

– Мне-то? А пусть отпустят, тогда поговорим!

– Рим…

– Даже не проси. – Хализмутдинов еле держал Остапченко – тот вырывался, оглядываясь назад. – Помог бы лучше.

– Да я сейчас так помогу…

– Слышьте, – Баламошкин встал со скамьи и улыбнулся, – а вы попробуйте им глаза завязать! Кто быстрее другого стукнет в темноте, тот и победил!

Сборная России по футболу была готова разорвать саму себя на мелкие куски. Только Валик Рожев сидел в углу и мрачно наблюдал – а Поль Нготомбо задумчиво что-то чертил мелом на грязном полу.

Дверь в раздевалку распахнулась. Хмурясь, поглаживая лысую макушку и перекидываясь фразами с шедшим рядом Давыдовым, к футболистам вошел тренер. Его заметил только Рожев.

– Псина! Как тебя мать родная терпит?

– Ну меня же твоя терпит как-то!

Еремеев растолкал игроков и, выдержав паузу в неожиданно наступившей тишине, спросил:

– Что здесь происходит?

Ему никто не ответил.

– Я вас русским языком спрашиваю.

Все молчали, пряча глаза в пол. Колчанов отпустил Зимина, а Рим – Остапченко. Они разошлись по противоположным углам раздевалки. Вслед за ними расселись остальные.

– Вы тут совсем охренели? Никто то есть больше не говорит? Ну что? Никто?

К тренеру подошел Валентин Рожев.

– Я все слышал.

– О, ну хоть Рожа говорящая. И что слышал?

– Остапченко назвал девушку Зимина… – Рожев исподлобья посмотрел на Зимина. Тот не поднимал глаз от пола.

– Как?

– Я… В общем…

– Шалавой, Виктор Петрович, – Остапченко встал со скамьи и скривился, – через «а».

– Сядь, дурак.

На потолке раздевалки серые панели чередовались с белыми световыми окнами ламп. Было тихо – мысли игроков скрипели, пересекаясь друг с другом, сходясь в лысине Еремеева. Только Нготомбо все еще чертил что-то мелом в углу. Еремеев устало прикрыл глаза и медленно заговорил:

– Ребята. Я в футболе уже долго. Дольше, чем вы все. Дольше, чем Царь, Рожа, дольше, чем Заяц, – называя имена, Еремеев кивал в сторону их хозяев. Хозяева моргали в ответ. – Я и играл, и тренировал, и черт знает чего только не делал. Разве что без трусов на поле не бегал.

Баламошкин захихикал, но, оглядевшись, заткнул рот лепешкой. Еремеев продолжил:

– Короче, ребят, вы, кажется, что-то недогоняете. О чем вы говорите вообще? Мы в финале. Слышите? В финале. Это раньше у вас была жизнь. Жены, поклонницы. Драки… Оглянитесь. Тут что-то на женщину есть похожее? А знаете, почему нет? Это не жизнь уже. Это футбол. Вы до этого тренировались. А сейчас надо на поле выйти. Дело не в кубке – ну не ради железки ведь это все. Кубок вы можете и не получить, он может и не вашим быть. Дело в гордости. Гордость – ваша! Гордость нельзя купить, гордость надо заработать. У вас уже почти получилось, счет равный и шансы равные. Главное – забыть обо всем другом. Вы футболисты, ребята. Вам этого правда мало? Футболист – это сила, красота, это мощь. Футболист – это мечта всех остальных. Просто послушайте, как звучит – фут-бо-лист! Футболист – это… – Еремеев свысока оглядел свою команду. – Это звучит гордо!

Каждая мысль каждого игрока сборной России по футболу теперь была в финале. Средоточие всех планов, идей, воспоминаний в точке ворот соперника, в еще не забитом мяче славонцам, в том, как они, победив…

– Ай! Ты чего? Совсем охренел? – воскликнул Остапченко.

Поль Нготомбо сорвал прядь волос с макушки Остапченко и пошел в очерченный им мелом круг. Команда беззвучно следила за ним. Поль сел в центр круга, около грязного следа Рима Хализмутдинова, достал откуда-то спичку и поджег прядь светлых волос. Затем он положил их в центр круга и медленно начал прыгать вокруг. Хлопая ладонями, прикрыв глаза на ничего не выражающем лице, он громко декламировал:

– Ям аатхат иушес гэйли мумхан вазес тут ам! Рааис кулла абакаам абракалам!

Спокойно, стараясь не мешать действию древнего ритуала, Еремеев достал из кармана брюк телефон и позвонил:

– Алмаз Ильясович?.. Пришлите кого-нибудь сюда. Да, в раздевалку. Прибраться немного нужно…

Баламошкин подошел к Нготомбо и положил ему руку на плечо. Тот нехотя приоткрыл глаза.

– Чьего тебе?

– А ты это что? Молишься?

– Вы – мольится. Мой – загьовор.

– А на что?

– На удьачу, – через минуту сказал Нготомбо. И снова запрыгал вокруг того, что раньше было волосами Евгения Остапченко.

Еремеев улыбнулся и громко, чтобы перекричать заклинание Нготомбо и снова завладеть вниманием футболистов, сказал:

– Смотрите! Поль верит лучше вас, честнее. Не болтает и не дерется из-за каких-то там девушек. Молится даже. Вот это подход! Это правильно! Все надо положить ради футбола – богов, волосы… – Еремеев указал рукой на жующего Баламошкина, тот быстро сглотнул и захихикал, – лепешки! А главное – себя. Все у вас… У нас получится. Мы лучшие – и в стране и в мире. Поль?

– Мира ка сенна! Ле па боль!

– Вот именно! Помолись за нас. Пошли, ребята, выиграем этот матч. Это же для нас, ребята, финал. Мы шли к этому, и мы таки дойдем. Ничего другого сейчас нет и быть не может.

В душной раздевалке стало свободнее, просторнее. Дверь была открыта настежь, кондиционеры медленно очищали спертый воздух. Следы давно высохли, оставшись на резиновом полу маленькими коричневыми разводами. Лампы ровно освещали раздевалку – белый свет падал на шкафы, скамьи, на дверь. И на Поля Нготомбо, завершавшего свой ритуал. Его несколько раз уже позвали, он попросил лишнюю минуту – до второго тайма еще оставалось немного времени. Прижимая к сердцу руку с горсткой пепла, закрыв глаза, Поль шепотом произнес последние слова заклинания и медленно пошел к двери.

На пороге финала чемпионата мира по футболу Нготомбо обернулся и оглядел раздевалку. Все его мысли кружились вокруг жены и маленьких дочек, которые были так далеко, что достать до них не было бы возможно, даже если бы он мог бежать быстрее самого быстрого гепарда. Поль вышел из раздевалки, насвистывая себе под нос «Марсельезу» – в его родной Ляунде эта песня считалась колыбельной. Он забыл про футболистов, про игру и про финал чемпионата мира по футболу. Кроме Ляунды, в его голове больше ничего не осталось.

Второй тайм

Глава 17

Гекзаметр для генерала

Москва. Финал

Летучка в оперативном штабе закончилась, и у Алмаза Ильясовича наконец-то выдалось несколько свободных минут – впервые за этот сумасшедший день. Войдя в небольшую, но уютную и прекрасно оборудованную комнату отдыха, служившую ему последние две недели личным кабинетом, начштаба с облегчением обрушил свое генеральское тело в сладко скрипнувшее упругое кожаное кресло и щелкнул пультом от «плазмы». Вместо ожидаемой зелени поля с линиями разметки и фигурками игроков на экране появился мужик лет пятидесяти в белой майке и пестреньких семейных трусах, оттопыренных вполне красноречиво, но в рамках закона о рекламе. Блудливо улыбаясь, он что-то закинул в рот и торопливо запил водой из стакана. На заднем плане, немного не в фокусе, видна была кровать с томящейся дамой богатых форм, над кроватью висели триколор и флаг с эмблемой Чемпионата. Рядом на полу валялось несколько футбольных мячей. «Спонсор российской сборной – натуральное средство “Нука-Нука”! – раздался энергический голос диктора поверх бодрого джингла. – “Нука-Нука” – и ты снова в игре! Не является лекарственным средством может вызывать головную боль реалистичные сны паранойю натоптыши диарею передупотреблениемпроконсультируйтесьслечщмврчм».

«А что, неплохо назвали, – Алмаз Ильясович сообразил, что в игре какая-то заминка, замена скорее всего, и телевизионщики впихивают в драгоценные секунды столько рекламы, сколько могут. – Главное, просто “Нука” была бы полная фигня. А вот “Нука-Нука” – совсем другое дело».

Он был доволен. Да что там, более чем доволен. Все и везде шло штатно: наряды безукоризненно соблюдали маршруты и сменялись минута в минуту, периметры контролировались, чрезмерно пьяных и горластых корректно выводили куда надо. Во всех секторах, включая номер первый, все было под полным контролем. Начальник службы охраны Самого счел нужным позвонить ему лично – и коротко, буквально в трех словах, но вполне однозначно поблагодарить. Но даже не это грело генерала больше всего. Операция «Баламошкин» прошла идеально. Стукнутый уже успел выйти на поле, бегал вполне шустро и терять сознание (что бы там ни трещали докторишки) явно не собирался. И самое главное, все, включая Того-кого-надо, знали, что не только блестящая реализация, а и сама идея изначально была его, алмазовская.

Алмаз Ильясович сладко потянулся и позволил себе то, чего давно уже не позволял: помечтать. Мечтать оказалось на удивление легко и приятно. Виделся ему какой-то необыкновенно светлый и просторный зал с колоннами, уходящими прямо в небо. Слышалась торжественная музыка – именно такая, по его представлению, должна была играть в служебном лифте, ускоренно возносящем персон особой важности к Райским вратам. Мерещились ряды очень значительных лиц, кто в мундире, кто в строгом костюме, смотревших на него ласково и со значением. Что-то небольшое ярко поблескивало золотом на алой квадратной подушке, а такой знакомый, родной голос говорил немного отрывисто, с трогательным легким меканьем: «…за безукоризненное исполнение служебных обязанностей, выдержку и находчивость, проявленные в кризисной ситуации…»

Необходимо было срочно выпить.

– Кукушкин! – позвал Алмаз Ильясович. Неприметная дверь в дальнем углу комнаты отворилась почти мгновенно, и в проеме показалась ладная фигура адъютанта. Серо-голубой мундир сидел на нем, пожалуй, даже чересчур хорошо, делая его похожим на франтоватого актера, изображающего капитана МВД.

– Здесь! – Кукушкин щелкнул каблуками, замерев по стойке «смирно», тут же, не дожидаясь разрешения непосредственного начальника, встал посвободней, широко улыбнулся и добавил совсем уже мимо устава: – Ну и здорово же вы все придумали, Алмаз Ильясович! – и, словно опомнившись, снова вытянулся.

Вот за этот вот идеальный сплав развязности и вышколенности, за эту молодцеватость вкупе с интимной искренностью и любил Алмаз Ильясович своего адъютанта. Сейчас – особенно сильно. «Ну, капитан Кукушкин, быть тебе майором», – подумал начштаба, а вслух сказал:

– Вольно! Вот что, Алеша, а ну-ка… а ну-ка – ну-ка, а принеси-ка ты мне вискарика.

– С огурчиком? – глаза Кукушкина тепло блеснули. Алмаз Ильясович имел в еде очень простые и здоровые предпочтения: борщ, бородинский, сочный хорошо прожаренный стейк (никакой крови!). Из спиртного же предпочитал полюбившийся ему еще в 90-е «Абсолют», а в минуты особенно хорошего расположения духа баловал себя 18-летним «Чивасом». Закуски же не признавал никакой, кроме бочковых огурчиков секретного посола кукушкинской бабки. Темно-зеленых, чуть сморщенных, с легким белым налетом и густым запахом, от которого рот мгновенно наполнялся слюной.

Вернувшись в смежную комнатушку, Кукушкин преобразился. Движения его стали точными и быстрыми, на лице застыло хмурое сосредоточенное выражение. Быстро натюкав код, он достал из сейфа плоскую походную флягу – зеркально-серебряную, без гравировки и прочего, но явно очень недешевую, – и отвинтил крышку-стопку, которая, в отличие от самой фляги, была украшена неброским, но изящным орнаментом: по периметру ее опоясывала извилистая змейка. Встряхнул флягу и вылил все, что в ней оставалось, в крышку – хватило почти как раз. Одной стопкой шеф никогда не ограничивался, и поэтому, нахмурившись еще больше, Кукушкин снова полез в сейф. Вытянул из него обильно позолоченную коробку, вынул бутылку, но сдирать пленку с горлышка не стал: шеф любил откупоривать сам. Протер салфеткой простое белое блюдце, поставил на стол рядом с бутылкой и стопкой. Открыл холодильник, на нижней полке которого стояла большая банка с мутной желто-зеленой жидкостью, влез в нее рукой, пошарил и вытащил огурец, оказавшийся последним. Кинув его на блюдце, Кукушкин щелкнул замками алюминиевого кейса, достал вакуумную упаковку соленых огурцов с этикеткой «Красная цена», аккуратно ее вскрыл и вытряхнул содержимое в банку. Пустую упаковку он тщательно завязал в два целлофановых пакета и убрал обратно в кейс.

Поднимая серебряную стопку с маслянисто-солнечной амброзией и выцеливая на блюдце лучший огуречный кружок, Алмаз Ильясович отвлекся на телевизор, где начинался, как он надеялся, последний уже рекламный ролик. И замер, завороженный безупречностью идиотизма, происходящего на экране. Человек десять здоровых мужиков в футбольной форме, встав в круг и приобняв друг друга за плечи, исполняли подобие греческого танца под тренькающую музыку, а в центре круга две крепкие загорелые девки, обе сладкие, медовые брюнетки с длинными вьющимися волосами – как раз в алмазовском вкусе, – держали на поднятых руках огромный пластиковый йогуртовый стаканчик. Небесно-синюю крышку его украшали г-образный орнамент, эмблема Чемпионата, название «Сиртаки», набранное угловатыми буквами, и слоган «Здоровеем за наших!». Зазвучал сочный распевный голос:

Знай, потребитель российский: купив наш продукт термостатный,

Смело ты гордому сыну Эллады себя уподобишь,

Что от обильных щедрот своих пастбищ молочных вкушает,

Скрывшись от знойного полдня под сенью смоковницы дикой.

Если же йогурт «Сиртаки» иметь на столе ежедневно,

Печень себя восстановит, как солнечный феникс, из пепла,

Ихор и желчь просветлеют, от пятен избавится кожа,

Станешь до ветра ходить, как тебе Аполлон предназначил.

Духом будь тверд, потребитель, пусть жадность тобой не владеет.

Не покидай магазина чертог без «Сиртаки» в суме переметной.

Помни, что бренда владелец, компания «Охлос энд Деймос»,

Щедрым является спонсором нашей прославленной сборной.

Виски ласково проскользнул внутрь обещанием прекрасного, белого с золотом, будущего. Алмаз Ильясович потянулся за облюбованным огуречным диском и почувствовал, что рука его стала вдруг одновременно и огромной, долгой, спускающейся к невероятно далекому блюдцу на дно километрового ущелья, – и маленькой, тонкой, словно конечность эмбриона. С головой творилось то же самое: она была и гигантской, как кошмарная переспелая тыква, и крошечной, как сушеная куколка. Воздух в комнате стал осязаемым, неприятным, как нудная нескончаемая работа, тошно надавил на лоб и переносицу.

Механически пережевывая огурец и совершенно не чувствуя его вкуса, Алмаз Ильясович закрыл глаза в легком приступе паники. Прислушался к своим ощущениям, подождал: наваждение быстро отступало. Генерал, не так давно взявший за правило относиться к своему здоровью с презумпцией виновности, нащупал пульс. Немного учащенный, но явно в пределах нормы, наполнение хорошее. «Духом и телом тот слаб, кто минутной пугается хмари, – решил он. – Тот, кто покоя за день не познал, поневоле устанет к закату». Алмаз Ильясович шумно выдохнул и открыл глаза; чувствовал он себя хорошо, пожалуй, даже как-то непривычно хорошо. Странное состояние ушло полностью, оставив его в приподнятом, энергическом настроении.

Реклама наконец-то закончилась. На экране появился Царьков, готовящийся вбросить мяч в игру от боковой линии, в динамиках засвистел-зашумел стадион и продолжил с середины фразы Жора Басов:

…Мудрым поступок славонского тренера всякий признает:

Вместо Пырдачича вышел на поле Новач легконогий.

Делают ставку на скорость и натиск недобрые гости.

Счет же, Аид побери, остается по-прежнему равным.

Пас, передача, ошибка! – и тотчас Царьков осторожный

Мяч, обработав, уводит поближе к защитникам зорким.

Мы же, с печалью отметив, что острых моментов покамест негусто,

То, сын Ильяса, обсудим, что кратно важнее футбола.

Вот, предположим, стоишь ты у края сухого канала

В десять локтей глубиной, шириной же с простую дорогу.

Тучный старик, что подобен огромному вепрю иль камню,

Рядом с тобою безмолвно сидит на краю акведука.

Смех переливчато-тонкий ты слышишь откуда-то слева

И, заглянув в акведук, видишь сразу источники звука:

Кто-то в него обронил, оборвавши шнурок, самоцветные бусы,

Их собирают с восторгом в пыли три дитя, что едва говорить научились.

Слышишь внезапно ты: справа доносится шум отдаленный,

Что подобен обвалу камней или смутному рокоту бубнов подземных:

По каналу, надежно зажатый на нем теснотой и краями,

Мчится бешеный бык, обезумевший волею злобной Гекаты.

Видно сразу: ни камень, ни жезла разящий удар, ни кинжала

Бег прервать не способны слепого от ярости зверя.

Только тучный старик, усыпленный жарой полудённой,

Может деток невинных спасти, завалив своей тушей дорогу.

Как же, Алмаз, ты поступишь? Достойным сочтешь ты обмен

Жизни, к закату склонившейся, на́ три рассветные жизни?

Или свершиться позволишь тому, что волей богов суждено,

Им лишь оставив решать, кто из смертных достоин спасенья?

Или… а вот и опасный момент! Ошибается Рожев, и тотчас Новач,

С боем мяч у него отобрав, начинает подобную вихрю атаку.

Пас Гручайнику. Делает ловкий славонец изящный проход,

Уподобив защиту России медлительным Сцилле с Харибдой.

Вновь ошибка! Конопчич с мячом у ворот. С ходу бьет наугад –

Мяч стрелой белоснежной летит прямо в руки Шаману.

Наш голкипер бросается… в сторону. Нет! Боги, нет!

В сетке мяч, словно раненый кролик. Это фиаско, о братья.

Впрочем, Зевс с ним, с футболом. К нему мы вернуться успеем.

Что решил ты, Алмаз хитроумный, у края сухого канала?

Свой ответ ты запомни, но вслух говорить не пытайся,

Ибо время пришло дополнительных вводных к задаче.

Знай же: тучный старик – Архимед Сиракузский. Не дрема

Им владеет отнюдь. Он в чертоге раздумий глубоких.

Этот гений из тех, что в столетие раз лишь Земля порождает,

Вскоре выйдет оттуда с открытьем чудесным, что тысячи жизней

Сможет спасти. Ну а пыльные дети в безводном канале –

Те, что в стекляшки цветные с восторгом нелепым играют,

Скорбны умом от рожденья, себя обслужить не способны,

Будут тяжкой обузой своим матерям до самой их ранней кончины.

Как тебе твист, о Алмаз, сын Ильяса? Теперь ты изменишь

Сделанный ранее выбор – иль будешь в решении твердым?

Знай, генерал, что над этой задачей паскудной немало

Маялось душ и умов, что тебя глубиной превосходят изрядно.

Скажем, Ульянов, зачем-то мечтавший Рабкрин перестроить,

Или же тезка его,

угодивший

в итоге

под лошадь.

Или затейник Жуньчжи, перестроивший так миллионы живущих,

Что по итогам Большого скачка они этот статус успешно сменили.

Также поэт Ювачев, Разбиватель окон и Учетчик порядка Вселенной,

Думал над казусом этим зловредным когда-то немало.

Может быть, выпав однажды из логики странной двуногих без перьев,

Он оказался в коротком полете всех ближе к разгадке ужасной.

Знай, генерал…

Что такое? Чей стон многогласный

Вдруг заглушил все привычные звуки на поле?

Магмой клокочут в нем ярость, и боль, и обида –

Словно у тысячи гарпий вдруг отняли разом добычу.

Это трибуны славонцев заходятся в горестном реве синхронном,

Видя, что счет на табло остается по-прежнему равным.

Главный арбитр подтвердил, что оставил решение в силе:

Гол не засчитан, поскольку Конопчич лупил из офсайда.

Честно скажу, о Алмаз, между нами: решение спорно.

Спорно весьма, так что я бы на месте славонцев про подкуп

Тоже бы громко кричал. Но на месте своем я, конечно,

Крикну четыре «Оле!». И добавлю: «Вперед, о Россия!»

Когда озадаченный почти невероятным двойным молчанием в комнате отдыха – сначала после гола, а потом после решения судьи, – Кукушкин осторожно высунулся из своей каморки, он увидел странное. Генерал неподвижно, почти в упор стоял перед плазменным экраном и с напряженным вниманием слушал комментатора. Опущенный вниз уголок рта придавал ему скорбный вид, но если бы Кукушкин видел Алмаза Ильясовича с другой стороны, он бы понял, что тот на самом деле улыбается – весело и зубасто.

Глава 18

Желтый туман

Перу, горный перевал близ Мачу-Пикчу.

13 дней до финала

Ав машине ему приснился сон. И во сне он сразу же вспомнил, что уже видел его однажды, и вспомнил когда: много лет назад, в ночь последней ссоры с Иркой. Тогда он думал, что все плохое, что может с ним случиться, уже случилось. Сон, странный и тягостный, был рисованным в технике «Ежика в тумане», и в нем почти ничего не происходило, да и место было лишь одно: тесная комната со схематичным конусом лампы под потолком, цедящим мутно-желтый ватный свет. Комнату заполняли огромные безликие мужчины в глухих песочных плащах и низко надвинутых шляпах; от их одинаковых бесформенных фигур так и несло преступлением и неумолимой последовательной жестокостью. Они тесно обступали со всех сторон маленький круглый столик, в центре которого мерцал хрупкий кувшинчик с мертвым белым цветком, а слева и справа от него лежали плоские тарелки и коротенькие вилки с ножами, стояли толстые рюмочки с чем-то темно-красным.

За столиком, болезненно выпрямив спины, боясь пошевелиться, сидели мальчик и девочка, худые и бледные, с испуганными точками глаз. Медленно и неумолимо мужчины в плащах придвигали детей все ближе и ближе друг к другу, отрезали и подкладывали им на тарелки куски мяса совершенно подозрительного вида.

Еремеев знал наверняка – знал так, как это бывает только в кошмарах, – что вот-вот произойдет что-то ужасное и непоправимое. Знал, но ничего не мог сделать, чтобы помочь детям, не мог даже крикнуть, чтобы их предупредить: руки завязли в невидимом густом киселе, а вместо крика из горла сочился лишь жалкий скулеж. И тогда он заплакал – третий раз в своей взрослой жизни. Заплакал горько, безнадежно и беззвучно, слезами, не приносящими облегчения, стиснув во сне зубы.

Машину подбросило на особенно крутом ухабе, голову Еремеева стукнуло обо что-то железное, и он открыл мокрые глаза, не понимая, где находится. Увиденное заставило его похолодеть: окна джипа были наглухо залеплены ватой того самого тускло-желтого цвета, и на одно невыносимое мгновение им овладело чувство, которое, должно быть, испытывают люди, сходящие с ума: осознание того, что настигший его кошмар не возник вдруг неизвестно откуда, а был всегда, с самого начала – просто он, Еремеев, до сих пор как-то ухитрялся в упор его не видеть. И раз кошмар этот не имеет начала, то и не закончится уже никогда. А потом он поймал в зеркале заднего вида вежливо-вопросительный взгляд водителя, всмотрелся вперед через лобовое стекло и разглядел сквозь густую желтоватую мглу серое полотно дороги, круто берущей вверх и вправо, закручиваясь вдоль отвесной скалы, тоже едва различимой. Еще через несколько секунд старая машина, натужно ревя и бренча всеми незакрепленными деталями, прошла через невидимую стену, и взору Еремеева внезапно открылись чистое небо с потускневшим, безопасным для глаз кругом закатного солнца над самым горизонтом – огромное, почти бескрайнее, – и сине-зеленая долина глубоко внизу, на которую уже легли глубокие тени. Обернувшись, он увидел сквозь амбразуру окошка дугу горной дороги, зажатой меж склонами и пропадающей в плотных клубах тумана, окрашенного вечерним солнцем в цвет его кошмара. И понял, что никакой это не туман, а настоящее облако, медленно перекатывающее свое пустотное тело через перевал на пути к Мачу-Пикчу.

Город появился, когда водитель, осторожно газуя, миновал очередной тугой виток дороги среди скал – появился весь и сразу. Собственно, городом его можно было назвать лишь с большой натяжкой: десятка три приземистых, косолапых каменных домов в два-три этажа, надежно вросших в крутые узкие улицы. Через несколько минут машина въехала на микроскопическую площадь с часовней чуть выше окружающих домов, фонтаном размером с уличную поилку и неопознанной статуей в натуральный размер. Коренастая фигура в старинном камзоле сжимала в одной руке что-то похожее на свиток, а другой, казалось, грозила небу, которое, вспомнил Еремеев, было здесь ближе почти на три километра. Спугнув стайку чумазых детей, шумно пинавших мяч вокруг фонтана – удивительно, но мяч был новенький, ярко-белый, с какой-то неизвестной разноцветной эмблемой, – водитель остановил джип в центре площади. Еремеев распахнул дверь, спрыгнул с подножки – и едва не упал на выпуклые камни мостовой: ноги вдруг не захотели его слушаться, а голова стала огромной и пустой, как облако на перевале. Сильные руки подхватили его, легонько встряхнули и утвердили на земной поверхности.

– Это от высоты. Дышите глубже, пройдет, – смуглый сухопарый водитель, до этого лишь пожимавший плечами в ответ на все попытки Еремеева заговорить с ним сначала на ломаном английском, а потом испанском, теперь чисто говорил по-русски, смягчая окончания слов. – Вас ждут, – он махнул рукой в сторону крохотного одноэтажного здания, стоящего на краю площади с противоположной от ратуши стороны. Даже на фоне соседних домишек оно выделялось какой-то особенно разлапистой, основательной неуклюжестью. – Вещи и документы надо оставить здесь. В сумке.

Еремеев кивнул, кинул спортивную сумку на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Головокружение действительно быстро отступало – вместе с желтым кошмаром. К ноге его, как толстый доверчивый щенок, прижался белый мяч. Он собрался было пинком вернуть его детворе, но потом передумал, наклонился, поднял, получая физическое удовольствие от прикосновения к упругой кожаной поверхности, и легонько навесил в сторону самой перепачканной футбольной команды на свете.

Он совершенно не боялся предстоящей встречи, хоть и не знал, что и кто его там ждет. Но торопиться в дом ему не хотелось. Еремеева вдруг охватило острое чувство физической реальности, правильности, обусловленности всего на свете: то, что происходило с ним, происходило именно с ним, с его сознанием, неотделимым от тела, и происходило это в конкретный момент в конкретной точке пространства. Каждая причина имела свое, раз и навсегда определенное следствие, и Еремеев точно знал, что где-то далеко от него Волга совершенно точно впадает в Каспийское море, что жизнь конечна, а лошади кушают овес и сено. И это было хорошо.

Он с наслаждением умылся в ледяном фонтане, погрузив лицо прямо в чашу, пригладил намокшие волосы, провел кончиком пальца по шершавой пуговице каменного камзола. И зашагал к маленькому дому с покатой крышей, окна которого в наступивших уже сумерках неярко мерцали оранжевым.

Чем ближе подходил Еремеев, тем более странным выглядел дом. Входная дверь, довольно грубо сваренная из металла, по неясным причинам была вынесена из плоскости фасада в крохотное, буквально метр на метр, подобие подъезда. А ее причудливая бронзовая ручка, выполненная в виде то ли птичьей, то ли драконьей лапы, не поворачивалась, как этого можно было ожидать, а сдвигалась вниз в вертикальной прорези. Еремеев протянул уже было руку, но тут его внимание привлекло окно слева от входа, сквозь которое, как оказалось, даже вблизи нельзя было ничего разглядеть, кроме бесформенных бликов оранжевого света. Подойдя вплотную, он понял, в чем дело: поверхность стекла, гораздо более массивного, чем обычное оконное, покрывала выпуклая волнистая рябь, а в его толще застыли мириады пузырьков. Среди них что-то едва заметно поблескивало. Присмотревшись, он разглядел мелкую, с ячейками в полсантиметра, сеть из тончайшей металлической проволоки.

Хмыкнув про себя, Еремеев решил до времени выкинуть из головы все непонятности и решительно потянул ручку вниз. Клацнув, дверь распахнулась, и он, едва втиснувшись в крошечное квадратное пространство, тускло освещенное лампой накаливания, тут же натолкнулся на вторую дверь – точную копию первой, только ручку на ней надо было сдвигать уже вверх. Рядом был прикреплен лист бумаги с размашистой надписью по-русски: «Закройте первую дверь». Сообразив, что оказался в каком-то подобии шлюза, он захлопнул дверь сзади и, подавив легкий приступ клаустрофобии, потянул вверх ручку перед собой. Скрытые механизмы заскрежетали, а потом вторая дверь неожиданно легко открылась, и Еремеев вошел в помещение с низким потолком, едва освещенное тем самым зыбким оранжевым светом, который он видел снаружи.

Судя по всему, комната, в которой оказался Еремеев, была единственной в доме. Десять на десять метров, не больше, обшитая панелями из темного дерева, потолочную балку поддерживают две квадратные деревянные колонны. Стены почти сплошь заклеены газетными вырезками; среди них попадались и совсем старые, побуревшие от времени, и сравнительно новые, успевшие лишь немного пожелтеть. Разобрать, что на них написано и на каком языке, он с ходу не смог: слишком уж тусклым и неверным был свет. Еремеев с удивлением понял, что все освещение комнаты состоит из четырех развешанных по стенам старинных ламп – то ли керосиновых, то ли и вовсе масляных.

Стены слева и справа были без окон, посередине левой, в окружении газетных вырезок, висела большая, в натуральный размер, репродукция картины, которую Еремеев сразу же узнал, несмотря на плохое освещение: это была «Зимняя ночь» Альфонса Мухи. В центре правой стены напротив картины горел большой дровяной камин, скорее даже очаг, такой, каким его рисовали в иллюстрациях к старинным сказкам; на огне стоял большой глиняный горшок, в котором что-то побулькивало. Слева от очага на невысоких козлах, накрытых широкой доской, было несколько глиняных кружек и примерно десяток початых разнокалиберных бутылок. Их содержимое, как и газеты на стенах, различалось цветом от красно-бурого до почти прозрачного, – видимо, это был импровизированный бар. Кроме кружек и бутылок, на доске лежало несколько пучков каких-то сушеных трав и стояла деревянная плошка с крупными белыми яйцами. А в углу за козлами неподвижно сидел в массивном деревянном кресле огромный жирный старик. Несмотря на жару, которую Еремеев уже начинал ощущать, он был закутан в старое пончо с едва различимым от грязи ромбическим орнаментом. Глаза старика были закрыты, а огромная выпуклая плешь, обрамленная длинными засаленными прядями седых волос, жирно поблескивала в свете очага. Безжалостная глубокая старость гротескно исказила его черты, преувеличила сверх всякой меры: огромный нос, толстые брыли щек, мохнатые брови, набрякшие складчатые веки, необъятный подбородок, – но странным образом даже сейчас было ясно, что когда-то эта разбухшая туша была породистым самцом. Еремеев вдруг понял, что хорошо знает этого человека, что в прошлом он не раз и не два его видел. Ему бросилась в глаза еще одна деталь: на стене рядом со стариком, совершенно не гармонируя с окружением, торчала большая желтая кнопка-шляпка, то ли пластиковая, то ли резиновая. Такими вызывают грузовые лифты или поднимают служебные двери в больших магазинах. От кнопки уходил в потолок толстый черный провод.

Основное пространство комнаты занимал длинный стол, сделанный, похоже, когда-то очень давно из того же темного дерева, что и стенные панели. Справа он метра не доставал до старика с его самодельным баром, а слева упирался в стену прямо под картиной. За столом сидели четверо. Двое расположились бок о бок в дальнем левом углу, под картиной, лицом к гостю – они о чем-то тихо и увлеченно беседовали, не обращая на тренера никакого внимания. Света в их углу почти не было, и Еремеев, только что вошедший с кирпично-красной, засвеченной последними минутами заката улицы, не мог разобрать никаких черт этой парочки. Зато третий человек, тоже сидящий лицом к двери, но уже в середине стола, напротив Еремеева, оказался прямо под лампой. Это был немолодой мужчина с мрачным, вытянутым худым лицом и очень высоким лбом. Зачесанные наверх длинные волосы с легкой проседью делил пополам небрежный пробор, придавая хозяину сходство то ли с престарелым хиппи, то ли с начинающим родновером, а густая неухоженная борода и усы были уже сплошь седыми. Он растопырил пятерню в кратком приветственном жесте, неожиданно манерном, и Еремеева немедленно накрыло второе за несколько секунд острое ощущение дежавю. Черт возьми, этого он знал тоже! Это же… это… имя мучительно вертелось на языке, но он никак не мог ухватить его и вспомнить.

И тут четвертый из сидевших за столом – спиной к вошедшему, напротив длиннолицего, – с грохотом отодвинул стул, встал (издав при этом отчетливый булькающий звук) и шагнул навстречу, оказавшись высоким грузным мужчиной за шестьдесят в грязноватой белой майке, широких армейских штанах и стоптанных шлепанцах.

Его Еремеев узнал сразу же. Перед ним, раскрыв руки для объятий и сжав в правой ладони два пустых винных бокала, стоял Жерар Депардье.

– Вообще-то со своими напитками сюда нельзя, – отпустив тренера, Депардье кивнул в сторону огромного неподвижного старика в пончо, который, как подумалось вдруг Еремееву, вполне мог быть мертвым уже несколько часов. – Но для меня как для… comment on dit…[7] за-слу-женного алькулиста сделали исключение. А я сделаю исключение для вас. Прошу, не отказывайтесь. Entre nous[8], – тут он делано понизил голос, – коктейли здесь отвратительные!

Утвердив бокалы на столе, он вытащил из правого кармана своих безразмерных штанов огромную, литра на полтора бутылку темного стекла, ловко вытянул пробку зубами, но не выплюнул на пол, как можно было ожидать после такого гусарского жеста, а вынул изо рта, вытер зачем-то о майку и благовоспитанно положил в тот же карман, откуда только что явилась бутылка. Точными экономными движениями, выдающими огромный опыт, он разлил по бокалам густое красное вино, которое в полутьме комнаты выглядело почти черным. Один бокал оказался наполнен ровно на треть, а второй, в нарушение всех правил винопития, почти доверху.

Между тем Еремеев, окончательно утративший чувство реальности, так основательно владевшее им еще несколько минут назад, вяло прикидывал про себя, насколько невежливо будет выглядеть, если он сейчас вытрет рот. Оказавшись в объятиях Депардье, он, имеющий некоторый опыт общения с галлами, ожидал формальных поцелуев в воздух слева и справа от щек – и тут же получил брежневский влажный засос прямо в губы. Судя по его вкусу, карман в левой штанине актера уже пустовал. То, что Депардье бегло говорит по-русски, лишь немного грассируя и иногда ошибаясь с ударениями, почему-то почти не удивляло Еремеева.

– Santé![9] – Депардье вложил ему в руку наполненный на треть бокал, поднес ко рту второй и одним движением кадыка уравнял объем вина в обоих. – Перейдем к официальной части. Итак, мы рады приветствовать специального гостя нашего клуба «Глобус». Формальности требуют, чтобы я представил вас остальным, но, полагаю, это излишне. Остаться неузнанными для людей нашей профессии…

Этой подсказки оказалось достаточно. Внутриголовной счетчик абсурда Еремеева, до этого трещавший непрерывно, перешел на слитный ультразвуковой стрекот, хрюкнул и замолчал навсегда. Он узнал всех сидящих за столом. Мрачный бородач напротив был известным американским комедийным актером конца девяностых Джимом Керри; Еремеев особенно любил его в роли козлины-адвоката в фильме «Лжец, лжец».

Что же касается тех двоих в углу… Глаза тренера наконец привыкли к полумраку комнаты, и теперь ему казалось странным, что он не узнал их сразу. Ближе к нему сидел коренастый немолодой азиат с коротко стриженными темными волосами, облаченный поверх белой футболки в мятый пиджак спортивного широкоплечего кроя. В лице его, круглом и набрякшем, с заплывшими узкими глазами и широким носом, было тем не менее что-то отчетливо лисье, утонченно-хитрое и насмешливое. Еремеева он, казалось, полностью игнорировал. Конечно, со времен «Королевских битв» он постарел почти на двадцать лет, но не узнать его было невозможно. А рядом с японцем вдруг блеснули очки в изящной оправе, выступили на мгновение из тени фирменные седые усы, и, кажется, даже промурлыкал что-то приветственное ласковый высокий голос.

Когда нужно удержать поползшую вдруг по всем швам реальность, человеческий разум проявляет чудеса гибкости. Привычные способы рационализации отказали, и еремеевское подсознание в поисках новых копнуло, видимо, куда-то глубоко в детство. Потому что он вдруг почти дословно вспомнил русскую народную сказку «Кот-воркот, Котофей Котофеевич». Котофей Котофеич из сибирских лесов милостиво улыбался Еремееву из-под ухоженных усов, а вот кругломордая Лиса Патрикеевна в его сторону даже не смотрела – то ли вывернув наизнанку пресловутую японскую вежливость, то ли не желая отвлекаться от важного разговора о том, как им теперь делить бычью и баранью туши. Находка сработала не так чтобы очень: Еремееву сильно захотелось укусить себя за запястье. Вместо этого он жадно приложился к бокалу. Депардье сочувственно причмокнул и деликатно отвел взгляд.

Вино, оказавшееся неожиданно крепким, подействовало быстро: в груди потеплело, комната обрела резкость, словно вошла в фокус. И главное, расхотелось себя кусать.

– Вижу, что мне осталось представить лишь нашего почтенного председателя, – продолжил галл, мягко взяв тренера под локоть. – Как раз его не узнать ничуть не зазорно. Точнее, вы наверняка узнали его самым первым, просто la tête, ваша голова отказалась этому поверить. Давайте попробуем еще раз. Я помогу.

Еремеев повернул голову вправо и вздрогнул: старик в пончо внимательно смотрел на него. Взгляд из-под косматых век был не по-старчески ясным и любопытным.

– Не узнали? Нет? Ah bien…[10] представьте себе, что у толстяка в пасти толстая сигара, а рукой он гладит тощую кошку… Да? Да! Вижу, что узнали! – Депардье комично округлил глаза, очевидно передразнивая Еремеева, одним махом допил вино и тут же вновь наполнил свой бокал из бутылки, не обратив никакого внимания на пустой еремеевский, так и застывший у того в руке строго вертикально. Со стороны могло показаться, что русский тренер замер, стараясь не расплескать какую-то невидимую драгоценную жидкость. – Не понимаю, что вас так удивляет? Изобразить, что человек умер, когда он жив, гораздо проще, чем наоборот. Хотя и второе вполне возможно. И в вашей, да что это я такое говорю, в нашей, в нашей с вами стране об этом знают лучше, чем где-либо еще! Дело в том, что обязанности председателя нашего небольшого клуба требуют полной самоотдачи. А когда у тебя к тому же еще и куча долгов, не считая неприятностей помельче… Кстати, пепел, развеянный над Таити и Долиной Смерти, был самым настоящим. Сала, которое выкачали из этого жирдяя перед инсценировкой, хватило бы еще и на Большой каньон. Не волнуйтесь, – он повысил голос, громко и отчетливо выговаривая слова одно за другим. – Старый cochon[11] глух, как горшок. Merde![12]

Над головой пригнувшегося в последний момент Депардье сверкнула бутылка и с буханьем разлетелась об стену. Еремеев, который выпустил старика из виду буквально на секунду, смотрел на того во все глаза: смежив веки, председатель дремал в своем кресле так же неподвижно и безмятежно, как вначале, только полы его пончо теперь колыхались. А на барной доске не хватало самой большой бутылки. В воздухе густо запахло текилой.

Несколько мгновений в комнате стояла почти полная тишина, оттеняемая лишь бульканьем горшка в очаге и тем тончайшим многоголосым писком, который Еремеев услышал еще снаружи. Потом из русско-японского угла тихо засмеялись на два голоса, высокий и басовитый, и продолжили свой мяукающе-бубнящий разговор.

– И последняя формальность, – Депардье если и был ошарашен воздушной атакой, то совершенно не подавал виду. Отхлебнув из бокала, он заговорщически приобнял Еремеева и подвел к окну справа от двери. Под ногами захрустели осколки, текилой пахло почти невыносимо, но галлу это, похоже, нисколько не мешало. – Вас должны были предупредить о полной конфиденциальности всего, что вы здесь увидите и услышите. Буду с вами предельно откровенен. En fait[13] никаких формальных обязательств никто на вас не накладывает. Если вы решите рассказать об этом кому угодно – это ваше дело, санкций с нашей стороны не последует. Скажу больше, даже предложение, которое вы получите через несколько минут, останется в силе. Впрочем, вы ведь сами понимаете, как будет звучать такая… l’histoire bizzarre[14] без доказательств. А доказательств никаких не будет, будьте уверены. Вот посмотрите.

В голосе Депардье зазвучала гордость. Он поднял руку с бокалом и двумя пальцами прикоснулся к стеклу.

– Видите металлическую сетку? Она не только в стеклах, но и в стенах, и в потолке, и в полу. Везде, без единого разрыва. Мы с вами внутри огромной клетки Фарадея, и никакой электронный сигнал через нее не пройдет. Никакие жучки, даже самые коротковолновые, не пробьют эту защиту. Конечно, можно попытаться снимать лазером звуковые колебания с оконных стекол, но только не с этих. То, что через них невозможно увидеть ничего, кроме света, вы уже поняли. А теперь прислонитесь к стеклу ухом. Слышите?

Еремеев прислонился и понял, откуда брался тот странный писк. Его издавало само стекло. Вблизи он звучал совсем иначе: больше всего это было похоже на совокупный шум множества ненастроенных радиоприемников, каждый из которых звучал в несколько иной тональности. Депардье довольно ухмыльнулся.

– Многослойный белый шум, который непрерывно подается на все стекла, полностью маскирует любую звуковую информацию. Здесь можно орать во всю глотку, а снаружи ничего не будет слышно, кроме абсолютно бессмысленного шума. Так что, если хотите покричать, n’hesitez pas[15]. О, я вижу, ваш бокал пуст. Простите мне мою невнимательность, давайте вернемся к столу. И да, разумеется, я далек от малейших подозрений, но даже если допустить, чисто умозрительно, en théorie[16], что на вас без вашего, разумеется, ведома повесили какое-нибудь записывающее устройство, то это тоже ничего не даст. Никаких сканеров или рентгенов у нас нет, мы поступаем гораздо проще и эффективнее. Вы заметили, что во всей комнате нет ни одного металлического предмета? Кстати, вы ведь оставили портмоне, документы и телефон в машине? В паспорте есть чип… – Увидев, как Еремеев вытаскивает из кармана сотовый, о котором совершенно позабыл, Депардье невнятно выругался и, бросив взгляд на старика, заговорил быстрее. – Надеюсь, вы к нему не успели сильно привязаться. Советую поскорее бросить на пол, старый говнюк не упустит случая…

В этот момент председатель, не открывая глаз, выпростал левую руку из-под пончо и хлопнул по желтой кнопке. Откуда-то сверху, сквозь потолок, послышалось громкое «жжжах!», и невидимая сила резко дернула телефон из руки Еремеева – вверх и с подкрутом. Он инстинктивно сжал кисть и тут же почувствовал жжение: телефон мгновенно стал горячим, как кипяток. Нет, даже горячее – как скороварка матери, за которую он схватился во втором классе. С полсекунды инстинкт самосохранения боролся в нем с инстинктом собственника, а потом первый победил, и телефон с шипением брякнулся на пол. Экран у него лопнул и выдавился из корпуса, а в образовавшиеся щели полезла, пузырясь, темная смолистая пена. Завоняло горелой проводкой, потянулся голубоватый дымок.

Поставив бокал на стол, Депардье с неожиданной для него ловкостью выхватил из кармана носовой платок размером с небольшую наволочку, сложил в несколько раз, аккуратно ухватил дымящийся телефон за уцелевший угол и закинул в глиняный горшок, стоящий возле двери.

– Песок. Как раз для таких случаев. – Он расправил платок, придирчиво осмотрел, понюхал и, удовлетворенный, запихнул обратно в карман. – Надеюсь, это последнее на сегодня. Вы не обожглись? Позвольте, я посмотрю. Bien, все в порядке. Присядем за стол и перейдем, наконец, к делу. Как говорит один наш общий знакомый, буду краток. Нам нужна от вас одна услуга, вполне выполнимая. Более того, il y a des chances[17], что вам вообще не придется ничего делать, все случится само собой. За это мы выполним одно ваше желание, которое вы прямо сейчас напишете на листе бумаги. Желание может быть любое реально выполнимое: достать луну с неба мы для вас не сможем. А вот сделать так, чтобы вы ее потрогали, если вдруг захотите… Еще одно условие: при выполнении вашего желания не должен незаслуженно пострадать ни один человек. Например, получить чужую бабу можно, но только при условии, что она сама захочет к вам уйти. Заставить ее мы не имеем права, но можем создать для этого, скажем так, максимально благоприятные условия. Правда, я не помню случаев, когда бы эти условия не сработали. Переживания брошенного мужа при этом не являются проблемой: если он имел глупость считать другого человека, хотя бы и бабу, своей собственностью, то страдает совершенно заслуженно. Ну или совсем уже простой пример: вы желаете много денег. Кстати, не самое плохое желание. Разумеется, кое-кто станет вам завидовать и страдать от этого. Но никакого нарушения, опять же, не будет. Потому что зависть – плохое чувство, недостойное гармонично развитого человека.

Депардье усадил Еремеева на свое место, а сам встал рядом. На столе перед тренером лежали лист бумаги, огрызок синего карандаша и песочные часы в дешевом пластиковом корпусе – всех этих предметов точно не было, когда он вошел. Скорее всего, их вынул откуда-то Керри, пока галл демонстрировал степени защиты дома.

– Подумайте три минуты и напишите свое желание. Это вас ни к чему не обяжет. Если вы откажетесь или не сможете сделать то, о чем мы вас попросим, оно просто останется невыполненным. Нам важно заранее убедиться, что желание выполнимо. После этого мы изложим свою просьбу. Наш опыт показывает, что три минуты – необходимое и достаточное время для того, чтобы человек понял, чего он действительно хочет. Если думать дольше, можно только все испортить. Итак, время пошло. Silence[18], господа! – Депардье перевернул часы, поставил на середину стола и отступил на пару шагов. Разговор в углу затих.

В верхней колбе еще оставалась почти половина песка, когда Еремеев закончил писать. Желание было коротким: дюжина слов. Он отложил было карандаш, потом, немного подумав, взял вновь и аккуратно вычеркнул предпоследнее слово. Вернул карандаш на стол и положил часы на бок.

– Génial![19] – Депардье тут же схватил лист, пробежал текст глазами и коротко, но очень внимательно посмотрел на Еремеева. Потом подошел к председателю и, почтительно склонившись, начал шептать ему что-то на ухо. Тот коротко кивнул. Галл аккуратно сложил лист вчетверо и, оставив на доске перед стариком, вернулся к столу. – Желание выполнимо, и второе условие тоже соблюдено. Теперь о том, на какую услугу от вас мы рассчитываем. Итак, Виктор Петрович, мы хотим, чтобы российская сборная проиграла в финальном матче. Как, с каким счетом – неважно. Важно только одно: русские должны проиграть.

Все в комнате молча смотрели на Еремеева: Депардье – с ободряющей улыбкой, двое в углу – с равнодушным интересом, Керри – кажется, с сочувствием. Выражение лица Председателя, совершенно неподвижного, не поддавалось расшифровке; ясно было лишь, что смотрит он очень внимательно. Тонко пели невидимые комары в стеклах и уютно, как-то по-детски побулькивало варево в горшке.

– Мент родился! – Галл шумно отодвинул стул, брякнулся на него и потянулся к стоявшей рядом бутылке, уже почти опустошенной. В углу тут же снова зашушукались. – Говорить ничего не нужно. Ответом станут ваши действия. Я откровенно рассказал, что мы от вас хотим и что готовы за это дать, а о наших мотивах мы рассказывать не обязаны. Впрочем, вам я расскажу и о них. Почему? – Депардье вылил остатки вина в свой бокал, с сожалением крутанул бутылку в руке и поставил под стол. – Потому что у нас с вами много общего. Больше, чем у большинства наших гостей, скажем так, и уж гораздо больше, чем у того типа, который был тут два года назад. Вот ему Джим ничего лишнего не рассказывал, только то, что нам от него надо… да тот бы и не понял. И желание у него было такое… очень предсказуемое, не чета вашему. Зато шуму среди местных он наделал. Нет, никаких утечек не было, тут все прекрасно понимают, что, если наш клуб сменит резиденцию, тут же прекратятся и более чем щедрые пожертвования… на благоустройство города. Но между собой они болтают, bien sur[20]. А тогда даже в здешнем salon de coiffure[21] появилась новая стрижка. Косме привез из долины целый мешок гидроперита, не знаю уж, что он там наплел, но, кажется, тогда постриглись все местные. Представляете: выходишь утром на площадь, а там сразу двадцать… – Депардье вздрогнул и одним махом вылил вино из бокала себе в рот. – Но вы – совсем другое дело. Во-первых, вы, футболисты, по сути те же актеры. Как и мы, вы играете в двухактных пьесах с перерывом на буфет, разве что финалы у вас обычно более предсказуемые. Кроме того, знаете, какое неофициальное название у нашего небольшого общества? Club of ten balls![22] Правда, я лично уверен в шести, максимум в семи, – галл громко заржал своей непонятной шутке, и его неожиданно поддержали: из угла донеслись мяуканье и лисий лай, а Председатель отчетливо хрюкнул. Даже Керри изобразил на своем лице подобие улыбки. – Поэтому я прямо отвечу на ваш незаданный вопрос. Да, мы ненавидим Россию. А еще мы ненавидим Соединенные Штаты Америки. Еще как! Ненавидим одрябшую Галлию и ожиревшую Тевтонию. Ненавидим чертовых Англию с Японией и обе Кореи в равной степени. Ненавидим Монако с Ватиканом, этих нанофарисеев. Даже эту загаженную чайками платформу в Северном море, comment s’appelle-t-il[23], Силенд – даже ее мы ненавидим точно так же. Потому суть любого государства в конечном счете – это насилие. Toujours![24] А его raison d’être[25] – забирать жизни своих граждан. Или хотя бы портить, если забрать пока нет повода. Все остальное – дороги, полиция, социальная медицина, образование – просто побочный эффект, выхлоп, пффф! – Галл шумно выдохнул и потянулся было за бокалом, но, увидев, что тот пуст, всплеснул руками и продолжил, яростно жестикулируя: – Зовите нас анархистами. Мы верим, что государство порочно по самой своей природе… Но при этом мы прекрасно понимаем, что без государства, без этой чудовищной машины тотального подавления, человечеству в его нынешней форме не выжить. Отмените сегодня все страны, сотрите все границы – и завтра вы получите реки крови. А послезавтра – новые границы и новые государства, стоящие на мокрой от крови земле, молодые и поэтому куда более жестокие.

Еремеев заметил шевеление в правом углу: оказывается, Председатель успел подняться со своего монументального кресла и стоял теперь за барной доской. Вынув яйца из деревянной плошки и положив рядом, он брал их по одному и вскрывал с помощью (тут тренера, никогда не отличавшегося излишней чувствительностью, передернуло) длинного заскорузлого ногтя на большом пальце левой руки. Ловко перелив несколько раз желток из одной половинки яйца в другую, он сбрасывал его в плошку, а скорлупки с остатками белка швырял себе под ноги. Покончив с яйцами, старик накрошил в посудину каких-то трав, насыпал сахара и принялся растирать содержимое большой деревянной ложкой. Засаленная бахрома пончо, свисающая у него с руки, обильно окрасилась желтым.

– Любые резкие изменения государственных границ, неважно каких, территориальных или экономических, – это всегда война и всегда кровь. Причем если война сегодня часто бывает виртуальной или, как говорят у вас… у нас, гибридной, то кровь всегда настоящая. Поэтому мы считаем, что сложившийся статус-кво в мире надо сохранять изо всех сил, пока государства не одряхлеют и не изживут себя сами. Зовите нас консервативными анархистами, только, ради бога, не вздумайте путать нас с этими тупыми ублюдками либертарианцами, которые так любят рассуждать о невидимой руке рынка за бокалом био пино-нуар из винограда, собранного поляками-поденщиками на склонах Бургундии, или за чашкой букамаранги, в мешке с которой приехала заодно и пара упаковок колумбийского белого. И как же пронзительно они начинают визжать, когда эта самая невидимая рука вдруг подгребает их за бледные жопы! – Депардье выхватил из кармана тот самый носовой платок и трубно высморкался. – Действуя на благо человечества, мы выбираем le moindre des maux, меньшее из зол. Уже много лет мы не даем ни одному из государств стать слишком сильным. Мы помогаем ослабевшим подняться на ноги, чтобы их не затоптали, и вредим тем, кто становится чересчур сильным и чересчур наглым. Кстати, – актер улыбнулся с явным лукавством, – тот… запомнившийся местным визит два года назад был связан именно со второй ситуацией. И надо сказать, что все в итоге прошло как по маслу. Рассказывать о желании того типа я не имею права, не могу даже намекнуть, но что касается нашего задания, то о его выполнении тут же узнал весь мир.

Старик между тем закончил растирать желтки, поставил плошку на стол и зашаркал к очагу с ложкой наперевес. С ложки падали, растягиваясь и поблескивая, длинные сопливые капли, попадая в основном на его пончо. Зачерпнув варева из горшка, он вернулся к доске, вылил все в плошку и быстро перемешал. Потом взял бутылку с самым темным содержимым и щедро разбавил полученную смесь. В воздухе запахло горячим спиртным, желтками, мятой и, кажется, чем-то вроде шалфея. Председатель еще раз быстро перемешал состав и начал неторопливо выставлять перед собой в ряд глиняные кружки. Одну, две, три, четыре, пять…

– Простите, что повторяю вещи, наверняка известные вам гораздо лучше, но сила России никогда не была ни в экономике, ни в нефти, ни в науке, ни даже в армии. Более того, были моменты, когда нам приходилось не то что помогать, а, скажем так, корректировать вашу экономическую ситуацию. Но парадоксальным образом это не делало страну сильнее, скорее даже наоборот. И лишь недавно мы поняли, в чем заключается настоящая сила, можно даже сказать, суперспособность вашей страны. Вернее, в чем заключаются условия для ее проявления. Ваша суперспособность – это абсолютное презрение ко всему материальному, причем не индивидуальное, а самое массовое, в масштабе всей нации. А высвободиться она может только тогда, когда между материальным и духовным возникает мощнейший градиент, неимоверное напряжение, как на поверхности черной дыры. Именно так сейчас и происходит: ваша экономика, ускоряясь, бесконечно падает в то самое место, где, выражаясь образно, солнце не светит, а ваш дух – тоже с ускорением, растущим от победы к победе, – воспаряет все выше. И чем бесполезней с материальной точки зрения эти ваши победы, тем мощнее они действуют. Что будет, когда атомные силы русского мира не выдержат и его дух оторвется от всякого материального притяжения, хотя бы и на краткий срок? Мы оба помним, как это бывало в прошлом, но предсказать то, что будет сейчас, это знание нам никак не поможет. В сингулярности никакие правила и закономерности не работают.

Разлив душистое варево в кружки перед собой, старик сложил руки на груди и замер. Бросив на него взгляд, Депардье заторопился.

– Сейчас ситуация опасна, но пока обратима. Но если российская сборная выиграет в финале… Впрочем, я и так сказал довольно. Добавлю лишь, что никак не пытался повлиять на ваше решение, да это и невозможно. Вы все сделаете правильно, я знаю. Наша встреча почти закончена, осталось соблюсти лишь одну традицию, небольшую, но важную. Comment on dit? Ах да, «на посошок»!

Депардье подвел Еремеева к барной доске с кружками, перед которой уже стояли в ряд слева направо Михалков, Китано и Керри, сам встал четвертым, а тренера поставил замыкающим. Брандо плавным, каким-то церковным движением взял первую кружку, подержал в руке, словно согревая, и протянул русскому режиссеру. Тот с почтением принял сосуд и выпил до дна, не отрываясь.

– Тут есть один важный момент, – раздался шепот в левом ухе Еремеева. – Чем больше своего, личного вложит Председатель в напиток, тем большую честь он окажет тому, для кого он предназначен. Есть мнение, что в современной мировой геополитической обстановке персональное благорасположение старого борова является высшим достижением для человека с любым социальным статусом. Согревающий жест – это довольно высокий уровень.

Видимо, Китано не был в настоящий момент у Председателя в особой милости, потому что тот просто протянул ему вторую кружку, ничего с ней не делая. Японец принял ее с той же почтительностью, что и Михалков, и тоже выпил одним махом, но Еремееву показалось, что на его непроницаемом лисьем лице мелькнула тень неудовольствия. Зато Керри, кроме продолжительного согревающего жеста, удостоился постукивания пальцем по ободку своей кружки, и, принимая ее, впервые улыбнулся по-настоящему. С этой улыбкой тренер узнал бы его мгновенно.

Брандо тем временем уже снова тянул руку к столу. Взяв предпоследнюю кружку, он протянул ее Депардье подчеркнуто небрежным жестом, но когда тот со сдавленным вздохом потянулся было за ней, вдруг отдернул руку с кружкой, выпростал вторую из-под пончо и долгим движением обмакнул в нее сложенные вместе указательный и средний пальцы. Закончив эту процедуру, Председатель церемонно подал освященный напиток галлу. Депардье, к этому моменту уже дышавший так шумно и глубоко, что полностью заглушил своим винным выхлопом сложный запах смеси, вдруг упал на одно колено (громко икнув при этом), принял двумя руками глиняный кубок и, тряхнув остатками своей знаменитой гривы, торжественно опустошил его одним долгим глотком. Еремеев не смотрел на остальных, но явственно ощутил, как на соседе скрещиваются три жгучих рентгеновских луча зависти.

А дальше произошло вот что. Обеими руками Председатель взял со стола последнюю кружку и поднес ко рту, словно собирался выпить из нее сам (Еремеев сначала так и подумал; возможно, гостям клуба «посошок» не полагался). И замер в этой позе, закрыв глаза. Так прошло не меньше минуты, в течение которой никто в комнате не сказал ни слова и не шелохнулся. А потом старик издал громкий раскатистый храп. «Уснул стоя, как конь! – мелькнуло в голове у тренера. – Сейчас хряпнется». Но старик неожиданно распахнул глаза, приоткрыл рот, вытащил кончик свернутого трубочкой языка и наклонил голову – и Еремеев понял, что это был вовсе не храп. С языка Председателя сорвался огромный пенный комок слюны и исчез в кружке. Неотрывно глядя Еремееву в глаза, Брандо протянул щедро приправленный напиток русскому тренеру. Тот машинально принял теплый глиняный сосуд.

– Le sygile suprême, mon Dieu![26] Высочайшая честь! – Депардье торопливо шептал ему прямо в ухо, касаясь его губами. – Друг мой, если бы я так не любил все русское, я бы сейчас вас возненавидел… Что вы ждете? Пить все необязательно, достаточно просто пригубить…

Давным-давно, в другом веке, в другой стране и в другой жизни тренер их городского футбольного клуба Рудольф Михайлович, увидев как-то в раздевалке Витю Еремеева, читающего в одиночестве учебник по теории футбола (другим ребятам такая ерунда в голову не приходила: они посвящали все доступное время отработке ударов и приемов отбирания мяча), подошел к нему: «Витя, я тебе прямо скажу: парень ты перспективный. Вдумчивый. А главное, выносливый, как битюг. Только тормоз. Ты, когда думать не успеваешь, и не думай. Просто делай. Думать будешь потом, оно у тебя быстро-то не получается. Да и не страшно». И сейчас мозг Еремеева, заключенный в гулкую черепную коробку, вложенную в странный дом с поющими окнами, стоящий на крохотной каменной площади неизвестного перуанского городка, прицепившегося на высоте трех километров к склону черной горы, окруженной океаном желтого тумана, – мозг этот сработал в точном соответствии с советом Михалыча. Только что Еремеев стоял с полной кружкой в руке, глядя в глаза невероятному старику, который должен был быть мертв уже пятнадцать лет – а теперь кружка по-прежнему у него в руке, но уже пустая, а перед ним – страшная слепая голова древней статуи, сделанной из глянцевого желтого мрамора, который пузырится у нее в ноздрях и стекает на пончо долгими вязкими струями.

Даже оконный писк, казалось, боязливо затих. Слева, откуда только что исходило столько шума, царило полное молчание, но Еремеев не поворачивал головы. Он стоял и ждал, глядя только на Председателя.

– Кха! – На губах у того вздулся и тут же лопнул огромный сопливый пузырь.

– Кха! Кха! Кха! – Старик наклонился через стол, вытащил из-под пончо правую руку и сильно хлопнул Еремеева по плечу. – Кхаааа! О-сом!

Слева грянул многоголосый хохот, и тренер наконец оторвал взгляд от старика. Депардье ржал громогласно, закинув голову, японец заливался своим лающим смехом, сквозь который пробивалась тонкая михалковская фистула. Керри сидел прямо на полу, закрыв лицо руками и содрогаясь: со стороны могло показаться, что он рыдает от нестерпимого горя. Но звуки он издавал совсем не горестные.

Первым с приступом веселья справился Депардье. Вытащив из кармана свой безразмерный платок, он протянул его Председателю, а потом шагнул к Еремееву.

– Спасибо, Виктор Петрович! Вы полностью оправдываете наши ожидания. К сожалению, заседание клуба заканчивается, и нам пора прощаться, – на этот раз он ограничился крепким рукопожатием. – Уверен, мы с вами еще увидимся. И очень скоро.

Снаружи было уже совсем темно, безлунно и довольно холодно. Развратно пахло чем-то цветущим, вовсю орали местные высокогорные сверчки, а в левом ухе у тренера звенело. Шагая под незнакомыми глифами южных созвездий на желтый свет фар, Еремеев вдруг понял, что за весь вечер, с самого своего пробуждения от кошмара, не сказал ни слова.

Глава 19

Камера-Обскура

Москва. 4 дня до финала

3 июня

На днях мой племянник Матис решил вдруг выяснить, почему я занимаюсь спортивной фотографией. Я собирался отделаться чисто прагматическим ответом, но быстро переключился на то, как я начинал семнадцать лет назад. Матис минуты три терпеливо слушал, после чего остановил меня и с высоты своих тринадцати посоветовал – что бы вы думали? – вести блог. Когда я спросил, чем его не устраивают мои Tumblr и Instagram (как-никак, 260К подписчиков), он вкрадчиво объяснил, что там я показываю чужие истории, а он с удовольствием узнал бы мою. Так я и поверил! Подозреваю, что паршивцу задали в школе эссе на тему «Интересная профессия», и он пытался сыграть на моем тщеславии, чтобы взять мой текст за основу. Я же считаю, что кадры должны говорить сами за себя, и мои говорят достаточно, раз их покупают и L’Équipe Gauloise, и Sports Illuminated. А иногда и Shudderbug.

Впрочем, текстовый блог, вот этот, у меня тоже есть, хотя я не сразу о нем вспомнил. Когда-то я использовал его для путевых заметок, правда, надолго меня не хватило. Но раз уж я, как только что выяснилось, все же еду в Россию на Кубок мира по футболу, хоть и с недельным опозданием, есть повод возобновить старую привычку. Матис, когда будешь списывать, не вздумай искажать факты. Вернусь – проверю.

7 июня

В комментариях к предыдущему посту вы интересовались моим «чисто прагматическим ответом» Матису. Пожалуйста. Cпорт – самая выгодная в денежном отношении фактура для фотографа. Жизнь большинства спортивных снимков (особенно тех, что сделаны на крупных соревнованиях) длится меньше суток, максимум пару дней – но платят за них щедро, настолько велик спрос.

Спорт продается лучше моды и новостей, потому что эпос доходчивее лирики и приятнее драмы. Спортсмены привлекательны тем, что полностью отдаются преодолению и борьбе и кажутся совершенно свободными от всего остального. Правда, сами они редко замечают этот миг свободы. Но мечту простого человека о неуязвимости для обыденной жизни они воплощают полнее, чем актеры и поп-звезды. А мечта – товар дорогой.

На моих глазах обороты и доходы в некоторых видах спорта выросли на тысячи процентов. Очевидный и самый яркий пример – футбол, превратившийся в монструозный бизнес. До начала чемпионата остается неделя, и он, если верить журналистам, будет стоить немногим меньше двух предыдущих, вместе взятых. Через мой объектив его увидят миллионы, и с какой стати мои фотографии должны обходиться дешево?

8 июня

Мои дотошные друзья, я не хочу погружаться в расчеты и готов допустить, что обычный фотограф больше зарабатывает на свадьбах. Я снимал свадьбы дважды, одной из них была моя собственная. Откровенно говоря, на фотографии развода я посмотрел бы с большим интересом. Думаю, на них Элоди выглядела бы действительно счастливой.

Один комментарий меня позабавил: «спорт – ключевой модный тренд, а потому нельзя сказать, что он сам по себе продается лучше». Это не тренд, это вторжение маркетинга на территорию спорта. Глядя на решительные лица красавиц на билбордах с рекламой спортивной одежды, я думаю о том, что современному человеку уже и побегать спокойно не дают. Даже в этой ситуации непременно нужно отлично выглядеть и что-то символизировать. Скорость и дальность бега мы пока еще можем определять по своему усмотрению, но я уверен, что в ближайшем будущем очередной «революционный» сервис за небольшую плату ограничит и этот выбор.

10 июня

Меня спрашивают, не боюсь ли я ехать в Россию. Короткий ответ – нет, не боюсь. А если вы готовы потратить свое время на длинный, то вот вам выдержка из моего чек-листа перед поездкой:

– газовый баллончик «Дефанс 200» с максимальной останавливающей силой;

– набор миниатюрных GPS-маячков с автономным питанием для отслеживания ценных вещей;

– книга слависта Гийома Понтьё «Как правильно разговаривать с глубинными русскими»; она только что вышла, пришлось заказывать срочную доставку чуть ли не из типографии.

Книжку я уже успел полистать, несколько вещей мне особенно запомнились. Во-первых, с русскими следует избегать разговоров на тему геев/феминизма (автор так и пишет их везде через дробь, уточняя, что в рамках его задачи эти понятия можно считать тождественными), поскольку реакция может быть непредсказуемой. Во-вторых, лучше полностью отказаться от упоминания некоторых животных, как то: свиней, козлов, баранов, а также почему-то петухов. При этом о курах говорить можно. Впрочем, в эпилоге (я по привычке сразу заглянул в конец) Гийом оптимистично заключает, что в целом русские вовсе не склонны к агрессии. Более того, как следует разозлить русского – это целое искусство. Видимо, задел на следующую книгу.

Думаю, вы уже догадались, что секрет моего спокойствия – в тщательной подготовке. Да и потом, стоит ли так уж бояться России человеку, чьи детство с юностью прошли в двадцатом арондисмане?

18 июня

Прекрасно, просто прекрасно. В первый же день в Москве украли мою камеру. Мою Hasselblad! А прицепить к ней маячок я, конечно, забыл. Упреждая ссылки на мое прошлогоднее интервью L’Équipe, которые, конечно же, сейчас повалят в комментариях: да, я прекрасно помню, что там говорил, и от своих слов не отказываюсь. Да, я по-прежнему считаю, что профессиональный фотограф хорошо снимет на что угодно, хоть на мыльницу, хоть на телефон, хоть на камеру-обскуру. И снимки с завтрашнего матча в Петербурге, разумеется, будут. Кроме того, мой компактный Kodak G1X по-прежнему при мне.

Но, черт возьми, как же я все-таки зол! Чертова Москва! Чертова Россия! Чертов чемпионат! Еду в полицию с заявлением о краже – как будто это мне чем-то поможет.

20 июня

Друзья, у меня для вас две вещи: одна невероятная история и одно невероятное фото. Фото я по условиям контракта не могу публиковать еще два дня, до выхода номера, зато историю расскажу сразу.

Начну по порядку, с поездки в полицию… да к черту! Моя Hasselblad, моя прелесть, она снова со мной! В целости и сохранности! Ее той же ночью принес молодой азиат в зеленой рабочей спецодежде (если присмотреться, таких в Москве очень много, кажется, всем городским благоустройством занимаются только они). Я столкнулся с ним за полночь на выходе из отеля – шел поужинать в ресторанчик напротив. Оказалось, он прождал меня несколько часов: в номер его, понятно, не пустили, а звонок с ресепшена я не услышал, видимо, был в душе. Объяснить им, что дело первостепенной важности, он либо не смог, либо постеснялся. По-английски парень не говорил вообще, да и по-русски, кажется, совсем немного, но с помощью портье я выяснил основные подробности. Я просто забыл мою прелесть в корзинке арендованного велосипеда, когда решил для знакомства с городом и поддержания формы сделать круг по Садовому кольцу. В гостиничный сейф она не помещалась, а оставить ее в номере без присмотра я не мог, решил отнести на ресепшен. Но когда спустился в холл, выяснилось, что в отель только что приехал целый автобус китайских туристов и пробиться к стойке через эту галдящую Хуанхэ, ощетинившуюся палками для селфи, нереально. Так что я решил просто взять камеру с собой.

Садовое кольцо оказалось несколько больше, а погода – жарче, чем я думал, поэтому к концу маршрута все мои мысли были только о прохладном душе. Это, конечно, слабые оправдания для моей позорной забывчивости, но дело еще и в том, что я не привык носить что-то в руках: рюкзак всегда за спиной, а камера – на шее. И в моей велопрогулке на шее уже болтался малютка Kodak – прихватил его для городской съемки. Да. Упреждая волну комментариев, скажу сам: моя Hasselblad – это, безусловно, она. А Kodak – он. Поверьте, это именно так. Если хотите, можете надо мной посмеяться, я не возражаю.

К счастью, вместе с камерой в корзинку завалился конвертик от ключ-карты с названием отеля и моим именем. Дальше, думаю, объяснять не стоит. Добавлю только, что техник-азиат оказался очень стеснительным парнем, он наотрез отказался от двадцати евро, которые я предложил ему в качестве благодарности, и быстро ушел. К своему стыду, я так и не запомнил его имя. Шавкхан? Шухрай? Шерхат? Когда снова увижу того портье, обязательно постараюсь навести справки.

Так что на матч Россия – Нижняя Вольта я прибыл во всеоружии. И на его 89-й минуте сделал свое лучшее – на данный момент – фото. Те из вас, кто подписан на электронную версию L’Équipe, его уже наверняка видели, а остальным пока могу только сказать, что называется оно «Переломный момент», а композиционно поразительно напоминает картину Дали, ту, которая с рыбой, тиграми и гранатами. Увидите – сразу поймете.

А еще по возвращении в Москву выяснилось, что ко мне наконец-то прикрепили переводчика. Но это получается уже третья вещь, так что об этом – в следующий раз. Добавлю только, что ваш покорный слуга благополучно выставил себя идиотом.

25 июня

Переводчика-волонтера, который теперь сопровождает меня на всех матчах и официальных мероприятиях, зовут Алиса. Она младше меня, но не сказать, чтобы так уж намного. Внешне она сильно напоминает ту особую южную породу галльских женщин, которые не атакуют вас с ходу высокими скулами и безукоризненными ногами, как северянки, а вместо этого незаметно, исподволь затягивают своими миниатюрными округлыми формами и черными вьющимися волосами, своей сонной, неопасной красотой. К счастью, у такого стреляного воробья, как я, устойчивый иммунитет к любым уловкам женской природы.

Итак, внешность у Алисы милая, но вполне ординарная, чего не скажешь об уме и чувстве юмора. В этом я убедился сразу же после знакомства, задав остроумный, как мне тогда казалось, вопрос: правда ли, что многие русские девушки мечтают о том, чтобы выйти замуж за галла? (Говоря по правде, я преследовал этим вопросом еще одну цель: сразу же косвенно дать понять, что серьезные отношения меня не интересуют; это очень полезно при выстраивании рабочих контактов с женщинами.) Не задумавшись ни на секунду, Алиса ответила, что это вряд ли, поскольку любовные треугольники в семейной жизни у русских девушек не в почете, а каждый галльский мужчина, как известно, пожизненно женат на своей мамаше. Как вам такое? Пока я стоял с открытым ртом, собираясь с мыслями для достойного ответа, Алиса вручила мне график встреч на ближайшие пять дней и удалилась.

Пишу этот пост, вернувшись с прогулки по ночной Москве. Без камеры. Кажется, впервые лет за десять. Специально не стал брать, чтобы все впечатления достались мне, а не объективу. Ночной город наслаждается прохладным ветерком, изгоняющим с его улиц духоту дня. Цветные фонарики мерцают над бульварами, расчерченными черно-желтыми резными тенями. Пахнет снедью, кофе, сладким кальянным дымом и – едва уловимо – чем-то цветущим. Музыка, звон посуды и смех из ярко освещенных окон, а у всех встречных прохожих – добрые открытые лица. Москвичи вовсю наслаждаются мундиалем и определенно переносят нашествие туристов гораздо достойнее наших столичных снобов. Пожалуй, мне здесь начинает нравиться.

Кстати, я говорил, что в России везде поразительно быстрый wi-fi?

2 июля

У русской сборной есть шансы добраться как минимум до полуфинала. Если бы мне кто-то сказал это пару недель назад, я бы даже не рассмеялся. Но их вчерашний матч с амазонцами… подписчики сами знаете какого издания уже видели мой репортаж с лучшими его моментами и понимают, что я имею в виду. Дело тут не в мастерстве и не в везении, хотя они тоже есть. Они скорее следствие, чем причина. Черт, на снимках это видно сразу, а вот как описать словами? Я фотограф, а не поэт, но все же попытаюсь. Печать. Да, точно. На русскую команду словно наложена печать сильных духом.

Некоторые из русских игроков нам с Hasselblad особенно интересны. Форвард, которого я про себя окрестил Талейраном. Капитан команды – почему-то под его снимками мне всегда хочется написать: «полицейский за день до выхода в отставку». Вратарь, тот самый «le Chaman», вокруг которого фанаты основали настоящий мини-культ и который мне почему-то кажется не совсем тем человеком, за которого он себя выдает. И еще один игрок, роль которого мне до сих пор не ясна – полузащитник со сложной фамилией, его я зову Арлекином. В игре он участвует мало, а когда участвует, нередко делает это так, что лучше бы не участвовал. При этом я не заметил ни одного признака недовольства им ни тренера, ни кого-либо из команды. Абсолютно темная лошадка.

Работа с отснятым материалом занимает гораздо меньше времени, чем я предполагал, и чтобы как-то занять один из вечеров, я уговорил Алису сходить со мной в ресторан. Откровенно пишу «уговорил», потому что, похоже, согласилась она из вежливости. Поверьте, уж я-то прекрасно умею отличить жалкие попытки заинтересовать мужчину напускным равнодушием от подлинного отсутствия интереса. Впрочем, мне так даже лучше. Главное, что со своей работой Алиса справляется прекрасно: ее галльский почти безупречен, лишь некоторые книжные обороты речи выдают в ней человека, изучавшего язык по учебникам.

Как мне объяснил атташе по культуре посольства Галлии на приветственной встрече, с иностранцами в России традиционно обращаются учтиво-предупредительно. Ему, наверно, виднее, но я бы сказал иначе: русские всегда держатся с благожелательным достоинством. Никакого заискивания я (напомню, фотографирующий людей уже семнадцать лет) не заметил даже у официантов.

За ужином я прямо спросил у Алисы, насколько ее устраивает нынешняя работа, при которой ей приходится по несколько часов в день проводить с человеком, судя по всему, не вызывающим у нее никакого интереса. Ответ заслуживает того, чтобы привести его цитатой: «О, поверьте, дело тут вовсе не в вас. Просто по моему опыту галльские, да и вообще европейские мужчины в целом не слишком интересны. Извиняюсь за такое обобщение от лица многих русских девушек. Но я не считаю, что вы как-то сами в этом виноваты. Дело, скорее, в жизненном укладе Старого Света. Понимаете, у вас все слишком долго и слишком предсказуемо, очень много времени уходит на раскачку. Вы как аксолотли в аквариумах, куда родители и само общество десятилетиями исправно подливают свежую воду». Я незаметно полез под столом в телефон гуглить слово «аксолотль». Поищите и вы, вам понравится, а я покамест прекращаю дозволенные речи. Завтра будет новый день.

5 июля

У русских странное отношение к деньгам. Если кто-то начинает зарабатывать (кстати, здесь почти никогда не используют этот глагол, говорят – получать) заметно больше денег, чем большинство из его круга общения, он этого почти всегда немного стесняется. Парадоксальным образом сочетая стыд с тщеславием. Алиса рассказала об одном своем разбогатевшем приятеле, который никогда не отказывает себе в удовольствии запостить фотки очередного дорогого отеля, в котором остановился, – но неизменно сопровождает их подробными выкладками, насколько выгодно на самом деле жить именно в таких гостиницах: там все включено, не надо тратиться дополнительно на завтраки, халат, тапочки, бассейн и все такое прочее. Кажется, русским до сих пор бывает стыдно за то, что у нас давно уже остается единственным поводом для гордости. Догадываюсь, что многие меня попросту не поймут, а столичные снобы, сидящие сейчас с бокалом розé в одной руке и айфоном в другой, так и вовсе закатят глаза, но все равно спрошу: как по-вашему, какую из наций следует считать более продвинутой?

Мы уже в Сочи, послезавтра русские будут здесь биться с тевтонцами в одной четвертой финала; думаю, не надо уточнять, за кого я стану болеть. А пока мы с Алисой на пляже. Сейчас тут пик сезона, умноженный на мундиаль, но, к счастью, у моего отеля собственный закрытый участок побережья. Мне хватило одного взгляда через фигурную решетку, за которой начинается общественный пляж, чтобы оценить все преимущества статуса официального фотографа чемпионата. Но вместе с тем я неожиданно почувствовал укол совести. Что это? Во мне вдруг проснулся тот юнец из двадцатого арондисмана, для которого три слова, выбитые у нас на каждом присутственном здании, еще что-то значили? Или я стал на мгновение немного русским?

Алиса пришла в слитном черном купальнике, который ей, надо признать, идет. Более чем. По правде говоря, мне хотелось просто смотреть на нее, не говоря ни слова – но вместо этого я с упорством закоренелого мазохиста принялся доканывать ее расспросами о том, как она относится к профессии фотографа. (Черт! До меня только что дошло, что я, во-первых, все время говорю с Алисой только о себе, а во-вторых, изо всех сил стараюсь ее заинтересовать: если не самим собой, так хотя бы своей профессией.) Алиса долго уходила от ответа, но когда я ее окончательно достал, со свойственной ей мягкой прямотой сказала, что, по правде, не считает фотографию мужским занятием. Мужчина, по ее мнению, обязательно должен уметь что-то создавать. Необязательно материальное. А не ловить всю жизнь чужие смыслы. Никогда не смотрел на свое занятие с такой точки зрения.

P. S. Сделал тайком на пляже несколько снимков Алисы – получилось ужасно. Пишу это сейчас и улыбаюсь. Потому что прекрасно понимаю, что это значит. Старушка Hasselblad ревнует.

8 июля

Способ заинтересовать Алису нашелся сам собой. Он пришел мне в голову в тот самый момент, когда после свистка судьи, возвестившего, что русские с боем вырвали победу из рук тевтонцев, мы с Алисой, взявшись за руки, орали и прыгали вместе со всем стадионом, и мне казалось – подпрыгни мы еще чуть выше, и поток ликования поднимает нас над трибунами и понесет прямо в небо. «Я хочу понять, что такое русская национальная идея! – прокричал я Алисе прямо в ухо. – Помоги мне!»

Господи, как же она смеялась. У Алисы очень красивый смех. Когда она смеется, ее голос словно надевает слитный черный купальник. Так вот, Алиса смеялась очень долго, а потом, немного успокоившись, достала бумажные салфетки, тщательно вытерла глаза и носик. Потом снова смеялась. А потом посмотрела на меня каким-то новым взглядом и сказала: «Хорошо. Я помогу».

Мы снова в Москве. Почти весь сегодняшний день мы с Алисой провели на улицах города, приставая к прохожим с одним и тем же вопросом: «Назовите, пожалуйста, русскую национальную идею». Всего мы успели опросить 119 человек в десяти разных местах города; несколько раз к нам подходили полицейские, но Алиса что-то говорила им по-русски и указывала на мой бейдж официального фотографа чемпионата, который я по ее настоянию прикрепил на грудь – прямо напротив сердца. Полицейские вежливо улыбались и отходили.

Сейчас я сижу в своем номере и смотрю на большой блокнот в клетку, которым предусмотрительно обзавелся накануне опроса. На листе ровно шесть строчек:

«Счастливая крестьянская страна. Один язык, одна вера» (1)

«Православие. Самодержавие. Народность» (2)

«Можем повторить!» (7)

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (14)

«Мы русские, с нами Бог!» (17)

«Затрудняюсь ответить» (78)

11 июля

Приготовьтесь, сейчас будет много букв. Момент не самый подходящий, понимаю: час назад Галлия проиграла полуфинал со счетом 1:2, причем оба гола наши забили на предпоследней минуте. Я понимаю ваши чувства, но ждать не могу. И поскольку я больше не должен лицемерить, изображая самодостаточного человека, независимого от чужих мнений (в чем усердно упражнялся последнее десятилетие), не стану писать, что мне все равно, прочтете вы меня или нет. Мне важно. Мне важно, чтобы вы прочли всё и поняли причины моего решения. Поэтому читайте.

Алиса посоветовала мне даже не пытаться понять смысл первых двух вариантов в блокноте, добавив, что если бы не свежая в памяти победа над Тевтонией, третьей строки, скорее всего, не было бы вовсе. Пролетарский слоган я помнил из университетского курса, он еще тогда поразил меня своей нарочитой бессодержательностью: во-первых, звучал он скорее как рекомендация со стороны, дескать, соединяйтесь, ребята, не пожалеете. А мы посмотрим. Во-вторых, он не вносил никакой ясности в цель этого соединения. В общем, это точно не подходило.

Следующий вариант произвел на меня сильное впечатление: он нес в себе богоборческий заряд такой силы, что Ницше просто разорвало бы в клочья. Понимаете, не мы с Богом, а он – с нами. Низведение верховной силы до послушного духа домашнего очага нации одной фразой – в этом определенно что-то было. Не уверен, впрочем, что респонденты понимали ее на таком уровне. В любом случае, даже по статистике до национальной идеи она не дотягивала.

Получалось, наш с Алисой лобовой метод не работал. Или что-то не то было с формулировкой вопроса.

А потом меня осенило. Я даже засмеялся, настолько все оказалось просто и очевидно. В самом деле, труднее всего заметить то, что у тебя перед самым носом. «Затрудняюсь ответить» – это и есть подлинная русская национальная идея. Идея воистину великая в своей простоте и безупречная в своей искренности.

Когда галл, выпучив глаза, повторяет вызубренную в детстве речевку «Свобода-равенство-братство», не замечая очевидного – того, что каждое из этих понятий исключает два прочих, русский отвечает прямо: «Затрудняюсь ответить».

Когда тевтонец, как ржавые гвозди, вколачивает свои три «К», русский говорит честно: «Затрудняюсь ответить».

Когда британец только набирает в легкие воздух, чтобы хватило на тираду о родине человеческого достоинства и прочее словоблудие, русский уже все сказал.

«Затрудняюсь ответить» совершенно не тождественно «Не знаю». «Затрудняюсь» – от слова «труд». Русские вовсе не отказались от поиска своей национальной идеи, напротив, они трудятся над ней в поте лица. Русские поняли одну простую истину, которая, увы, не придет Европе в голову даже под мескалином: сама суть национальной идеи – в ее поиске. Как только национальная идея принимает завершенную формулировку, она становится проклятием. Это русские понимают как никто.

Поэтому я остаюсь здесь. У этой страны есть будущее, и я хочу идти в него вместе с ней. И, надеюсь, с Алисой. Потому что подлинное будущее – неопределенно и непредсказуемо. Иначе это просто растянутое во времени прошлое.

Электронная заявка на долгосрочную визу уже подана. Все обязательства по старым контрактам я закрою, а новых не будет. Учетки в Instagram и Tumblr я уже снес, та же участь через несколько часов постигнет и этот блог. Пожелайте мне удачи, пока есть возможность. Я иду признаваться Алисе в своих чувствах.

Глава 20

…же я су…

Москва. Финал

Ну точно как отец… не хватает только пива и рыбы. И растянутых треников. Не понимаю этого удовольствия наблюдать, как куча мужиков с серьезным видом отбирает мяч друг у друга. Хочется сделать, как Хоттабыч: дать каждому по мячу и чтобы все были счастливы. Еще больше не понимаю радости находиться в этой толпе, в этом котле вопящих и жующих людей, подверженных одинаковому настроению. И ладно бы они действительно поддерживали тех бедолаг, которые гоняются за мячом, – хуже, что они впадают в ступор от проигрыша, и тогда нахождение их на стадионе становится совсем бессмысленным. Когда наши забивали – ликованию не было предела. Но стоило пропустить первый, а тем более второй мяч, как вся эта многотысячная масса впала в такое уныние, которое ощущается даже через экран. Вот тебе и «помощь родных стен»! Я на себе чувствую, как эта тысячекратно усиленная пришибленность буквально висит на плечах у команды и сковывает им ноги. Это не действует только на нашего все время улыбающегося чернокожего легионера. Видимо, потому что он не русский и нечувствителен ко всей этой хрени. А толпа даже не реагирует на призыв тренера, который задрал руки и хлопает ими над головой, прося о поддержке. Его, бедолагу, жаль больше всего: полтора часа метаться в пунктирном загоне, не имея возможности выбежать на поле и забить самому. Полагаться на кого-то, на чей-то ум или скорость. Загоняться от чужой тупости или медлительности – сколько же нужно нервов.

А вот болельщики славонцев просто молодцы. Их в разы меньше, но слышны они гораздо громче. И даже не в громкости дело – их голоса похожи на звук мерно работающего механизма. Гул на низких частотах, который не смолкает ни на минуту. Более того – этот гул усиливается, когда славонцы пропускают мяч, и это дает ощущение подпитки, что ли… Да и форма у славонцев славная. В своих черных трусах и майках они похожи на шарики ртути, которые то рассыпаются по всему полю, то собираются около наших ворот. Они сродни косяку рыб, который по какому-то неведомому сигналу синхронно танцует затейливый танец. Зато форма наших невнятная. Я вообще не помню, чтобы наши спортсмены в любых видах спорта (не считая фигуристов и гимнасток) были одеты красиво. Я бы даже сказала – достойно. Может, я просто мало смотрю спорт? Ну вот теперь, например, наши бегают в красных майках какого-то размытого, будто вылинявшего, оттенка и в белых трусах. И напоминают разваренные вареники с вишней. А гетры с цветами флага – это апогей! Зачем флаги на ногах? Чтобы не забыли, за кого играют? Гол… 3:2. Какое же у него злое и сосредоточенное лицо. Оно не изменилось даже после этого забитого им мяча. А я сижу здесь и неведомо зачем словно подглядываю за ним в замочную скважину… какая же я…

Сука! Что ты хочешь от меня?! Что я понять должен?! Пропала неведомо куда, заблокировала телефон, а я даже фамилии твоей не знаю!

Что я не так сделал?! Ведь все хорошо было, так хорошо, как никогда раньше! Разве можно так вычеркивать человека из жизни, не объяснив ничего и не сказав, где он накосячил?! Из-за тебя я даже импотентом заделался! Думал, клин клином вышибу, но на Маринкин пятый размер и сочную задницу у меня ничего даже не колыхнулось, хотя раньше заводился с полуоборота.

Сука плоскозадая! Я теперь, кроме твоего плоского зада, ничего больше не вижу и, если бы не чемпионат, рехнулся бы, наверное! А благодаря ему пашу как конь и на тренировках, и в игре, а потом валюсь замертво, лишь бы не видеть тебя перед глазами, не слышать твоего голоса и не вспоминать, как пахнут твои подмышки.

Ты постоянно в моей башке, и я разговариваю с тобой все время. От злости на тебя меня того и гляди в клочья разорвет! Мужики ко мне уже и не подходят, только Царь попробовал беседу завести да чуть по зубам не словил. А тренер лишь смотрит глазами собачьими и задачи ставит – у него претензий ко мне никаких нет, потому что я через эту злость уже не один мяч забил и много крови противникам попортил. Мне ведь даже перейти в «Ювентус» предложили, да я их нахрен послал! Начали заливать, что с моим талантом мне в России делать нечего. Что страна моя хоть и великая, но сильно отсталая, что коррупции много и всякого дерьма навалом, а по части футбола вообще в полной жопе и что нечего мне тут, такому гению, загнивать. Меня же это еще больше выбесило. Ладно бы просто предлагали, но зачем хаять-то – мне в валенках и с медведями на улицах задолбись, и сникерсы их мне до одного места! Тем более что на то, что мне дома платят, я сам могу им эти сникерсы купить! Евгеша на меня из-за всей этой истории окрысился. Задело его, видите ли, что не ему, а мне этот контракт предложили. А еще больше задело, что я послал их куда подальше. Он-то сразу согласился бы, потому что ему все равно где играть – лишь бы платили хорошо. Он бы уже и эмблему их на своей заднице вытатуировал и всем показывал, а я, щенок, посмел от их манны небесной отказаться!

А мне никакой манны небесной не надо – меня и здесь неплохо кормят. Мне бы тебя, суку, увидеть, только где тебя искать?! Ну поржал я над твоей мечтой, но ведь не со зла! У меня этой романтики – песка и моря – в жизни много было. Я с четырнадцати лет по сборам, уже и не вспомню, сколько баб на пляже дрючил! Ну хочешь моря – будет тебе море! И сосны с пальмами в придачу! Да хоть на Луну – лишь бы засадить тебе по самое не хочу, утонуть в твоих соленых глазах и больше не выныривать…

Глава 21

Рейс 482

Москва. Финал

Худшие десять минут в своей жизни – строго говоря, восемь, но Первый легко отдал бы год, чтобы и этих восьми не было, – пережил он во втором тайме, когда счет был 3:2 в нашу пользу. Начальник охраны передал ему телефон. Он почувствовал недоброе, очень недоброе: никто не стал бы отвлекать ерундой во время финала. Президент славонцев стрельнул глазами в его сторону. Пришлось показать ему «о’кей» большим и указательным пальцами. Говорил начальник штаба охраны. Пять минут назад, сразу после взлета, пассажир рейса Воронеж – Стамбул заявил, что у него бомба, и потребовал лететь в Москву смотреть финал.

– Кто такой? – сразу спросил Первый, уже догадываясь.

– Антонин Козлов, славонец. Смотрели – на него ничего.

– Что у вас по протоколу, если он изменит маршрут? – спросил Первый, едва шевеля губами.

– По протоколу сбиваем, – сказал начштаба тонким голосом.

– Сколько там?

– Девяносто три пассажира, пять экипаж.

– Действуйте по протоколу, – ответил Первый и отдал телефон.

В это время Нготомбо резко ускорился по своему правому флангу, как умел он один, Бог весть на каком резерве; защитник, мелкий и резкий, – Первый не разбирался в славонцах, – выскочил на него и прыгнул в попытке сделать подкат. Легко перескочив через пластающегося соперника, Поль рванул дальше. Слышно было, как дико заорал Остапченко, и Нготомбо подал на него, Остапченко головой скинул на Колчанова, тот поскользнулся и промазал по мячу, и тут уж подоспел славонец Дюжий и выбил мяч на нашу половину. Царь легко принял его и как из пушки зарядил в обратную сторону – казалось, в белый свет, как в копеечку, но на левом фланге не успели вернуться Феев и Баламошкин, и теперь они вдвоем устремились к мячу; Баламошкин прыгнул, но только неуклюже дернул головой и промахнулся, а вот Феев мягко уложил мяч на газон и сделал с ним несколько шагов к углу штрафной. Ударом, который принес его родному «Динамо» серебро в позапрошлом году в российском чемпионате, – фирменным ударом, какой отбивать бесполезно, – он послал мяч в левый нижний угол, куда при всем желании не допрыгнул бы Поводженчик, – и тот со звоном попал в штангу, закрутился как сумасшедший, прокатился по ленточке и ушел направо. Не все было потеряно, – Нготомбо со звериным своим африканским чутьем успел, казалось, но мяч пронесся мимо него, на миллисекунду опоздал Поль, на миллиметр промазал. Поводженчик, еще не веря своему счастью, посмотрел вверх, на небеса, – молился, видимо, благодарил, – и ответом ему едва слышно вдалеке загрохотал гром.

«Убью», – подумал Первый. На разгон облаков выделен был месячный столичный бюджет. Но «убью» относилось не только к мэру, главному разгонщику. Первый чувствовал, что именно такая лажа случится в конце. Все шло слишком гладко, мы побеждали слишком неотвратимо, пресса всего мира захлебывалась слишком восторженно, безопасность охранялась без сучка и задоринки, на площадях всех играющих городов шли братания, в вечной любви клялись молодые и пожилые. Они не могли не нагадить под конец, и то, что из Воронежа в Стамбул летел славонец, было предсказуемо. Закрыть границу, подумал Первый. Первый, собственно, не думал. Он леденел, каменел и повторял про себя самые черные ругательства, потому что суки, дикие, озверевшие суки пошли ва-банк. Теперь этот самолет зачеркнет всё – пять лет подготовки и борьбы за чемпионат, все миллиарды, выброшенные на стройки, всю церемонию открытия и закрытие, которое было теперь под вопросом; теперь все припомнят ему тот «Боинг», в котором, видит бог, он не был виноват ни сном ни духом и так орал тогда на министра обороны, что слышно было, кажется, сквозь три стальных двери бункера; теперь эти 98 человек, которых должен был сбить отряд ПВО под Липецком, зачеркнут все, что он сделал, и уже не докажешь ничего. Начальник охраны уже знал, да наверняка и другие знали. Надо было что-то делать и сохранять каменное лицо. Первый поманил адъютанта, того самого, который всегда его сопровождал на протокольных мероприятиях, – пул его именовал «чемоданчик», хотя никакого чемоданчика не существовало, давно перешли на более современные схемы.

– Третьего дайте, – сказал он очень тихо, но сквозь рев адъютант его расслышал безошибочно.

– Я, – отозвался по спецсвязи министр обороны.

– Слышал? – просто спросил Первый.

– Полная готовность, – четко сказал министр. Он с самого начала понимал, что сбивать придется, и командиру «точки», то есть дивизиона, 71635 все сказал в сильных выражениях. Он лично знал этого командира, так случилось, поскольку инспектировал Липецк полгода назад; это был отвратительный тип, убийца, мучитель солдат, и на него можно было положиться полностью. Он собьет, за ним не заржавеет. Он и не представит себе, какая там паника и детский визг на борту.

Первый подумал, что главные сволочи, конечно, пилоты. Правильный пилот в таком случае сделает что? Правильный выберет тихое картофельное поле или тихое озерцо, каких полно в той местности, – он лично купался в одном таком, когда был в гостях у одного сослуживца, – и при первых попытках террориста диктовать свои условия направит самолет не в Москву, а в землю, взорвет себя со всем экипажем и пассажирами, идиотами, летящими в свой вонючий Стамбул; и это будет поломка, авария, каких много, и не надо будет стрелять, и никто не зафиксирует выстрела, и никого не выставят людоедом, а самолеты – мало ли их падает? Но пилот будет до последнего охранять свою дешевую жизнь и полетит на Москву, до последнего надеясь, что Москва что-нибудь придумает; а Москва всегда придумывает одно и то же, Москва не российский вратарь, который как раз в эту секунду прыгнул и достал мяч, посланный Мличко в правую девятку. Российский вратарь мог себе позволить что-нибудь придумывать, а если бы на воротах стоял Первый, он вынужден был бы сбивать Мличко, потому что решается судьба игры, а с ней судьба мира.

Первый вообще не имел права ни на сентиментальность, ни на благородство, ни на достоинство. Любой, оказавшись на этом посту, понял бы его немедленно. Тут на кону ежеминутно была страна, и существовали только единственные ходы. Дестабилизаторов надо было сажать, шпионов – травить, террористов – сбивать. Речь шла о детях и о детях детей. То есть вообще не было варианта, при котором на связь с бортом выходит психолог или отважный бортпроводник обездвиживает смутьяна уколом в плечо: Антоний как его мать Козлов со всеми товарищами по несчастью должен был раскваситься с одного попадания, а рейс 482 – безвестно исчезнуть с радаров, со всеми взрослыми и детьми, купальниками и плюшевыми мишками. Шла третья минута этого ужаса, но изменений маршрута пока не было. Иначе ему бы уже доложили, что проблема возникла и снята. От Воронежа до Москвы полтора часа лету. На вручение как раз успеет… Не успеет.

Славонцы словно чувствовали все это и сидели на наших воротах, дожимая вратаря. У них просто, непереводимая игра слов, открылось второе дыхание. Мяч как заколдованный летал по треугольнику Джвигчич – Гручайник – Конопчич, они никак не могли выйти на убойную позицию, чтобы жахнуть по воротам, почти все наши собрались у собственной штрафной, разрушая и стараясь не нарушать, потому что нарушать сейчас было нельзя категорически, пенальти убил бы нас морально. Еще оставалось достаточно времени, чтобы победить в основное время. Махно Боа, главный арбитр финала, давал играть, не наказывая за мелкий фол и позволяя соперникам жестко рубиться, создавая шоу, достойное римских гладиаторов.

Первый сам не понимал, как может следить за игрой, но следил, сохранял лицо, дважды почесал левую бровь, и в это время он не молился, нет. Каким-то десятым чувством он понимал, что не время еще молиться. Он знал, что за ним стоит его фантастическая удача и удача эта зачем-то нужна в мировой схеме. До какого-то момента у него все будет получаться, потому что он сейчас почему-то нужен; его дело было – обратить эту небывалую везучесть на пользу России, хотя сама Россия была тут ни при чем. Просто нужен был он, может – как искушение, а может – как наказание; и потому все получалось, только надо было поймать момент, в который перестанет получаться. Если этот момент сегодня и одновременно собьют самолет и проиграют в финале, то большего свинства нельзя вообразить; но это явно был чужой почерк, не почерк его судьбы, и потому он такого поворота не допускал. Четко видел: не допускал. И по крайней мере наполовину был прав.

Но тут начальник охраны снова протянул ему телефон, и он знаменитой своей интуицией просек, что звонок очень плохой; не тот, которого он ждал, но почти не лучше. Звонил американец, по той личной линии, про которую и знали-то человек пять: они, два переводчика и еще один человек, которого даже упоминать не следовало.

– Я услышал по нашим каналам, что у вас там некоторая проблема, – мягко сказал американец. Он был, в общем, приличный человек, с ним можно было бы даже дружить, не будь он американцем, но в их положении дружба исключалась. – Я только хочу сказать, что крайние меры необязательны. Есть по крайней мере два варианта.

– Секунду, – сказал Первый. – Откуда информация?

– Ну, это мы можем обсудить на досуге, – сказал американец без тени высокомерия. – Сейчас надо что-нибудь делать, а вообще-то мы давно живем в прозрачном мире.

– Хорошо, – сказал Первый, – слушаю.

Но вообще-то это было ни на что не похоже. Он прикинул источник утечки – либо они слушают все переговоры в воздухе, что маловероятно, либо все его собственные переговоры, что невероятно вообще. Он подумал еще, что когда все закончится – чемпионат, в частности, – надо будет закрыться как следует, хватит полумер.

– Первый вариант – мы просто его посадим в любом городе по твоему выбору, на борту ничего не будут знать. Это не так сложно. По приборам это будет Москва, они привыкли верить приборам, к тому же сейчас низкая облачность. На месте можно будет разбираться.

– Не понял, – сказал Первый. – Вы можете контролировать все приборы?

– Иногда можем. Не очень часто и не везде, но можем.

Черт-те что, подумал Первый.

– А второй?

– Второй – мы берем его на буксир и отвозим в Харьков, и пусть разбираются они.

– Как – на буксир? – не понял Первый. – В воздухе – на буксир?

– Это новая технология. Мы ее пока только тестируем. Но в принципе она есть.

– Но как?

– Это долго. Мы как бы покрываем его сеткой, виртуальной сеткой, и он летит туда, куда мы ведем.

– Это можно сделать с любым самолетом?

– С твоим нельзя, – сказал американец, который вообще был малый сообразительный.

– Понимаешь, – сказал Первый, неприятно улыбаясь, – вы много чего умеете и все такое. Я даже не сомневаюсь. Но сейчас вас дезинформировали. Ничего не происходит. Я с удовольствием прослушал вашу рекламную информацию. И если нам понадобится, мы немедленно обратимся. Но сегодня ваша разведка тебя элементарно надула, и ты наверняка примешь меры. Мы хорошо понимаем, – он перешел на «мы», и это означало, что дружеский разговор окончен, – мы понимаем, что чемпионат, финал и все такое. Мы нервничаем, все нервничают. Но в смысле безопасности, тьфу-тьфу, все пока прекрасно. И если вы не надумаете вмешаться, то и дальше будет прекрасно.

Возникла пауза.

– Хорошо, – сказал американец. – Мы поняли.

– Спасибо, – сказал Первый и отдал телефон.

Это была последняя ставка. Если бы после этого 482-й был сбит, разговор бы всплыл. Решительно сегодня был день последних ставок.

Ровно в миг, когда он передал телефон, Мличко ошибся, отдав слишком слабый пас, Глыба перехватил мяч и двинул с ним в сторону ворот славонцев прямо по центру. Слева и справа от него мчались Баламошкин с Колчановым, а по правой бровке летел на своих длинных лосиных ногах Нготомбо. Славонцы, уже порядком уставшие, находились под гипнозом молниеносной контратаки и бежали назад совершенно деморализованные. Они ждали гола, они с ужасом видели этот гол.

И тут у Дюжего не выдержали нервы. Он подкатился в ноги Колчанову, который был с мячом в трех метрах от славонской штрафной и уж тут, верьте слову, не промазал бы, – подкатился так явно и нагло, что объяснить это можно было только полной утратой совести. Махно Боа был честный малый. Это был штрафной без спора, без пересмотра в VAR, без истошных криков и биения себя в грудь. Стадион вопил.

Начальник охраны протянул телефон Первому. Первый посмотрел на него очень неприятно.

– Он пьяный был, – ликующим голосом сказал начштаба. – Пьяный, товарищ главнокомандующий. Он просто буянил. У него нету ничего. Он стал вдруг блевать, и его скрутили.

– Все проверено? – спросил Первый, чувствуя себя гелиевым шариком.

– Да все, все. Он бухой был страшно. Просто там растерялись сначала, а потом поняли. И он скрученный сейчас, и они штатно летят в Стамбул.

Первый не допускал, что они врут. Они щадили его, конечно, и еще больше берегли собственные задницы, но сбивать лайнер и докладывать, что все штатно, они бы не стали. Все именно так и было: на борту буянил пьяный славонец, он требовал лететь в Москву на финал, потом его вырвало, теперь он летел в Стамбул, не подозревая, что его ожидает.

– Ну встретьте там, – ровно сказал Первый.

– Его встретят, встретят, – радостно хохотнул начштаба.

– Силен русский Бог, – сказал Первый и вернул телефон. Он поманил «чемоданчика», взял спецсвязь и дал Третьему отбой.

– Есть отбой, – сказал Третий без интонации. Непонятно было, знает он или нет.

– Вот из-за таких минут, – вслух сказал Первый. – Из-за таких минут.

И непонятно было, что происходит из-за таких минут: прибавляется седых волос или стоит быть президентом. Он поднял глаза и увидел навес. Навес над ним действительно был, и пока он действовал. Мир медленно стал обретать цвета. Внизу, на пятачке стадиона, славонцы выстраивали стенку, и видно было, как бешено жестикулирует Еремеев, объясняя, кто будет бить. Справа президент славонцев шевелил губами, то ли молясь, то ли давая советы. Его партнер сидел внешне спокойно, потягивая лимонад из огромного запотевшего стаканчика.

Они выстраивали стенку, словно это был их последний матч, и Первый вспомнил, как в Северной Корее, по слухам, расстреляли из зениток команду, проигравшую в полуфинале. Он тогда подумал: ну чем наши еще недовольны? Он бы никогда так не сделал, так какая же диктатура? Поводженчик командовал стенкой, словно действительно надеялся защититься. От кого он думал защититься, от русского Бога?

Наконец Махно Боа свистнул, и Глыба разбежался. Перед мячом он на мгновение притормозил и вдруг откинул его Заяцу, чего никто, кроме Заяца, не ждал. Александр ударил почти без замаха, и сильно, и убийственно точно, – ударил в тот нижний правый угол, который прикрывала стенка, но для него этот угол – о чудо! – оказался открыт; и тут случилось то, о чем любой вратарь будет вспоминать всю жизнь, бесконечно пересматривая этот момент и ничего не понимая. Самым загадочным комментаторы всего мира называли потом этот его прыжок, начавшийся до того, как Заяц пробил; то есть он почувствовал, что удар придется в правый нижний, и оказался на месте, и отбил мяч. Это был прыжок примерно на 6.50, то есть почти на всю ширину ворот, но с места; ни до, ни после Поводженчик так не прыгал. Это было похоже на рекорд Боба Бимона, притом что Бимону в Мехико было 22 года и росту в нем было 191, а Поводженчику 32 и карьера его шла на спад, а рост у него был 182, на 10 сантиметров меньше, чем, допустим, у Джанлуиджи Буффона. Он физически не мог так прыгнуть, но прыгнул – и отбил. А на стадионе установилась та тишина, которую дай Бог любому спортсмену услышать единожды в жизни: это было всеобщее беззвучное «аах», после которого овация начинается секунд через пятнадцать. И даже Басов не комментировал в эти пятнадцать секунд – потому что не понимал, что происходит. То ли русскому Богу ровно в этот момент надоело опекать страну, то ли он надорвался на случае Антонина Козлова, то ли Первый повел себя не совсем так, как следовало, хотя, если вдуматься, он опять вел себя единственным образом; но именно в этот момент фантастическая удача, сопровождавшая страну и ее сборную все эти две недели, а то и последние двадцать лет, показалось, стала удаляться от нее так же быстро и плавно, как стамбульский рейс от Воронежа. Никогда не знаешь, что ты сделал не так, иногда ты вообще все делал как надо, просто Богу надоело. И тогда поворачиваются вспять армии, сбегают накрепко прирученные матери семейств, горит захваченная тобой чужая столица, а в ней горишь ты сам.

Первый этого не понял. Он еще не до конца пришел в себя. Но Поводженчик догадался, что родился для этой минуты и что все остальные минуты в его жизни будут хуже. Это сладкое, но и горькое чувство, знакомое всякому, кто пережил звездный миг. Он поднялся и опять, уже во второй раз за последние пять минут, посмотрел вверх, и, словно отвечая на его благодарственную мольбу, оттуда неожиданно пролился короткий, но тяжелый крупный ливень, собиравшийся в жаркой Москве с утра, а может, все двадцать лет.

Главный телохранитель немедленно раскрыл над Первым зонт. Это было не нужно, поскольку происходило под навесом, но он сделал это рефлекторно и так и стоял со своим идиотским огромным куполообразным зонтом, попадая во все объективы.

Глава 22

Эта страна

Москва. 3 дня до финала

– Хорошо, что тут еще можно достать нормальное пиво, – Оля поставила на низкий столик бутылку из-под «Короны», в горлышке которой по всем правилам торчал прямоугольный ломтик лайма. – Местное быдлопойло я никогда в рот не возьму. Митя, тебе прихватить?

Дима вместо ответа помахал своей бутылкой, полной еще на две трети, и проводил взглядом Олю, проследовавшую мимо него в коридор и дальше на кухню. Он находился в той стадии влюбленности, когда уже замечаешь многие недостатки предмета своего вожделения, но все они кажутся тебе настолько милыми и пронзительно трогательными, что в конечном счете любишь больше всего именно из-за них. Олина попа, чья хозяйка надела сегодня выцветшие джинсы на бедрах с широким золотистым поясом и коричневую футболку в обтяг, была, конечно, несколько тяжеловата, особенно в сочетании с небольшим ростом. Но в сердце у Димы ее вид неизменно вызывал сладкое томление. Еще Оля довольно легко потела, впрочем, этого нынешним раскаленным летом мало кто избегал, и Дима, тайно поглядывая на потемневшую под мышками ткань футболки, испытывал какое-то новое сложное чувство. Он прощал Оле даже ее бесконечных «мить», хотя обычно его дико раздражало, когда кто-то, кроме матери, называл его этим слюнявым детским именем.

Они встречались уже полтора месяца, и Дима надеялся, что сегодня Оля ему наконец-то даст. Все-таки согласие прийти к нему домой в субботу, когда родители прочно свалили на дачу, было вполне говорящим. Нет, они и раньше оказывались наедине, хоть и не так часто, как ему хотелось, но пока что он, выражаясь фразой из дебильно-молодежных американских фильмов, доходил лишь до первой базы.

Оля возилась на кухне – наверно, вытесывала фрагмент лайма для следующей бутылки. Устав разглядывать замершую на экране черно-бледную поганку ядерного взрыва (он поставил «Твин Пикс» на паузу, как только девушка вышла, хотя подозревал, что, промотай он минут двадцать или вовсе вруби другую серию в любом месте, Оля вряд ли что-то заметила бы), Дима переключил на антенну. Ему тут же пришлось убавлять звук, потому что уровень громкости у Первого канала, на который он попал, был гораздо выше линчевского. А в студии «Канарского вече», похоже, царили нешуточные страсти.

– …ничего не хочу сказать, но, меее, простите, ведь на английское происхождение футбола явным образом указывает само его название. Сама, меее, этимология этого слова… – мямлил козлобородый эксперт, седой и тощий, удивительно похожий на полковника Сандерса, забухавшего после того, как ФБР на допросе с пристрастием раскололо его на секретный рецепт из одиннадцати трав и специй, а заодно отжало и всю франшизу. Он собирался развить свою мысль дальше, но не тут-то было. Хозяин студии, невысокий человек, плотно набивший собою двубортный френч из стильно помятого черного льна и обтягивающие брючки – дальних кокетливых родственников кавалерийских галифе, остановил его властным жестом. И заговорил сам, подчеркнуто неторопливо, разделяя слова и четко артикулируя:

– Этимология этого слова нам, – Канарский сделал ударение на слове «нам», обведя рукой невидимых зрителей в студии, – прекрасно известна. А еще известно, что историю. Пишут. Победители. А победителями – не на реальном поле битвы, разумеется, а на информационном, только на информационном, – до недавних пор были именно англосаксы. Нет ничего удивительного в том, что такое замечательное русское изобретение, как полевая шалыга, они решили прибрать к рукам. А чтобы им по этим самым рукам не дали, придумали свое название. И внесли несколько косметических изменений в правила. Кстати. Вы знали, Сергей Сергеевич, что в русской шалыге не было никаких судей? Что полевые арбитры – это чисто британское позднейшее изобретение, искажение. Не было у русских никаких арбитров. Потому что нашим предкам. Просто. Не приходило в голову. Что кто-то может играть нечестно! Понимаете? Для них это было нонсенсом! Какие еще нормальному, думающему человеку могут потребоваться доказательства русского происхождения футбола?!

Сергей Сергеевич раскрыл было рот, но после следующей фразы Канарского с готовностью замолчал, поблескивая стеклами очков в тонкой оправе.

– Кажется, наш сегодняшний гость желает высказаться по этому поводу. Дадим слово. Тем более что если славонской команде сегодня вечером будет везти так же, как и раньше, то именно с ней наши парни встретятся через три дня, в финале. Шансы, скажем так, имеются. Итак, Падво Гандлич, эксперт по истории футбола Республики Славония. Приветствуем в нашей студии!

Славонцев как потенциального противника заранее недолюбливали (а также помнили, какими нашивками щеголял в сороковых особый батальон «Выльна Славония»), так что эксперта встретили разрозненными хлопками. Камера крупно взяла развалившегося в кресле неприятного жирного мужика средних лет с лысой головой.

– Падво́-о-о. Ударение на второй слог, – заговорил он по-русски, чисто, но как-то противно, развязно растягивая гласные. – Если уж говорить о победах Великобритании, то они, безусловно, были. И не только, как вы изволили выразиться, в информационном простра-а-анстве…

Дима, которого происходящее на экране затянуло помимо воли, неожиданно понял, что Оля, оказывается, уже вернулась и теперь стоит в дверях с бутылкой в руках и тоже внимательно смотрит телевизор. Заметив, что Дима потянулся к пульту, она остановила его словами: «Не переключай, давай послушаем эту пухлую гниду. Врага надо знать в лицо» – и присела на самый край дивана, поближе к нему. Вытянула свои трогательные чуть коротковатые ноги и рассеянным движением провела рукой по Диминой макушке. Провела и оставила прохладную ладонь у него на плече. Вниз по позвоночнику скользнул болезненно-сладкий разряд, и Дима с преувеличенным энтузиазмом приложился к своей «Короне», втягивая кисловатый напиток, ставший уже противно теплым и мыльным.

Слава богу, в свои двадцать девственником он не был. Уже три месяца как. Три месяца и пять дней, если быть совсем точным. В самом начале тусклого слякотного апреля после неудачного скоростного спуска в подземный переход на «Маяке» Дима оказался в Тоткинской «травме» с трещиной лучевой кости и с подозрением на сотрясение мозга. Отец подсуетился, дернул старые связи, и Диме досталась отдельная палата в комплекте с повышенным врачебным вниманием. Сотрясение в итоге не подтвердилось – зато на вторую ночь выяснилось, что его одухотворенная бледность, отчасти греческий профиль и волнистые волосы очень понравились дежурной медсестре Лиде. Диме стало можно пить воду, и в полночь Лида принесла полный стакан восхитительно ледяной влаги. Посмотрела, как мгновенно увлажнились его глаза после первого глотка, улыбнулась, погладила Диму по волосам и не убрала руку. Потом, не говоря ни слова, продолжая смотреть ему прямо в глаза, протянула левую руку к пульту от кровати, нажала и держала до тех пор, пока невидимый моторчик медленно, очень медленно привел спинку в полностью горизонтальное положение.

Вспыхнувшие было в смятенной Диминой голове опасения, что Лида пришла к нему из жалости, развеялись почти мгновенно, вместе со страхом, что у него что-то не получится. Тридцатилетняя медсестра знала, как получать удовольствие от процесса во всех его подробностях, и доходчиво, хоть и без слов, давала Диме понять, что она его – получает. Позже, вспоминая ту ночь, он так и не смог разъять ее на фрагменты: было ощущение трепетной силы в его руках, одновременно своевольной и покорной, было чувство, что его постыдное, неуклюжее тело вдруг полностью куда-то исчезло, растворилось, и было несколько картинок-вспышек, запечатлевших загорелую, почти слившуюся с темнотой палаты фигуру Лиды с двумя светящимися белыми пятнами восхитительно очерченных грудей.

Лида приходила и на третью ночь, и на четвертую. А утром пятого дня Диму выписали. Вопреки собственным ожиданиям, Дима не влюбился и никак не пытался связаться с медсестрой. На носу была первая полноценная сессия, и он целиком погрузился в учебу. А потом познакомился с Олей.

Падво, между тем, окончательно попутал берега. Начав с Британской империи, главной целью которой, по его словам, было принести закон и «цивильза-а-ацию» отсталым народам, он перешел ко Второй мировой, уравнял Сталина с Гитлером («разной у них, по большому счету, была только форма усов») и под общий возмущенный гул закончил тем, что присудил победу в ней союзникам – «дьфа-а-акто и дьюрэ-э-э». Странное дело, но Канарский, умевший мгновенно заткнуть и за гораздо меньшее, упорно молчал. Камера иногда давала его крупным планом: кубическое лицо ведущего казалось безмятежным; глаза он прикрыл и, вопреки обыкновению, ни разу не провел рукой по стриженной ежиком голове. Дима прекрасно знал цену шоу Канарского, ему самому, да и всем федеральным каналам – у него, с детства испытывавшего на собственной шкуре разницу между словом и делом, никогда не было особенных иллюзий насчет того, что происходит в России. Но сейчас он почувствовал болезненный укол: про его страну, какой бы она ни была, нагло врали, втаптывали в грязь то немногое хорошее, что хотя бы отчасти мирило его с действительностью.

Кажется, Оля тоже испытывала сильные эмоции, но иного характера. Дима уже знал ее достаточно хорошо для того, чтобы понимать, к кому относились слова про «пухлую гниду». Точно не к славонцу. И если Диму можно было назвать стихийным, урожденным противником системы, то Олина фронда носила вполне осознанный, интеллектуальный характер. Фейсбучный аккаунт с двумя сотнями друзей и полутора тысячами подписчиков, который она вела под псевдонимом Ольга Ненашева, каждые два-три дня пополнялся очередным эмоциональным постом, в котором Россия именовалась либо «дохлой империей», либо «Мордором», либо просто «этой страной». Раньше друзей было больше, но с некоторых пор Оля взяла за правило регулярно просматривать френдленту и без раздумий вычищать из нее всех уличенных в положительных или хотя бы нейтральных высказываниях об «этой стране». А этим безумным летом, когда Сборная каждой своей новой победой тысячами обращала самых упертых противников режима, Олина френдлента мелела на глазах.

– Совсем обленился, сволочь, – Оля отхлебнула из бутылки добрую треть. – Ничего нового придумывать не хочет. Опять подставной эксперт с отвратной харей, который как бы поддерживает оппонента, но при этом говорит такое, что бомбить начинает даже у либерастов. Аксиома Тревора для бедных. Точнее, для тупых. Быдло хавает и добавки просит. Смотри, сейчас его выведут под истерику кабана, а очкастый после такого станет совершенным зайкой.

Действительно, дождавшись пика общественного негодования, Канарский резко вскинул сжатую в кулак руку – жест, неизменно останавливавший даже самых зарвавшихся ораторов, сработал и на этот раз (возможно, немного поучаствовал и звукооператор, отрубивший микрофон славонца). Продолжая сжимать поднятый кулак, ведущий заговорил в своей фирменной манере: начав почти с шепота и умудряясь на каждом ударном слове удваивать громкость – так, что к концу своей короткой речи он уже орал в полный голос.

– Все вы знаете. Что свобода слова – главный принцип нашей передачи. Да. Каждый может говорить здесь все, что он думает. Это действительно так. Да. Свое мнение. Любые глупости. Даже подлости. Но не оскорбления. Нашей страны. Нашей истории. Наших героев. И вот мне сейчас говорит в наушник референт, что я не имею права никого прерывать. Останавливать. А если я это сделаю, меня могут тут же уволить. Что прямо есть такой специальный пункт в контракте. Да. Поэтому я хочу сказать всем. И нашему. Уважаемому. Гостю. Пусть! Пусть меня увольняют! Потому что есть вещи! Слова! Которые нельзя прощать никому! И я говорю: пшел вон! Вон из студии!

Падво (ударение на второй слог) уже волокли к выходу два здоровенных жлоба в черных джинсах и черных футболках, причем Диме показалось, что к моменту, когда они подошли, эксперт отъехал в кресле от стола и заранее приподнялся, чтобы изъятие прошло максимально комфортно. Выцветший Сергей Сергеевич старательно сливался с фоном.

– А завершит наше сегодняшнее обсуждение, – стремительно успокоившийся Канарский говорил уже совершенно нормальным тоном, – мнение еще одного эксперта. Итак, заслуженный историк-евразист, почетный академик РАЕН, исследователь быта протославян Бронислав Янович Радуга. Прямое включение с Клязьмы. Бронислав, вы нас слышите? Что вы как историк можете сказать о происхождении футбола?

– Непосредственно к материалу Зоркого мне добавить нечего, там все изложено доступно, – густо заокал бородатый Бронислав на фоне белых в крапинку стволов. – О позднейшем британском заимствовании славянской шмыг… шелыги имеется сразу несколько достоверных свидетельств. Я тут ничего нового не скажу. Однако в ходе исследований обнаружились интересные подробности, заставляющие пересмотреть происхождение самого слова «футбол».

– А что с ним? – поинтересовался Канарский. – Тут, кажется, все понятно: фут-бол, нога-мяч.

– То-то и оно-то, что и не нога, и не мяч! – обрадовался Радуга. – Многие почему-то забывают, что у древних русичей, когда они изобрели шелыгу, не было никаких мячей. Да и зачем они были нужны? Играли запросто, по сезону: зимой – пареной репой, зашитой в рогожу, а летом – молодыми дождевиками. Именно молодыми, несозревшими, потому что созревшие дождевики, как вы знаете, при ударе лопаются и все… того… обсеменяют. Мда. Так вот, английские путешественники впервые увидели игру в шелыгу летом, когда русичи по теплому времени играли в одних портках. Очень коротких спортивных портках, прошу заметить. Потому что попробуй-от в длинных побегать или того пуще – пнуть дождевик. Не шелыга будет, а смех один.

– Так…

– А теперь вспомним, что у слов «фут» и «бол» несколько значений. Фут – это еще и мера длины, размера. Тридцать сантиметров, – Радуга сделал характерный рыбацкий жест. – А «бол», вернее «болс»… Ну, все знают. – Он обвел руками невидимый круглый предмет размером с грейпфрут.

– То есть англичан поразила прежде всего не сама игра, а скорее игроки?

– То-то и оно-то! Поразили, еще как! Не видали они такого! Потому и назвали не «футбол» вовсе, а «футболс»! А последнюю-от буковку потом того… потеряли.

Студия неистово загрохотала.

– Верю! – воскликнул Канарский, дав публике пошуметь вволю. – Вот прямо вижу, как они смотрят, смотрят, а лица у них вытягиваются, вытягиваются! Хотя казалось бы – куда уж больше? Спасибо, Бронислав! Уверен, что через пять дней наши парни покажут именно такой «футболс». Тридцатисантиметровый!

По глазам ударили яркие цвета заставки, торопливо забулькала реклама.

– Га-га-га! Тридцатисантиметровые русские шары! Глубинный народ Мордора в восторге! – Оля хлебнула из бутылки, с ненавистью глядя в экран. – Представляешь, сколько их прямо сейчас гогочет? Сидят под драными коврами в своих вонючих норах, с водочкой, с пив… с «Балтикой» своей любимой, и гогочут. Наш-то как приложил англичашек! Так их, аристократов сраных! Рабский менталитет! Ах, Митя, ты ведь не понимаешь, как тебе повезло: ты тут все время, присмотрелся, принюхался, привык. Ты себе не представляешь, каково это – каждый раз возвращаться вот во все вот в это из нормального мира. Знаешь, еще в самолете, на посадке, сразу видно, кто отсюда: лезут молча, морда кирпичом, если, конечно, не успели еще поддать, всех расталкивают. Главное – успеть все свои баулы по полкам распихать, не глядя – лежит там уже что-то или нет, а если не лезет, кулаком утрамбовать! Меня-то, слава богу, давно уже за местную не принимают, я со стюардессами только по-английски говорю. А потом уже в Шереметьево стоишь среди всех этих рож и думаешь: «Оля, ну вот зачем ты вернулась? Что ты тут забыла?» А потом вспоминаешь: потому что должна. Потому что вот пишется здесь действительно лучше всего. Ты знаешь, Мить, единственное, что остается делать в этой стране, – это писать.

О том, что Оля пишет роман, Дима знал с первого дня знакомства. Жанр его она определяла как ироническую сагу в технике реверсивного нарратива, а в основе сюжета лежали отношения молодого бойца Росгвардии и его возлюбленной – бунтарки с хризолитовыми глазами и сложным характером. Боец, укушенный на разгоне митинга влезшим на мачту городского освещения оппозиционным школьником, проходит долгую череду эстетически-нравственных метаморфоз и в конечном итоге духовно оборачивается. Больше о романе ничего известно не было, поскольку Оля наотрез отказывалась показывать хоть что-то из неоконченного произведения.

Большинство Олиных подруг и знакомых тоже писали, довольствуясь, впрочем, малыми формами, так что все их совместные выходы поровну делились между посиделками в «Жан-Жаке» и походами на авторские чтения или презентации сборников рассказов молодых авторов, изданных в складчину тиражом в пару сотен экземпляров. Просто вдвоем они почти никуда не ходили, и временами Диме приходило в голову, что Оля, возможно, держит его при себе отчасти в качестве необычного аксессуара, выгодно подчеркивающего личные качества владелицы, которым можно пофорсить перед подругами. Чего-то среднего между новым айфоном и одним из африканских детей Анджелины Джоли. Видимо, три ночи с Лидой не то что изменили его – человек меняется крайне редко, если это вообще возможно, – а скорее активировали какую-то глубинную часть его личности, прежде спавшую. Потому что если Дима доапрельский от подобных мыслей гарантированно стал бы конченым неврастеником всего за пару ночей, то Дима нынешний просто допускал такой вариант отношений как один из вероятных – и, возможно, не самый плохой.

Последняя презентация запомнилась Диме особенно, потому что там его осенило пусть небольшое, но самое настоящее откровение. Проходила она в районе Чистых прудов в одной из отреновированных городских библиотек, облепленной стикерами с цитатами из классиков, бородами, очками, больше всего похожей на крафтовую пивоварню, только без пива. Миновав утопленный вровень с тротуаром вход с автоматическими дверями, Дима поразился обилию публики: зал, хоть и небольшой, оказался почти полным. Авторов на этот раз было целых восемнадцать; каждая зачитывала по одному из своих рассказов, вошедших в книжку. Дима, побывавший уже на нескольких подобных сходках, незаметно любовался сидевшей рядом Олей и мысленно загибал пальцы. Фраза «пусть обо мне говорит моя проза», за которой следует десятиминутное повествование о творческом пути автора, чьи сочинения еще в школе вызывали восторг одноклассников и ярость косной русички, – есть. Рассказ от лица кошки, обожающей свою стройную хозяйку с крапивными глазами, – имеется. Рассказ из серии «треп с подругой за бокалом красного о постаревших и поглупевших родителях с неожиданно трогательной концовкой» – ну а как же. Смешные зарисовки из офисной жизни немного неловкой, но очень милой и острой на язычок героини с глазами цвета травы – сразу в двух вариантах. Как только чтец замолкал, раздавались дружные аплодисменты, становившиеся, впрочем, с каждым разом несколько тише, потому что вместе с ними из зала утекали два или три человека – группа поддержки отстрелявшегося автора. Олина подруга выступала предпоследней, так что он сидел и слушал, слушал, слушал.

И вот на исходе второго часа, между любовной историей на фоне изуродованной Москвы под названием «Принцесса и оленевод» и юмореской «Кракозямба» о первых робких шагах бойфренда героини в искусстве кунилингуса, у Димы в голове неожиданно и четко, как на вокзальном табло, высветились три слова: «Графомания – это убийство». Несколько минут он любовался жестокой красотой фразы, не пытаясь ничего осмыслить, а потом – тоже внезапно, разом – ему открылся безупречный силлогизм, раскрывающий ее глубокий смысл. В самом деле, когда человек читает или слушает текст, сам он в это время как бы не существует, временно растворяясь в повествовании, отдавая тексту кусочек своей жизни. Хорошие тексты дарят взамен новые идеи, очень хорошие – новые ощущения, гениальные тексты не мелочатся и не церемонятся, грубо вбрасывая читателя в новые состояния, о существовании которых он раньше и не догадывался. А графомания просто отбирает у человека время его жизни, не давая взамен ничего. И если графоманский роман, на который у читателя уходит в среднем шесть часов, прочтет сто тысяч человек, одна 70-летняя жизнь будет загублена целиком. Графомания – это убийство.

В телевизоре начались длинные вечерние новости, разумеется, тоже туго набитые футболом. Мелькнул короткий репортаж из Тоткинской больницы под заголовком «Все правильно сделал»: Остапченко в накинутом поверх тренировочного костюма белом халате под вспышки фотокамер входил в палату к восстанавливающемуся после травмы Арти Фишалю. В руках у него были сетка с апельсинами и большой круглый букет ярко-розовых роз в кокетливой кружевной обертке. Лежащий в кровати Арти, с правой ногой, заключенной в сложный экзоскелет из блестящего белого пластика, заметно дернулся при виде вошедшего, но в следующих кадрах уже белозубо улыбался и тряс руки всем: врачам, медсестрам, нападающему, неизвестно откуда взявшимся нарядным девочкам с бантами и шариками.

– Прогнозы врачей самые благоприятные. Как говорят у нас, до свадьбы заживет! – закончила сюжет диктор с радушной улыбкой и тут же посерьезнела. – Через несколько минут мы с вами снова переживем лучшие моменты триумфального выхода сборной России в финал. Но перед этим – еще один важный сюжет.

На экране появились кадры вчерашнего полуфинала, точнее, перерыва между таймами, потому что на поле, в самом его центре, стоял всего один человек – снова Канарский. Кажется, в том же самом костюме, в котором только что щеголял в студии. Он вещал в знакомой уже позе, подняв сжатую в кулак руку; черная гарнитура делала его похожим на пилота частного вертолета.

– Наши парни сейчас отдыхают. Готовятся ко второму тайму. Я видел… мы все, затаив дыхание, смотрели, как фантастически, героически они играли в первом, и я уверен, что победа будет за нами! Тут и говорить не о чем! Но сейчас я вышел, чтобы поговорить не о футболе. Я вышел сказать спасибо! Огромное спасибо всем, кто участвует в нашей благотворительной акции «Скатертью по жжж… жарко сегодня в Питере!». – Подождав, пока смех и аплодисменты на трибунах стихнут, Канарский продолжил: – Во всероссийской благотворительной акции «Скатертью дорога», чей генеральный спонсор и устроитель, как вы уже наверняка знаете, «Жменьков-банк». И на счете акции уже семизначная сумма! Напомню на всякий случай, зачем и для кого мы собираем деньги. И отвечу на вопрос, который мне задали уже очень многие: а почему эта акция называется благотворительной?

Оператор взял общим планом «Трибуну предателей», длинный аквариум с толстыми, в два сантиметра стеклами, в котором на расставленных с большими промежутками стульях скрючились семь жалких фигур. С торцов этот групповой хрустальный гроб охраняли два рослых казака, стоящие по стойке «смирно» с шашками наголо, а над ним на электронном табло светилась красным собранная сумма. Камера задержалась на числе, потом план поменялся на крупный и плавно перешел от одного аквариумного обитателя к другому, ненадолго задерживаясь на каждом.

– Мы собираем деньги вот для этих вот… как их назвать? Граждан? Хотя какие они, к черту, граждане? Для этих неграждан! Да… Деньги на то, чтобы они могли уехать из нашей страны, нашей России – куда угодно! К чертовой бабушке! Туда, где их согласны будут терпеть. Потому что мы терпели их долго. Мы это умеем. Но даже нашему терпению пришел конец! Скажу честно: лично я, и не один я, считаю, что им самое место – в тюрьме! И еще совсем недавно они там и находились, но вчера личным указом Президента, – оратор разжал ненадолго руку и простер ладонь к небу, – были помилованы. С одним условием: в течение 48 часов после финального матча, после нашей победы – вон из России! Вон!

Стадион подхватил последнее слово и волной прокатил по периметру. Казаки-охранники вдруг ожили и сделали неожиданное: раскрыли зонтики. У одного он оказался черным, у второго – пестреньким, сине-лиловым.

– И теперь мы собираем деньги им на билеты в один конец и на жратву, чтобы они там не подохли с голоду, пока ждут грантов. Все уже поняли, почему эта акция благотворительная? Потому что она на благо! На благо России! Насколько чище тут станет воздух! – Ведущий сделал паузу, вынул из кармана лаковую плитку смартфона и продолжил: – Должен признаться. Мне стыдно! Я готовился к эфиру, замотался – и не успел сам перечислить деньги. Я перечислю их прямо сейчас. Ровно тридцать тысяч. Тридцать сребреников! За три секунды! Потому что с помощью онлайн-приложения «Жменьков-банка» в своем телефоне вы можете переводить деньги, оплачивать счета и управлять вкладами буквально за секунды. «Жменьков-банк»: удобно, быстро, безопасно!.. Так… Тут можно добавить комментарий. Пишу. Пусть им обязательно купят новую обувь и заставят переобуться в аэропорту. И к кадкам с растениями пусть их не подпускают! Чтобы никто! Из них! Не посмел! Забрать с собой! Ни щепотки! Нашей! Земли! Вон из России!

«ВООООООН!» – весь стадион слился в одну разверстую гласную. Орали даже трибуны с иностранными болельщиками. Тут же стало понятно, зачем казакам зонтики: на «Трибуну предателей» обрушился град из скомканных бумажек, яблок, недоеденных хот-догов, пластиковых бутылок и печенья.

– Нормально выходит, – Оля загибала пальцы, что-то подсчитывая в уме. – С учетом того, что за три дня им накидают еще три раза по столько же. Повезло, нечего сказать. Кто они тут? Режиссер, который какую-то муть, если честно, ставил раз в год, препод, которого отовсюду поперли, журналистка-неудачница… Сейчас им ничего не грозит, их тут будут охранять круглые сутки. А в Европе встретят как героев, мучеников. Борцов с режимом. И главное, не надо ничего ни жечь, ни приколачивать. А может, кстати, вместе с ними еще и сборную отправят. В полном составе, во главе с этим их лысым.

– Почему сборную?

– Митя, ты что, правда думаешь, что они выиграют? У славонцев? Что им этот ящик с сушеными костями поможет, который они таскают на каждый матч? Нетленный Етислав, покровитель русского футбола? Да они сольют всухую. Потому что в дохлой империи все всегда так и заканчивается: сначала все прутся, потом ищут предателей, а потом сливают всухую. А в промежутках бухают. Ты думаешь, все эти иностранцы – они действительно приехали на футбол смотреть? Или, может, на Россию, поднимающуюся с колен? Они в заповедник приехали. В зоопарк перед самым закрытием – посмотреть на знаменитую колонию бешеных макак, пока те еще не отмудохали друг друга и не разбежались. А то, что пока еще зовут иногда на всякие встречи и переговоры, руку жмут – так и обезьяне руку жмут. Гринпис какой-нибудь. А потом бегут к раковине с бактерицидным мылом. И правильно делают. Обезьян можно бояться, можно жалеть, можно их даже любить. Можно держать дома, если запах не смущает. Но вести дела с обезьянами будут только психи.

Оля погасила пультом экран, обняла Диму за плечо, придвинулась почти вплотную. Меньше часа назад он мечтал только об этом.

– Митя, ты такой… хороший. Ты очень хороший. Мне плевать, что кто-то там может подумать. Пусть думают что хотят. Пусть смотрят. Пусть! Я к тебе отношусь как к совершенно нор… обычному человеку. Митя, ты такой хороший… Такой наивный. Ты правда веришь, что тут может быть… что-то? Вообще? В этой стране?

Со стены, из волшебного черного зеркала на Диму, только что все понявшего и об Оле, и о том, зачем он ей был нужен, смотрел двойник. Смотрел угрюмо, с вызовом. С чем-то таким в темных, сверкающих под мощными надбровными дугами глазах, чего не понять никаким олям на свете. Нелюбимый, ненужный, многократно отвергнутый и обсмеянный, с детства привыкший к шепоту за спиной, то фальшиво сочувственному, то откровенно злорадному, к тому, что любая дверь, любой порог может превратиться в непреодолимое препятствие. Дима был им, а он был Димой.

Дима увидел все таким, каким оно было на самом деле. Он сидел в кресле в прокаленной солнцем комнате, комната была обернута в старое высотное здание, окруженное горячим золотисто-зеленым городом – сердцем древней страны, которую душным кольцом охватывал остальной мир, скрытно-враждебный, заносчивый, мелочно недоброжелательный. Страна расправляла свои могучие плечи, и Дима в точности повторил это движение, исполненное скрытой мощи. И понял, что рядом, схватив его влажной рукой и дыша ему в лицо пивом, сидит поддатая девка с кургузой задницей, короткими ножками и темными кругами под мышками.

Оля вдруг заметила, с каким выражением смотрит на нее Дима, и запнулась на полуслове. Глаза у нее округлились.

– Меня! Зовут! Дима! – крикнул он прямо в испуганное лицо, стряхивая с плеча потную ладонь. – А мою страну – Россия, сука! А теперь – пошла вон! – И торжественно, церемонно даже ткнул кулаком в бледную харю. Оля болезненно ойкнула и выронила бутылку. Дешевое мексиканское пойло, неохотно пенясь, потекло по паркету.

Круто развернувшись на месте, Дима налег на колеса, толкая кресло вон из комнаты. Он старался двигаться как можно более плавно, чувствуя себя полным сосудом, боясь расплескать ощущение абсолютной правоты и выполненного долга. Никогда еще ему не было так хорошо и никогда еще он так остро не сожалел о своей болезни: по-хорошему, выдать ей надо было с ноги.

Глава 23

Защита Феева

Москва. 102 дня до финала

Впервый четверг апреля левый полузащитник сборной России по футболу Виктор Феев, входя в пока еще свой дом, подумал, что, в конечном счете, все не так плохо, как могло бы быть, и что, при прочих равных, любой другой на его месте обязательно испортил бы все дело. Виктор был аккуратен. Прежде всего, за полчаса до этого, в машине, он решил, что скажет жене. Ничего лишнего – только то, что нужно. Лишнее он, мысленно скомкав, выкинул в воображаемую урну. Улыбнувшись хорошему броску, он перешел к вопросу о деньгах. Как раз включился красный на светофоре – машины одновременно остановились, и Виктор прежде всех.

Денег он сразу предложил ей много. Конечно, пока только в голове – и только мысленные деньги. Толстая пачка денег на старом кухонном столе. Ее благодарно широко раскрытый рот и глаза, тоже во всю свою ширь благодарные. И как будто кричащие: «Мне эти деньги даром вообще… Мне ты и только ты нужен! А все остальное – веником и под ковер, глаза б мои это остальное…» А он, конечно, откажется: решил – значит решил, окончательно и бесповоротно.

Загорелся зеленый. По улицам шли люди, еще не успевшие с зимы снять куртки, и казалось, что это идут куртки, а людей нет вовсе. Было холодно, темно и сыро – даже в салоне сыро. Машины позади Виктора гудели, улица к перекрестку сузилась, объехать или перестроиться не получалось. Так было уже довольно долго, машины встраивались друг за другом, гудели, становилось тесно. Виктор положил голову на руль, рядом с руками, закрыл глаза – и в очередной раз попробовал все вспомнить. Почему все получалось так ужасно глупо, и, главное, как он упустил момент, когда это началось, когда это еще можно было исправить. И останавливался он тогда только на красный – а на зеленый ехал. И не придумывал за жену слова. Ему больше не хотелось ничего представлять, воображать, не хотелось никого обманывать.

Вдалеке послышалась песня. То ли по радио, то ли на улице. А может, просто кто-то так ругался. Виктор Феев подумал, что время от времени останавливаться и размышлять полезно и уж точно лучше, чем не останавливаться и совсем не думать. И он поехал дальше, улыбнувшись.

На углу Лесной, в одном из тех больших домов, в которых магазины, кулинарии и кафе успевают закрыться прежде, чем туда заглянет первый посетитель, жила семья Феевых. Сам Виктор Феев был знаменитостью и, хотя время от времени его и раньше узнавали (правда, не дома – для соседей он всегда был безработным), чем ближе к чемпионату мира по футболу, тем чаще случайные прохожие, заметив на улице знакомую фигуру, останавливали его с просьбой на чем-то расписаться. Феева, как человека не очень разговорчивого, это вполне устраивало. Его жена Арина с детства мечтала о кино, но после рубежа в двадцать лет, совпавшего с рождением ребенка, оставила не только эти планы, но будто бы и стерла все, бывшее до Виктора – до его ребенка и его футбола. Не было ни дня, чтобы Арина не жалела о том решении. А вместе с ней и Виктор.

Их сын Сережа не был похож на ребенка этих двух людей. Сережа любил читать. Читал он все время: в папиной машине по дороге в школу; на уроках, спрятав под партой книгу; за ужином, обедом; перед сном и только встав с постели. Книги он выбирал по принципу больших, умных названий. Так, например, «Критику чистого разума» он прочел за день, а «Братьев Карамазовых» бросил на середине. Было большой удачей заметить на улице худого некрасивого мальчика с книгой в руках и признать в нем сына футболиста Феева. Ему было семь лет, и далеко не все жильцы большого дома на Лесной видели его хотя бы раз.

Виктор топтался у порога и смотрел на дверь. В предбаннике горела только одна желтая лампа – прямоугольная, сплющенная по краям. Время от времени она мигала, и в темноте теряли очертания предметы. Маленькие ботиночки и взрослые сапоги валялись рядом с желтым мусорным пакетом. Пришедшему с холодной улицы Фееву, в пальто, перчатках, с повязанным на шее шарфом, было душно. Пахло огрызками и недожеванной едой. Виктор повел шеей, попробовал вздохнуть и, быстро выругавшись, снял шарф. На двери искусственные трещины сходились к глазку. С улицы послышались сирена и чей-то гулкий смех. Не было никого на много километров, кто мог бы подсказать Виктору Фееву, что делать, говорить и как себя вести, когда он войдет в эту дверь. Он сжал кулаки, закрыл глаза и постучал.

– Ты поздно.

– Там стоит все.

– Есть будешь?

– Давай.

Вдвоем они, не отрываясь, глядели на микроволновку. Внутри медленно, с гудящим звуком, кружилась тарелка с макаронами. В соседней комнате чихнул Сережа. Микроволновка щелкнула, тарелка с макаронами остановилась, и Виктор с женой одновременно моргнули. Арина положила перед мужем еду и встала у телевизора, напротив.

– Спасибо. А ты?

– Мы ели уже, – Арина включила телевизор, переключила несколько каналов и снова выключила, – не знали, когда вернешься.

– Понятно.

Сережа снова чихнул. Арина не двигалась, будто чего-то ждала. Виктор посмотрел на тарелку и громко начал говорить то, что готовился сказать за полчаса до этого, в машине:

– Нам надо поговорить.

– Да, да, – Арина не смотрела на него, – ты ведь уже продумал все? Неважно. Сам решай, ради бога. Только не говори ничего.

Виктор не думал, что разговор будет таким. Волнуясь, он всегда представлял себе футбольный мяч – летящий не в ворота и даже не к его ногам, а просто низколетящий над полем. Сейчас мысленный мяч в голове Феева лежал в траве. Арина вложила руки в карманы брюк и тихо, на выдохе, сказала:

– Надоело.

– Квартира за тобой, точно.

– Хватит уже.

– Нет, я… – Махнув рукой, Виктор задел тарелку и начал собирать упавшие макароны с пола.

– Да поняла я. – Арина посмотрела прямо на Феева. – Сережа остается со мной.

На улице загремел трамвай, несколько людей ему вдогонку неразборчиво что-то закричали. Виктор убрал тарелку и, нахмурившись, посмотрел на Арину. Из всех мыслей осталась только мысль о сыне – необдуманная и нерешенная. Виктор Феев думал, что был готов поступиться всем, лишь бы оставить в голове один футбол. А сейчас он почувствовал, что без Сережи там будет то ли чересчур тесно, то ли, наоборот, слишком просторно. В общем, как-то неправильно и глупо. Тихо, глядя прямо на жену, Виктор сказал:

– Не могу. Сережа мой тоже.

– Да какой он твой, господи.

– Арин, нельзя так, я не могу. Мне Сережа нужен.

– Я тебя останавливаю, что ли? Иди сам у него спроси. Или тебя благословить? Можешь Королю своему, или как там его, – Арина говорила быстро, широко открыв глаза, – позвонить, посоветоваться. Я же подожду! Времени – вагон, буквально!

– Истеричка.

– Козел.

Виктор Феев, шумно отодвинув стул, встал и пошел мыть руки. Над умывальником, глядя в свое лицо, Виктор услышал, как жена, крича, что-то кинула на стол. И в тот же момент подумал: если напоминать себе почаще, что есть люди, которым жить гораздо сложнее и глупее, то и его жизнь станет намного легче и интересней. Виктор Феев помыл руки и, улыбнувшись своему красивому отражению в маленьком зеркале над раковиной, вышел из ванной.

Семь лет назад, решив, что скоро в их прежнем доме станет тесно, Феевы переселились в новую квартиру. В день переезда Виктор и Арина совместно приняли два решения, предопределившие судьбу их сына, – его назвали Сережей и заочно посвятили в футболисты. И в тот же день Арина заказала обои с амазонскими графитными мячами, а Виктор – подоконник в виде футбольных пластиковых ворот. Спустя семь лет, входя в комнату Сережи и пытаясь подобрать верные слова для разговора, Виктор Феев подумал, что подоконник можно было и не менять.

Сережа, до этого отвлекшийся на разговор родителей, пытался заново найти в книге место, где остановился. Место не находилось, буквы сливались в одно большое и непонятное предложение. Книга была новая – «Дао дэ цзин». На обложке старый китаец, сидя на осле, смотрел куда-то далеко и улыбался. Сережа протер глаза. Он сидел у приоткрытого окна, положив голову на свой футбольный подоконник. Сережа смотрел на потолок и думал о китайцах. Ему очень хотелось встретить какого-нибудь одного китайца, чтобы спросить, как они все-таки смотрят. Это ведь ужасно неудобно – все видеть будто через щелку. А может, в Китае все сплющенное: дома, машины, школы? Тогда, конечно, понятно. В комнату зашел Виктор – Сережа опустил голову и притворился, что читает.

– Привет. – Феев, сложив руки на груди, облокотился на дверь. – Как день?

– Читаю.

– Да я вижу. Поздоровался бы хоть, весь день не виделись.

– Привет. – Сережа чихнул.

– Будь здоров. И не скучал совсем?

С улицы послышался приглушенный смех. Виктор закрыл окно и посмотрел на сына.

– Жарко будет, – Сережа не поднимал голову от книги.

– Ты не простудился? Чихаешь.

Виктор забыл не только все слова, которые готовил для этого разговора, – он, кажется, забыл все слова совсем. На ум ничего не приходило. Сережа опустил книгу и посмотрел на отца. Громко, как будто говоря о чем-то неважном, он спросил:

– А о чем вы там сейчас с мамой говорили?

– Ты слышал?

– Немножко, – Сережа снова спрятал за книгой лицо.

– Короче. Мы с мамой… Хотим пожить отдельно. Попробовать. Понимаешь?

– Это из-за футбола этого твоего?

Сережа опустил книгу. Съежившийся, худой – иногда Виктор боялся, что стоит моргнуть, и сын исчезнет, будто его и не было никогда. Виктор улыбнулся.

– Ну почему из-за футбола. Просто, – Виктор подошел к Сереже, – мы устали друг от друга. Вот ты когда-нибудь уставал от кого-то?

– Только глупые устают. – Сережа снова чихнул.

– Будь здоров. Ну, значит, мы с твоей мамой очень глупые.

– Нет, это только ты дурак. – Сережа встал со стула и подошел к двери. – С мячом своим только играешься, и все. А больше не умеешь ничего!

Виктор Феев посмотрел сквозь сына – на подоконник в форме футбольных ворот. Спустя семь лет он больше был похож на связанные сеткой пластиковые трубы. И стены в комнате – с футбольными графитными мячами. Они почти не изменились. Виктор стиснул зубы и закрыл глаза. Ему представились смех Баламошкина, и тренер с громкими красивыми словами, и Царьков. Виктор хотел поделиться этим с сыном: людьми, красивыми словами, болельщиками на стадионах, самими стадионами, прожекторами. Закрыв глаза и глубоко вздохнув, он начал говорить:

– Сереж, футбол…

– Херня этот твой футбол!

В комнате становилось душно. Виктор подумал, что зря закрыл окно – в конечном счете здесь просто станет нечем дышать. Арина возилась на кухне, громыхали сковородки, и включался-выключался телевизор. Сережа сжал кулаки и старался не поднимать на отца глаза.

– Не ругайся. Понятно? – Виктор почти кричал. – С мамой хочешь жить?

– С мамой, – Сережа сказал уверенно, но тихо.

– Понятно. Херня… Живи, что. Эгоист мелкий.

– Сам такой. Гад.

– Ты что говоришь? Понимаешь, что говоришь, вообще? – Виктор подошел к Сереже, поднял руку, но быстро убрал ее в карман. – Я закончил этот разговор.

И Феев вышел из комнаты. Сережа стоял у двери и думал о китайцах. Интересно, а бывают ли китайцы в очках? В очках, наверное, их глаза должны казаться больше. А вместе с глазами и все остальное: дома, машины, школы.

В четыре часа ночи Виктор Феев встал с постели и подошел к окну. Светало. Сын снова спал в их с женой постели – в своей ему снились кошмары. Виктор тихо оделся, достал спрятанные под шкафом сигареты и вышел на улицу. До Чемпионата оставалось всего два месяца.

Он снял пальто, вытащил из пачки сигарету и закурил. За домами поднималось солнце. Фееву захотелось с кем-то поговорить – казалось, если этого не сделать, то все останется как прежде, непонятно, глупо. Можно было написать Царькову, но Виктор и так советовался с ним слишком часто, к тому же – поздно, ночь. А больше будто бы и некому. Из всех знакомых у него остались только футболисты. Феев выпустил дым от сигареты в воздух. Сквозь серый густой свет Виктор видел похожие кирпичные дома, синие знаки на дороге, вывески. И снег. Он появился как-то совершенно незаметно и так обыкновенно, почти что скучно, шел уже давно. Снег падал часто, сильно – и вот уже вся Лесная улица вместе с большим домом на углу и всеми остальными похожими кирпичными домами была покрыта снегом. Виктор поднял голову с белыми от снега волосами и улыбнулся. Глядя на апрельский снег, Виктор Феев подумал, что если, несмотря на снятое пальто, снег продолжает идти в апреле, то и он как-нибудь справится с разводом, Чемпионатом мира по футболу и со всей своей, в сущности, неплохой и не такой уж бесполезной жизнью. И, бросив окурок в рыхлый снег, он вернулся обратно домой.

Глава 24

Кринжово

Кринжово – Москва. Финал

На трибуне C сидел мужчина солидного телосложения. Футболка, натянувшись на животе, раскрывала не совсем спортивный образ жизни болельщика. Она предательски ползла вверх, обнажая то, что обнажать не стоило. Горизонтальные красно-сине-белые полоски спереди неаккуратно сморщились. Сзади эти же цвета, только вертикальные, пока еще могли показаться опрятными. Красные атласные штаны блестели в свете лужниковских прожекторов, на левом колене расплылось грязное пятно неопределяемого цвета. Его ноги в высоких белых кроссовках с аккуратно завязанными шнурками непрерывно отбивали асинхронный ритм. На голове мужчины, непонятным образом сохраняя равновесие, высился огромный контейнер с пивом. Заполнен контейнер был только наполовину. От него прямо к толстым губам мужчины тянулась тонкая трубка. Прозрачный сосуд каждый раз опасно наклонялся, когда его владелец обращался с очередным комментарием к соседям. Он покачивался, грозясь излить содержимое на своих жертв, несмотря на крышку сверху. Пивосос, впрочем, беспечно вертел головой в разные стороны, стараясь и уследить за перипетиями матча, и успеть донести свои мысли до присутствующих:

– Много там всякого народу. Но такие вот, как славонцы, – говорун, брррыкая и вздрагивая плечами, передал свое отношение ко всем славонцам, – неприятные. В рейтинге доставучести занимают второе место. После тевтонцев. По любому поводу будут к тебе приставать. То на шведском столе еды недостаточно, то сигнал wi-fi слабый, то постельное белье в номере не каждый день меняют. – Мужчина доверительно посмотрел на семейную пару, сидящую слева от него. – Вот вы! Да, вы. Вы дома у себя каждый день белье меняете? – с интересом вгляделся в молодые лица и, не дождавшись ни ответа, ни даже взгляда, продолжил перечислять вражеские недостатки: – У бассейна только после того, как повесили объявление на славонском, полотенца пропадать перестали.

Не делая никакой паузы после обвинения славонцев в воровстве отельных полотенец, пузан перенес внимание на трубку. Громко посопел, раздувая и без того огромные ноздри, и на пару секунд окосел, сфокусировав взгляд на колесике, которое открывало доступ к напитку. Все лицо его в этот момент выражало расстройство чувств. Мужчина как будто с сожалением задумался о том, что вот, мол, с кем приходится в игры играть… Наконец он покрутил колесико, и к его губам по трубочке побежал шустрый янтарный поезд. Мужчина, как и каждый раз, когда отпивал из своего контейнера, потопал кроссовками по бетонному полу и, блаженствуя, прикрыл глаза. Щеки надулись, кадык тактами отмечал количество проглатываемого пива, правая рука при этом производила движения, похожие на движения дирижера, управляющего симфоническим оркестром. Напившись и негромко, но акцентированно рыгнув, он медленно открыл глаза. Впрочем, не до конца. И такими вот почти открытыми посмотрел на поле:

– Мы работаем на рост, а они на нарост.

Окружающим эта фраза была уже знакома. А вот смысл ее… Смысл оставался загадкой. В предыдущий раз она, кажется, относилась к врачам. (Тогда как раз на поле выбегала медицинская бригада сборной Славонии.) Но утверждать это со стопроцентной уверенностью было нельзя. Впрочем, соседи мужчины по трибуне не очень внимательно следили за пьяноречивцем. Тем более что некогда им было вдумываться. До конца игры оставалось пятнадцать минут, и то, что Сборная ведет 3:2, притягивало к событиям на поле неотрывно. Высокий молодой блондин справа привстал, да так и застыл в полуприседе. Он был похож на робота, у которого внезапно кончилась зарядка. Простояв в таком положении довольно долго, блондин вернулся в кресло только после того, как мяч ушел за боковую. Россия отчаянно отбивалась и была в нескольких шагах от успеха, надо просто выдержать. С неуверенностью и опаской примеряли сейчас на себя ее граждане позабытое чувство большой победы. Победы не когдатошней, которой привыкли гордиться, а сегодняшней, гордиться которой еще только предстояло. Надеялись, что предстояло. Весы истории слегка качнулись в сторону несчастной и всеми нелюбимой страны. Осталось их только удержать.

– А у нас так всегда – никакого выбора! Господи, – пьяно умилился мужчина, – из кого там было выбирать-то… Э-эх… Из Кудабежатьшвили, Колуна и Деревянова? Хе-хе-хе… Не, ну Вайсберг еще есть. Выбор, етить его… И вот, кстати, когда выбора нет, у нас значительно лучше получается. Сейчас вот гнем, славатегоспади, этих злавонцев. – Левая, свободная, рука указала на поле, правая придерживала шланг.

После такого спонтанного поворота в повествовании, кивком отбросив длинные, по плечи, волосы назад, мужчина попытался выпрямиться. Сделав пару не очень удачных попыток, он криво улыбнулся, опять развалился в кресле и продолжил:

– В Отечественную Европа получила по полной программе. Потому что разозлили, потому что первые начали… В девяностых предел настал. Выбирай – не хочу… Зато теперь! Мы же кто? Мы – Россия! У нас миссия… Ну не такая, как у этих… Ну вы меня поняли… У них своя. А у нас своя. – Последовала небольшая пауза. – У нас величие. Нас нельзя по живому… Мы молчать не будем. Это пусть некоторые, всякие, под Ротшильдов, или кто у них там самый крутой, ложатся. А мы… Мы – это мы!

Мужчина потряс кулаком в воздухе. И тут же, словно в подтверждение его слов, как бы повинуясь его команде, все повскакивали с мест, стараясь получше разглядеть момент, в котором Баламошкин с Остапченко убежали против двух защитников славонцев. И должны были решать судьбу противостояния. Забей они, и времени отыграться у противника почти не осталось бы. Евгений сместился вправо и увел за собой обоих защитников. Навстречу ему выскочил Поводженчик. Оставалось только отдать точный пас на бегущего параллельным курсом Баламошу – забить в пустые может любой… С трибун неслось многотысячное «ну… НУ… НУ!!!». Весь тренерский штаб славонцев и вся их скамейка запасных с ужасом наблюдали за надвигающейся на их ворота судьбой. Иван активно жестикулировал, показывая, куда именно он ждет пас. Но Остапченко решил сыграть момент до конца. В попытке уйти от ближайшего защитника он протолкнул мяч еще дальше, и с правой, вложив в удар всю силу, бахнул в ближний угол.

В «Ювентусе» плохих вратарей не держат. И никогда не держали. Поводженчик успел перекрыть ворота. Мяч он отбил и левой рукой, и левой ногой. Со звонким «ты-дым-щ» тот полетел обратно, в сторону Остапченко, вращаясь и уходя чуть выше головы нападающего сборной России. В пылу борьбы Евгений не успел сориентироваться и остановил его руками. Момент, который мог бы принести этой сборной и этому нападающему мировую славу, был безвозвратно потерян.

Вслед за тем, как разочарованная публика опять расселась по креслам, где-то сбоку послышалось вначале несмелое, а потом нарастающее «Россия! Россия!! Россия!!!». В эпицентре скандирования стояли двое в высоких кокошниках, мужчина и женщина средних лет. Они кричали громче всех. У мужчины в поднятой вверх руке был зажат хот-дог. Надкушенная сосиска уже наполовину вылезла из булки и тряслась в такт скандированию, с каждым разом увеличивая амплитуду колебаний. Наконец, размахнувшись, мужчина в кокошнике резко бросил недоеденный символ болельщиков в сторону поля. Отмечая траекторию полета, несколько капель горчицы и кетчупа упали на зрителей передних рядов. До края поля было недалеко, и хот-дог вполне мог бы приземлиться под ноги бегущих в очередную атаку славонцев. И, возможно, в общем шуме и гвалте его падение просто бы не заметили. Но тут сидевший до этого неподвижно больше часа стюард вскочил со стула и в высоком прыжке поймал сосиску-нарушителя. Прыжок этот был настолько удивителен, что зрители тут же захлопали, закричали: «Молодец!» и засмеялись. Стюард внимательно рассмотрел, что именно он поймал, и выбросил хот-дог в стоявшую неподалеку урну.

– Мы работаем на рост, а они на нарост.

Сделав пару глотков, мужчина в атласных штанах опять заговорил:

– Это ничего. Это мы только силу набираем. Мы упорные. Наша правда в величии, а величие наше – в мире. Во всем мире. Они думают, мы их хакаем. А нам это и даром не нать. Они уже просто не знают, куда от нашей логики бежать. Потому что это ло-ги-ка. Мы наивны, но не лицемеры. У нас такая глубокая душа, что любое западное сыкло в ней просто утонет. Вот поэтому они наших девчонок так любят, – неожиданно закончил мужчина и почесал оголившееся уже выше пупка брюхо.

На поле между тем пошла настоящая заруба. Вышедший на замену Аро Чашка жестко вступил в борьбу с Рожевым и как бы случайно въехал Валику локтем в нос. Защитник сборной России рухнул на газон «Лужников», закрывая лицо руками. Чашка нагло ухмыльнулся и показал судье, что никого не трогал и что защитник просто тянет время.

С самого начала чемпионата Чашка демонстрировал полное отсутствие уважения как к команде хозяев, так и к России в целом. Свое первое интервью на российском телевидении он начал с известного галчаковского приветствия: «Хай живе перемога!» Чем вызвал бурю негодования в Рунете. Галчаковцы воевали во Второй мировой на стороне Тевтонии и соревновались с тевтонцами в ненависти и жестокости к цыганам и евреям. Аро довольно улыбался в кадре и рассказывал о том, что хуже страны, чем Россия, нет на свете. Что ему не нравится «весь этот пафос» вокруг мундиаля, который проводится в стране-империи. Что новенькие красавцы-стадионы – выброшенные на ветер деньги. Что сборная России – это сборище недофутболистов, абсолютно неконкурентоспособных в Европе. Сам он играл в славонском клубе, но все знали, что после чемпионата перейдет в топ-клуб.

Вообще-то, в самой Славонии Чашка был известен как мот и плейбой. Поговаривали, что Миа Шарк, какое-то время бывшая его подругой и сама весьма вольно трактовавшая любовь, не говоря о верности, так вот, даже она жаловалась на неуемный нрав Ароганчика. Пару раз в газетах появлялась информация о ночных гонках с полицией, когда его доставали из машины в состоянии сильного опьянения. Целый год не давал покоя СМИ случай, когда Чашка вместе с друзьями, возвращаясь из бара, так разогнал свой автомобиль, что тот, наехав на небольшой бордюр, пролетел сорок семь метров по воздуху и со всего маху воткнулся в круглую стелу, установленную на въезде в один из городков на севере Славонии. Что удивительно, никто не только не погиб – никто даже не получил никаких травм. Пьяные друзья просто вылезли из машины и пошли себе дальше. Небольшой штраф за повреждение стелы и устное внушение закончились дружеской совместной фотографией с начальником полиции на фоне груды железных обломков.

После его выхода на поле преимущество славонцев стало подавляющим. Россияне отбивались как могли. Над полем раздавался грозный рык Царя, призывавшего не прижиматься к воротам. Валик Рожев через раз отправлял мяч то за боковую, то на угловой. Нготомбо неожиданно накричал на Боа и ожидаемо получил желтую. Ароганчик таранил оборону россиян как сумасшедший, он словно вдохнул в свою команду новый импульс, новое желание, новую силу.

– А нашим-то, нашим чего на них оглядываться? Ну девки понятно… Попадаются такие… Шлюхи… А нам-то что? Нормальным. Чем нам-то там намазано? Их демократия – мерзавец на мерзавце и мерзавцем погоняет. Давно уже надо угол зрения поменять. А то, ишь ты, оплот, твою дивизию… Не, Китай не выход, – контейнер уже был почти пуст, и мужчина сделал быстрый заход на Восток, – их очередь следующая. А сейчас люди на всей Земле смотрят и видят, что, кроме нас, других образцов для подражания нет. Да, мы не такие симпатичные и нежные, но мы однозначно прямее и честнее. Вот что они делать будут, когда Россия Кубок возьмет?! Они будут удивляться. А мы примем это как должное. Это и называется – справедливость.

Последовала небольшая пауза, во время которой Дюжий исполнил штрафной, назначенный за снос все того же Чашки. Удар получился откровенно плохим. Мяч полетел сильно по центру ворот, но значительно выше их. Взбешенный Ароганчик подбежал к Дюжему и, несмотря на то что тот значительно больше и старше его, что-то зло и, показалось, с угрозой выговорил ему прямо в лицо. На повторе было ясно видно, как во время этого эпизода слюна так и брызжет на Дюжего. Защитник сборной Славонии сжал зубы, еще секунда – и на поле разгорелась бы нешуточная схватка между игроками одной команды, но Махно Боа был рядом и быстро вмешался, затушив не успевшие как следует разгореться страсти.

– Ты только посмотри, – мужчина из сектора С толкал локтем соседа-блондина. – Они же сейчас драться между собой будут. Где тут помощь и взаимовыручка? Не сильны они в этом. А мы сильны! Да и президент у нас такой – умеет слушать и понимать, видеть суть. Наши, хоть и негодяи, но честные, они плоть от плоти, они сам народ и есть. Поэтому, какие бы передряги нам ни грозили, Москва как стояла, так стоять и будет. Третий Рим. То-то же… – Он приложился к трубочке, но на этот раз по ней ничего не потекло – пиво закончилось. – Гхм… Тьфу ты! Вон, смотри, в VIP-ложе Депардье сидит. А кто он такой? Для западных – да, герой: налоги заплатил, куча народу на него работает и зарплату получает. А для нас? Ну актер, это мы знаем, помним. Ну и что? Мы еще кое-что помним. Что он проститутка и гомик, между прочим, тоже помним. Так какого рожна он там сидит, а я тут? Почему эта образина VIP-благами пользуется? Почему не я, например?

И тут блондин впервые оторвался от событий на поле и внимательно посмотрел на назойливого соседа. А затем, почти без паузы, произнес необычно низким басом:

– А вы, знаете ли, очень на него похожи. Волосы, глаза, овал лица, нос… Нос тоже сломан. Только у вас в левую сторону. Левша попался, да?

– Да что вы все, право слово, как сговорились. Не похож я на него совсем. И младше я. И во всем другом тоже – не-по-хож! Вот!

Мужчина ткнул в сторону блондина свой паспорт болельщика, на котором было видно фотографию мужчины и большими буквами значилось: Максим Львович Леопардов. После чего добавил:

– Да, такая вот необычная фамилия. Прадед в зоопарке работал. Оттуда и фамилия. Так получилось. Зато не колхозная или, как теперь бы сказали, фермерская. И вообще. Давайте не отвлекаться. Давайте футбол смотреть. А то еще, глядишь, чего такого и пропустим.

Именно после этих слов Гручайник, как на гоночном болиде, промчался мимо Рожева, что в конце такого матча выглядело странным – усталости у него совсем не наблюдалось, – и подал точно на Чашку. Вложив всю свою страсть и ненависть в удар, Ароганчик пульнул так, что поначалу показалось – он промахнулся, ведь мяч оказался за воротами. Махно же Боа сразу указал на центр поля. 3:3. Повтор подтвердил правильность решения арбитра. Повтор и порванная сетка на воротах в «Лужниках».

Сборная Славонии устроила кучу-малу прямо в штрафной площади. Вокруг в полном оцепенении стояли игроки сборной России и безучастно наблюдали за чужой радостью. Наконец крики и объятия были остановлены решительным жестом рефери, приглашающего команды разойтись по своим половинам. Правила требовали срочного ремонта сетки на воротах, и техническая бригада уже спешила туда. Чашка не торопясь потрусил по краю поля, по той части, где было особенно много триколоров. Пробегая мимо российских болельщиков, он слегка, как бы поправляя, приспустил футбольные трусы, под которыми стали видны трусы нательные. Бело-сине-красные. И сделал рукой движение – едва видимое, но в то же время ясное и понятное, не оставляющее других интерпретаций, кроме одной – безобразной.

Трибуны взвились в экстазе ненависти к провокатору. Боа не разобрался в эпизоде и, вероятно, решил, что это обычная реакция болельщиков противоборствующей команды. И ничего не предпринял. Однако на этом дело не закончилось. Добежав до трибуны правительственной ложи, Чашка встал на одно колено в сторону президентов и стал поправлять щитки на правой ноге. Теперь уже камеры неотступно следили за каждым его движением и жестом. Щиток Ароганчика был по-галчаковски наполовину голубой, наполовину желтый. На нем ярко красным цветом на всех экранах горел всему миру понятный знак – кулак с поднятым вверх средним пальцем.

Когда рефери подбежал к Чашке, тот уже поправлял гетры. Но боковой, бывший непосредственным свидетелем истории с красками и рисунками, не преминул рассказать о ней главному. Махно Боа подошел к Ароганчику и достал желтую карточку. Трибуны немного возмущенно погудели и затихли. Счет стал равным. Россия не проигрывала.

– Извини, дружок. Мне отлучиться на секунду надо.

Максим Львович Леопардов пробрался к выходу, прошел мимо хот-догов и пива, остановился у внешних перил и достал старинный мобильный телефон с антенной.

– Председатель? Мне кажется, что русские таки проиграют. Наша ставка на то, что они всегда поперек, что тренер выберет именно этот вариант и откажется от своего желания, может не сыграть. Пора ли задействовать план Б, или вы считаете, что надо еще подождать? Да… Да… Разумеется. Вам виднее, Председатель.

Максим Львович нажал на красную кнопку завершения вызова: «Сколько можно это терпеть?»

Остров накрыл туман. Он проникал везде. В кельи монахов. В храмы. В кровать к наместнику. Просачивался в траву и в грядки монастыря, в колодец, в кабину трактора, стоящего у дороги. Стены трехглавого Успенского собора, принимая на себя томную и липкую влагу, быстро сырели, по их беленым бокам струились желтоватые ручейки. В это время суток солнце должно еще было вовсю светить – до Полярного круга всего сто пятьдесят километров. Летом оно закатывалось за горизонт и покидало эти края только для того, чтобы почти сразу же выскочить с другой стороны. Сейчас же из-за густого тумана все стало по-киношному нереально: в большом ангаре притушили освещение, но полностью оно не выключилось, где-то тускло горит над выходом дежурная лампочка, где-то одинокий прожектор пытается пробиться сквозь искусственные клубы, с ворчанием ползущие из беспризорной дым-машины.

Они не стали выходить на Монастырском причале. Получилось немного в обход, по грязной и пыльной дороге. Группа людей в серых балахонах прошла по Сельдяному мысу и свернула на Приморскую, медленно двигаясь в сторону монастыря. Впереди всех, едва поднимая ноги от земли, ступал грузный и, очевидно, очень древний старик. Он осторожно перекатывал живот слева направо и делал шаркающий шаг левой ногой, затем живот плыл справа налево, и теперь уже правая нога продвигалась на несколько сантиметров вперед. При каждом шаге в разные стороны разлетались комья грязи. Еще трое участников этой серой процессии шли от вожака в паре метров сзади и не спешили его обгонять. Один из них, который и шага сделать не мог без того, чтобы не выкинуть какое-нибудь коленце, поднял правую, согнутую в локте, руку вверх и изображал походку старика, явно насмехаясь и призывая товарищей разделить с ним веселье.

Второй, из-под капюшона которого выглядывали густые седые усы, не одобрял потехи вертлявого и строго поглядывал на него, когда тот был особенно надоедлив. То ли он не считал нужным потешаться над стариком, то ли ему не нравились шутки вертлявого, а возможно, радоваться жизни мешали два тяжеленных чемодана, которые он нес преувеличенно осторожно и заботливо. Короткий шаг уставшего человека сопровождал уверенный стук каблуков, которому на этой дороге – с покрытием из грязи и многочисленных луж – взяться было просто неоткуда. Странность эта, впрочем, не привлекала внимания его спутников. Время от времени усатый останавливался, ставил чемоданы на придорожную траву и быстро проводил мягкой губкой по красивым лакированным ботинкам.

У третьего в руках был то ли посох, то ли обычная толстая палка. Он как будто и не шел даже, а плыл над землей. Глаза, как это бывает у слепых, были плотно прикрыты, – ведь они часто за неимением надобности и просто чтобы не пугать окружающих закрывают этот ставший бесполезным канал информации. Удивительно, но третий не пользовался палкой, чтобы избежать столкновения с каким-нибудь препятствием, и не поднимал голову вверх – еще один типичный для слепого жест. Наоборот, движения его были уверенны, и даже мелкие камни, там и сям валявшиеся на дороге, он обходил с грацией танцора искусных и загадочных восточных танцев.

Не доходя до монастыря, у огромного треугольного валуна, который лежал на пересечении улицы и переулка, путники повернули направо и остановились у подъезда двухэтажного деревянного дома. Над входом горела, переливаясь разноцветными огнями, таинственная вывеска «Перунов скит».

– Вот точь-в-точь как во сне: «Перунов скит». – Насмешливый обежал вожака и, стоя перед подъездом, медленно перечитал вслух название гостиницы. Не от сомнения, а как бы наслаждаясь тем фактом, что сон оказался явью. После чего повернулся к остальным, и в его широкой улыбке и высоко поднятых бровях явственно читалось: «А я что говорил!»

– Ну раз узнал, открой нам эту дверочку, любезный. А то эти чемоданчики удлинят мои руки до самой земли.

– Кринжово. – Сиплый голос старика выдавал усталость и раздражение. – Мы мало что знаем про это место. По правилам, надо было слухача запускать. Опасность звуковых волн никто не отменял. Эх… если бы не спешка… Рискуем, ребятки, рискуем…

– Дон, – усатый заискивающе склонил голову и сделал такое движение, как будто хотел поклониться еще ниже и поцеловать главарю руку, но в последний момент потряс чемоданами и виновато посмотрел на сжимающие увесистую дубовую трость толстые пальцы в алмазных перстнях, – я полностью разделяю ваше беспокойство. Мы сильно рискуем. Но Депардье… Он настолько уверен. И пусть он чувствует только поверхностные колебания, все-таки его второй – человек. Он общается с ними без переводчиков. Дон, при вашей-то силе… Простите меня, но вы бы почувствовали угрозу задолго до нашего прибытия на эту святую землю. Ну а если что-то пойдет не так, мы успеем принять меры.

Председатель развел руки и громко нараспев произнес:

– Two beginnings two ends gray – crow from the porch away – water sprinkled on the door – give protection furthermore – bird stand there firm uphold – rock inaugurate turn bolt[27].

И двинулся к услужливо открытой вертлявым входной двери.

Посреди вестибюля возвышался каменный стол. Точнее сказать, это был огромный камень, только сверху обработанный и блестевший ровной поверхностью. Он как бы вырос из пола и по форме напоминал исполинский пень в лесу. Гладкий, с отлично видными годовыми кольцами. На столе располагался только один предмет – отлитый из бронзы казанок со стеклянным колпаком. Жидкостный компас, точнейший магнитный прибор. В центре его блестела алюминиевая картушка.

Председатель уселся в северное кресло. Керри в западное. Михалков в восточное. Кресло, которое, если верить стрелке, располагалось с южной стороны, занял Китано. Палку он положил себе на колени. Брандо раскрыл походный саквояж, который всю дорогу до «Перунова скита» прятался в складках его балахона, и достал из него пузатую бутыль внушительных размеров. Темное стекло в свете разлапистой хрустальной люстры казалось матовым. Горлышко перекрывала серая сургучная печать. Этикетки не было.

– У нас мало времени, господа. Начнем.

Председатель на удивление легко, с подкруткой подбросил бутыль над столом. Сверкнули две молнии, полетели куски сургуча, с легким «чпок» пробка вышла из горлышка, и сосуд плавно соскользнул по лезвию меча прямо в руки Брандо. В комнате густо запахло миндалем. А на коленях Китано опять лежала просто палка.

Разлив жидкость по пяти бокалам, старик торжественно произнес:

– После долгих лет познания и испытаний мы как никогда близки к одному из поворотных моментов в мировой истории. Милостью и волей Повелителя Голиафа и создателей мы приняли наших вторых в максиме и абсолюте. Объединив силу первых и вторых, мы осознали предназначение каждого. Совместный циркадный сон привел нас сегодня в это место, для того чтобы мы, Избранные, решили судьбу Земли еще раз. Да свершится.

С этими словами Брандо приподнял бокал и постучал им по столешнице три раза. Керри, Михалков и Китано приподняли свои бокалы, хором произнесли:

– Да свершится!

И тоже три раза стукнули бокалами по столу.

– Я, Кремень, складываю первого и второго. Я, Кремень, кладу на этот благословенный алтарь силу и мужество. – Брандо взял свой бокал и на этот раз не стал стучать им по столу, а залпом опустошил и бросил через правое плечо на пол. Стакан разбился.

– Я, Мяч, складываю первого и второго. Я, Мяч, кладу на этот благословенный алтарь быстроту и решимость. – Керри в точности повторил ритуал.

– Я, Спесь, складываю первого и второго. Я, Спесь, кладу на этот благословенный алтарь желание и превосходство. – Выпитый Михалковым бокал ударился о стену, и матовые брызги темного стекла бисером разлетелись по комнате.

– Я, Червь, складываю первого и второго. Я, Червь, кладу на этот благословенный алтарь начало и конец. – Китано выпил, открыл глаза и посмотрел на свой бокал. И только после этого тоже бросил его через правое плечо.

– Я, Депардье, складываю первого и второго. Я, Депардье, кладу на этот благословенный алтарь похоть и пьянство. – Максим Львович Леопардов сплюнул в писсуар лужниковского туалета серо-кремовую слюну.

Пятый, пустой бокал на каменном столе завибрировал и разломился на несколько кусков. Зазвенела и погасла на секунду люстра. Послышался гул, похожий на гул поезда, проносящегося мимо и улетающего дальше в тоннель «Гиперлупа». Председатель кивнул. Он приподнялся и с силой ударил тростью по полу:

– Да свершится. Теперь нам остается только ждать. И надеяться. Джимми, принеси еще бокалы.

Никто из собравшихся не заметил, как из перстня на указательном пальце правой руки Председателя во время удара посоха выпал средний по размерам, не более карата, бриллиант и закатился под основание алтарного стола.

Тараканы мешали. Отвлекали от гипотезы о разномерных многообразиях и попытались стащить карандаш. Григорий Яковлевич Перельман карандаш спас, а затем быстро, пока не забыл, стал записывать решение.

Сидящий на Никольской башне сокол забеспокоился, заклекотал и резко взмыл в воздух.

Степан Яхов, пациент психиатрической больницы номер девять города Хвоба, придумал стихотворение:

Как только ты мечты предашь,

Погаснет солнце, мир исчезнет.

Сломаю крылья, кану в бездне.

И все.

Шабаш.

И демонтаж.

А в Троицком соборе в Соловецкой Марчуговской пустыни сами собой зазвонили колокола.

Глава 25

Тренер

Москва. Финал

Ветер нам в спину… Дует… Повезло… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три… На удачу. Нет, не суеверие. Никто не увидит. Типа нервное… На удачу… Держим-держим-держим… Нет, не все равно. Не только игра… На тебе все, Витя, держится. Крути их, крути… Двигаемся хорошо… Лютик физикой их не зря… Столько, сколько надо. Ровно столько. Работают, хотя наелись по самое не хочу… Так-так-так, замена еще есть. Подождем. Не время… Сколько там осталось? Ага…

Тринадцать… Но надо быстрее…

Без замен. В перерыве посмотрю. Перед дополнительным. Если доживем… Держим-держим-держим… Давид… Царь… Баламоша… Куда? Эй! Томба… Остап… Правая рука, сука, щемит. Все эти травмы. Натирай не натирай. Массируй не массируй. Плечо вылетало. Локтем втыкался. Лучевую ломал. К дождю всегда ноет. Не играю давно. Возраст. Ну конечно. «Есть в возрасте любом хорошее…» Будет тебе, Виктор Петрович, хорошее… Как всем, так и тебе… Что, в сущности, твоя жизнь? Дети есть… Нормальные… Вика не звонит. Совсем. Даже сейчас. Я не виноват, сама выбирала… Перебесится… Жена. Три. Дом. Два. Машины. У каждого. Не считается. Книжку написал. «Судьба Тренера». 507 страниц…

Держим-держим-держим… Раз, два, три… Раз, два, три… Мличко… Наполи… Тридцать пять миллионов… Поводженчик… Юве… Пятьдесят миллионов… Конопчич… Бавария… Пятьдесят семь миллионов…

Двенадцать минут…

Крути их, крути… Вот так они Европу и взяли. Здоровенные, полкоманды – метр девяносто и выше. Четко и без вопросов доказали тевтонцам, что их номер – шестнадцатый. А мы все еще держимся… Дюжий… «Арсенал»… Тридцать пять миллионов… Джвигчич… Опорник… «Реал»… Был же выбор на «под нападающего», был… Лешка Крутой из «Газнефти», Захичелаев из «Динамо», Иванов из «Нарзана»… Тут уже команда выбирала. Вовремя я у Мурачеллы подсмотрел… Все в Гугл-доксе высказались. Проголосовали. Опля! Коллективная ответственность, ничего не попишешь! Демократия, короче, в действии… Кого еще можно было взять? Кашкадава… травмирован… Сарматов… сам бы придушил… Кондрайчук… сильно Твиттер любит… «Подорожники»… ну да…

Одиннадцать одиннадцать…

Гера звонит. Регулярно. В Калининграде – то еще счастье играть. Совет? Только сам. Только зубами. Никого не слушать. Агент, да. Вот с Кольшей надо будет поговорить. Переподписать на год. А потом с юристом. Так, сам пусть, сам… Вытяну я Геру, интересно? А куда я денусь! Все отцы так. И я так. Кстати, да, надо ему сказать про креотинин. И к сестре заедет. Раз, два, три… С правой начал? Или с левой?

Карьеров… Болтун его профессия: «Наши болельщики, они как глас Божий – такое ни одному тренеру не придумать, что они с трибун подсказывают». Хорошо бы ему научиться не только с закрытыми глазами максимально концентрироваться… Ладно хоть дал нормально с Президентом поговорить. Стол шикарный. Надо узнать, где такой же достать. Не в «Икее» же…

Десять тридцать семь…

Лежать. Не надо вставать. Англосаксы, как всегда. Свистят через раз… Врача на поле… Мельников, не торопись. Чемоданчик большой. Поле мокрое. Андрей, дай им воды попить. Устали. Славонцы дышат тяжело. Пусть тоже попьют. Атака за нами будет. Разыграть! Держим-держим-держим… Бей! Еще! Твоюжмать… Поводженчик… Юве… Пятьдесят миллионов… Ограш…

Зариф… Где ты сейчас? Футбол смотришь? В Начевани есть спортбары, где футбол можно посмотреть. Но ты наверняка дома смотришь. Это мой матч, Зариф. И я их сделаю. Я их так сделаю, что десятилетиями вспоминать будут. Я на этом стадионе в финале Кубка гол забил. После реконструкции многое поменялось… Запах травы такой же… Зариф… Жалко… Менталитет другой, разумеется, но такое не забудешь… Встреча в аэропорту… Совместная работа… Свободное время… Зариф… Как ты смеялась над моим новым халатом!

Девять и одна…

Ну наконец-то! Спокойнее… Милай, пусть фраера от этого нежно блеют… А я так почти каждую игру теперь летаю… Как тогда, в детстве… Расслабься, Витя, все хорошо… Вот оно, поле, прямо под тобой… Молодец, качественно поработал… Казаркин активен в центре. Удачная замена… Давыдов далековато из ворот вышел… Справится… Перекос на правый фланг. Нормально… Андрей, страхуй за Вальком. Все правильно делает, но медленно. А там Гручайник… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Если качнет Валька, за ним никого… Крути их, Витя, крути… Они тоже люди. Хоть и лица у них нехорошие. Ох, нехорошие…

На чемпионате Царь из защитника «Газнефти» монстра сделал. В него верить надо… Я верил… Валек лажал в каждой игре перед турниром. Я-то видел почему… И как только рядом Царь оказался, пазл сложился… В «Комспорте» написали, что ПСЖ готов его за пятнадцать купить. Врут. Там понимают, что его вместе с Царем брать надо. А это невозможно… Басов в него не верил… Видео свое дебильное на ютуб выложил… «Кто подставил Валика Рожева»… Дурак ты, Жорик! Он самого Гручайника съел… Почти… Царь! Страхуй! Фффууу…

Восемь сорок девять…

Все… Сели… Силы закончились… Даже не на исходе… Просто закончились… Лютик хоть и бог физики, но не всемогущий… Побегай тут с этими лосями… Листик бы коки всем… Смешно… Кокки-какки… Перу, да… Это потом-потом… Прижались… Сил нет… Нету сил… Заряд остался… Крути их, Витя, крути… Они тоже люди. У них тоже мышцы и связки… Держим-держим-держим…

Кто? Какой звонок? Какая Виктория Викторовна? Потом, скажи ей, пусть потом… Нет! Стой! Дай сюда! Алло! Да… Да… Да… И я… Ты даже не представляешь, как я тебя… Обязательно… Пока-пока… Виктория Викторовна… Не зря… Все не зря… Телефон… Отдай телефон… КАЗАР, НЕ СПИ! О чем он все время думает? ГОРИШЬ! Финал же… Финал…

Вот… Гручайник… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Простил… В упор бил… Ваня орет… Пусть орет… Толку от этого сейчас мало, но хоть славонцев попугает… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три…

Восемь сорок девять… Стоп! Как так? А… Девятнадцать…

Егор Карьеров, пресс-секретарь… Куда полез? Ты! Ты с «Гераклом» вмешался… Как я просил ничего не трогать… «Народная команда… Пора выигрывать… Сам…» Ну раз Сам, тогда сам с усам… Какие планы строили… Сезон нужен был еще, чтобы всем короны посбивать… Нет, подавай все сейчас, и побыстрее… И десять раз подряд… Молодежь только-только голову поднимать начала… Если бы Кашкадава не травмировался, сейчас бы играл вместо Царя… Хмм… А вот тут бабушка надвое сказала… Ага, приехала и сказала… У Джабы зрение отличное, но неширокое… Андрей все поле видит… Опытный, типа шахматист…

Когда к славонцам готовились, отдельно про травмы говорили. По разбору получалось, что у них полкоманды на уколах играет. А ведь вон как по полю летают… У одного ахилл, у другого перелом… Завтра в планы скаутам поставлю… Завтра…

Восемь ровно…

Зариф… Познакомились случайно… В аэропорту… Бежала по проходу на каблучках своих, смешная такая… Чемоданы столкнулись, ее раскрылся, все вывалилось… Футболки, рубашки, платье с вышивкой, серебряный пояс… Брошюры какие-то… Нижнее белье… Покраснела так, растерялась… Вокруг все стоят, пялятся… Я помог… Спрашивал потом, куда она так летела… Не помню, говорит, будто ветер подхватил и понес к выходу… Вроде на такси хотела побыстрее в город… Встречались много, в рестораны ходили, в гости к друзьям… Оказалось, она знает кого-то из моих, а я из ее… Легкая и веселая, душа любой компании… Крутила Escort Original всегда и так смешно говорила «первоклассный купаж», слегка картавила, а «ж» выговаривала губами. Табачный вкус всегда чувствовался, но не мешал… Fine Cut, понимаешь… На рынке однажды халат понравился, плотный такой, я взял. Принес – Зариф смеется: «Совсем кавказский мужчина стал. Архалук купил». Целый месяц подначивала… Кинжал советовала завести… И на тренировки так ходить… Чтоб уважали… Я себе представляю… А Зариф красавица… Б…! Пенальти! Не успел Валек за Гручайником… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Пробросил мяч, выскочил на рандеву с вратарем… Давыдов броском в ноги… отбил… но мяч, сука, полетел к линии штрафной на Баламошу… а там двое его «приняли»… получилось, он красиво снес одного из них на газон… Желтая карточка… Хорошо, конечно, что не красная… Но что толку-то… Гручайник вон с Дюжим обнимаются в нашей штрафной… Они уже считают, что мы проиграли… Обступили со всех сторон… Лыбятся…

Пять и пять… Так мало…

Правая рука повисла плетью… Болит и ноет… Андрей, Мельников, посмотри… Три серьезные травмы… И все на правую руку… Натирай-натирай… Массируй-массируй. Плечо посмотри еще… Будет тебе, Витя, хорошее… Как всем, так и тебе… Ну, Ваня, крути его, крути… Держим-держим-держим… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три…

Глава 26

Вариации на тему тевтонской эстрады

Москва. Финал

Ночь путала Петербург. Менялись местами улицы, проспекты, арки, тупики. Бывшее днем ясно видимым и четко различимым к ночи теряло все свои черты. Люди рассеивались по домам, на тротуарах исчезали лужи. Грязно-желтые лампочки, освещавшие Петербург, казались грубой и нескладной пародией на солнце. Звезды исчезли, от луны остался только полумесяц. Ночь была слышна во всем. Ее глухо бормотал под нос холодный ветер, ее скрипели шины одинаковых машин, ее пели пьяные во внутренних дворах. Всех она путала, кружила, изменяла – как изменяет каждый раз любого, стоит тому только подойти к окну. Так изменялся парк и все в нем: кроны деревьев, ветви, сучья; дрозды и белки; два человека, шедшие друг за другом, – молодая девушка и уже давно не молодой мужчина. Она держала руки за спиной и шла немного впереди. Она улыбалась. Он мял в кармане пальто бархатную коробочку. Он подбирал слова. Она – виолончелистка, победительница конкурса Чайковского, «…девушка, выхватившая пистолет и одним выстрелом уложившая всех стариков, в том числе и…». Он – Президент России.

В стране все было хорошо. Никто не угрожал извне, некого было бояться изнутри. Каждая проблема была решена так, как хотелось каждому жителю страны. В тюрьмах сидели все убийцы, обманщики и воры – непойманных в России не осталось. Больше не было жалоб – все были совершенно всем довольны.

В тот день, когда Президент сказал: «Попался, голубчик!» – и выловил последнего оставшегося в стране коррупционера, он зашел в свой кабинет, заперся на ключ, сел в кресло и закричал. Он кричал громко – Президента было слышно во всем Кремле, и даже стоявшие намного дальше туристы из Китая, фотографировавшиеся со статуей Владимира с крестом, слышали этот жуткий долгий крик. Впоследствии администрация объяснила это испытанием новых самолетов (хотя в народе устоялся слух о духе президентства, воющем в зависимости от атмосферного фронта и предсказаний гороскопов). К Президенту стучались, бились в дверь, но он не в силах был не только ответить – он, казалось, не в силах был даже подойти к замку. Крестившимся помощникам не оставалось ничего, кроме как стоять за дверью и бледнеть. Крик стих только глубокой ночью, и в ту же самую секунду Президент вызвал к себе пресс-секретаря Карьерова. Они шептались до утра. Отвечая на расспросы много позднее, после первых слухов, Карьеров неизменно пояснял, что дело у президента было личное, и, улыбаясь одними усами, добавлял – музыкальное.

Проходили часы, дни и недели. Президент снова стал обыкновенным Президентом, и в его обыкновении было быть справедливым, проницательным и мудрым – то есть попросту лучшим. Тот день забылся. Но со временем близкие Президенту люди стали замечать, что у него, при той же манере разговаривать и хитро улыбаться, изменилось выражение глаз – как будто все, что раньше Президент делал, исходя из принципов и глубочайших убеждений, теперь он делал с механической точностью затормозившего, но бессознательно, по правилам инерции, продолжающего движение автомобиля. В голове у него больше не осталось места ни для экономического кризиса, ни для экстренного съезда НАТО. Все мысли Президента бесконечно возвращались к двадцати годам, прожитым в одном и том же кресле. Все мысли Президента откатывались назад. Каждый час в кабинете или перед очередным министром равнялся дню, проведенному за этот (и предыдущий, и тот, что был до предыдущего) президентский срок. Так постепенно, медленно и тяжело Президент возвращал себя назад. Он вспоминал чиновников и президентов других стран, вспоминал жалобы на него в газетах и в соцсетях (и постоянное вранье, что он их не читает). Как вода в фонтанах Петергофа, текли назад все двадцать лет в одном и том же кресле. Сменялись люди, лица, слова и вечно забывавшиеся имена, как будто преследовавшие его всегда и бывшие везде. За эти двадцать лет Президент слышал все имена на свете – сейчас они ему не были нужны. Он искал только одно лицо и одно имя – свое. И нигде Президент не мог его найти. В каждом воспоминании и в каждой своей мысли он видел только Президента.

Вернулся Президент к самому началу во время сна – ему приснились в первый раз услышанные слова: «Поздравляем, господин Президент». Тогда пропало его имя, тогда остался только Президент. В ту ночь он встал с постели, подошел к окну и тихо, глядя на неродную и никогда не бывшую ему в действительности близкой Москву, произнес: «Я не люблю этого». На окне появился холодный отпечаток его слов и сразу начал таять. Президент России лег обратно в постель. За стенами гудели машины, люди, шумел город. Но ничего из этого не мешало Президенту. Засыпая, он не думал о людях, лицах, именах. Засыпая, он думал только о любви.

Парк, в котором ночью с молодой девушкой гулял Президент, находился на перекрестке двух поэтов, сводя вместе в топонимике безмятежной идиллии улицу Маяковского и улицу Некрасова. Последняя, рассеченная посередине меловым пунктиром, начавшись с магазинов платьев, салонов обуви и небольших кафе, продолжалась до вечнозеленой, как будто луговой, черты, шла параллельно ей и обводила тонким контуром ее пространство по окружности. Дальше дорога под прямым углом уходила в улицу Маяковского – улицу узкую до неприличия, отгороженную, однако, от тротуара, как будто в виде извинения, аккуратным металлическим забором.

У этого парка не было видимого входа, так же как не было ни одного заметного выхода – и вместе с тем каждый житель Петербурга хоть краем уха да слышал о нем. Красные клены в этом парке чередовались с повислыми березами, стелившимися под ногами гуляющих в виде пологих лиственных ковров. Самый высокий и древний дуб уходил бурыми ветвями далеко в небо, истончаясь и растворяясь, еще не доходя до кроны, в окружной дороге светлым запахом и чистым светом. В этот парк не попадали просто так, стоимость входного билета равнялась причине посещения, длительность пребывания – значимости причины. Срок Президента в парке определили двадцатью годами, хотя сам он об этом, конечно, знать не мог. По ощущениям он был там только полчаса.

Девушка наклонилась и тихо запела себе что-то под нос. Президент кашлянул, прислушиваясь. Тихо шумели листья. Он протер лысую голову, и на мгновение рука Президента побелела.

– Красивая.

– Кто красивая? Что вы там в нос себе бурчите? – Девушка обернулась. На ее волосы падали крупные призмы света.

– Ночь. Ночь красивая.

– Ночь?.. И ночь красивая.

– Сядем?

– Давайте сядем.

Президент поморщился, но, пропустив девушку на скамейку, сел рядом. Мимо никто не проходил. Коробочка в кармане Президента щекотала его пальцы бархатом, и ощущение это протекало вверх по нервным окончаниям, замирало на мгновение в районе шеи, но неизменно доходило до глаз – смотревших на руки девушки, которая села рядом с ним. Руки легко лежали на ее коленях.

– А вы сегодня ведете себя как-то… Как-то странно!

– И вы. То есть не так. Вы – чудесная. Как ночь.

– Как ночь? Послушайте, ну это, наверное, уже температура!

– Ночь красивая.

Никогда в жизни до этого Президент так не боялся. Он смутно помнил свое первое предложение – тогда только закончилась учеба, он всего несколько лет как вернулся из Москвы в родной холодный Ленинград. Тогда действительно еще было «рука об руку», действительно был «великий долг». А потом все рассыпалось. И великий долг, и рука об руку. Президент не любил вспоминать о первом браке. Поэтому, не зная, что сказать, он начал вспоминать о другой своей первой встрече.

Впервые он увидел ее на награждении. В Кремлевском дворце Президент, как каждый год до этого, встречал, подбадривал и поощрял молодых красивых музыкантов. В тот день в его голове стучали молотки, но со стороны заметить это было невозможно. Когда после нескольких брюнетов в смокингах к нему подошла она и пожала ему руку, Президент заметил, что его руки, руки до того касавшиеся, казалось бы, всего, к чему можно было прикоснуться, его собственные руки теперь дрожат. Президент списал это на тяжелый день и перед сном выпил таблетку аспирина. Прошло время, а аспирин так и не подействовал.

Вызвав Карьерова в ночь, названную в народе «ночью крика», Президент пять минут смотрел на него красными слепыми глазами, а затем приказал запереть дверь. Стоявшая снаружи охрана мимикой и жестами попыталась уговорить Карьерова оставить щелку – но пресс-секретарь в ответ лишь пожал плечами. Президент молча показал Карьерову на кресло напротив своего стола и отошел в угол, к окну. Он заложил за спину руки и уперся лбом в стекло. Пресс-секретарь остался стоять. Так они молчали еще пять минут. Наконец Карьеров не вытерпел:

– Как ваше самочувствие?..

– Есть к вам одно дело, – перебил его Президент.

– Да?

– Оно касается… Оно личного характера.

– Прекрасно понимаю.

– Да?

– Да.

Президент говорил порывисто, коротко – и все в стекло. Поэтому Карьерову, желавшему услышать каждое слово Президента, приходилось щуриться.

– Да… Карьеров, – услышав свое имя, пресс-секретарь вытянулся в струнку и втянул живот, – вы помните музыкантов?

– Музыкантов, господин Президент?

– Ну да, молодых. Руки… Жали.

– Руки жали?

– Да.

Ничего подобного пресс-секретарю Карьерову в голову решительно не приходило.

– Ах, музыкантов! Ну конечно!

– Виолончель.

– Виолончель, господин Президент?

– Виолончелистка. Найди мне ее.

И он нашел.

Президент не любил браться за дело, обстоятельно не подготовившись. Поэтому, прежде чем снова встретиться с ней, он изучил ее досье. Там было все – телефоны ее, родителей и брата, профессии всех остальных членов семьи и порода кошки – норвежская лесная. На этом моменте Президент поморщился – он все же предпочитал собак. Там был ее школьный аттестат (сплошь четверки, одна пятерка за физическую культуру и две тройки, нацарапанные, очевидно, поверх неудов – по химии и физике), отзывы преподавателей Консерватории и зачем-то несколько страниц с изображением виолончели. Их Президент перелистнул. Там была вся ее жизнь – и в каждое предложение Президент хотел вставить свою дрожащую руку, больную голову и пустое сердце. У нее, казалось, было все, она сама, казалось, была всем – маленькой девочкой, послушной дочерью, ученицей средней школы и одаренным музыкантом. Президент увидел ее всю целиком – с начала и до сегодняшнего дня. Последние страницы досье составляли адреса и телефоны. Президент читал их невнимательно, по диагонали – его глаза скользнули по цифрам, словам и буквам до имени виолончелистки. Президент захлопнул досье, лег в постель и закрыл глаза. Заснуть в ту ночь он так и не смог. В ту ночь Президент влюбился.

– А теперь как будто бы заснули. Может, у вас что-то случилось?

– Случилось.

– Что? Хотя не договаривайте – будет пошло.

Все звуки – птиц, ветра, голосов – сошлись в одной точке и бесконечно растянулись в Президенте. Так много звуков, что будто бы и ничего не слышно. Президент подумал о том, как год назад, всего какой-то год назад все звуки для него имели свои названия, следствия и причины, все он расставлял по категориям и полкам. В коробочке, от крышки до самого дна, был весь Президент до этого момента, на дне коробочки была надежда. Президент обернулся на виолончелистку. Она смотрела на него и хмурилась. Президент встал на одно колено перед ней (это у него вышло не сразу – на той неделе Президент споткнулся на лестнице в Кремле и с того времени хромал). Девушка нервно засмеялась:

– Может, мне уже милицию вызвать?

– Я хочу…

– Вам помочь встать? – Девушка поднялась со скамейки, но двинуться дальше не смогла.

– Хочу просить…

– Не договаривайте. Что за глупости? Зачем?

Президент холодно посмотрел в глаза виолончелистки и протянул ей коробочку.

– Я хочу просить о своей отставке.

Президент открыл коробочку – и из нее вылетело все, бывшее Президентом. На дне осталась одинокая бумажка; место, где нужно было подписать, было подчеркнуто. Парк захлопнулся над головой Президента, исчезла девушка, исчезли деревья, птицы и скамейки, пропали Ленинград, холод, «ночь крика», Карьеров и разговоры лицом к стеклу. Остался только Президент – на одном колене, с открытой коробочкой в руках.

Во второй раз он увиделся с девушкой практически сразу после прочтения досье – Карьеров устроил встречу в Кремле. Потом были рестораны, парки и кафе. Она влюбилась в него довольно скоро – примерно тогда же, когда он от нее начал уставать. Но все равно из разу в раз он соглашался на встречи и ждал их больше всего на свете. Не из-за нее он любил вылазки из кабинета, а из-за того, что с ней начиналась отдельная от кресла жизнь. Во время работы, на встречах, конференциях или перед очередным министром он уже не мог, как прежде, расставлять по полкам мысли. Все в его голове смешалось в сплошную непонятную черту, бежавшую из кабинета к молодой виолончелистке. Все чаще администрация смотрела на него недоуменно (правда, никто вслух ничего не говорил), пресса все острее про него писала. Президент перестал хитро улыбаться – и вместо этого начал смеяться. Увидев в первый раз смеющегося до икоты Президента, Карьеров вытер пот с лица и про себя начал читать заупокойную молитву. Но Президент этого всего, казалось, не замечал. В кабинете он думал о воле, а вырвавшись на волю старался не думать ни о чем. На воле он гулял, смеялся, свистел под нос тевтонскую эстраду. Так продолжалось несколько месяцев. Со временем, когда вокруг него начали появляться новые люди, все больше смотревшие не на него, а на его кресло, Президент понял, что жить жизнью прошлой, жизнью Джекилла без Хайда, он больше не может. И он решил избавиться от Президента, оставив только парк в Ленинграде. Но срок был и в парке. Точно такой же срок, что был у Президента раньше. Двадцать лет ровно до той минуты – и наверняка не меньше после.

– Oh, Mr. President! Look![28]

– Yes?[29]

– Your boy. Rozhev, if I’m not mistaken? And he is good! Really![30]

– Yes. He is one of the best[31].

На финале чемпионата мира по футболу было шумно. Славонцы только сравняли счет, забив русским третий гол. До конца матча оставалось минут двадцать, и в этот момент лица болельщиков и игроков были похожи друг на друга, как никогда до этого. Красные, потные, застывшие по дороге между счастьем и предчувствием экстаза, все смотрели на мяч и не могли отвести от него глаз. Не смотрел на мяч только Президент России. Ответив президенту ФИФА на английском, снисходительно наклонив голову в сторону президента Славонии (что на языке высшей власти означало высшее пренебрежение напополам с сочувствием), Президент постарался снова уловить мысль, сбитую совершенно необязательной и ненужной репликой. Мысль не вспоминалась. Тогда Президент стал следить за матчем, и потихоньку его это даже увлекло – он начал шепотом подбадривать игроков. Особенно ему нравился великан Роман Глыба. Но Президент поймал себя на том, что даже в эти моменты он подмечает и запоминает каждое движение соседних президентов и снова расставляет их по красивым и упорядоченным полочкам в своем мозгу. Президент вжался в кресло, прищурил глаза и начал следить за каждым человеком на стадионе. Больше Президент ни о чем не думал. Если бы он подумал о чем-либо еще, то он бы снова закричал.

Глава 27

Следим за руками

Москва. Финал

Мы в небе, высоко над землей. Смотрите, пожалуйста, смотрите. Мы так высоко, что солнце, которое еще только начинает клониться к позднему по летнему времени закату, с нами на одной линии. Может, чуть ниже. Цвет у неба сплошной, куда ни посмотри, нигде нет ни облака – ни над нами, ни вокруг нас. Лишь тянется далеко внизу кривая лента сине-оранжевых дождевых облаков, а гораздо ближе – прямо над нами, в зените, – грозно проступает сквозь плоскую синеву черничное подбрюшье космоса. Воздух здесь такой тонкий, что его, считай, и нет вовсе. Здесь нет еще ни звуков, ни прикосновений, ни даже холода. Как нет и того, кто достоверно подтвердил бы наше существование.

Побудем тут чуть подольше. Кувырнемся еще раз в разреженном воздухе, посмотрим вниз на выпуклую чечевицу Земли, видимую во всех подробностях, различимую в мельчайших, почти до физической боли, деталях. Насладимся свободой и невесомостью – ведь обратного пути не будет. Скоро Земля захватит нас, прижмет к своей поверхности, пропитает своими страхами и надеждами, заземлит и не отпустит до самого конца.

Если честно, она и так нас уже держит, с самого начала. Так держит – не вырвешься. И невесомость мы чувствуем по той же самой причине, что и космонавты на орбите: мы падаем. Только они месяцами, годами падают по бесконечной касательной, описывая сотни и тысячи мучительных петель вокруг планеты. А мы летим отвесно вниз.

И времени у нас не так уж много.

Большая часть планетарной поверхности под нами (да, она точно приближается, но это пока едва заметно) разделена на серовато-коричневые квадраты и прямоугольники, иногда почти идеальные, но чаще перекошенные, искаженные. Квадраты сливаются в большие кластеры с застрявшими между ними зелеными фрагментами сложной формы. В центре видимого пространства зелени совсем мало, а серое образует почти правильную структуру: большой круг, из центра которого тянутся во все стороны и ветвятся изломанные лучи. Все вместе это похоже на старую напитанную пылью паутину. Слева сверху по диагонали, отсекая от круга нижнюю четверть, тянется извилистым пищеводом лента темно-зеленого, почти черного цвета (земля между тем приближается все быстрее: чтобы это заметить, уже не нужно напрягать внимание). Точно под нами, там, где лента образует большую петлю, а облачный фронт уже сместился левее, мы замечаем что-то особенное.

Сначала это выглядит как белое зернышко с темным пятном посередине. (В мире появляется первый звук, тонкий свист воздуха, сопротивляющегося нашему падению.) Потом – как крошечная жеода вытянутой правильной формы. (К звуку прибавляются холод и давление, а контуры на земной поверхности растут, расползаются на глазах во все стороны, все быстрее и быстрее.) Потом – как невозможное яйцо, сваренное вкрутую и разрезанное вдоль: абсолютно симметричное, с квадратным желтком ярко-зеленого цвета. Непреодолимая сила направляет нас в самую его сердцевину.

Мы падаем, падаем!

Когда до конца падения остаются считаные мгновения, время вдруг растягивается многократно. Пожалуйста, продолжайте смотреть. Мы уже так близко к земле, что видны и дороги, и деревья. И прогулочные кораблики в темной реке, которая огибает исполинскую овальную конструкцию со сверкающей на солнце стальной крышей, нарезанной на квадратные секции. Крыша не сплошная, она образует толстое вытянутое кольцо с дырой в центре, контуры которой точно повторяют форму здания. В этой дыре виден прямоугольник, составленный из тонких полос двух оттенков зеленого, потемнее и поярче, окантованный и разлинованный белыми линиями. По его поверхности неестественно плавно, как в замедленной съемке (или в кошмарном сне), двигаются разноцветные человеческие фигурки. Мы слышим звук. То ли мощный и очень низкий, распадающийся на отдельные такты, гул, как при землетрясении, то ли тиканье часов планетарного размера, укутанных мегатонной ватных клочков.

Замедление неожиданно заканчивается, движения людей становятся естественным неторопливым бегом, а тяжкий гул превращается в оглушающий рев. В последние доли последней секунды перед столкновением с зеленой плоскостью мы вдруг (как во сне!) по невозможно крутой дуге меняем направление и несемся от центра поля к человеку, который стоит на одной из его коротких сторон, перед большой П-образной конструкцией из белых труб, на которую натянута белая сетка: рослому, неширокому в плечах, в футболке, шортах и гетрах спокойного травяного цвета. Он смотрит в сторону, но в самый последний момент поворачивается к нам, и мы успеваем заметить, что у него доброе, чуть нахмуренное лицо с глазами точно такого же, как и форма, цвета травы. Есть в нем какая-то асимметрия, едва уловимая. Точно, вот оно: правый глаз немного темнее.

Говорят, разноцветные глаза бывают у самых больших обманщиков.

Иван Давыдов, основной вратарь Сборной, готовится к пенальти. До удара секунд тридцать, ему хватит (раньше хватало). Рев русского сектора справа от Давыдова стихает, переходя в почти что лепет, в коллективный восторженный вздох тысяч грудных клеток. Давыдов знает, что будет дальше, и наслаждается, пока может. Ни в одном из интервью – да что там интервью, ни в одном из самых откровенных разговоров, которых в жизни у скрытного от природы Ивана было совсем немного, никогда и никому он не признавался в том, как любит эти мгновения. Последние несколько лет он старательно и последовательно создает имидж эдакого твердосплавного суперпрофи, очень сдержанно, почти – но все-таки именно что почти – не реагирующего даже на самые сильные проявления фанатской любви. Это вполне соответствует внешней стороне его натуры, да и вообще, публика по-настоящему любит как раз тех, кто к ней равнодушен. Но перед самим собой Давыдов (почти) честен, и поэтому (почти) ничего не мешает ему получать сейчас острое удовольствие. Поток обожания он ощущает физически, как упругое течение жаркого воздуха вокруг себя. Сквозь себя.

Давыдов поднимает и разводит в стороны руки в перчатках с прихотливым ребристым профилем на ладонях, немедленно приобретая сходство с гигантским хамелеоном. Запрокидывает голову, закрывает глаза. Шум стадиона снова резко меняется, превращаясь в слитное шипение.

– Ш-ш-ш-ш-ш…

Несколько секунд Давыдов стоит спокойно, едва заметно покачиваясь вперед-назад, пока на него накатывает невидимая исполинская волна, каждый пузырек пены в которой – поток воздуха, проталкиваемый чьими-то легкими между нёбом и языком. Потом начинает легонько приподниматься по очереди то на мысках, то на пятках, сначала медленно, медленно, потом все быстрее, синхронно потряхивая кистями рук.

Тут русский сектор наконец прорывает.

– Шшшааа!!! – ревет он слитно, как единое существо. – Ман!!! Шааа! Ман! Ша-ман! Ша-ман! Ша-ман!!!

За годы Давыдов довел свой метод почти до совершенства, а каждый жест – до полного автоматизма. Поэтому сейчас никто не замечает подмены.

Что именно делало Давыдова тем, кем он был, лучшим вратарем страны, вратарем с таким коэффициентом взятых мячей, который мог всем остальным лучшим только сниться, знал только один человек на свете – сам Давыдов. Это была не реакция – скорость движения электрических импульсов по аксонам и мозговым контурам у всех людей одинакова, и у других лучших она была ничуть не хуже. Это были не тренированные мышцы: для своих тридцати двух он действительно был в отличной форме, но другие лучшие были ничуть не хуже, а кое-кто, он это признавал с легкостью, даже получше. Да и опять же, скорость мышечных сокращений одинакова у всех, даже допинг тут ничего принципиально не изменит. В интервью Давыдов порой намекал на какую-то особенную вратарскую интуицию – разумеется, надо же было ему на что-то такое намекать, с его-то прозвищем. Но на самом деле не верил Иван ни в какую интуицию. Более того, намеренно не давал ей ни одного шанса, не оставлял для себя в игре ни малейшей возможности принимать решение спонтанно.

Когда бьют по воротам, и это не штрафной и не пенальти, в конечном счете возможны только две ситуации: в первой ты заранее, еще до удара, видишь, что «канал возможностей», траектория, по которой мяч может залететь в сетку, один, – и тогда все понятно. Надо просто вовремя начать движение, чтобы успеть оказаться в нужной точке пространства. А во второй ситуации, когда канал достаточно широкий, у нападающего остается выбор, куда бить. К этому раскладу Давыдов давно уже относился с осознанным смирением физика, в сотый раз ставящего тот самый эксперимент с электронами и двумя щелями: до момента удара мяч находится в суперпозиции, и узнать заранее, куда он полетит, невозможно в принципе. Даже тому, кто этот удар совершит. (Если совсем точно, в суперпозиции находится как раз бьющий, а не мяч.) Проблема заключалась в том, что сам Давыдов должен был определиться с выбором и начать движение за несколько миллисекунд до того, как удар будет сделан. И любая попытка угадать верное направление – по движениям вражеского игрока, по его лицу, по направлению взгляда, по чему угодно – была огромным риском. Риском упустить эти решающие кванты мгновений, начать прыжок слишком поздно – и не успеть, даже угадав сторону.

Давыдов быстро понял, что любые попытки положиться на интуицию приводят к тому, что он берет меньше половины таких мячей. Необходимо было исключить случайность, исключить в принципе, и решение скоро нашлось, самое простое. Накануне матча Давыдов брал (именно брал – находил в журнале, в интернете, слышал по радио, а не придумывал сам) два трехзначных числа. Делил первое на второе и выписывал первый десяток цифр полученной десятичной дроби себе прямо на левое предплечье поближе к кисти, так, чтобы знаки были скрыты краем перчатки, но их всегда можно было быстро и незаметно посмотреть. И во время игры, если возникала необходимость выбора, использовал цифры по очереди: на четных и нуле прыгал вправо, на нечетных – влево. И с тех пор стабильно брал шесть таких мячей из десяти, что отчасти его смущало: по идее, должно было получаться точно поровну. Но погрешность была в его пользу, и потому Иван с ней мирился, и лишь мысль о том, что чего-то он все-таки не понимает, что какой-то неизвестный фактор, скрытый коэффициент ускользает от него, торчала тонкой занозой в глубине сознания.

Но не это делало Давыдова тем, кем он был. Всем, чего Иван добился: и местом в Сборной, и почти официальным титулом лучшего вратаря страны, и прозвищем Шаман, которое восторженные фанаты, надрывая глотки, скандировали каждый раз, когда он вытаскивал неберущийся, казалось, мяч из противоположного угла, – всем этим он был обязан младшему брату Максиму. И, конечно, тяжеловесинке.

Формально пенальти назначили по вине Баламошкина, но Давыдов был почти уверен, что скорый на расправу Еремеев не скажет тому ни слова – и неважно, чем оно закончится. Это была чистая подстава со стороны славонцев: грубая, техничная и безупречная в своей примитивности. Куда мог деться Баламошкин, зажатый на входе в штрафную между двумя вражескими игроками? Один как бы случайно ошибся, упустив обратно только что отобранный мяч, а второй тут же ввинтился под удар. Наверное, Баламошкин смог бы избежать нарушения, только упади он сам, споткнувшись о ногу первого игрока, – собственно, именно это он и хотел сделать, но чуть-чуть не успел: инерция не позволила. С воем, слышным даже на трибунах, второй славонец покатился по траве, и судья, по лицу которого было видно, что он тоже прекрасно все понимает, после небольшой паузы потянул из кармана желтый прямоугольник.

Лучший способ исключить детское соперничество между братьями – подальше разнести их во времени. Вряд ли родители Давыдова рассуждали подобным образом, и почти шестилетняя разница в возрасте их сыновей была простым следствием вполне характерных обстоятельств. Первенец Ваня, родившийся ровно через десять месяцев после свадьбы, был типичное дитя любви, только что перешедшей из условно свободной фазы в безусловно узаконенную, когда двое еще настолько бескорыстно счастливы в совместном эгоизме, что испытывают непреодолимую потребность зафиксировать свои чувства, воплотив их в чем-то материальном. А какие способы созидания доступны в двадцать с небольшим?

Максим же, зачатый в день, когда Ельцин вслух потребовал отставки Меченого, оказался тоже вполне типичным позднесоветским ребенком. Вернее, уже постсоветским – нельзя сказать, что рожденным совсем уж по расчету, нет, чувства между родителями тогда еще определенно были, но учитывались уже и многие другие факторы. Деньги (кто же знал, во что превратится майорская ставка отца меньше чем через год), достаточная жилплощадь с перспективой расширения, место в детском саду, наконец. Рубиновые пятиконечные звезды на небосклоне казавшейся вечной даже тогда империи сошлись в благоприятную для одной отдельно взятой советской семьи констелляцию, и Максим появился на свет в стране, которой не будет помнить.

Из-за огромной по детским меркам разницы в возрасте между братьями не было и намека на вражду. Ваня любил маленького брата и, конечно, свой новообретенный статус покровителя и защитника, а тот относился к нему с преданным обожанием. Если родители были для Максима богами, причем не всегда благими, то брат – брат был полубогом. Почти таким же могущественным и всезнающим, как старшие демиурги, но при этом еще и полностью своим, тем, кто поймет его по-настоящему, кто возьмет и на пруд, и за Кольцевую на велосипеде. И конечно, сыграет с ним вечером в крепость.

Крепость была любимой игрой шестилетнего Максима, да и одиннадцатилетнего Вани тоже, хотя он бы в этом ни за что не признался. Из-под дивана вытаскивалась огромная плоская квадратная коробка из толстой фанеры, на истершейся выдвижной крышке которой уже ничего нельзя было разобрать. Из нее вынимались детали подаренного еще дедом отцу древнего деревянного конструктора: кубы, цилиндры, параллелепипеды, конусы, плиты – все с аккуратными круглыми отверстиями, просверленными через равные промежутки. Соединять детали предполагалось специальными деревянными же штырьками (братья внимательно следили, чтобы эти штырьки не терялись), а еще в наборе было с десяток особых штырьков с массивными шляпками, очень похожих на маленькие противотанковые гранаты. Давно утерянная инструкция предписывала крепить с их помощью движущиеся детали; эти штырьки братья называли тяжеловесинками и берегли как зеницу ока.

Детали конструктора делились поровну, и на полу комнаты, на противоположных углах ковра выстраивались друг супротив друга две крепости. Детали просто клали встык, не соединяя штырьками: они были нужны совсем для другого. Готовые укрепления заселяли бойцами – коричневыми ковбоями с лассо и револьверами, черными индейцами с томагавками, зелеными пехотинцами с ППШ и светло-красными, полупрозрачными на просвет русскими витязями с мечами. А дальше – камень – ножницы – бумага! – начинался бой. Снарядами были штырьки и тяжеловесинки, их тоже делили поровну и стреляли ими по очереди из специально изготовленных Максимом небольших рогаток. Тяжелые боеприпасы котировались гораздо выше и расходовались осмотрительно: простым штырьком можно было максимум свалить солдатика, а тяжеловесинкой при удачном попадании – снести целую стену вражеской крепости.

Особым удовольствием, которое эта игра приносила Ване, было наблюдение за атакой соперника на свои укрепления с самых прихотливых ракурсов. Например, точно сверху, из зависшего над полем боя вертолета, или, наоборот, сбоку-снизу, прижав голову к ковру, глядя почти с уровня земли, сквозь траву и полевые цветы, как в военном фильме, слыша тяжкий, неумолимый рокочущий свист бомбы-снаряда, летящей с квадратного неба. Ваня побеждал часто, но и Максим с его врожденным глазомером тоже нередко выигрывал. И только в их последнем сражении победителей не было.

А было вот что: тяжеловесинка Максима, случайно сорвавшаяся с оттянутой изо всех сил резинки, срикошетила от ножки стола и попала Ване, который в тот момент ухом в пол выбирал самый эффектный ракурс, точно в правый глаз.

Следующие три недели Иван Давыдов провел – сначала в больнице, потом дома, потом, когда началось осложнение, снова в больнице – в очень странном мире. Мире, раздвоившемся на день и ночь, свет и его отсутствие, сомнительное и бесспорное. Левая, дневная его сторона потеряла объем, стала почти бесцветной и какой-то неубедительной, как бы просвечивающей. А справа, под тяжелой, пропитанной чем-то едко пахнущим повязкой, были только темнота и боль. И вот они как раз были неопровержимо реальными. Боль не уходила ни на секунду, только непредсказуемо меняла свою силу от терпимой до невыносимой, почти полностью вытесняющей его из мира, непрерывно пульсирующего с ней в такт. А потом из темноты пришли цвета, которых он прежде никогда не видел. Они сливались с болью (а может, были ею), с тошными больничными запахами, с верхом и низом, с металлически-смолистым вкусом лекарств, которые в него впихивали жесткие, пахнущие карболовым мылом руки медсестры, с безжалостным дребезгом медицинских инструментов в кювете, с числами на календарике, которые он зачеркивал. Страшные цвета плавали перед измученным взглядом Ивана причудливыми фигурами, повторяя, искажая и умножая образы обычного мира.

Гораздо позже взрослый уже Давыдов пришел к выводу, что непременно, по всем правилам должен был за те три недели сойти с ума. Но он не сошел. Более того, восстановил зрение на правый глаз, хоть врачи и говорили, что в лучшем случае он сможет лишь отличать им свет от темноты. Острота зрения вернулась почти полностью, только сам глаз стал немного больше, а радужка его чуть потемнела.

А еще были (и вот об этом Давыдов не сказал ни единой душе) те новые цвета. Они никуда не исчезли.

Заканчивая имитацию калибровки, Давыдов сквозь полуприкрытые веки смотрит прямо перед собой, на поле. Мяч уже лежит на 11-метровой отметке, рядом славонский капитан покровительственным жестом хлопает по плечу полузащитника, и становится понятно: бить будет он сам. Надежда, которая теплилась в Давыдове еще минуту назад, – что дар не ушел навсегда, что он просто решил покапризничать и вернется в нужный момент, – уходит окончательно. Он не чувствует ничего и не видит никаких особых цветов: перед ним плоское зеленое поле с белыми полосками и насмешливо поглядывающий черно-белый мяч в самой его сердцевине. Давыдов догадывается, о чем тот думает: «Ну что, Ваня? Многого стоит дар, который может отнять какая-то шизанутая уборщица одним тычком? Да и вообще – а был ли мальчик?»

Давыдов уже ни в чем не уверен. Мощное, оргиастическое чувство освобождения, которое накрыло его в начале матча, исчезло почти мгновенно. А когда он спросил случившегося рядом Феева, что теперь будет с ударившей его уборщицей, тот сначала молча округлил глаза, а потом сказал: «Какой уборщицей, Вань? Ты о чем вообще? С одной восьмой в раздевалку никто ниже майора не заходит, вон, полотенца сегодня целый подполковник приносил. И не бил тебя никто: ты прибежал вдруг обратно, перевернул все мусорки с криками «где? где?» – а потом лег на пол возле лавки и отрубился. Минуты на три».

Это Давыдов действительно помнит: и обилие фигур в форме, и сон – точно, он спал, и ему почему-то приснился стих, от которого он плакал, а какой именно – Иван никак не может вспомнить. Помнит он и легкие хлопки по щекам, когда командный врач приводил его в чувство, точнее, будил. Сергеич пощупал пульс, посветил в глаза, померил температуру, по-простому приложив руку ко лбу, и сказал, что волноваться Давыдову и остальным не о чем: кратковременная нарколепсия на фоне сильного эмоционального напряжения – довольно частая штука. Более того, штука полезная: одна минута такого сна восстанавливает силы, как час обычного. В самом деле, очнувшийся Иван чувствовал себя бодрым и собранным.

Но также Давыдов помнит и другое. Злой женский окрик. Свой неожиданно, бессмысленно грубый ответ. Ярость оскорбленной, многократно втоптанной в вонючие тряпки женственности, сверкающая во взгляде. И тычок жесткого кулачка, пахнущего карболовым мылом – несильный, ненастоящий почти, но гасящий весь свет и все цвета одним движением.

Из-за травмы глаза в середине учебного года Давыдову пришлось остаться на второй год. Быстро устав от безделья, он записался в районную футбольную секцию, а поскольку носиться во всю силу по полю ему еще было нельзя, встал в ворота. Глаз к тому времени уже полностью выздоровел; правда, новые цвета никуда не исчезли, хотя Иван на это сильно надеялся, но играть и вообще жить они не мешали. Довольно скоро Иван даже привык к ним и понял, что это не совсем цвета, вернее, больше, чем цвета – это были пучки разнородных ощущений: зрительных, обонятельных, осязательных, слуховых, иногда даже чисел и абстрактных понятий, пучки абсолютно цельные и гармоничные, несмотря на всю свою соборную природу. Слово «синестезия» он узнал гораздо позже.

Однажды, стоя в воротах в начале матча, он вполне привычно уже наблюдал за тем, как зыбкий множественный контур новых цветов лениво колеблется в поле его зрения, отчасти повторяя форму футбольного поля и разметки на нем. Соперник попался откровенно слабый, с первой минуты почти вся игра шла в его штрафной, и Давыдову было откровенно скучно. От скопившегося в мышцах нетерпения он стал неосознанно мелко подпрыгивать, приподнявшись на носках.

И тут случилось что-то невообразимое. Все цветовые контуры вдруг точно сошлись друг с другом и с границами поля, вспыхнули и словно кристаллизовались, образовав единую конструкцию. Давыдов с изумлением понял, что воспринимает футбольное поле, с его разметкой, с катящимся на угловой мячом, со всеми игроками и с собой самим, не всеми органами чувств по отдельности, а разом, совокупно. То, что он чувствовал, было одновременно и топотом бутс по полумертвой траве, и ее пыльной жесткостью, и расстояниями между игроками, и жарой, и всеми потенциально возможными траекториями мяча в ближайшие мгновения. Он буквально увидел изящно изогнутые, идущие зигзагами от игрока к игроку силовые линии, прочерченные в пространстве маршруты мяча с ненулевой вероятностью.

Ивана вдруг мощно замутило, правую сторону головы пронзила острая боль, все мышцы разом обмякли. Безнадежно пытаясь сдержать тяжкую волну тошноты, он успел заметить, как одна из линий, та, что вела от вражеской штрафной к его воротам, ярко вспыхнула – и тут же, повторяя и поглощая ее, мимо прокатился в сетку мяч, выбитый «на дурака» кем-то из защитников. В следующий момент его вырвало прямо себе под ноги.

Двадцать лет ушло на отработку и совершенствование метода, который Давыдов называл про себя калибровкой и о котором не рассказал никому. Перед началом каждой игры каждый новый стадион, а их были многие десятки, он видел тем же невероятным способом, каким впервые увидел когда-то плешивое футбольное поле за школой. Больше его не тошнило, и все преимущества своего тайного уродства, увечья (именно так он его ощущал с самого начала) Иван мог использовать на полную. Начало игры всегда завораживало. Звучал свисток – Давыдов воспринимал его как вспышку энергии, мгновенно проращивающую густой пучок прихотливо переплетенных линий из круглого белого зерна в центре поля. Это всегда было очень красиво, божественный фейерверк, запущенный для него одного, и Давыдов любовался им в течение краткого мгновения. А потом одна из дуг вспыхивала термитной сваркой, и мяч послушно скользил по ней, словно точка по графику функции. Игра начиналась, и Давыдов был ее тайным художником.

Раздраженный долгими приготовлениями славонцев, судья что-то говорит их капитану, оживленно жестикулируя. Но бывалый обманщик, шарлатан с двадцатилетним стажем, стоящий в воротах, не слушает. Он вообще не следит за происходящим на поле. Весь этот матч он занимался только тем, что дурачил окружающих, выдавая себя за гениального вратаря с таинственным даром-проклятием, о котором он никому не рассказывал. Кажется, ему везло, потому что иначе пропущенных мячей было бы не три, а гораздо больше. Очень может быть, что, даже не утрать он свой дар, счет сейчас был бы таким же. «Получается, – думает Давыдов с нехорошим весельем, – что я звездобол при любом раскладе. Раньше изо всех сил делал вид, что у меня нет никакой суперспособности, а сейчас пытаюсь изобразить, что она есть. А вообще-то это не так уж и важно. Особенно теперь».

А важно для него сейчас почему-то вспомнить две вещи: что за стихотворение ему приснилось и чьи еще кулаки когда-то давно пахли карболкой. Если бы командный врач Андрей Сергеевич Мельников знал, о чем думает Давыдов за несколько секунд до пенальти, он бы, скорее всего, пересмотрел свои взгляды на безвредность спонтанной нарколепсии.

Пока славонский капитан разбегается для удара, Давыдов успевает подумать и вспомнить очень многое. Сначала он замечает, что небо над ним, как раз успевшее очиститься после короткого дождя, уже не весеннее, а осеннее. Дождь словно сменил состав красок, и вместо прозрачной майской акварели над ним теперь густеют плотные маслянистые мазки сентябрьской предзакатной синевы. Лета как такового для Ивана никогда не существовало: примерно до июля, иногда чуть больше, длилась весна, которая внезапно, в одночасье сменялась осенью. И все, что еще вчера росло, надеялось на что-то и так расточительно распускалось, начинало сначала незаметно, но неизбежно вянуть, затвердевать, густеть и сохнуть, а к аромату цветущих трав примешивался едва ощутимый, но несомненный запах карболового мыла.

Мысль о карболке выталкивает на поверхность памяти Давыдова давнее, но четкое воспоминание: он, дежурный из 4-го «А», только что вымыл пол в классе и теперь стоит в коридоре с ведром и боится заходить в туалет для девочек: только там практически на входе есть специальный закуток со сливом для грязной воды и кран со шлангом, чтобы налить чистой. Уроки давно кончились, и никаких девочек в туалете быть не может, но Давыдов, во-первых, никак не одолеет уже вшитое в него табу, а во-вторых, в туалет в любой момент может войти уборщица – злобная старуха, ненавидящая всех, особенно учеников младших классов. И там, в туалете для девочек, она будет на своей территории. Наконец Иван решается и, держа тяжелое ведро обеими руками, вбегает в туалет. Слив оказывается заткнут какой-то мерзкой, задубевшей от протухшей грязи тряпкой, и Давыдов, который при иных обстоятельствах ни за что бы к подобному не притронулся, ставит ведро на пол, хватает тряпку, отдирает от слива, бросает в сторону. Потом поднимает ведро – и сталкивается с выходящей из основного, совсем уж запретного помещения уборщицей. Давыдов лепечет какие-то извинения и пытается убежать вместе с ведром, но запинается за угол. Ведро опрокидывается, заливая пол толстым слоем грязно-серого. Иван хватает ужасную тряпку, пытается стереть, убрать все это куда угодно, гремит идиотским ведром. И чувствует, как жесткий, шелушащийся, пахнущий мылом и карболкой кулак тычет его в шею, в скулу, и слышит злобный голос: «Зашел к девкам, так не ссы! Ссыкун!»

Три образа сливаются в один, и Давыдов понимает, кто эта карболовая женщина, преследующая его с детства. Наказывающая – не за проступок, но за чувство вины. Льющая в глотку мерзкое лекарство и божественно прохладную влагу. Грубо срывающая повязки, приносящая боль, избавляющая от боли. Готовая терпеть что угодно и срывающаяся от одного слова. Лишающая волшебного дара и спасающая от проклятия. Презрительно любящая и люто презирающая. Женщина, от которой можно уйти, но нельзя скрыться. Давыдов много раз видел ее и в книжках, и на плакатах, и в виде многометровых каменных копий, всегда разных, но очень точных. Да и сейчас – куда он смотрит, как не в ее родное лицо, выщербленное уже в июле ноябрьскими морщинами?

Приснившийся стих вспоминается Давыдову целиком, от первой до последней строчки, и когда славонец наконец бьет по мячу, он успевает повторить его про себя.

Ах, ноябрь почти непристойно, нелепо щедр –

Раздает на орехи, швыряет солнечные монеты

В темя белок, ползущих из мраморных недр,

У которых не то что зубов, а рассудка почти уже нету.

Фальшь, избыток, подстава везде, во всем.

Тянет к солнцу бледные кулачки-рюмашки,

Понимая уже про себя – обречен, обречен! –

Стебелек одураченной им ромашки.

Мухи-Лазари, ожившие не всерьез,

Повисают в воздухе неумело

И мечтают птиц из косматых гнезд

Накормить своим опустевшим телом.

И весь мир – как вода на вчерашний пожар,

Как в Театре Армии – «Саломея»,

Как янтарно-лаковый портсигар

Для больного запущенным раком трахеи.

А ноябрь льет сингулярный зной,

Выжимая пот, оплавляя лица,

Обдавая милостью и добротой.

И я чувствую: что-то должно случиться.

Давыдов прыгает наугад, не думая, сам не понимая, что целиком полагается на то самое неучтенное, искажавшее статистику. Мяч попадает ему прямо в руки, пробивает захват навылет и, перед тем как отскочить на поле прямо под ноги защитнику, наотмашь бьет по лицу.

Глава 28

Битва на «Луже»

Москва. Финал

Сказка.

Да-да, так и называется их деревня. Туристы по пути из Москвы во Владимир любят останавливаться рядом со знаком «н. п. Сказка». И фотографироваться. Потом в Инстаграме друзья туристов гадают над расшифровкой загадочных «н.» и «п.»: «наша правда – Сказка», «нам повезет – Сказка» и даже «налоговая полиция – Сказка». Ну и, разумеется, местные – они все «сказочники», «сказики», «сказкавцы». Есть и неприличные определения. Интернет, что с него возьмешь?

Название деревни имеет вполне прозаическое происхождение. Давным-давно, еще при Никите, построили здесь кабак для путешествующих по оживленному тракту иноземцев. Главный дом, хозяйственные постройки и три небольшие террасы – все-все-все построили из бревен. В крохотном пруду, прямо посередине, посадили каменную царевну-лягушку со стрелой в лапках. На одной из сосенок появился мохнатый леший из пластика и пенопласта. Там и сям по территории разбросали фигурки других волшебных персонажей. Недолго думая, дали название – «Сказка».

В те дремучие времена, за неимением большого разнообразия в сфере общепита, кабак пользовался популярностью как у туристов, так и у местных из окрестных деревень. Пиво всегда было в изобилии. Бутерброды с вареной колбасой, соленые орешки и кусочки скумбрии на закуску. Редкий прохожий проходил мимо, не останавливаясь. Летом сюда частенько заглядывали дачники. Пионервожатые из расположенных по соседству трех детских лагерей прибегали в тихий час отдохнуть от своих спиногрызов. Речка. Заповедный лес. Красота!

Со временем вокруг бойкого места образовалось вначале небольшое, а потом и вполне себе немаленькое поселение. Глянь-поглянь, а вот уже и деревня стоит длинной широкой улицей. Дома разные, на всякий вкус и цвет. С одной стороны побогаче. С другой попроще. А улица та шла прямо по границе Владимирской и Московской областей. Так и жили. Нормально жили – по-соседски. Как получится.

Церковку прямо посередине улицы, с владимирской стороны, поставили. Небольшую, в одну луковичку. И колоколенку. А раз так, то и название надо было давать этой деревне. Да и не деревне уже, а селу. Долго не думали. Дали то, что на поверхности лежало. А чего тут думать-выдумывать-то еще?

Жили в этом селе три друга. Один с московской стороны и двое с владимирской. Однако почему же жили? Даст Бог, еще пять раз по столько проживут. Значится, тогда так – живут в этом селе три друга. Того, что с московской стороны, зовут Олег. Он по тамошним меркам, считай, старожил. Еще отец его, Никита Добрынин, первым каменный дом недалеко от дороги поставил. По торговой части работал. Дом хороший справил. Сына, когда срок подошел, в военное училище определил. В десантное. Олег, правда, недолго в армии прослужил. Характер у него для службы не совсем подходящий. Строптивый он. Но повезло – друзья помогли. Словечко замолвили, и в смутные времена случилось ему охранником у самого губернатора поработать. Потом опять не заладилось что-то. Хотел даже в разбойники податься. А сейчас, небось, снова его на службу потянет. После известных событий-то. Но о них позже, пока не время еще.

Второй приятель – сын священника. Из их церквушки. Этот очень уж любит по девкам бегать. Лешкой его зовут. Местные-то все про него всё знают. Даже в городе, который недалеко, в Подкове, и то иногда побить пытаются. Да не на того напали! Лешка с малых лет не на печи сидел, а бегал, прыгал, подтягивался. Воркаутом, значит, занимался. Непросто его побить. А поймать и того сложнее. Вот отец только его часто бранит. И на исповедь зовет. А тот искоса так посматривает, посмеивается и на исповедь ходит только в исключительных случаях. Ну, в тех самых, что пером не описать…

Третий их товарищ, самый старший, – Илья. Отец его поехал однажды в Москву за лучшей жизнью да остановился у кабака этого пива попить. День пил, два пил. А на третий решил – незачем его, счастье-то, непонятно где искать, можно и в родной губернии жизнь устроить. Силы был недюжинной. Жалко, помер рано. Мама Илью одна поднимала. Ничего для него не жалела. А тот удалью в отца пошел. В школе, в первом классе, всех мальчишек вплоть до пятиклассников гонял. Кулачками. До тех, кто постарше, кулачки не доставали. Так он их палкой охаживал, если что.

Жили три товарища, не тужили. Но это не сказ еще, это присказка. А настоящий-то рассказ впереди.

Пришло на землю русскую чудо невиданное, дело неслыханное. Сказали как-то по телевизору, что собрались заморские короли и цари, восточные шейхи, американские толстосумы и даже африканские принцы, и решили проводить в России всего мира чемпионат. По футболу. Дело хорошее. Захотелось друзьям на него воочию посмотреть. Игру Сборной оценить. На иностранцев поглазеть. В России-то все разбираются в футболе. Наверное, поэтому нелегко это оказалось – билеты на Сборную достать. Чемпионат-то пришел, а смотрели они его только по телевизору.

У Олега, Добрынина-то, приятель еще с губернаторских времен был – Денис Аникин. Ну как приятель – так, по работе часто общались. Вроде ничего особенного. Но полезный был знакомый. Начальник службы безопасности. Так вот, у него – получилось просто так – лишние три билета на финальную игру оказались. Он их Олегу-то и предложил.

Обрадовался тот. Приятелям все рассказал. И стали они в дорогу собираться. Вначале каждый на своей машине хотел поехать. Потом решили на двух – Илья с Лешкой могли и вместе ехать. А потом Олег сказал, что втроем веселее в одной. И поехали они в Москву на его «крузаке». В воскресенье матч должен был состояться. Пораньше в путь отправились. Пробки, то-се.

Долго ли, коротко ли ехали, но только решили они на заправке остановиться. А там, совсем рядом с этой заправкой, старичок один стоял. Плюгавенький. Подошел он к ребятам и говорит: «Доброго вам здоровьица! Вижу я, красны молодцы, едете вы в Москву. Уж не на финал ли чемпионата мира случаем?» Те утвердительно в ответ закивали. Тогда старичок продолжил: «Едете вы не просто на игру. Игра та волшебная. В ней судьба всего мира решается. Выиграет Славония – и заполнят наш свет ядовитые твари всякие. Станут они, вороги, над нами, простыми христианами, суд чинить. Издеваться будут и насильничать. Выиграет Россия – настанет мир и благодать. Царство небесное как есть прямо здесь». Удивилась троица речам таким, но слушала внимательно. Не перебивая. Интересно старик свой рассказ вел: «Нельзя вам, братцы, на матч просто так, без поддержки родной земли, дальше следовать. Дам я вам помощника. Но не простого, а трехцветного. Волшебный стяг. Как приедете на игру, сразу его разверните и до конца матча не сворачивайте. А то горе будет. А взамен дайте мне монет немного. Но только смотрите! Пожадничаете – плакать потом будете! Сам-то я поехать не могу. Немощен. А вы вон какие удальцы, постоите на трибуне за Родину». Дали ему товарищи пять тысяч рублей. Не поскупились. Раз такое дело. Каждый. Развернули стяг. Смотрят – стяг как стяг. А такую мощную силу в себе несет. Повернулись к старичку, чтобы поблагодарить его за заботу. Глядь – а старичка-то и нет. Исчез. Как так? Кругом-то поля, поля. Ни одного кустика нет, чтобы спрятаться. Заправка одна-одинешенька там стоит. Чудеса, да и только.

Удивились друзья пуще прежнего и поехали дальше. Никого не трогали. Только шаурмичнику одному зуб между делом выбили, когда он им сдачи забыл отдать. Случайно. Потом все вместе немного посидели. Чай попили. За жизнь поговорили.

Едут они, едут. Видят – три красавицы у дороги стоят. Руками машут. Губки алые. Ножки загорелые. Волосы до пояса. Прямые. Поняли ребята – Москва скоро. Остановились спросить у девчонок, что и как. Недолгим разговор получился, хоть сладко девочки зазывали к себе в гости в терем придорожный. После того как цену узнали, даже Лешка не захотел задерживаться. Больно много хотели черноокие. Не поддались на их увещевания друзья. А ведь нелегко это было. Красавицы магию мейкапа использовали. Всякие штучки-дрючки умели делать. Про таких в Сказке длинные истории рассказывали. Решили так друзья: выиграем – на обратном пути с ними тоже чай попьем. С клубничкой и сливками.

За пустыми разговорами подъехали к Лужникам. Увидели, что там происходит, заробели малость. Народу разного со всего света понаехало. Все, как на рынке, галдят, ничего не разберешь. Тут тебе и азиаты в смешных кимоно. И черные с вувузелами. И скандинавы в рогатых пластиковых шлемах. Славонцы толпами ходят. Надменные. Носы задрали, флагами бело-розовыми машут. Все ше-ше, же-бже да про пир какой-то дольный. Видать, уверены так в победе. Праздновать собираются. Три друга неласково на них посмотрели. Негостеприимно. Ишь, раскудахтались тут! Еще посмотрим, чья возьмет! Илюша нахмурился. Но стерпел пока.

У входа их уже Денис встретил. Пошли за встречу сосисок поесть да пива попить. С дороги-то да с устатку все вкусно. Три кружечки выпили для начала. Настроение заметно улучшилось. Праздник кругом! Рассказали про старика. Стяг показали. Аникин начал сказочников уговаривать. Очень ему захотелось флаг развернуть и себе на плечи повесить. Видел, что многие так делают. А если выиграет Сборная… Короче, канючил он недолго. Ребята добрые. Быстро согласились. После пятой кружки.

Развернул Аникин волшебный стяг. Осмотрел его со всех сторон. Тоже удивился, что такая вот тряпица… а сила в ней большая. Набросил себе на плечи. Стал между людьми ходить, похваляться. Кто улыбнется ему, кто рукой помашет, а кто и большой палец покажет. В сторону славонцев ходить не стал. Нечего ему на их пальцы смотреть. Дела поважнее есть – победу намаливать.

А на самом стадионе:

– Вперед, Россия! Русские, вперед!

– Уматывайте на фиг!

– Никто вас не спасет!

И музыка такая приятная играет. И Президент приехал. И уже восемь кружек. Хорошо-то как, ребята! Ну, погнали…

Учителя легко узнают друг друга по походке, по затравленному взгляду, по огромному портфелю. Православные священники – по общей волосатости и стриженым усам. Гаишники – по пузу… А болельщики могут своего распознать по взгляду. Взгляды у сидящих вокруг были хорошие. Патриотичные. Все кричали и гнали Сборную на штурм неприятельской крепости. Враги были те – что надо. Должок у них остался перед россиянами после предыдущего чемпионата. Пора отдавать. Места нашим приятелям достались чудесные – все поле видно. А рядом, через сеточку, неподалеку совсем, сидели совсем с другими взглядами. Славонцы. Они радовались, когда на половину Сборной налетали их славонские гусары и рвали, рвали, как когтями, оборону. Возмущались, когда атака шла в другую сторону. Свистели и, кажется, ругались.

Друзья болели неистово. Сами рвались в бой. В беспощадный и последний. Пускались в пляс, когда голы залетали в чужие ворота. Поправляли флаг на плечах Аникина, когда уже Сборная получала пробоину. И молились.

После десятой кружечки одна трибуна резко, как раскат грома, выдохнула:

– Прячьтесь все в уборную!

И трибуна напротив подхватила. Также воинственно:

– На поле наша Сборная!

Илья вытер тыльной стороной ладони свинцовую слезу. И сурово посмотрел в сторону беснующихся в своем секторе славонцев. Пригрозил он им левым кулаком – не помогло, стали факи показывать и ржать как ненормальные. Пригрозил он им правым кулаком – пуще прежнего полетели оскорбления, еще больше факов увидел Илья. Тогда пригрозил он им и левым, и правым кулаками вместе, да еще лицо сохмурил. Не перестали славонцы над ним измываться, как обезьяны бешеные скакали по креслам и пластиковые стаканчики в его сторону кидали. Рассердился тут Илья, откинул соломенные кудри за плечи, сделал пучок и стал хмуро пальцами похрустывать. Аникин терпеть уже не мог. Давно он на месте не стоял, все подпрыгивал, как от нетерпения. Крикнул что-то непонятное и побежал в туалет. В третий раз за матч. А что тут скажешь? Десять кружек – он хоть и русский, да, чай, не железный.

И тут Сборная пропустила. 3:3. С досады Олег руки в карманы засунул. Обиделся. Так бы он, может, долго просидел. Но нащупал, к своему удивлению, в левом кармане камешек как будто. Вытаскивает – вот те на! А это, оказывается, мертвый зуб шаурмичника! Здоровый такой. И весь черный. Как он в карман к Никитичу попал – загадка. Но только показалось это ему недобрым знаком. Взял он мертвый зуб покрепче да как метнет в сторону вражеских болельщиков. Какому-то высокому дядьке прямо в лоб попал. Да отскочил и второму по затылку заехал.

Ох, что тут началось! Опять славонцы про пир свой дольный заорали. При чем он здесь? Еще оказалось, что их мат и русский мат – ну просто одно и то же. Руками замахали, ногами затопали, вроде как смелые. Быстро, правда, успокоились – в наши ворота пенальти как раз назначили. Они вроде уже и праздновать собрались, да пронесло лихо мимо – отбил Иван Давыдов мяч, отвел угрозу от наших рубежей.

Через пару минут бежит Аникин из туалета. Плачет. В сторону славонцев пальцем тычет. Сказать ничего толком не может, лопочет себе под нос непонятно что и всхлипывает с обидой. И стяга при нем нет. Что? Где? Как?

Публика вокруг сердобольная. Кто платочек протягивает. Кто добрым словом поддерживает. Успокаивали, как могли. Даже легонечко по щщам выдали. Стал Аникин более-менее складно излагать. Вот что друзья наши услышали:

– Я только начал… Стою себе спокойненько… А их человек десять вваливается… Громкие все… Возбужденные… Смеются. А один, рыжий такой, на меня уставился. Я сразу понял – что-то не так… Подходит этот рыжий такой. Расстегивает ширинку. И ссыт… Прямо на штаны мне ссыт! Я говорю, что же ты, сука такая, делаешь?! Как же тебе не стыдно?! А он только скалится. Захотел я ему по роже дать. Да куда там! Схватили меня в двадцать рук. Рыжий стяг с меня тянет и ругается еще. Падлюка. Курвой обзывает. Вон, смотри, смотри, как они над ним издеваются.

И правда. По ту сторону сетки славонцы глумились над стягом трехцветным. Прикладывали его к срамным частям тела. Плевали на него. Друг другу перекидывали. И на поле руками показывали. А там Сборная из последних сил сражалась уже. Помочь бы ей, да нет такого правила в мире пока, чтобы болельщики за игроков голы забивать могли. И играть оставалось всего чуть-чуть.

Раздался тут над стадионом покрик богатырский! Как грохот огромных валунов, скатывающихся с гор. Как треск арктических льдов. Как рев тысячи медведей, бурых и белых. Как гул пролетающих близко от земли «Су». Как раскаты системы залпового огня. Так услышал стадион воинственный глас Ильи! На десять верст вокруг поднялись в воздух испуганные птицы и закружили над городом. Все собаки, даже трепетные болонки, залаяли как бешеные. Кошки забились под диваны и кровати. Мыши с крысами запаниковали и стали выскакивать на улицы то тут, то там. Уже редкие к концу матча женщины-пешеходы визжали от ужаса и пытались залезть на электрические столбы и припаркованные машины.

Сетку Илья просто не заметил. Неорганизованные зрители разбегались с его пути кто куда, а он несся по рядам к славонцам. Ураганом влетел в самую середину толпы. И заволновалась тут нечисть славонская. Числом-то много их было, человек триста. Да вот ухаря такого, как Илья, среди них не было. Махнул он правою рукой – и десять врагов уже лежат. Махнул левой – еще десять в ауте. А сзади Олег с Лешкой подсобляют. По пять зараз приходуют. Кровища так и хлещет из носов славонских. Кости трещат, да хрящики потрескивают. Соперник пока держится, на смену побитым новые подступают. Толпой-то всегда сподручнее медведя валить. Напирают враги, ребят геройских прибить хотят. Тут и стюарды в желтых жилетах налетели. Им тоже досталось. Но меньше, чем славонцам. Пуще прежнего взялись друзья за свое праведное дело. Славонцы – кто за ухо оторванное держится, кто глаза разлепить не может, кто язык откусил. Стоны и плач великий повсюду.

Отнял Илья волшебный стяг у рыжего хулигана. Опустели трибуны вокруг наших героев. Показалось им, что победили они. Но тут пришли к ним с верхнего яруса три великана-славонца. Скалами возвышались они в белых штанах и розовых футболках над своими собратьями. Закипел бой с новой силой. Нелегко пришлось и той, и другой стороне. На каждый удар прилетала ответочка. После каждого вражеского зуба вылетал свой. Хорошо бились. Долго. Неизвестно, чья бы взяла, да прибежала полиция с дубинками и другими спецсредствами. Против них кулачками много не навоюешь. Рванули ребята в последнюю атаку. Да и полегли все трое рядышком.

А очнутся, наверное, только завтра в темнице. И что же с ними будет? Тут бабка надвое сказала, но предположить можно… Станут вспоминать, что да как, и раны свои подсчитывать.

Недолго они за решеткой посидят. Будет суд. Адвокаты заговорят про патриотизм и провокации. Жены с матерями поплачут. Публика будет аплодировать. Сам Президент за приятелей вступится. Ну и оправдают их.

Не получится у них к девицам прямоволосым заехать. Потому что на «скорой помощи» их домой везти будут. Не поговорят и с шаурмичником. Хотя попросят друзья остановиться в том месте. Старика тоже не найдут. Заправка, рядом с которой его видели, в ночь финала Чемпионата сгорит. Зато, когда вернутся в Сказку, Илью сразу же сделают деревенским головой. Олег станет директором кабака, хотя после такой драчки и будет подумывать о службе. А Лешка к девкам бегать перестанет. Они после известности такой всемирной к нему сами домой ходить будут.

Так и будет продолжаться все до самого навсегда. А что? Нельзя, что ли?

Глава 29

ВПЖ

Сочи. 9 дней до финала

Всалоне привычно пахло лаймом. Мягкие кресла. Выдержанная фактура. Непрерывность линий. Подлокотники с кнопочками. Шероховатость кожи, которая чувствовалась всем телом. Боржоми в бутылочках по 0,25. Ничего лишнего. Портфель с докладом. Планшет в руках. Prelude in G minor для правильного настроя на разговор. Лирический сменялся грозным и суровым. И наоборот. Единство эмоции и характера. Мысли маршировали то стройными рядами, то хаотично, сбиваясь с привычного ритма. Безотказная формула успеха.

На экране планшета – страницы «Три в квадрате». Все та же тема. В новой оболочке. У России особый путь. Столицу на Урал для баланса половин. Ни Азия, ни Запад. Исторические особенности. Корни. Соборность. Третий путь, Рим, направление. В квадрате как в современном ускорении. И как в окруженной крепости. Крепость духа. Нового в новой доктрине вроде и нет, но надо понимать, чего именно от тебя хочет Сам. Или даже Сам Самого. И соответствовать. Разговор пойдет не на эту тему. Но тут дело в настрое.

Он попросил аудиенции только вчера, промучившись перед этим над бумагами часов двенадцать. Для такого, конечно же, есть протокол – запись на встречу, ожидание и, наконец, решение о месте и времени. Если повезет. Но ждать он не мог. Поэтому пришлось воспользоваться мобильным. Грубое нарушение. Хотя именно оно и подчеркивало, что вопрос требует экстренного вмешательства извне. Его услышали, тон был деловым, но благодушным. Быстро собравшись и даже успев заехать домой, он поцеловал жену и вылетел на встречу, результаты которой безо всякого преувеличения должны были повлиять на жизни миллионов. Марк Константинович Килин, первый заместитель председателя, после суровой школы «Феникс-Диалога» в девяностых пришел работать в Правительство в начале нулевых. Последние же без малого восемь лет провел в кресле министра финансов. И менять его, по крайней мере в ближайшее время, Марк Константинович не собирался. Поговаривали, что его дед тевтонец, но наверняка не знал никто.

S-класс мягко вкатился по улице Фиговой через КПП в Южную Резиденцию. Водитель выключил Рахманинова. Здесь, на берегу Черного моря, в субтропическом климате растительность устроила пышную демонстрацию своих возможностей. Несколько разновидностей пальмы, мимоза, эвкалиптовое и бутылочное деревья, магнолия, сакура, черешня, мушмула, альбиция, кипарисы и многое другое. Знаменитый ландшафт Южной Резиденции с ее затененными аллеями, причудливыми кругляшками клумб и секретными беседками в глубине сада.

Совсем рядом растянулась на многие километры пляжным раздольем южная столица России – Сочи. Там, в хаосе смешения рас, поколений и культур, плещется эмоциями и желаниями безумный коктейль отдыхающих, там встречаются два моря – море человеческое и море обычное, морское. По длинным променадам прогуливаются приятные и вежливые люди в легких брюках и удобных туфлях. Спешат по делам смуглые бандиты в белых «гелендвагенах». Дети клянчат у родителей все подряд. С проплывающих мимо яхт доносятся громкая музыка, звон бокалов и фальшивый смех. Рестораны, гостиницы, магазины и пирс зазывают потенциальных посетителей прыгающей и пляшущей рекламой, в которой рифмуется все и вся. («На улице Орджоникидзе жить начните, только контракт подпишите!») Там, в Сочи, этот балаган непрестанно зарабатывает, расслабляется, отдыхает, глазеет, пьет, влюбляется, предает, ищет приключения, сводит с ума, сходит с ума и хвастает прикупом. А здесь, в Боччи, который отделяет от большого города мелкая, но стремительная речка, царят тишина и покой. Отголоски праздника долетают с другого берега, но глухо, в них не слышно настырного приглашения на танец, который ты не танцуешь.

Город Боччи основали галлы, воевавшие в позапрошлом столетии в Крыму. Три года сражений и лишений, трений с союзными англичанами и турками, ужасов холеры и каждодневного ратного подвига заставили многих пересмотреть свои взгляды на войну. Бургундец Артуа д’Омс, офицер 7-го линейного полка, командир роты зуавских пехотинцев Даниэль Боссе и шевалье Эрик Грю возглавили небольшой отряд, высадившийся на берег недалеко от форта Навагинский, слева от устья реки Сочи. Местные жители – адыги, убыхи и абхазы, а также немногочисленные на тот момент русские – отнеслись к пришельцам в общем миролюбиво. Галлы были поражены красотой природы новых мест. Им так понравился юг России, что они решили остаться и поселиться рядом с большой водой, высокими горами и смелыми людьми.

Увидев, как козленок переходит ручей рядом с местом, которое галлы выбрали для строительства, шевалье Эрик Грю, самый простецкий из этой троицы, решил назвать место Ruisseau-de-Bouc (Рьюисо-дё-бук, Козлиный ручей). Неискушенный в вопросах топонимики Грю даже и не подозревал, какую бурю возражений он поднимает этим названием. Артуа д’Омс кричал, что не для того он не стал возвращаться в родную Бургундию, чтобы жить в Козлином ручье. Даниэль Боссе злился и плевался на вывеску с названием, которую быстрый Эрик уже успел повесить на въездные ворота. Так они спорили долго, пока однажды их городок не посетил убыхский князь Хаджи. Галлы попросили его подождать окончания дискуссии. Не снеся этого унижения, князь выхватил саблю и разрубил вывеску на две неравные части – на Ruisseau-de- и Bouc. Первую выбросил в тот самый ручей, а вторую оставил галлам со словами: «Никаких здесь рьюсо не надо, боч надо». Почему «боч», а не «бук» никто спрашивать не стал. Название «Боч» под влиянием местных языков претерпело изменения и постепенно превратилось в «Боччи». Кому-то слышатся в нем итальянские мотивы. Но только до приезда в город.

Время стерло старые дома переселенцев, в названиях улиц давно уже нет ничего галльского. Да и сами галлы, перемешавшись с местными многочисленными народами, потеряли идентичность и язык. От мирных занятий бывших головорезов странным образом осталось только умение организовывать прекрасные цветущие места отдыха в лучших традициях их исторической родины. По всей России, если рядом с очередным дворцом надо было разбить парк, сквер или, на худой конец, просто сад, никто не мог сравниться в мастерстве этого дела с садоводами Боччи.

Министр Килин видел всю эту пестроту в первый раз. Когда-то, в бытность свою студентом, он приезжал в город с друзьями. Им нравилось исследовать, пить вино, рисковать, как тогда казалось, жить настоящей жизнью. Любопытные, отважные, они проходили и мимо этих мест. Но тогда здесь, кроме нескольких частных домов и злых дворовых собак, ничего не было. Все изменилось за тридцать пять лет. Марек сам из длинноволосого брюнета в клешах превратился в полнотелого лысого дяденьку в строгом костюме. Полысеешь тут…

Президента на месте не было. Сегодня начинались матчи четвертьфиналов, и Лидер Наций хотел присутствовать на игре Сборной лично. До этого он посмотрел на стадионе только первый матч, а затем неотложные дела то здесь, то там мешали, не давали расслабиться. А вот сейчас, вероятно, график стал посвободнее.

Марк Константинович замедлил шаг у одной из пальм. Показалось, что ее листья-ладошки висят слишком вольно и не приветствуют гостя так, как это положено. Килин провел рукой по лицу, смахивая морок усталости последних дней. Последним движением он погладил воображаемую бороду, как делают в фильмах про Восток актеры, играющие мусульманских священников, имамов. Ночь у министра выдалась бессонная. После такой показаться могло все, что угодно. Он шел на встречу не к Президенту. К другому. Осознавал важность приближающегося разговора, а также быстрых и четких действий после него. И только потом, когда корабль российской экономики пройдет мелководье кремлевской казны, только потом можно будет ставить в известность Самого. Такое случалось уже не раз и не два за его карьеру. Каждый раз чутье, точный расчет и быстрота реакции спасали ситуацию. И шкуру министра.

На ступеньках главного входа его встретил секретарь. Марк Константинович знал Мишу. Знал его послужной список. И звание. Высокий, с острым взглядом и отличной памятью. Услужливый. Прекрасный помощник. Миша провел министра финансов по широкой лестнице с красной ковровой дорожкой на второй этаж в правое крыло дворца. Открыл последнюю дверь в конце коридора. И мягко прикрыл ее за Марком Константиновичем.

«Почему он всегда шьет пиджак на размер больше?» – неожиданная мысль предательски заставила замешкаться. И только после небольшой паузы Килин заулыбался, поздоровался и побежал жать руку. Навстречу ему вставал маленький темноволосый человек. Улыбка пробежала по тонким губам хозяина кабинета и исчезла где-то в глубинах пиджака. На лбу, ровно посередине, заметно выделялось небольшое родимое пятно. «Не смотри туда, не смотри…»

– Добрый день, Лев Борисович! Хорошо у вас здесь в Боччи – прохладой с моря веет… А в Москве-то душновато.

– Здравствуйте, МркКстатинч! – Незнающие часто терялись, впервые услышав, как быстро Зоркий произносит имя и отчество собеседника. – Садитесь. Из нашего телефонного разговора я не все понял, ясно только, что дело срочное. Давайте не будем терять время. Так что безо всяких политесов. Переходите прямо к делу. Миша набросал мне тут тезисно основные моменты. Но я хотел бы послушать вас. Внимательно.

Марк Константинович неуверенно огляделся. Посмотрел на старинный шкаф, сплошь уставленный толстенными книгами. На обитые дубом стены. На напольные Birenz с медведями. На столик в углу. На фотографии, стоявшие за стеклом рядом с книгами. Там, среди прочих, увидел знаменитый портрет Ну’и с редкой сальной бородкой. Из книжных рядов верхней полки выступали корешками вперед «Президент» и сборник стихов Регины Тановой «Восславленный подвиг». Килин заерзал, втискиваясь в кресло, и еще раз огляделся.

– МрКсныч, бросьте! Кто нас здесь может слушать? Ну если и слушают, значит, так надо. Излагайте уже суть. И да, кстати, я про ваш пиджак и лысину, между прочим, молчу.

– А я… – смутился Марк Константинович. Однако быстро взял себя в руки: – Да уж. Не будем отвлекаться от сути. Вчера на коллегии меня буквально атаковали замы. Они все как один в ужасе из-за показателей этого года. Ни санкции, ни, тем более, контрсанкции этого объяснить не могут. Дефицит бюджета уже к этому месяцу просто катастрофический. Мне не хотелось бы нагнетать, но если все пойдет так, как сейчас, если не предпринять меры, то мы не то что наказы Президента не сумеем выполнить, мы сядем в такую долговую яму… Военка, нефть и десять Северных потоков не смогут покрыть наши траты. Чемпионат! Мы подсчитали наши расходы. И это не-ве-ро-ят-но!

– Подождите, МарКонстныч! – Зоркий удивленно смотрел на взволнованного первого заместителя председателя. – Мы же все заранее предусмотрели. Сметы, подрядчики, аутсорс, волонтеры… Все проверено, проведено и согласовано. Учитывая значимость проекта, его влияние на политическую ситуацию, на настроения в обществе, мы предполагали, что затраты превысят порог чувствительности. Но картина никогда не рисовалась так, как вы ее… Да… Предусмотрен целый комплекс компенсационных мер, включая прода… передачу Курильских островов японцам. Вы же сами докладывали Президенту…

– Докладывал. Но в наши расчеты вкралась… хмм… закралась… черт… в наших расчетах есть ошибка. Мы забыли включить в них коэффициент ВПЖ. Коэффициент ВПН, да, он существенно увеличивает расходы. Но ВПЖ их просто вынес в космос!

Собеседник министра вздрогнул на слове «космос», потер лоб указательным и средним пальцами, посмотрел в сторону портретов. Но прерывать говорящего не стал.

– Лев Борисович, я все понимаю, все мы не без греха… Но, судя по нашим подсчетам, ВПЖ превышен примерно в три раза! – Килин выразительно и не мигая смотрел на помощника Президента, немного наклонившись в его сторону. – Как?! Спрашивается, как такое могло случиться? В три раза! Я понимаю всю сложность моего вопроса. Но положение отчаянное. Боюсь, что уже осенью нам будет нечем платить бюджетникам. А это, вы меня понимаете, не только учителя и врачи…

Килин достал из портфеля небольшую папку. Осторожно положил ее на стол перед Зорким.

– Здесь самое важное. Кто, сколько, когда. Цифры… Посмотрите сами…

Изучая бумаги, Зоркий нажал на кнопку селектора и попросил Мишу принести черный чай себе и посетителю. Осторожно перелистывая страницы тонкими пальцами, Лев Борисович причмокивал, присвистывал и даже, кажется, что-то напевал себе под нос. Только брови сошлись в смоляной минус. Родимое пятно уменьшилось, превратившись в тонкую и короткую вертикальную черту.

Разбивая пленочку «Краснодарского V.I.P.», Килин не почувствовал аромат. Не заметил, что положил в чашку шесть кусков сахара. Даже когда пил. Зоркий перестал напевать, читал внимательно. Его глаза расстреливали текст строку за строкой. В какой-то момент он перестал постукивать ложечкой по фарфоровым стенкам. Кончик носа дернулся и замер.

Стрелки Birenz на красно-желтом циферблате двигались мягко, почти незаметно скользя вперед по кругу. Южное солнце стремилось сквозь щели жалюзи в комнату, лениво шпионя за государственными мужами. Снаружи, где-то недалеко, закричала чайка. И стихла. Зоркий поднял глаза. Он закончил чтение, перевел взгляд на шкаф, затем посмотрел на министра. Через минуту часы громко пробили полдень.

– Ну и что мне теперь с этим всем делать? Вы отлично понимаете, что я не могу показать ЭТО Президенту.

– Да, понимаю. Поэтому-то и приехал к вам. В правительстве завелось слишком много истеричек. Им хочется мгновенной и справедливой «реакции Бога». От других. От себя – как всегда. Воровство по необходимости в наших реалиях, с этим народом приходится закладывать в бюджетную стоимость проектов. Всё мы с вами понимаем. Не первый год декларации сдаем. – Килин то ли захихикал, то ли закашлялся. Зоркий приложился к чашке и, поняв, что чай остыл, с брезгливостью поставил ее на серебряный поднос. – Но «по жадности» в этой экономической ситуации – безумие! Недальновидное безумие.

И закашлял еще больше, как будто подавился. Зоркий выждал немного, затем наклонился всем телом к министру:

– Что вы хотите этим сказать, Марк Константинович?

Килин удивленно уставился на лоб собеседника. Марк-Кон-стан-ти-но-вич… Глаза финансиста округлились. Рот пытался произнести хоть какое-то слово, но слышно ничего не было.

– Уж не хотите ли вы сказать, что пришло время… что нам пора… что больше ему…

– Нет-нет-нет! – Показалось, что от крика Килина что-то упало в коридоре. – Что вы… Что вы?! Вы меня не так поняли. Нам надо… Нам надо… – Руки никак не могли найти, но пытались разгладить на столе то, что видели глаза. – Понимаете, это же не как с прово… проштрафившейся управляющей компанией. Там человечка закрыл, и все тихо-мирно. Здесь как снежный ком… Страна! Нам надо… Нам надо изыскать возможные резервы. Например, повышение акциза на водку. Все равно пьют…

– Было. Только что.

– Тогда еще один поток…

– Даже не заикайтесь. С этим-то намучились так, что до сих пор с подрядчиками расплачиваемся да суды сплошной чередой. Корабли по всему миру арестованные стоят.

– Раздельный мусор…

– Жить надоело?

Марк Константинович посмотрел на Ну’и, затем на Birenz. Шестеренки крутились, немного поскрипывая и нашептывая свою какую-то историю. Взгляд остановился на портрете пожилого мужчины в профиль, упрямо уставившегося в облачное небо.

– Мы повысим пенсионный возраст.

После третьего чая с коньяком собеседники решили прогуляться по саду. Килин сыпал формулами и объяснял, объяснял, объяснял. Зоркий не прерывал и даже записывал что-то в свой блокнот, иногда переспрашивая главные моменты. По всему выходило, что предложение давало много и сразу. Остановились у беседки с альбицией. Миша быстро накрыл стол. Зоркий любовно посмотрел на свою тень на дорожке сада. В это время суток она становилась особенно внушительной и повторяла, как будто в причудливом восточном танце, все его телодвижения. Наигравшись с тенью, он повернулся к продолжавшему говорить собеседнику:

– МаКсныч, надо подумать о тылах. Премьера я возьму на себя. С силовиками тоже пообщаюсь. Я знаю, что им предложить. А вам, судя по всему, придется с социалкой и ресурсниками общаться. Справитесь?

– Справлюсь. Положим, медицина у меня в серьезном и давно неоплаченном долгу…

И опять разговоры, разговоры. О судьбе страны. О финансовых потоках. О чемпионате. И даже о том, что некоторым чиновникам на местах надо бы поменьше болтать. Недавно в интернете прокатилась серия статей «Мы вас не просили рожать!». Удивились, как это допустили публикацию. А это все сказывается, сказывается…

Солнце потихоньку уплывало на запад. Прилетела стайка бабочек, покружила и улетела по своим бабочкиным делам. Миша три раза менял стол. А они все говорили и говорили. Фантазия уносила их в дальние дали. Плавно перешли на восстановление Союза и размышляли по-государственному о Ситцевом пути. Пожалели, что не при их жизни дойдет российский строитель до Великой стены. («И пописает на нее», – неожиданно добавил один из теоретиков.) Но вектор проложили…

– Хорошо, Лев Борисович. Тогда я сегодня даю своим задачу на просчет. Это дня три, не больше. После этого мы опять встречаемся. По телефону я не хочу это… Смотрим, обсуждаем и идем по тем шагам, которые наметили. И только потом – к Президенту.

– Важно объявить во время чемпионата. Хорошо бы еще, чтобы наши не вылетели. Надо спешить.

– Я сейчас из самолета позвоню в министерство – пусть считают. Да и вообще. Чего нам бояться-то? Во всем мире так. И ничего. Терпят!

Килин вышел из беседки и попытался поймать последние лучи заходящего солнца. Он расставил руки в стороны. Так еще иногда стоят, загорая, наши согражданки на южных пляжах в позе «все продано». Пиджака на нем давно не было. После щедрого угощения пуговицы на рубашке напряглись, но держались пока стойко. Килин улыбался. Он смотрел на чайку, которая плавно скользила в воздушном потоке в их направлении. Марку с детства нравились эти большие и нагловатые птицы. Он вспомнил, как в тот самый год поездки в Боччи чайки украли у них шашлык, который был непредусмотрительно оставлен на столе, пока они играли в волейбол. Как смеялись и шутили о птицах – пожирателях шашлыка. Было хорошо и весело. Сейчас тоже было хорошо…

Чайка сделала небольшой круг над столом. Чуть спустилась и сделала еще один. На этот раз круг получился еще меньше. Все еще с улыбкой на лице Килин поднял правую руку в сторону птицы.

Марк Константинович не стал ждать Мишу, просто подошел к столу и взял несколько салфеток. Посмотрел на бело-коричневую слизь, которую оставила чайка на правом плече. Брезгливо стер ее и, не зная, куда выбросить использованные салфетки, так и стоял, держа их в правой руке.

– Думаю, что акциз мы тоже введем. На курятину. Про поток подумаем. Восточный. Да и в системе образования оптимизация давно назрела. Еще мусор остается. Давайте для начала подключим «зеленых». Пусть пошумят. А потом… Поджечь его, что ли?.. Все для общего дела, все для победы.

Зоркий кивнул.

– И нам хватит. Нам обязательно хватит, Лев Борисович. Всем. А что рубашку испортили, это ничего. Это мы поменяем.

Глава 30

Кто подставил Валика Рожева?

Москва. 180 дней до финала

Когда в дверь позвонили, Ольга Рожева досматривала передачу про питонов. Змей она любила за хладнокровие и утонченность формы. Ольга выключила телевизор и, зевая, подошла к двери. Через глазок она увидела крупного лысого мужчину в меховой куртке. Он держал в руках небольшой контейнер и улыбался. Рожева открыла дверь.

– Добрый день!

– Здравствуйте. А вы кто?

– Кто… Три года всего прошло, а не помните уже. – Мужчина прищурил глаза и посмотрел на Ольгу. – Еремеев я, тренер.

– Виктор Петрович? Вы изменились. Ну заходите, чего. Кофе будете? Только у меня растворимый.

Валентин Рожев возвращался домой и чувствовал, что ему не хватает места. В середине января в Москве все двигалось, как будто кого-то слушая и с кем-то тихо соглашаясь, – не останавливаясь, замкнувшись на себе. Дворники рассыпали соль по улицам. Люди смотрели под ноги, закрывшись капюшонами, мимо редко проезжали машины. Валентин Рожев стоял на перекрестке и ждал, когда светофор станет зеленым. Сегодня он снова ушел с тренировки раньше, а тренер на него опять за это злился. Рожев вспомнил, как в раздевалке, перед выходом на поле, ребята что-то обсуждали – кажется, свадьбу тренера. Сам тренер подслушивал за дверью. Валентин переоделся первым и задел его, когда выходил. Рожев вспомнил его новую жену. Он видел эту девушку и раньше, она приходила иногда на тренировки. Тогда «Геракл» выступал хуже, чем обычно, и Рожеву казалось, что он снова играет в футбол на уроках физкультуры в школе. Его ставили в ворота и обзывали Рожей.

Светофор загорелся зеленым, Рожев начал переходить дорогу. На другую сторону, толкнув Валентина, перебежала девочка лет десяти с большим розовым рюкзаком. За ним девочку совсем не было видно. Валентин хотел прокричать ей вслед что-то обидное, но вдруг увидел, как на той стороне она поскользнулась на льду и упала. Из рюкзака выпали учебники, тетради, ручки. Девочка заплакала. Ей помогли собрать вещи, подняли ее на ноги, попытались отдать рюкзак. А она все плакала и плакала. И отталкивала рюкзак от себя, топая по льду ботинком. Пошел мелкий снег. Валентин подумал, что все на свете вещи можно чем-то заменить. А если иногда их не менять, ни для чего другого места не останется. Девочка перестала плакать и, выхватив рюкзак у прохожего, снова куда-то побежала.

Вдруг все замерло. Машины встали друг за другом, проехать стало невозможно. Водители опускали стекла, высовывали головы, ругались. Валентин Рожев стоял на середине улицы, перед красным светофором, и пытался придумать себя с начала. Он представлял других людей, другие имена и мысли вместо прежних, бывших в его жизни, но ничего не подходило. Мысли Валентина мешались друг с другом, сжимаясь до футбольного мяча. Ему казалось, что он за мыслями о новом упускает что-то очень простое, самое главное. Как будто за рюкзаком не видит девочку. Или запасной выход. Валентин Рожев стоял посередине улицы и пытался вспомнить в своей жизни что-то, кроме футбола. Сзади к нему кто-то подбежал.

– Ты чего? Все нормально? Сейчас, подожди…

Незнакомый мужчина взял Валентина под руку и довел до пешеходной улицы.

– Ты где живешь? Как зовут, помнишь?

Валентин никого не видел. Мужчина посмотрел прямо в его лицо, что-то вспоминая. Вдруг он широко раскрыл глаза и отошел на два шага назад.

– Слушай, это же ты? Ну, в «Геракле», защитник! А ты… Ты как вообще, в порядке?

– В порядке.

– А давай тогда фотку сделаем? Народ, это Рожа! Из «Геракла»!

Вокруг них стали собираться люди.

– Пацаны, Рожа! Да не твоя, дурак, «геракловская»!..

– Я сама футбол не смотрю, у меня сын. Он про вас постоянно говорит: «Рожа, Рожа…» Может, распишетесь на руке?..

– Рожев, что это за говно было с ККК?..

Из-за облаков, похожих на снежные сугробы, выглянуло солнце. Валентин смотрел на обступивших его людей и чувствовал, что ему снова не хватает места. С ним фотографировались, ему что-то говорили. Под холодным ветром, за спинами незнакомых Рожеву захотелось топать ногой по льду и кричать. У него кружилась голова, вопросы незнакомых бесконечно повторялись в его мыслях. Валентин сжал кулаки и прижал костяшки пальцев к закрытым глазам. Все мысли и вопросы слились в белый шум.

Вдруг все ушло. Он перестал слышать людей, чувствовать снег. Мысли исчезли, и Рожеву стало так легко, как не было уже много лет. Он разжал кулаки и открыл глаза.

Валентин Рожев бежал домой. Он оббегал столбы, бежал по льду и по асфальту. Его окликали, на него кричали, чертыхались. Он толкал встречных людей. Футбольный мяч в голове исчез, и Рожев больше ни о чем не думал. Он бежал по улицам вытянувшись, глубоко дыша. И не останавливался, пока не добежал до дома.

С раннего детства Валентин Рожев ничего сам не решал. Он родился в пригороде Краснодара, в доме рядом с небольшой бензоколонкой. Его мать, Ольга Рожева, красавица, на которой хотел жениться вице-мэр, влюбилась во вратаря краснодарского «Витязя» и вышла за него – не слушая доводы родителей про деньги, косые взгляды посторонних и алкоголь, который, по их словам, обязателен в карьере футболиста. Впоследствии она напоминала об этом постепенно спивавшемуся мужу каждый день. Он был человеком добрым, но слабым и пугливым, боявшимся не только жены и собственных ворот, но, казалось, и всего мира. В день появления на свет их сына Ольга собиралась пойти в Краснодарский террариум, чтобы посмотреть на травяных ужей, а ее муж проиграл последний в карьере матч. Поэтому, чтобы на что-то жить, сразу после рождения ребенка Ольга устроилась кассиршей в городской универмаг. Тогда же она решила, что не станет отправлять Валентина в детский сад. К шести годам у Рожева не было ни одного друга.

Когда Валентину исполнилось семь лет, отец отправил его тренироваться в свой прежний клуб «Витязь» и сразу после этого исчез. Сначала его искали, но как-то вяло, будто прекрасно зная, что с ним, где он, и махнув на него рукой. Потом искать перестали. Больше об отце Валентин и Ольга Рожевы не вспоминали.

То, что Рожев будет хорошим футболистом, стало понятно сразу. Он не умел видеть ситуацию на поле, не умел подстраиваться под товарищей – но так, как он, не думая, без мыслей, игру больше не чувствовал никто. Несмотря на это, в команде Валентина не любили. Тренер – старый, сморщенный старичок, тренировавший еще его отца, – с Рожевым почти не говорил, предпочитая ему общество его матери. Сверстники его не любили: считали за дурака и обзывали Рожей. Валентин рос и с каждым годом говорил все меньше, ограничивая свой и так небольшой мир материнскими мыслями, футболом и походами в школу. Он привык не рассуждать. Поэтому, когда семнадцатилетнего Рожева с трибун приметил новый тренер московского «Геракла» Виктор Еремеев и предложил ему играть в столице, Валентин не удивился. Ольга Рожева провела в кабинете московского тренера несколько часов – Валентин все это время ждал ее за дверью. А выйдя, объявила, что они едут в Москву и Валентин теперь играет за «Геракл». Рожев не стал об этом думать и не думал до самого приезда в Москву, где все движется быстрее, где все намного шире и сложнее.

С порога Рожев почувствовал запах кофе – мать готовила его только для гостей. Валентин тихо разделся и зашел на кухню – там Ольга Рожева и Виктор Еремеев сидели за столом и смеялись:

– Помните, вы его когда на первую тренировку привели – он в туалет хотел, а мы думали, что ему кушать хочется?

– А у него вообще метаболизм плохой, с трех лет еще. Он когда на горшок ходил, так всегда мимо, правда!

– Метеоризм, наверное?

– Метеоризм еще хуже!

Рожев остановился в дверях, сложил руки на груди и стал пристально разглядывать гостя. Почувствовав на себе его взгляд, Еремеев обернулся и, заметив Валентина, подошел к нему. Ольга Рожева, охнув, громко сказала:

– Ты где был? Мы с Виктором Петровичем тебя знаешь сколько ждем?

– Мне показалось, минут пять! Рожа, привет, – Еремеев протянул руку Рожеву, тот неохотно ее пожал, – как у тебя дела?

– Здравствуйте. Зачем пришли?

– Как ты сразу… В карьер. Ну садись, чего ты, – Еремеев вернулся к столу и подвинул Валентину стул, – вон, мама твоя кофе сделала.

Валентин сел за стол. Он потянулся к чашке Еремеева, но вспомнил про девочку и убрал руки в карманы. Через окно в большую кухню попадало солнце, освещая комнату неравномерно, мазками желтой масляной краски. В тени оставалась большая часть кухни, вместе с плитой, холодильником и дверью. Ольга Рожева улыбалась и поправляла волосы, Еремеев хмурился, разглядывая скатерть. На столе лежал прозрачный контейнер с выпечкой – Рожев всматривался в него, пытаясь понять, что это и откуда оно взялось. Еремеев обрадовался поводу продолжить разговор:

– А это я вам принес – по базейрджанскому рецепту. Пахлава. Сам приготовил. Попробуйте обязательно, я там, кроме нее, почти вообще ничего не ел. Траву одну! – Еремеев хотел засмеяться, но вместо этого хрюкнул и опустил глаза в пол.

– Валик, попробуй пахлаву, – Ольга Рожева достала нож, отрезала кусок сыну и повернулась к гостю: – Я бы и сама обязательно, но не могу – диета.

Кусок разваливающейся пахлавы перед Рожевым напомнил ему Краснодар. Он отодвинул тарелку, встал и уставился на Еремеева. Тот погладил голову и, посмотрев секунду в глаза Валентина, улыбнулся.

– Виктор Петрович, зачем вы пришли?

– Сын, говори вежливее с тренером.

– Мама, он давно не мой тренер.

– Неверно, Валик – он давно не был твоим тренером, – Ольга торжествующе посмотрела на сына и улыбнулась Еремееву, – а теперь снова будет!

– Не понял.

– Виктор Петрович, объясните, пожалуйста, Валику, а то он, кажется, не понимает.

Ольга заговорщически подмигнула Еремееву. Тренер встал напротив Рожева – на его фоне Еремеев выглядел как крепкий маленький подросток. Он положил руку на плечо Валентину и, выдержав паузу, сказал:

– Рожа, как ты, наверное, знаешь, я теперь тренирую сборную России.

– Не знаю.

– Правда? – Еремеев убрал руку с плеча Рожева и вложил ее в карман. – За новостями, что ли, не следишь? Это везде было… Ну неважно, не про меня сейчас. Короче, я набираю команду. То есть к чемпионату. Уже согласились Давыдов, Феев… Неважно. Я хочу, чтобы ты играл на защите. Ты себе представить не можешь, как я заколебался с этими начеванцами играть. Они просто по мячу попасть не могли. Короче, о чем я – ты будешь выступать за Россию на чемпионате мира по футболу. Этим летом. Поздравляю, Рожа!

Еремеев снова сел, положив ногу на ногу, и снисходительно улыбнулся. Валентин стоял на месте и молчал.

– Да, – Ольга Рожева кивнула в знак согласия и глотнула еще кофе, – мы с Виктором Петровичем все обсудили. Завтра отдохнешь, а потом уже тренироваться начнете. «Гераклу» я позвоню сейчас, не забивай голову. Возьмешь у них паузу, потом вернешься.

В своей квартире Валентин Рожев почувствовал себя чужим. Стены, пол и потолок давили его, не оставляли места. Рожеву стало тесно. Он почувствовал, что если сейчас не скажет вслух о том, что может думать, о том, что его мысли, идеи и он сам действительно существуют, то, наверное, его и правда нет. Мать и тренер смотрели на него улыбаясь. Солнце позади них освещало половину кухни, оставляя в тени лица. Рожев закрыл глаза и быстро проговорил:

– Я не буду играть в Сборной.

Если бы в доме Рожева водились мыши, сейчас был бы слышен самый их тихий скрежет по полу. Но мышей там не водилось – и было совершенно тихо. Еремеев вышел из оцепенения первым, засмеявшись:

– Ты бы свое лицо сейчас видел. Ты, конечно, правда Рожа. Ну а если кроме смеха – мог бы и спасибо сказать, на самом деле.

– Виктор Петрович, а он не смеется.

– Да, я серьезно. Я не буду…

– Ты вконец совесть потерял, Валентин? – Ольга Рожева повысила голос. – Какое «не буду», тебе сколько лет?

– Я не буду…

– Играть в Сборной? Валечка, придумай что-то новое, а то меня уже начинает подташнивать. Тебя на тренировке стукнули мячом, что ли, или чего, я не пойму?

– Тебя же тошнит, не меня. Тебя уже давно стукнули.

Ольга Рожева ахнула и встала со стула. Оскорбленная, она не могла выговорить ни слова и то отходила к двери, то возвращалась обратно. Ее руки рисовали фигуры в воздухе, как будто пытаясь заменить слова. Мужчины молчали. Рожева подошла к окну и остановилась. Она набрала воздуха, презрительно посмотрела в лицо сына и, обернувшись к Еремееву, сказала:

– Если мой собственный сын позволяет себе… такое, – Ольга показала рукой на Валентина, – то я не знаю, о чем могу с ним разговаривать!

– Ну прости. Мам, я не просто не хочу играть за сборную. Я не хочу играть в футбол. Не хочу, чтобы меня называли Рожей, прижимали к стенам, чтобы мне говорили, что делать, чем заниматься, куда идти. Мама, я хочу сказать что-нибудь сам, в первый раз. Понимаешь? Меня как будто вообще нет. Не хочу я этого футбола, хочу своего, что я буду любить, чем я буду жить. Своего хочу, мам.

– Наговорился? Эгоистичная ты сволочь.

– Дура ты, мам.

– Ну что вы ругаетесь, давайте мирно как-то…

Ольга Рожева вскинула голову и, посмотрев на сына и его тренера, вышла из кухни. Рожев снова сел за стол. Еремеев молчал, глядя себе под ноги. Наконец он тихо начал:

– Валь…

– Я Валентин.

– Ну хорошо, неважно. Может, давай ты пойдешь сейчас воздухом подышишь, а потом снова поговорим? Видишь, и мама из-за тебя расстроилась. Ну нехорошо же ведь, а? Сам же видишь.

И Валентин вышел из дома вслед за матерью, крепко хлопнув дверью. Еремеев остался на кухне один. Ему было жалко Ольгу – эта женщина всегда ему нравилась. Валентина Еремеев понять не мог. Сначала он хотел вмешаться, отыскать Рожу, его мать, помирить их – сделать для них что-то хорошее и правильное. Но потом, вспомнив, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, Еремеев положил себе на тарелку остатки пахлавы и, жуя, стал представлять свой первый тренерский чемпионат мира по футболу.

Ночью на стадионе «Геракл» на сорок пять тысяч мест было тихо. Трибуны, днем ярко-красные, сейчас сливались со сваями, прожекторами. Шел крупный снег, и металл на стадионе постепенно становился белым. На поле, бледно-зеленом от луны, лежал Валентин Рожев в куртке, заложив руки за голову, с закрытыми глазами, и думал о том, чего он сам хочет и что ему на самом деле нужно. Откуда-то со стороны ворот к Валентину подполз небольшой червяк. Он посмотрел на Рожева. Рожев посмотрел на червяка и протянул ему открытую ладонь. Червь туда залез.

– А я тебя раньше здесь не видел.

– Ты под ноги никогда не смотришь. Даже когда не тренируешься. Я давно заметил.

Валентин вспомнил девочку с большим розовым рюкзаком и улыбнулся.

– Тебе не страшно тут?

– А чего бояться, – червь посмотрел на себя и удивился, – ночь ведь уже.

– А днем? Вдруг задавят.

– Как? Задавят, конечно. Уже задавили. Сейчас же зима. Какие червяки в январе, ты сам подумай.

Рожев посмотрел на червяка и закрыл глаза. Он представил себе, что бежит с мячом к воротам и забивает. На трибунах слышались крики, вратарь рвал на себе волосы. А Валентин улыбался и ничего не говорил. Он вздрогнул от холода. Червяк потянулся к пальцам Рожева и тихо зашуршал.

– А о чем ты думал? – Валентин спросил тихо, не открывая глаз.

– Когда давили?

– Да.

– А хвоста у меня нет – жалко, – червь грустно опустил голову, – всегда хотелось хвост, как лошадиный.

– И сейчас хочешь?

Червь задумался и свернулся кольцом на ладони Рожева. Снег падал на него, засыпая небольшой горкой, червяк дрожал и сильнее прижимался к руке. Валентин скидывал с червя мизинцем тающий на коже снег. Червь посмотрел на Рожева и задумчиво сказал:

– Не-а. Сейчас вообще ничего не хочу.

– А как это?

– Ну как. Хорошо, – червяк ткнул головой Рожева в рукав. – А ты что-то хочешь?

– Не знаю, – Валентин положил ногу на ногу и повел шеей.

– А есть что-то, что ты ужасно любишь делать, больше всего на свете?

– Это как?

– Ну это когда не думаешь, а делаешь, а когда думаешь, хочется скорее перестать.

Где-то далеко пьяно засмеялись. На стадионе это было слышно отдаленным эхом. Валентин открыл глаза и попытался вспомнить, когда он переставал думать совсем. Так было сегодня днем, когда он убегал. Так было, когда он видел перед собой мяч, ворота, прожекторы и стадионы. Он вспомнил, как в семь лет впервые пришел на тренировку – испуганный, забитый. Выйдя на поле, Рожев перестал бояться. Он не сказал в тот день ни слова. Тренер не заметил его и запер одного на поле. До следующего утра Валентин бегал по траве и забивал мяч за мячом в давно уже пустые ворота. Наутро, когда отец пришел его забирать, Рожев спал в воротах, рядом с мячом. Валентин не помнил, что ему тогда снилось.

– Я так в футбол играю.

– Ну так, может, ты футбол на самом деле любишь?

Луна скрылась за облаками вместе со звездами, и поле потемнело. «Геракл» продолжался в темноте очертаниями бетонных свай. Червь уже спал. Валентин вспомнил футбол – тренировки, игры. Ежедневный футбол, который он научился не замечать, не видеть, забывать. Рожев играл в футбол сколько себя помнил – и, кроме футбола, у него ничего не было. Он играл не для отца, матери, тренеров, он играл, чтобы не думать. И без игры уже не мог себя представить. Когда Валентин понял это, он лежал на поле стадиона «Геракл» на сорок пять тысяч мест. В его руке спал червяк, а в кармане куртки лежал телефон. Рожев решил завтра же утром позвонить Еремееву и согласиться играть за сборную России на чемпионате мира по футболу. А перед этим позвонить матери и извиниться. Но сейчас Валентин Рожев решил заснуть. Отложить все до утра, чтобы не думать ни о чем сейчас. Он закрыл глаза и улыбнулся. И тогда, медленно засыпая, Валентин Рожев впервые в жизни почувствовал себя свободным.

Глава 31

Все отняли

Москва. Финал

– Прижались сейчас наши немного к своим воротам. Дюжий отдает мяч Гручайнику. Тот дальше на Чашку. Споткнулся в своей штрафной Баламошкин. Прямо через него прошел пас на Мличко. Тот в одно касание возвращает мяч Чашке. Удар! Боже! Боже мой! Какой удар! Мощно выстрелил сейчас Аро Чашка в правый от Ивана угол. Красавец, Давыдов! Достает он этот мяч. И продлевает интригу матча. Честно говоря, было страшно. После такого выступления на мировом первенстве Ароганчик точно поедет в один из самых сильных чемпионатов Европы играть за… Чуть позже я расскажу вам, дорогие любители футбола, за какой именно клуб поедет играть Чашка. Нельзя, нельзя сейчас садиться в оборону. Мощные форварды славонцев умеют разбирать любой «автобус». Славонцы уже подают угловой. Мяч летит на Джвигчича. Удар головой. Уфффффф… Мимо… Проиграл сейчас борьбу в воздухе Царьков. Ну да. Царь воздуха проиграл Королю воздуха эту микродуэль. Которая, впрочем, могла перерасти в гиперпроблемы. Ребята, соберитесь. На табло между тем мы видим, что пошла последняя минута этого захватывающего финального матча, в котором решается судьба Кубка мира.

Не хочу умирать…

Вся жизнь – футбол. Как громко. И так мало. Ты все кладешь ради победы, игра становится решением и смыслом. А поражения приносят стыд, унижение, боль. Настоящую. Моральную. От которой хоть на стенку… Тут все как в реальной жизни. Подлость. Предательство. Продажность. Благородство тоже есть. Но оно какое-то… редкое, что ли. Такое, что сразу заметно. Когда есть. Всю жизнь. Мама стирала, мазала зеленкой и йодом, всегда какая-то… на кухне. Мечтала вместе со мной. Ну вот, мама, я почти на вершине. Почти. Остался один шаг. И так трудно оторвать ногу. Рука плетью…

В той стране, в той, которой уже давно нет, солнце светило ярче, песни были звонче, люди ближе. Ты будешь смеяться – даже коровьи лепешки не воняли. Соседи собирали их на тележки по всей округе – удобрение. Жизнь была в кайф. Детство. С Андреем бегали на Золотую Гору, где для московских дачников работал магазин «Продукты», чтобы они могли купить в нем все, к чему привыкли в своем большом и богатом городе. В нем же взяли первый свой «Кечкемет». И боялись потом идти домой. Унюхают. Отоспались прямо за воротами на поле.

В той стране. Почему все так легко развалилось? Почему никто, почти никто, не сказал, что вот, мол, люди, вы с дуба рухнули, что решили так быстро в разные стороны разбежаться? Как праздник. Все радовались, что товарищей больше нет. Что все теперь господа. Ребята рванули за границу. Играли за гроши. Теперь понимаю, что за гроши. Кто-то задержался подольше. Кто-то поменьше. Но все, почти все, вернулись. Кто побогаче. Кто победнее. А кто совсем. Чего мы там не видели?

Осталась-то минута одна. 3:3. Сука. Не дотерпели. Правда, пенальти. Пенальти мы взяли. Шаман взял. А если бы не взял? Если бы мяч к славонцу отскочил? А если сейчас забьют? И что тогда? Из героев в неудачники опять? Полоски разные. Не только белые или черные. Разные. Сейчас нужна золотая. Нужна. Я устал терпеть. Работать и терпеть. Улыбаться и работать. Терпеть и улыбаться. Для сюжета всегда есть слово. Для игры – мяч. Мне уже ого-го. А я все в игры играю. А что еще делать? Конец-то один. Как ни крути. Красиво ты живешь, долго. Все важно. Особенно важно – как живешь. Но все знают, что конец один. Смешно. Прихожу я, значит, к райским вратам. А апостол Петр меня спрашивает: «Кубок мира принес?»

– Баламошкин!!! Уууххх как сейчас куда-то далеко за Балашиху укатилось сердце. А ведь казалось, что мячу уже некуда деваться. Точнехонько он летел прямо в ворота. Но Иван мужественно подставил голову, после чего выносит Андрей Царьков мяч далеко в поле, разряжая очередное опасное положение у наших ворот. Ты бы, Иван, полежал сейчас немного на мягкой траве «Лужников». Отдохнул бы чуть-чуть. Пусть Андрей Сергеевич к тебе прибежит. Поболтаете о том о сем. Я бы вам, наши дорогие телезрители, россияне и россиянки, стихи почитал. Одного из моих любимых поэтов:

Над Русью облако кровавое подолгу

Висит, сжигая села, церкви, города.

Не отдадим врагам зловонным никогда

Ни пяди, ни вершка. Лишь тихо плачет Волга.

Что, наказание всегда должно быть? Для чего? Для каких будущих геройств? Давно уже, лет двадцать назад. Любовь. Солнце триста шестьдесят пять. Засыпая. Просыпаясь. Всегда. У тебя такое было? Чтобы потерять контроль. Чтобы стоял всегда. Чтобы звон. И в ушах тоже. И такая, знаешь, конечно, неправедная. Вороватая. Но любовь. И вот это постоянное чувство вины. Каждый день к жене. Домой. Остро жилось. С перчиночкой. Главное, думал, что самый умный. Всех провел, обошел, везде успел. Вжжжииик! И нету меня уже там. Как и не было. Кого обманывал? Бога за нос водил. Вот это нравилось. Всегда опасность. Всегда адреналин.

Я когда в нее входил, чувствовал – заводит. Любила по-всякому. Что интересно – холостых не было. Совсем. Лобок гладенький всегда. Родинка на груди. Где мы только не трахались! Хорошо, что тогда с девайсами шпионскими похуже было. Однажды, шутки ради, на слабо меня взяла. Говорит, а на крыше вот той двадцатипятиэтажки слабо? Не слабо… До сих пор все в подробностях помню. Белье это красное. Гетры. Гетры! Это был единственный раз, когда остался. Резинкой мы не пользовались. Она не дернулась, не попыталась в последний момент вытолкать из себя. Ни одним словом, движением, вздохом и даже взглядом не показала, что я сделал ошибку. Это льстило. Это было произведением в следующий ранг, переводом на новую ступень. Разрешила. Подчинилась. Полузакрытые глаза. Тело подо мной выгнулось. Длинные ногти глубоко вонзились в мою спину. Хотелось улыбаться. Еще почему-то подумалось, что придется какое-то время скрывать под футболкой эти следы. Следы… Была поздняя зима. Март, кажется. Как мы тогда не сорвались с этой крыши? Вот было бы о чем поговорить друзьям-врагам. Так бы и лежали вдвоем, с вывернутыми и раздавленными от удара телами. Перепачканные в крови, сперме, грязи. Хмм… Пальто вот в черной мастике изваляли. Замывай не замывай. Новое сразу купили. Все новое…

Я тогда уже не играл. Там повезло – дали потренировать молодежку в «Геракле». Ребята смотрели как на легенду. Дисциплина на высоте. Результаты пошли. Это только идиоты думают и говорят про строгий – добрый. На самом деле главное – быть справедливым. И тогда наказание воспринимается как должное, а похвала как награда. Тогда и за маму-Родину повоевать можно. Хотя… От бабла никто не отказывался. Это нормально. Ребятам надо мир посмотреть, себя показать. Девочек покатать…

Когда Денечка Сразу – у молдован такие смешные фамилии иногда попадаются – красавец и талантище, отпрашивался на недельку сгонять в Испанию, я и подумать ничего такого не мог. А потом… Потом долго, очень долго, лет пять или даже больше, не уходило ощущение, что с меня живого сняли кожу. Кругом все горело и жгло, дерьмом, куда ни пойди, воняло. Хоть в одеколоне искупайся, не поможет. Фоток я не видел. Ни одной. Зачем? Я знал администратора гостиницы, где они остановились, лично. Случайно, можно сказать, позвонил. Поинтересоваться, как там мой подопечный. И поначалу даже не придал значение, не понял, о чем речь. А потом… Потом они вернулись вдвоем. Я приперся в аэропорт. И все.

Что интересно – они давно уже не вместе. Денечка бросил футбол, эмигрировал куда-то в Южную Америку. Странный выбор, но я не вдавался в подробности. Все стало чувствоваться по-другому. Я ушел от своей второй. Невозможно было оставаться в том же состоянии. Продолжать обманывать. Ложиться в кровать. И думать о другой, желать другую.

А тогда… Тогда, после того как она позвонила и призналась сама, сказала, что встретила другого (а то я не знал!), что я старше ее на пятнадцать лет и сам должен был понимать, что именно этим все и должно было закончиться, что я еще буду счастлив… Я тогда все думал, что разговором, убеждением, страстью докажу, что я, я, Я! Я, черт побери! Я лучше! Меня нельзя вот так вот бросать! Поговорили тет на тет. Все, что сказал, все мои доводы, вся моя страсть, все-все-все попало в цель. Вот только понял, что проиграл. Ей проиграл, не Денечке. Накрутил себя, реально слетел с катушек. Выхватил наградной ТТ, который брат подогнал. Зачем? Не стал бы я стрелять. Любил ведь… Люблю то есть. А вот она… От испуга ли, или от своей казацкой смелости, а то и от чувства вины постаралась выбить пистолет из моих рук. Но я-то с предохранителя уже был снят… В больнице потом сказали: легко отделался. Хромаю. Почти незаметно. Да шрам от входного. И от выходного.

И пошло-поехало. Из «Геракла» ушел. Как там после такого? Позвали в «Шахтер». Заграница. Один сезон отыграли прилично. В Лиге до полуфинала дошли. На вторую игру приехали во Фрицбург. Поле цвета такого было… Зеленое. Но если поднести лицо к самой траве и посмотреть вдаль, то появлялись и бирюза, и дымка, и прозрачность янтаря. Чудо, а не газон. На него дышать-то жалко, не то что ногами топтать. На тренировке ребята летали. Мячи ровно в ворота по девяткам и шестеркам ложились. Было прохладно, но это для матча даже хорошо. Опираясь на палочку – тогда она еще была нужна – я тоже, насколько мог, летал по краю поля. Не ругал. Подбадривал. И тут эсэмэска: «kak noga?»

Как будто не было этого долгого года без звонков, без встреч. Без возможности встреч. Ребята штрафные тренировали. Время пообщаться было:

«Normal’no. *it’ budu. Begat’ net)»

«uda4i tebe segodnya. vo fritzburge vsem tya*elo igrat’»

«Spasibo»

«poleg4e?»

«Net. Vsyo kak god nazad»

«pora by u*e uspokoit’sya»

«Ya proboval. Ne polu4aetsya»

«nado vstretit’sya»

«Хorowo. No ya v Moskvu ne skoro»

«obernis’»

Она стояла у выхода с поля. Там, где игроки появляются из подтрибунного помещения в начале матча. И уходят в перерыве и в конце. Красивая.

– Нет, ну вы посмотрите на это! Вот и носилки уже готовы были вынести. И старина Мюллер с чемоданчиком на бровке стоит. Да, нет у нас этой отменной хитрости южных народов. Полежать, постонать, пожаловаться. Вспомнить индийское кино. Встал Баламошкин и как ни в чем не бывало побежал на свою позицию. Ну не чудо? Даром что юн и неопытен, есть у парня отвага. Есть! Мы еще повоюем. Пошло компенсированное время. Четыре минуты добавил Махно Боа.

Ну не получилось тогда. С самого начала не заладилось. Раз мимо, два… Как будто и не готовился к такому. Как будто и не знал, что будет тяжело себя ломать. Ждал ведь, обдумывал варианты: «Если так, то я вот так. А если по-другому, на этот случай у меня тоже кое-что есть». А вот началось все неожиданно, и уже не знал, что говорить, куда бежать. Как спасаться.

«Шахтер» проиграл. 7:0. Клубный антирекорд. В раздевалке много чего наговорили сгоряча. Закончилось тем, что меня «интересуют только деньги», что команду я не подготовил, что я из России. Короче, весело потом в Донецк летели. В городе волнение спортивных масс. В прессе на вентилятор такой наброс, что можно небольшую революцию устроить. Что делать? Собрал вещички, в клубе написал заявление и свалил.

Вообще-то жалуюсь я зря. Были у меня и успехи. Команды неплохие. Контракты с начала до конца спокойно отработанные. Деньги. За год до «Хан-Начевани» чемпионом России стал. С «Гераклом». С первой командой. Через двадцать один год после предыдущего золота. Такое единство. Кого хочешь могли порвать. Давай нам хоть «Ман Юнайтед», хоть «Барсу». Болельщики просто с ума сошли. Радовались все, некоторые даже плакали. Помню мужичка одного, лет пятидесяти. На встрече с болельщиками говорит мне: «Я ведь уже и забыл, каково это, когда мы ККК обыгрываем и чемпионами становимся. Думал, надеялся, это да. Но привык к постоянным пролетам. Спасибо вам от всей души!» И в ноги – бух! Я даже покраснел. Команда отлично играла, все линии сбалансированы. Поработать, конечно, пришлось. Втолковать, что и как. На тренировках погонять. Цель у всех была одна. Если кто недоработал, остальные тащили. Штрафовал, премировал, воспитывал. Порядка добился. Да, жестко иногда. Так не в игрушки играем. Традиции, люди, история…

И так нам всем разохотилось. Так размечталось в Европе погулять да многим тамошним задницы надрать. Когда пришлось из-за рейтинга – одного балла не хватило для группы – в предварительном раунде играть, смеялись, просматривая команды из хрен-знает-откуда: «Говенд», «Приепая», «Нымбе Каллью», «Вжарьгюлис», «Хрюк». Как к ним серьезно можно было относиться? Очень хотели с «Вжарьгюлисом» сыграть. Вжарьгюлить им по самое никуда…

Досталась нам кипрская команда «Достапопулос». Новичок еврокубков. Вполноги должны были проходить. Те нас так боялись, что в интернете в прогнозе на матч свою команду в черной рамке напечатали. Стали готовиться, матчи их разбирать, игроков анализировать, игру. Был там у них один местный, как сумасшедший по полю носился. А все остальные так, серединка, на ноль помноженная. Не страшно. И тут «подорожники» решили, что карта прет, киприотов пройдем – контракт надо поднимать. Решили к Порей-Маслову идти надбавку требовать. Я им говорю: «Ребята, не время сейчас. Давайте в группе себя покажем. Тогда он вам что хочешь подпишет». А они ни в какую. Слово за слово. Погорячился я тогда. Потому что растерялся немного. Вроде вот сейчас все как единый механизм, все в порядке, все работает. А смазка понадобилась. Не ожидал я. В любой другой момент всегда к такому готов, сложная ситуация или простая, разрулил бы как-нибудь. А тогда… Расслабленный от побед, чемпионства. Нашло одно на другое. Я им про престиж, про Родину, про болельщиков. А они… А что они? Они молодые, всего хотят сейчас, а не в глубокой пердунической старости.

Началось. «Тренер нас не понимает». «Странные эксперименты». «Этот должен играть там, а тот здесь». Дошло до того, что наняли блогера стишки сочинять и в интернет выкладывать. Про меня. Обидные. Вот тебе и команда. Вот тебе и единство. Хотя и с этим бы справился. Но тут подключился Карьеров.

– Есть ощущение, что сборная России сможет дотерпеть до конца основного времени. Надо, ребята. Надо. Грызите все, что там можно грызть, но сохраните ворота в неприкосновенности. Ох, какой сейчас дриблинг показывает поймавший кураж Чашка. Как заправский слаломист, проскочил он мимо первой линии обороны, прорываясь прямо по центру. Хорошо, что Рожев вовремя накрыл Гручайника и не дал ему толком принять мяч. Нет, вы знаете, несмотря на пару ошибок, в том числе одну результативную, Валик Рожев под присмотром Царькова заметно вырос на этом чемпионате. Андрей – это такой дядька… Ой, ты, мама родная! Что творит Джвигчич! Опасный удар сейчас нанес он слева в ближний угол. Только штанга спасает наши ворота. Страшно. Как же медленно тянется время…

Как раз началась эта катавасия. Война не война. Все как с ума посходили. Говорящие головы на любом канале ругаются. Кто вышиванку на себе рвет, кто косоворотку. Санкции. Доллар с евро в небо улетели. Короче, и так тяжело. «Подорожники»… как будто им кто-то в уши налил. Хотел собрать их всех вместе и поговорить по душам. Собрал… Вот только вместе с ними Карьеров приехал. Егор Анатольевич. Зачем? Почему? Приехал по пустяшному делу разговаривать. Ну да, говорят, он по материнской линии какой-то там родственник Выхлопушкину. И что? Я не понял сначала. Как-то странно он разговор в сторону политики повернул. Я про футбол. Про контракты. Про дисциплину. А он все: «Так кто вас в “Шахтер” пригласил? А почему вы именно туда поехали? Были же другие варианты». Я как отключился в тот момент. Что же это такое, подумал, куда он клонит? Карьеров встал неожиданно. Ко мне через стол наклонился. На носу маленькая царапина. Усы топорщатся. Запах изо рта… Глазами в меня воткнулся. Они, глаза его, как будто бесцветные. Серые будто. Один вопрос задаст. Моргнет. Подождет немного. И заново все. Я долго терпел. Чай как раз принесли. Вот я сидел его пил.

У Карьерова привычка есть. Любит он прическу свою, а-ля восьмидесятые, объемный «каскад», рукой поправлять. Пригладит один раз. Медленно руку всегда ведет. А потом два-три быстрых движения – так поправляют выбившиеся волосы девушки перед зеркалом. И в этот раз, пока я чай отхлебывал, он правую руку к голове поднял. Мимо меня часы его проплыли. На циферблате Микки-Маус улыбался. Я тоже улыбнулся. Что потом произошло, я объяснить не могу. Рука Карьерова застыла на какое-то время. Тишина такая. Говорят вот иногда: звенящая. А тут не то чтобы звенящая, свистящая тишина. А потом. Карьеров как заорет: «Что вы себе позволяете? Как вы смеете? Что это еще за ухмылочка такая? На что это вы намекаете?» Вроде никогда я за ним ничего подобного раньше не замечал. Спокойный всегда. Уравновешенный. А тут как с цепи сорвался. Слюна аж брызжет.

Как я тогда сдержался – не знаю. Сам увольняться не стал. Нечего. Я на контракте. Пусть руководство решает. Так и получилось. Месяц туда-сюда потыкался. «Достапопулосу» проиграли. В чемпионате России на нас оттоптался никому до того неизвестный «Хайлар». А потом уже случился знаменитый заброс в собственные ворота в матче с ККК. Ну Порей-Маслов и предложил отступные. А я что? Не маленький. Взял, конечно. И уехал в Байзерджан.

– Есть еще время. Немного. На кончике иглы. Но есть. Выцеливают сейчас славонцы. До верного пытаются разыграть. Похоже, пошла последняя атака на наши ворота в основное время. Сжимают клещами нашу оборону соперники. Ищет, ищет сейчас Гручайник свободную зону для атаки. Посмотрите, как далеко вышел из ворот Поводженчик. Вот бы сейчас кто-нибудь из наших, как в восемьдесят восьмом, убежал и наказал. Вот они, исторические параллели. Меридианы, биссектрисы и прочие катеты-гипотенузы. Нам, честно говоря, абсолютно все равно, хотя, очевидно, найдутся и те, кому не все равно, кто в любом бриллианте найдет изъян, да и шут с ними, короче, нам все равно, как это называть. Пусть история повторится. Да… да… да… Беги, Остапченко! Беги, родной! Беги!

Сколько мне было тогда лет? Лето. Все ребята после обеда собирались на озере. Купались, загорали, смеялись много. В тот день я пришел позже всех. Все было как обычно. Чуть больше десятка ребят и девчонок. Играли в «картошку», игру, которая в тот год неожиданно увлекла всех своей простотой и азартом. Блестящие от тысяч капелек воды юные тела. Возбужденные от купания, а еще больше от близости других таких же юных и блестящих тел. Солнце уже не жгло, а лишь мягко ласкало своими лучами. Почему же я тогда пришел позже всех?

В душе я радовался, предвкушая. Уже тогда неплохо играя в футбол, долго не мог привыкнуть к тому, что мяч надо отбивать руками. И только в последнее время у меня начало получаться. Помог Эльдар, сосед, живший в квартире напротив. Он был старше меня лет на семь и считался очень опытным и знающим человеком. Эльдар сказал: «Ты этот мячик все пнуть пытаешься, а ты его мягко принимай, как женщину». Точнее, он сказал: как девочку. Но точно имел в виду то самое… Я никогда не «принимал» ни девочку, ни тем более женщину. И мой опыт ограничивался смутными образами и надеждами, и когда дело должно было дойти до практики, я себе совсем не представлял. Однако именно совет Эльдара расслабил меня. Оказалось, что в этой простой игре можно было подставлять и выручать, быть резким и быстрым или плавным и медленным. А еще можно было немного заигрывать с девчонками.

Милена первая меня увидела. Раскрасневшись от игры, запыхавшись и глотая слова, она громко сказала: «А……авайте……ремея… не…удем……ринимать…» Вспомнил! Я опоздал, потому что поздно в этот день закончил работу. Примерно за неделю до этого мама решила, что хватит мне валять дурака летом, и отправила устраиваться на работу в открытую лабораторию Тимирязевской сельхозакадемии, которая находилась совсем рядом с нами. Там всегда требовались разнорабочие – что-то поднести, что-то разобрать, что-то прибрать. Ни уверения в том, что мне надо много тренироваться, ни упование на то, что меня не возьмут, не помогли. Нельзя сказать, что такая работа в первой половине дня меня сильно напрягала. Просто иногда ее было действительно много… Милена сказала, а я услышал.

И никто ей не возразил. Не успел или не захотел. Некогда было разбирать. Засмеялись. Переглянулись. Ерунда какая-то. Глупая, смешная детская обида. А вот ноги слушаться меня перестали. Ватными ими прошагал я мимо компании, на ходу успев сказать: «Привет!», и пошел по тропинке дальше. Прямо за озером начинались те самые московские дачи, Золотая Гора. Тропинка вела прямо в магазин. Кто-то крикнул мне вдогонку, куда я. Уже не помню, что ответил. Наверное, что мама послала меня за бородинским. Этого оказалось достаточно. Никто не догнал меня, не сказал: «Ты что, не будь дураком, не обращай внимание, пойдем к нам». Так я и шагал на ватных ногах по берегу озера. Вокруг никого не было, кроме деревьев и кустов. Можно было не стыдиться.

На следующий день мы играли тот самый матч. Наша команда на последних минутах вытащила безнадежно, казалось, проигранную игру и прошла в следующий раунд «Кожаного мяча». А я увидел происходящее на поле, как будто наблюдал за игрой сверху. Присутствовавший на матче тренер, друг нашего Юрича, пригласил меня и Мишку попробоваться в юношеской команде из областного центра. На следующий день я пришел на озеро и играл со всеми в «картошку», как будто ничего и не было. Только мяч я принимал и отбивал не так, как учил Эльдар. С мячом не всегда надо быть нежным.

– С вашего позволения, я очень быстро, практически мгновенно попью водички. Выносливости не хватает никому. Вот и Евгений растратил все оставшиеся силы на этот рывок. Как жаль…

Эту команду, бьющуюся сегодня за золото, собрал я. Никто не верил в нее. Давно заметил, мы какие-то раскоряченные. Стоим одной ногой в России, радеем за процветание Родины, за ее успехи. А вторая нога у нас где-то в другом месте – в Европе, в Америке, в Израиле. И мы в любой момент готовы перенести центр тяжести на эту самую другую ногу. И не просто критиковать, а уехать к чертовой матери из страны. Которую даже прибалты не называют нормальной. Прибалты, Карл! Готовы считать за счастье жить на птичьих правах за границей. Лишь бы не видеть и не помнить ублюдков-чиновников, аппетиты которых давно перешагнули любые мыслимые пределы. Не иметь ничего общего с властью, в испуге за собственные теплые места давящую любое инакомыслие. Не ассоциировать себя – не поеду туда, там много русских отдыхает – с этим народом, который презирает даже собственное правительство. Хотя почему даже? Оно с удовольствием и вкусом это делает. Презирает. А вот первая нога, которая на Родине, она увязла в патриотизме, в памяти, в чем-то неуловимом. В минуты затишья кажется, что всё как у всех, что можем и сможем… Я в эту команду верю. Потому что сделал ее сам.

Эта команда из страны, где давно забыли даже мечтать о крупных победах, где никакая сила не могла взрастить чемпионов-футболистов среди бей-беги, вони прессы и неверия общества. Эти люди никогда не играли в финалах, никогда не сражались за по-настоящему престижные трофеи. Некоторых, как Рима Хализмутдинова, например, даже исключали из клубных команд за «несоответствие модели игры». Мы вопреки. Всегда вопреки. А сегодня вот все сошлось.

– Свистит Махно Боа. Вот и закончилось основное время этого драматичного по накалу и сюжету матча. Как же измотали команды друг друга! Еле-еле сейчас бредут соперники к кромке поля, чтобы послушать наставления тренеров. И попить водички! За пять минут, отведенные на перерыв, много сил не восстановишь, конечно, но это передышка. Передышка, до которой мы дотерпели, донесли нашу мечту до следующего рубежа. 3:3. Неплохой расклад. Играем.

Перерыв

Глава 32

Bus stop, dry day[32]

Москва. Финал

Перерыв начался со свистка. Услышав его, игроки сборной России разошлись по полю – разошлись так, как будто не было до того никакой игры и будто после перерыва тоже ничего больше не будет. Заяц подпрыгнул, пытаясь рукой достать до солнца, – свист застиг его, когда он начал сознавать, что скоро упадет. Не доходя до огненного шара, его ладонь пересеклась воображаемым пунктиром со взглядом Феева. Он сидел на поле и, касаясь языком зубов, представлял, что жует травинку – в действительности травинку жевал только Валик Рожев. На него привычно никто не смотрел. Роже жевание травы было не в новинку, и, кроме того, он уже начал серьезно думать над тем, чтобы травинку выплюнуть, – Валик предпочитал сладкое или соленое, но никак не вкус скошенной травы. Этот вкус, в свою очередь, был прекрасно знаком Остапченко, лежавшему на животе стрелой по направлению к воротам. Он мерял на глазок расстояние до правой штанги, чтобы потом, закрыв глаза, считать его вслепую. Мимо него вслух по слогам дистанции считал Роман Романыч Глыба – шагами исполина отмеряя вслед за метрами километры. Иван Давыдов набрал воздух, чтобы что-то простонать, Зимин пил воду профессиональными глотками, а Баламошкин глупо надул щеки и прищурил правый глаз. По головам, через бетон, сверкавший сваями на солнце, свист протянулся от края и до края поля сплошной фальцетной сеткой. А в центре, на пересечении слышимых звуков, стоял черный как уголек Нготомбо и насвистывал себе под нос «Марсельезу». Он шел к себе домой.

Выходя из стеклянных дверей аэропорта, Поль Нготомбо вызывал такси. Связь прервалась на словах из трубки: «Минута, братец! Уже…» Что «уже», Поль уже не смог расслышать – голос водителя задул сухой ляундский ветер.

Поль достал из кармана пачку «Беломора», вытянул папиросу и закурил. Он стоял, прислонившись к серому зданию аэропорта, и ни о чем не думал. Папироса показалась ему похожей на жухлую травинку, и он, не докурив, бросил бычок к бордюру. Подъехало такси.

– Куда?

– А?

– Везти куда, братец?

– Вези домой.

Описав круг перед аэропортом, небольшое желтенькое такси с Полем Нготомбо отправилось в Ляунду. Солнце только начинало подниматься над землей, и лес, открывшийся перед российским футболистом, покрыл все его мысли разом. Нготомбо думал о финале и не говорил, а таксист, с опаской и интересом поглядывая на пассажира, заговорить боялся. Так они проехали минут пять – и только когда аэропорт совсем исчез из виду, таксист решился завязать разговор:

– А я тебя узнал!

– Ай?

– Узнал, как пить дать узнал! Поль Нготомбо! Ты ж ведь?

Поль недовольно передернулся.

– Ну я!

– Ай, как хорошо, братец! Знаю, что ты, знаю!

Таксист поправил зеркало перед собой – и Нготомбо увидел две улыбающиеся морщинки. Водитель чавкнул и открыл было рот, но сразу же закрыл. Так водитель повторил еще несколько раз в течение десяти минут. Наконец Нготомбо не выдержал:

– Ну чего еще?

– Да так!

– Говори уже.

– Ничего, ничего! Просто у меня дочка…

– Дочка?

– Дочка, братец, масенькая. Шесть годиков только. В школу пошла, ходит теперь, веришь, братец, как фифа. Натурально фифа! Ай-ай, важная цапля! И футбол любит. Страсть как любит! Мы телевизор купили недавно, Ифе заработала на своих там этих… Ну черт с ними, короче, хороший телевизор. Каналы все, какие нужно – хошь тебе новости, хошь кино. А еще это есть… Как его, с продавцами. Ну я такое не смотрю…

– Погодь, – Нготомбо облокотился на переднее сиденье, – кто заработал?

– Что заработал, братец?

– Ну деньги. На телевизор.

С минуту таксист напряженно пытался что-то вспомнить. Чтобы помочь себе в этом, он помял длинную складку на лбу мизинцем, облизнул его и снова приложил ко лбу.

– А. Ну так это Ифе, ясен пень. Где ж мне столько наскоблить на своем моторчике, – таксист легко ударил несколько раз по рулю.

– Ифе – это жена, что ль?

Водитель сплюнул в окно.

– Жена…

Такси выехало из леса. Выглянуло солнце, прятавшееся до того за кронами деревьев. Поль прищурился и улыбнулся. Зелень сменилась светло-коричневой землей и грунтом, вдали появились первые призраки домов и хижин. На повороте в две полосы шоссе, текшие из аэропорта и к нему, вливалась новая, тонкая и стройная дорога. Вдруг из-за поворота выехал черный пикап, и, перелетев левую полосу, обогнал маленькое такси Нготомбо, чуть не сбив с него боковое зеркало, а заодно и дверь. Таксист затормозил и выругался на языке корней. Нготомбо стукнулся переносицей о передний подголовник.

– Жид пархатый! – Таксист обернулся к Нготомбо. – Стукнулся?

– Ничего. Зря ты так его… Евреи хорошие бывают. Вьот жьелтомьорды – дрьугое дьело!

Водитель недоуменно посмотрел на Поля и продолжил:

– А я разве про евреев, братец? Это ж жид! А евреи-то да. Я и сам, – водитель подмигнул Нготомбо, – немножко этот самый!

Такси медленно поплелось дальше в гору. Переносица Нготомбо ныла, а глаза слезились от яркого, отражающегося в свежем грунте солнца. Поль попытался вспомнить, о чем он думал до разговора с водителем, но мысль все время куда-то убегала, хотя вертелась на кончике языка. Вместо нее Нготомбо вспомнил Ифе.

– Ифе… Мою жену тоже Ифе зовут.

– Кого, братец?

– Жену.

– Да, мою Ифе зовут. А у тебя есть?

– Есть.

– И как зовут?

Нготомбо промолчал.

– Ты про дочку рассказывал.

– Ась? А, дочка, да. – Таксист посветлел, и морщинки в зеркале заднего вида распрямились. – Чудо, а не дочка. Тебя любит, между нами, просто страсть. И говорит всегда, когда телевизор садится глядеть, – таксист откашлялся и пискнул: – «Поля мне хочу! Русская вперед!» А я что, я не против. Русская – дело хорошее.

Поль посмотрел в зеркало. Таксист косился в сторону Нготомбо и морщился, как будто хотел чихнуть. Множество раз после футбольных матчей Нготомбо видел такое выражение лица у болельщиков. Обыкновенно в это время они держали ручку и блокнот. Поль выдохнул и с силой улыбнулся:

– Автограф?

– Ох, братец! А можно?

– Можно. На чем хочешь?

– А, ну хоть вот. – Водитель открыл бардачок и достал оттуда засаленную бумажку. Он протянул ее Нготомбо.

– А это?..

– Да чек какой-то, не помню уже. Ты не смотри, пиши прям тут вот.

– Ну ладно. Чего писать-то?

– А пиши так: «От Нготомбо – это то есть ты – к девочке Адед – ее Адед зовут, трещит потому что много. Болтает все время, веришь? – проживающей на улице Тарамба в доме номер пять». Хотя, – таксист задумался, – может, и без адреса можно. Просто чтобы в школе поверили. В общем, братец, тебе видней, пиши, в общем, как знаешь.

Поль расписался и протянул чек водителю. Тот, счастливый, спрятал желтоватую бумажку обратно в бардачок.

– Ох, ну спасибо. Прямо как подарок будет. Для Адед.

– Адед – прадед! – Нготомбо на мгновение широко раскрыл рот в улыбке, но сразу снова помрачнел. – Правда Адед зовут?

– Вот те крест, – таксист перекрестился слева направо и еще раз сплюнул за окно. Грунт снова поменялся местами с деревьями, а солнце – с кронами деревьев.

– И у меня, представляешь? Тоже Адед.

– Да ну?

– Ага.

– А ты к ней, что ли?

– К ней, к кому ж. И еще одна у меня есть.

– Айна небось? – Таксист хитро улыбнулся.

– Айна! Почем знаешь?

– Да роды трудные – там слезы, крики, кровь, – я больше люблю, братец, когда как дома. Тихо, мягко, хорошо…

– И у меня! Трудные и долгие.

Нготомбо откинулся на сиденье и закрыл глаза. В его глазах рябили футбольные мячи, футбольные поля, футболки и фанаты. Водитель с удивлением заметил, что уши Поля Нготомбо начинают медленно ползти наверх – как два маленьких червячка ползут к травинке. Таксист затаил дыхание и не дышал до тех пор, пока червячки не опустились. Одновременно с этим Поль Нготомбо приоткрыл глаза. Вдали что-то щелкал и трещал скворец, сквозь приоткрытое окно дул жаркий ветер.

– Поль.

– Ай?

– А можно по чесноку?

– Можно даже по редьке! – Нготомбо проглотил смешок и снова стал серьезным.

– Ну вот. Ты же врешь, братец, а?

– Вру?

– Ну врешь. Притворяешься. – Таксист снова поправил зеркало и пристально посмотрел в глаза Нготомбо. – Во-первых. Ты же так не говоришь.

– Как это «так»?

– Хорошо не говоришь. Ты же, братец, всегда коверкаешь все.

– Поворот!

Такси проехало поворот к Ляунде, случайно завернув на широкую дорогу. Нготомбо всмотрелся в указатели – та дорога вела намного дальше, в город Моруа. До разворота водитель с Полем ехали молча, каждый думая о своем. Когда такси наконец снова выехало на правильную дорогу, солнце уже было в зените. Водитель чихнул, чавкнул и проговорил:

– Это-то ладно, братец, это, в общем-то, во-первых. А во-вторых, ты тут вообще что?

– Что?

– Что-что! Ты же в футбол этот свой гонять должен. Ну я не то что бы… Не профи! Отдыхать тоже надо, мы это понимаем, прекрасно даже понимаем, братец! Но не прямо же… Я же не могу сейчас прямо выйти из такси, руки в боки, – таксист надул губы, – извиняем-с, выходной! Да хрен тебе, а не выходной! Дадут под жопу, и гуляй как знаешь! А у тебя футбол…

– Я бросил футбол.

– Как? Прям совсем?

– Совсем. Прям.

Морщинки в зеркале опустились, водитель хлюпнул носом.

– А почему?

– Ну как почему? – уши Нготомбо задергались вверх-вниз. – Как? Не понимаешь, правда? Все у меня футболом было! Все!

– Тише, братец, тише! Хошь, радиолу врублю, чтобы спокойнее?

– Нет.

– Ну и что тут! Ты лучше по-человечески расскажи.

Поль закрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти. Восьмерку Нготомбо пропустил.

– Решил бросить просто. Нечего тут. Сусолить.

– Семья, шоль?

– Семья.

– Ну ясен пень, семья. А вот слушай, братец, мне только еще одно узнать. А что семья?

– Как что? С ней надо быть. Вместе.

– А ты то есть не с ней?

– Не с ней.

– Ай-ай! А еще интересно, – водитель набрал слюну и хотел было ее выплюнуть за окно, но передумал. – Чего, вместе нельзя?

– В смысле?

– Ну как. Чтобы футбольчик твой и семья. Дочки, то есть, с женой.

– Ты что, дурак, что ли? Не понимаешь? Я всю жизнь, – Нготомбо стукнул переднее сиденье, – в футбольчик играл! А теперь что? Семья, революция, а я в России? Я-то, – Нготомбо скривил подобие улыбки, – братец, где? Я с семьей должен быть! А я далеко. Играюсь! Все, финал, правда финал! Я завязал. Это конец футбола, нет больше Полья, только я есть! Нготомбо! Финал футболу! Финал! Ничего не оставлю, все изменится, все поменяю! Только семья будет! Только семья!

Машина тряслась по дороге в город. Мимо все реже пролетали деревья, земля, грязь – и все чаще появлялись очертания хибар. Вдруг вдалеке, на самом въезде в город стал виден золотистый силуэт. Водитель сбавил скорость и приложил руку козырьком к глазам. Нготомбо тоже замолчал и вгляделся. Чем ближе подъезжало желтенькое такси к силуэту, тем отчетливее становились видны шерсть, лапы, грива и узкие, рыжеватые глаза. Уши Нготомбо поднялись, таксист сглотнул слюну, и они одновременно шепотом проговорили:

– Лев!

Такси подъехало к обочине и остановилось. Нготомбо вжался в кресло. Водитель обернулся к нему и, облокотившись на соседнее кресло, сказал:

– Влипли мы, братец.

– Пристрелим?

– Ты что! – Таксист перекрестился. – Прости тебя господи! Переждем просто! К вечеру, дай бог, уйдет, ничего.

– Мне домой надо.

– Подождут там тебя, не боись. Тут – причина! – Таксист показал на льва.

– Да уж.

– Да!

Поль вытащил из кармана «Беломор» и протянул папиросу водителю. Тот отказался. Поль покрутил ручку под стеклом и закурил. Он закрыл глаза. Мячи в голове поредели, и сквозь них стало видно жену и двух маленьких дочек – Адед и Айну. Нготомбо улыбнулся.

– Братец, раз стоим.

– Ай?

– Рассказать хочется. Я ж это, с войны. Ну, революсия ты говоришь – вот это вот. Вроде и не поменялось ничего, а я прямо бился, в общем-то, правда. И это. Ногу. – Таксист постучал по левой заляпанной штанине. Стук отдался в ушах Нготомбо глухим деревом. – Я тогда тоже думал, как ты там сказал, финал! С женой общаться, то есть, совсем перестал, дети лезут-лезут-лезут, а я такой: «Нет! Не трогать ветерана!» И грущу. А потом нашел как-то объявление, ну, в газете то есть, и там слово за слово. И вот – вожу. Водить, оказывается, и так можно, братец, и даже, то есть, как лучше будто без ноги. То есть с деревянной, – поправился таксист. – Слушать так лучше. И с семьей теперь все хорошо. Вот, подарочки могу детям дарить, Ифе, может, уйдет наконец с этого своего. Ну, неважно…

Поль отвернулся от водителя и посмотрел на небо. Два облака плыли друг за другом – одно похожее на футбольный мяч, и второе – точь-в-точь футбольная сетка. Нготомбо выпустил кольцо дыма к облакам – ветер унес его, развеяв над сухой желтой землей. Поль сбросил пепел и спросил:

– И чего?

– Как, братец, это же натурально, как у тебя! Финал, ты говоришь, финал! А у меня бабка каждый раз, когда автобусы ждала, кричала «Конец!». А это ж ведь автобус только. Какой там конец, только Тарамба. Ну по-другому поедешь, не как раньше. Но зачем прямо так все… Ты ж ведь футбол любишь?

– Люблю.

– А семью?

– И семью.

– Ну вот! – Морщинки засмеялись. – Так а почему не совместить?

– Да как? – Нготомбо опустил голову. – Я, когда в футбол играл, думал – все ради семьи: и деньги, и знаменитость, и все вообще. А потом забыл совсем про семью. Как не было. И зачем ради тогда все это – непонятно.

– Так, а ты, братец, это…

– Что?

– Не забывай.

– Не могу! Финал! Конец, понимаешь это? – Нготомбо ткнул папиросой в дверь и сбросил пепел. – Нет больше того, все после того изменилось! Я теперь другой!

– А говоришь так же… Ай-ай, братец, иногда ведь бывает, что только кажется. Может, это не финал на самом деле, может, тебе кажется только?

– А что тогда?

– Остановка, братец! То есть как для автобусов. Вот ты, – таксист захотел встать, но стукнулся головой о крышу и присел обратно, – бежал-бежал. Не думал ни о чем. И нравилось, очень нравилось. Нравилось же?

– Играть? – Нготомбо затянулся и выпустил дым в окно. – Люблю играть.

– Хорошо. А тут эти твои. С кем играете сейчас?

– Славонцы.

– Во-во. Они. И ты такой садишься и думаешь. А чё бежал? – таксист покачал головой, изображая думы. – И вдруг понимаешь чё – семья! Так, а чего теперь, футбол не важен? Так очень ведь важен, семья ж ведь потом! А еще и нравится играть! Да и с ногой! Это ж ведь совсем уже не конец. Это только остановка. Ты должен выиграть этот матч – там же столько ребят с тобой хороших. Мне Глыба очень нравится… И вообще, ты же ради этого играть начал! Вот выиграешь, и езжай себе в Ляунду, чё. Как победитель, то есть. А потом опять езжай играть! Не надо тебе завязывать, тебе начать бы, братец, хорошо. Так чего думаешь? Хватит уже думать. Вставай и иди, братец. Играть иди!

Силуэт вдали пошевелился. Рыжая грива на солнце переливалась золотом, а глаза отражали цвет сухой земли. Медленно переступая с лапы на лапу, лев поплелся к машине. Водитель улыбнулся, а Нготомбо вжался в кресло. Папироса в его руке еще не потухла. Пепел маленькими комками разлетался по салону. Наконец лев приблизился. Уши Нготомбо поднялись практически до лба.

– День добрый, господа.

Лев встал на задние лапы и пожал руку таксисту. Потом протянул лапу Нготомбо.

– Но, черт возьми… Как?

– Очень просто, многоуважаемый. Путем дрессировки и длительного пребывания в цивилизованном обществе.

Водитель обернулся к Нготомбо и шепотом произнес:

– Лапу-то пожми, братец! Неловко…

Нготомбо пожал лапу льву. Тот, с явным удовольствием зевнув (Нготомбо успел пересчитать все его клыки. Восьмой он пропустил), уставился в упор на папиросу в руках Поля и облизнулся. Он пригладил лапой гриву и, облокотившись на крышу такси, как будто бы беззаботно спросил:

– Я дико извиняюсь… А это случаем не «Беломор»?

– «Беломор»…

– Ох, как давно я не видел моих любимых папирос! Кажется, прошло больше десятка лет. – Лев подмигнул таксисту и шепотом сказал: – Мне всего семь, – и снова громко зарычал. – Говорю, больше десятка лет с того момента, как я в последний раз прикасался к этой волшебной вещице.

Лев громогласно рыкнул, скворцы вдали перестали трещать, а Нготомбо затаил дыхание.

– Достопочтимый, а могу ли я у вас попросить…

– Что?

– Ну как что? Закурить, разумеется!

Нготомбо ледяными руками достал пачку «Беломора», зажигалку. Вытащил папироску и вставил льву между седьмым и девятым зубом. Поджег. Лев заурчал от удовольствия.

– Вы знаете, в душе я всегда оставался маленьким домашним котенком! Не могу терпеть дикой жизни. Все эти змеи, антилопы, отсутствие даже намека на сортир – фу! Благодарю вас, – Лев поклонился, попутно сбив боковое зеркало с машины. – Сегодня вы меня спасли. Без папироски жизнь не в радость. Кстати, должен отметить, что у вас удивительно смешные уши. Как дергаются! Точь-в-точь маятник Фуко! Вверх-вниз, вверх-вниз…

Шли последние секунды перерыва. Команда славонцев сгруппировалась вокруг тренера, болельщики дожевывали еду и допивали напитки, Президент думал о виолончели. Сборная России по футболу, уже немного отдохнув, собралась вместе у ворот. Не было с ними только Поля Нготомбо. Стоя поодаль, он смотрел на облака. Одно было похоже на футбольный мяч, а второе выглядело точь-в-точь как футбольная сетка. До его слуха донеслись обрывки слов Виктора Феева – что-то про жену и сына. Нготомбо улыбнулся и побежал к остальной команде.

Русские футболисты сидели вокруг Виктора Феева. Тот, подняв голову, очень громко, поминутно всхлипывая и взмахивая руками, что-то рассказывал. Нготомбо встал рядом.

– …И говорит мне: «Херня этот твой футбол!» А я и разозлился. Может, правда херня? Я не могу уже, вот тут, – Феев показал на свою шею, – уже он сидит. Ну ведь не выиграем же! Вы на них посмотрите – звери ведь. Совершенные звери! Как мы их? И я стою на бровке почти, думаю: «А может, ну это все? Ну проиграем и проиграем, зато с сыном поговорю наконец». Ну правда же, ребята. Думаю, может, ну этот футбол? Совсем.

– Да как же «ну»! Как же?! – Из слушающих выдвинулся Рожа и, нахмурившись, продолжил: – Вот у меня как? У меня – мать. Всё за меня! Футбол за меня, игрушки за меня, отца… Ну, в общем, всё за меня! А я сам хочу! Футбол, он хоть и за меня, но я за него…

– Рожа, ты запутался.

– Ничего не запутался! В смысле футбол – это как, ну… Вот как мать, только…

– Не нужен никому футбол наш, Рож. Вообще. И матери твоей даже.

Игроки замолчали. Болельщики гудели что-то на трибунах, слышались взрывы хохота славонцев. Нготомбо подошел к Фееву, поднял его на ноги и, топнув бутсой, строго посмотрел на товарищей. Потом перевел взгляд на расстроенного, опустившего голову Феева и громко, двигая ушами, заговорил:

– Вы чьего? Вы совсьем, чтьо ли? Какьое сын? Какьое мать? Вы о чьем дьумаете вообще? Ай? Ньету у вас бьольше дома! Ньет! Есть тьолько футбол! А еще рьусские, – Нготомбо плюнул на траву. Игроки, пооткрывавшие от неожиданности рот, секунду глядели на мокрую траву. – Какьие вьи рьусские? Рьусские – сила! Рьусские – мьощь. «Бьеломор» кьурите! Фьутбол – это мы! Вьот мы, – Нготомбо обвел рукой поле. – А за этьим нас нет! За этьим – пустота. Кому ньужны вьаши матери, сыны, когда тут фьинал! Фьинал, Феев! Фьинал! Конец! Мы русские! Мы сильнее этих голых дрьанцев! Мы самьи футбьол! Так чьего вы сьидите? Встьавайте и идьите! Идьем играть! Пьобедим их!

Раздался свисток. Славонцы начали расходиться по своей половине поля. Вся сборная России по футболу улыбалась. Каждый игрок думал только о футболе, только о финале. Все знали, что сегодня они проиграть не могут. Сегодня сборная России по футболу могла только победить. Один черный как уголек Нготомбо думал о другом. Он думал об облаках, похожих на футбольный мяч и на футбольную сетку. Думах о дочках и жене. Он думал о финале – но называл его иначе. Поль Нготомбо встал на свое место и тихо, себе под нос, улыбаясь, запел «Марсельезу». В его родной Ляунде эта песня считалась колыбельной.

Дополнительное время

Глава 33

Маруани с горя запил

МКС. Финал

– Степан Романыч!

– А?

– Ну Степан Романыч!

– Чего тебе? Только ж обедали.

– Да не. Кинь music[33].

Степан Романович Глебов, командир пятьдесят шестой долговременной экспедиции международной космической станции, подлетел к шкафчику около иллюминатора и достал оттуда свой черный плеер Sony Walkman. На пороге жилого модуля «Звезда» парил бортинженер Откосов и нервно покусывал губы. Глебов кинул плеер Откосову.

– Thanks[34], Степан Романыч!

Глебов потянулся, посмотрел на часы – было уже почти пять часов вечера. В иллюминаторе виднелась Земля. На рабочем ноутбуке высветилось напоминание: «Заря. Сверить». Глебов нацепил очки, пролетел по белому узкому коридору к «Заре», начал проверять показания датчиков. В конце модуля красным пятнышком снова замаячил Откосов. Он, сосредоточенно нахмурив брови, пялился в выключенный плеер.

– Чего, Вань?

– Мы это. В Tranquility с ребятами финал досматриваем. Сейчас перерыв второй кончится, Джейми только ноут настроит. Виснет, сука. – Откосов закусил губу. – Ты как? Не надумал?

– Я пас.

– А. Ну да. – Откосов почесал затылок и исподлобья посмотрел на командира. – А, это еще… У тебя bluetooth-то как врубить?

– На колонку хочешь?

– На колонку.

– Только негромко давай.

Глебов взял из рук Откосова плеер и включил bluetooth. Счастливым красным пятнышком тот снова исчез в конце белого туннеля. Глебов продолжил сверять датчики.

Издалека, как будто сквозь обшивку космического корабля, вгрызаясь в металлический каркас, послышался галактический синтезатор, басы начали отбивать секунды вместе с драм-машиной. Глебов повернул голову на звук. С его переносицы слетели очки – и в такт электрическим гитарам медленно поплыли в американскую половину корабля. Глебов застыл. Одно имя вертелось у него в мозгу – а из мозга оно, будто действительно было, на самом деле было перед ним, улетало на кончик языка, стукаясь о зубы, не доходя до нёба. Всего четыре слога, четыре шажка – но одновременно с этим четыре огромных шага. Ма. Ру. А. Ни. Глебов открыл рот и шепотом, раздирая слово по слогам, произнес:

– Ма-ру-а-ни!

Степан Романович Глебов, будущий командир пятьдесят шестой долговременной экспедиции международной космической станции, вырос во Владивостоке, на улице Леонова, в красном кирпичном доме с видом на другой красный кирпичный дом. Его отец, милиционер Роман, дома был Ромой, на работе – Романом Григорьевичем, а для всех районных (себя они называли леоновцами) просто дядей Ромой. Дядя Рома никогда не пил. Его жена, тетя Наташа, тоже никогда не пила. За эту несправедливость супруги расплачивались по-разному – но неизменно жестоко и всегда друг с другом. Тетя Наташа, например, вскоре после рождения сына Степы перезнакомилась со всем милицейским участком тет-а-тет. Дядя Рома отвечал ей тоже с глазу на глаз. После таких разговоров тетя Наташа предпочитала глаза прятать.

Степа рос молчаливым ребенком. До десяти лет в его жизни все шло заранее известным и оттого нестрашным и понятным чередом. Степа вставал в семь часов утра, завтракал чем бог послал, шел в школу (в школе Степа старался задержаться до того времени, до которого позволяли приличия и его желудок), возвращался домой – и, наскоро поужинав с мамой (отец возвращался позже), садился делать уроки. За уроками он обычно засыпал. Общался он в течение дня только два раза – после уроков в школе (с другом Женей) и дома за ужином (с мамой). В десять лет жизнь Степы изменилась. В десять лет мама принесла из больницы непонятный кричащий сверток, а друг Женя дал Степе погонять свой плеер. В плеере была только одна группа. Группа Space.

Как обычно и бывает, для примирения двух супругов-леоновцев из красного кирпичного дома требовалась самая малость. Весила малость при рождении пять килограммов, из чего оба родителя сделали вполне закономерный вывод, что малость вырастет великаном. Рома Романович осветил небольшую квартиру на Леонова. Дядя Рома стал возвращаться с работы раньше, тетя Наташа перестала гулять налево и направо, сосредоточившись на ребенке перед носом. Дома стало громче, жарче, красивей. Все чаще стали наведываться гости. Все танцевали вокруг Ромы, розового голого богатыря, – не танцевал только Степа. Он танцевал под Space. С рождения брата количество разговоров Степы уменьшилось в два раза. Он перестал общаться с мамой за ужином – чаще он брал тарелку в свою комнату и ел под электронные, звучащие как будто из космических глубин, биты. Он ложился под синтезаторный вой Дидье Маруани, вставал, слушая басы Янника Топа. И вся его жизнь до самого выпускного дня как будто складывалась в пять острых серебристых букв на незнакомом языке: «Space». Тогда же Степан Романович решил, что станет космонавтом. Его родители старели, его родной брат рос, но Степа не смотрел по сторонам. Он читал в библиотеке книжки о космосе, смотрел по телевизору передачи про космические полеты, спрашивал в школе у физика про гравитацию (но чаще про ее отсутствие). Только глубокой ночью Степа позволял себе взглянуть в окно – туда, где среди далеких мерцающих звезд Дидье Маруани в скафандре перебирал клавиши. Там, далеко, не было ни его брата, ни мамы, ни папы. В глубоком космосе были только музыка и звезды.

– Go![35] Go, Глыба, мать твою за ногу! Мяч, блин, отбирай!

– Slavonian freaks… Where? Where are you going then! Ball! Take away fucking ball![36]

В модуле Tranquility было душно. Из колонок доносились мягкие переливы Дидье Маруани, но казалось, о группе Space все уже забыли. Перед небольшим ноутбуком парили три космонавта и кусали ногти. Дополнительное время началось с активной работы славонцев. Счет все еще был 3:3, но рвущийся вперед Конопчич всем своим видом показывал, что любое неаккуратное действие со стороны сборной России по футболу может привести к фатальному результату. Поэтому сборная России по футболу играла осторожно. Иван Баламошкин и Федор Колчанов пытались удерживать нападающих Славонии в центре поля, но те упорно вели мяч на защитников. Царь хмурился, Заяц подскакивал, Глыба не двигался с места. Все были напряжены. Удерживали мяч славонцы.

– Чё такое?

– What?[37] Вань, где video?[38]

– Да не знаю!

Иван Откосов рвал на себе волосы. Картинка на ноутбуке застыла в тот момент, когда Конопчич особенно грозно и как будто с какой-то злой хитринкой посмотрел на соотечественника Джвигчича. Джвигчич оскалил зубы в сторону ворот. Счет был 3:3. Ситуация была критическая. Джейми Уоллес, как главный на корабле механик по ноутбукам, вскочил с места и начал барабанить кулаком по клавиатуре, широко выпучив глаза. Другой американец, Фостер Уиллис, стал летать из угла в угол. Наконец Откосов собрался с духом и поплыл, отталкиваясь от блестящих стенок, к командиру Глебову.

Командир Глебов сидел в модуле «Заря» и методично перебирал в голове воспоминания из детства. Шепотом он безостановочно проговаривал мантру всей своей жизни: «Маруани». В таком виде командира и застал Иван Откосов.

– Степа… – голос Откосова срывался на фальцет, – Степан Рома-аныч! Че-пэ! У Americans ноут. Каюк!

Степан Романович Глебов с трудом поднял глаза на бортинженера.

– Завис?

– За-авис!

– Сейчас буду. Go[39].

Откосов улыбнулся во весь свой широкий рот, понимающе кивнул и улетел счастливым красным пятнышком обратно во свое свояси. Глебов встал, выловил из гравитационного полета свои очки и полетел в американский модуль. Чем ближе он был, тем громче доносились всплески электронных гитар, перебиваемые стуком кулаков о ноутбук. Когда Глебов залетел в Tranquility, атмосфера в модуле была напряженной. Степан Романович оттолкнул Уоллеса, выключил ноутбук (в этот момент Фостер в полете ударился головой о металлическую ручку в стене), затем включил. Английский комментатор снова стал плевать словами. Мяч уже был у наших. Остапченко, прикрытый с двух сторон, бежал от центра поля к воротам славонцев. Глыба удовлетворенно улыбался, Джвигчич плавился от злости.

– Перехватил!

– Ай, маладца!

– Thanks, Степан Романыч!

Глебов задержал глаза на экране. Откосов тихо сказал:

– Может, все-таки, это? С нами?

– Не, Вань. Я в купол.

Уиллис обернулся и с уважением поглядел на командира. Глебов проплыл мимо болельщиков наверх – в обзорный модуль, в купол. Все шторы были открыты. Глебов увидел космос. Он подлетел к самому краю купола и вгляделся в черный горизонт. Снизу послышался крик американцев. Его перебили ускоряющиеся биты Маруани, а футбол в голове Глебова сбил конец школы, университет и Бог.

Закончил школу Степан Романович Глебов с золотой медалью. Но в последние годы группы Space для объяснения космоса, дома на Леонова, для объяснения всего того, что требовало объяснения (а объяснения требовало решительно все), стало не хватать. Маруани превратился в галактического провожатого – но вопросов становилось больше, и у электронной галактики не было на них ответов. Степа все так же хотел быть космонавтом, но теперь он мучился вопросом: а зачем? Он знал куда, знал, сколько лететь и как, но не знал, для чего ему это. Глебов чувствовал, что улететь должен, больше того – он этого хотел. Но истоки чувства, его первопричину он был найти не в состоянии. Так продолжалось до смерти Жени.

В последние школьные годы, когда мириться с ревущим братом и вечно умиленными родителями стало совершенно невозможно, Степа переехал жить к Жене. Родители Степы этого, казалось, даже не заметили, а у Жени была только мама – странная, вечно читающая, довольно молодая (пугавшая этим Степу), но в жизнь сына не вмешивавшаяся, как она любила говорить, принципиально. Вместе друзья слушали музыку, читали про космос, играли. Женя хотел быть летчиком. Перед сном, слушая подкрадывавшиеся клавиши Маруани, они любили представлять, как будут передавать друг другу привет: Степа из космоса, а Женя – с неба. В восемнадцать лет Женя попал под машину. Это случилось накануне поступления – Степа уже подал документы и ждал результатов. Неделю он ни с кем не говорил. Он не слушал музыку, не думал о космосе и смотрел только на свои колени. Никого не осталось на Земле, кроме Степана Романовича Глебова.

На похоронах к Степе подошел священник.

– Ты был другом Жени?

Степа неопределенно кивнул.

– Это… Это, наверное, очень тяжело.

Священник посмотрел в глаза Степы. Степа смотрел в свои колени.

– На все воля Божья.

– Кому такой Бог нужен.

– Ты знаешь, – священник положил руку Степе на плечо, – я раньше хотел петь. А потом и у меня умерли. Мама умерла. И я подумал, знаешь, вот если все это вместе есть – песни, и мама умирает, значит, наверное, так кому-то надо. Жестокому, видимо, кому-то. И я долго, очень долго думал кому. А потом понял кому!

– Богу? – Степа снисходительно улыбнулся. – Нету никакого Бога. Там космос. Научный факт.

– Космос, конечно! А за космосом – Бог. Он жестоким только кажется. Он мудрый и видит все. И тебя даже! Тебе его надо только найти.

И Степа поднял глаза на священника. Священник улыбался. Была ночь. Звезды светили необыкновенно ярко, за кладбищем шумел город. Тогда Степа решил, что найдет этого Бога – этого жестокого и странного Бога, подарившего ему Дидье Маруани и забравшего Женю.

Степан Романович Глебов вглядывался в космос и ничего не видел. Он пролетел тысячи километров, поменял несколько экипажей, он видел звезды, планеты, но ничего похожего на Бога ему ни разу не встречалось. Где-то снизу доносились всплески аккордов, драм-машина играла бас, где-то снизу кипела жизнь, американцы выкрикивали что-то по-английски, а Откосов что-то сипел под нос по-русски. Глебов взялся за голову и замычал. Перед его глазами проплывали годы со сверкающими буквами: «Space». Степан Романович посмотрел на свои колени. За «Space» ничего не было. Не было смысла, Бога, Маруани в скафандре за синтезатором. Были только звезды. Был только финал. Глебов закрыл глаза и ударил кулаком по лбу. Что-то все равно было. Как будто сквозь серебристые электронные буквы пробивалось что-то знакомое и близкое. Командир Глебов не мог вспомнить, что это такое. Мама пролетала мимо под барабанный стук галактических гитар, улыбаясь подбитым глазом, отец вышагивал глухой бит драм-машины, приставляя руку к козырьку фуражки, красный кирпичный дом на улице Леонова разбирался на кубики, атомы электронных звуков, смешиваясь с кирпичиками-атомами красного кирпичного здания напротив, Женя пролетал мимо на самолете, а дымный хвост от самолета передавал Степе привет и голосом священника начинал что-то тихо петь по-английски, и мама Жени раскрывала книжку, а буквы летели из нее, как клавиши Дидье Маруани в белом облегающем скафандре. Командир Глебов задыхался. Люди остались на Земле. Никого не осталось в космосе, кроме Степана Романовича Глебова. Остался только Степа.

– Степан Романыч… А можно, как в прошлый раз? Ну, turn on – turn off, а? Зависло опять…

В купол залетел Откосов. Он часто моргал и тяжело дышал.

– Вань.

– А?

Командир Глебов взял Откосова за ворот футболки.

– Бог есть?

– Бог?

– Бог.

Откосов сглотнул.

– Это вопрос философский. Я вот – не верю. Но! – быстро добавил Откосов. – Может, и есть! Зависит от, можно сказать, точки зрения. – Иван выдержал философскую паузу. – А футбол, Степан Романыч? Поправите?

– Поправлю. Иди, – Глебов отпустил было Откосова, но вдруг что-то вспомнил. – Подожди!

– А?

– Зачем ты хиромантию эту на плеере поставил?

– Так там группа была: «Космос». Я такую не знаю, но подумал, что концептуально будет.

– Выруби.

– O’key![40] Мне тоже, если по совести, не очень. Тягомотина какая-то. В башке пиликает аж.

Глебов отпустил бортинженера. Он исчез несколько озадаченным, но все же счастливым красным пятнышком где-то внизу. Степан выдохнул, попробовал собрать мысли в кулак. Маруани замолчал. Командир Глебов в последний раз посмотрел в иллюминатор. Земля плыла перед Степаном Романовичем, а звезды освещали ему проход. Командир Глебов прижался рукой к стеклу. Космос ответил ему вспышкой солнца.

В модуле Tranquility было как никогда опасно дышать. Фостер ускорил свой полет по отсеку и теперь стукался в три раза чаще, Уоллес гипнотизировал глазами клавиши ноутбука, а Откосов, как ему казалось, поседел. Игра зависла на едкой шутке комментатора, обращенной к поминутно прыгавшему от одной штанги до другой вратарю Давыдову – ситуация накалилась до предела, иногда понять, кто ведет мяч, было решительно невозможно. Сейчас мяч вели наши – Зимин передавал пас Нготомбо, бежавшему к флангам славонцев практически по бровке. Лицо Зимина изображало решительность и отвагу. Лицо Нготомбо изображало музыкальный инструмент гобой. Шли последние минуты первого тайма дополнительного времени. Нервы висели под потолком.

В модуль пролетел Степан Романович Глебов. Иван Откосов, Фостер Уиллис и Джейми Уоллес вытянулись по стойке «смирно» и с мольбой в глазах уставились на командира. Глебов изящно проплыл мимо них всех к ноутбуку, выключил его (космонавты задержали дыхание), затем снова включил (космонавты выдохнули). Из экрана полился нервный голос комментатора. Мяч удерживали в защите наши. Заяц подскочил на месте и перекинул мяч Глыбе, Глыба сглотнул и побежал навстречу славонцу Дюжему. Дюжий сглотнул и побежал навстречу Глыбе.

Степан Романович Глебов начал что-то вспоминать. Чтобы не сбить мысль, он решился уже вернуться обратно в «Звезду», как Фостер, тихо подлетев к нему, заискивающе спросил:

– Stepan Romanich! Sit with us, please! Look, what Glyba gets up. Real rock![41]

– Rock?[42]

– True rock![43]

Глебов протиснулся между двумя американцами (Откосов обиженно подумал про Бога) и начал смотреть матч. На поле шла война. Славонцы снова отобрали мяч, Джвигчич готовился к реваншу, вратари буравили глазами нападающих, а нападающие не отрывали глаз от мяча. Счет был все еще 3:3. Первый тайм дополнительного времени заканчивался. МКС болела за русских.

Командир Глебов наконец-то вспомнил. Больше ему не нужны были группа Space, Дидье Маруани, космос. Глебову не нужен был даже Бог. Командир вдруг понял, что, преодолевая сотни километров на пути к звездам, он от своего Бога только удаляется. Командир Глебов тихо, про себя шепнул: «Давай, Ром. Давай!». Его шепот стал разрастаться и перерос в крик, Степан Романович ударил кулаком по клавишам ноутбука, но ничего не остановилось. Комментатор все так же плевался словами, болельщики с далеких земных трибун все так же галдели – и только Глыба ударил по мячу в сторону бегущего левее Феева. Командир Глебов от восторга вскрикнул и обнял Фостера Уоллеса. Уиллис расплакался, а Откосов закусил губу. МКС смотрела финал чемпионата мира по футболу. МКС болела за русских.

Роман Романыч Глыба выдохнул от хорошего паса, улыбнулся и мельком посмотрел на небо. В его голове ворочались камни мыслей. Глыба думал о скользком взгляде Джвигчича, о мяче, который Виктор Феев уводил все дальше в глубь славонской обороны. Глыба утер ладонью со лба пот и вспомнил, как еще совсем маленьким бегал по дому, стукаясь о дверь в комнату брата. Степа никогда ему не открывал. Он слушал электронную музыку, которая Роме никогда не нравилась, и мало бывал дома. А потом вообще ушел, фамилию поменял… Глебов – пф! Роман Романыч фыркнул. Зато дальше – космонавтика. Звезды. Глыба вгляделся в небо и представил сияющий космолет с таинственным названием: «Эм-Ка-Эс». Камнем упала в голову приятная мысль – может, он там, наверху, в скафандре, с электрогитарой смотрит на него? На маленького Рому Глыбу. Он, наверное, болеет за него. Его брат Степа. Вдруг сзади до слуха Глыбы донесся надрывной крик:

– Ром! Не зевай!

– Ага.

И Роман Романыч Глыба снова сосредоточился на игре. Счет все еще был 3:3.

Пенальти

Шел дождь. Не такой, не проливной, когда Майн выходит из берегов и подтопляет новые домики, выстроенные в длинные ряды на Шванхаймер дюне. Сначала штадтрат хотел сдавать их начинающим самостоятельную жизнь студентам, молодым парам, клеркам, актерам. Задумка была в том, чтобы создать оазис праздника молодой жизни, котел, в котором могли бы вариться судьбы людей, новые идеи, творчество. Но закончилось все как всегда. В последний момент было принято политически правильное решение, и подтоплялись теперь домики иммигрантов, обильно населявших эту часть города на изгибе реки. И в том, что случалось с их жилищами в такие дни, была какая-то грустная ирония.

Аэропорт не закрыли, это точно. В окно она видела движущиеся огни и понимала, что самолеты взлетают и садятся в Альбрехт Дюрер Флюгхафен. Квартира была как раз на другой стороне реки от дюн – на Шторхгассе. Небольшая, но уютная, ее хватало для троих. Муж не любил футбол и давно ушел укладывать их маленькую дочь спать, да так и уснул вместе с ней. Причем, возможно, значительно раньше малютки.

Странно, но она не смогла заставить себя нервничать. Просто сидела и смотрела на экран телевизора. На котором сейчас разворачивалась заключительная часть драмы под названием «Финал чемпионата мира по футболу». И весь мир на это смотрел. На издерганного в беспрерывной борьбе вратаря российской сборной. На славонцев, расстроенных тем, что не удалось дожать соперника до серии пенальти. На болельщиков обеих команд, в волнении застывших в ожидании развязки. Все это было как-то… зря, что ли. И тут камера выхватила скамейку российской сборной. Сердце дернулось отчетливо и странно. И замерло. Уже славонцы радостно вскинули руки, уже свистнул судья, фиксируя взятие ворот, и соседи в квартире за стеной ликовали и громко праздновали. Ничего этого она не слышала и не видела. На застывшем экране осталось изображение человека, которого она всеми силами старалась забыть. В новой жизни он был не нужен и даже в какой-то степени опасен. Густые кудри шевелил ветер, и упрямый взгляд был полон желания и любви. Зимняя Москва такая красивая, если смотреть на нее с двадцать пятого этажа.

0:1

Банкет-холл «Лужников» готовился к окончанию матча. Доклады теперь приходили ежеминутно. Жаркое дыхание игры долетело и до штаба. Не выдержал самый большой кондиционер, и дежурных офицеров спасало только то, что столица уже сбросила с себя душное одеяло затхлого и безветренного московского дня в середине лета. Небо потяжелело и грозило вот-вот излиться на измученный город. Алексей давно уже внимательно наблюдал за Алмазом. Генерал перестал каждую секунду требовать отчет и сел в кресло перед большим монитором, на котором сборная России готовилась к ответному удару. В руках у начальника Штаба безопасности чемпионата была литровая бутылка «Чивас Ригал». И он все никак не мог ее открыть.

Алмаз Ильясович Семенов, мужчина солидный, как-то странно всхлипнул и криво улыбнулся прямо в монитор. С трудом поднял правую руку вверх и, показалось, хотел перекреститься. Потом передумал. Опустил руку, которая по пути вниз наткнулась на бутылку виски, и показал язык в экран, где в этот момент вратарь славонцев прыгал и махал руками, как мельница. Не то чтобы сам этот поступок генерала был необычен – а он, безусловно, таковым являлся, – Алексею не понравился именно язык. Кривой и длинный. И, похоже, генерал убирать его совсем не собирался. Алексей поспешно вышел из зала и припустил – почти бегом – в медицинский кабинет.

Опытная медсестра Светлана сразу же вызвала реанимобиль и побежала с помощником в общий зал, где с кресла медленно сползало тело начальника Штаба безопасности чемпионата мира по футболу генерала МВД Алмаза Ильясовича Семенова. От напряжения две верхние пуговицы на белой рубашке оторвались, и стала видна татуировка летящего ворона на груди. Бутылка виски упала и лежала теперь рядом с креслом. На полу расползались две лужи, добавляя в духоту зала пару новых запахов.

Леша не сказал этого вслух. Переворачивая Семенова на полу в банкет-холле, он удивленно разглядывал беспомощного начальника. Бывшего? Настоящего? И только одна мысль крутилась в его мозгу: «Тыэта тыщаэта! Тебещаэта – нугребаныйбабай!»

Выпив второй бокал, Такеши опустил голову – напиток был для него крепковат – и любовно погладил алтарь. Взгляд его скользнул ниже по стволу, к самому основанию. И остановился на выпавшем из кольца Председателя камне. Бриллиант слабо поблескивал, и Такеши пару секунд рассматривал его. Затем носком фурошики аккуратно подтолкнул к глубокой щели в деревянном полу. Алмаз повернулся гладким боком, сверкнул пронзительно, ярко. И Такеши передумал. Все-таки нагнулся и поднял его.

Семенов смотрит вдаль, щуря глаза и прикладывая руку козырьком. И видит странное: Депардье на «Урале» ИМЗ-8.1233 несется по бесконечному шоссе, проложенному через бескрайнее Русское поле. С одной стороны от дороги наливается богатыми колосьями рожь, с другой желтеет до самого горизонта подсолнечник. Майка на спине беспечного ездока надулась пузырем, и на ней, поменяв угол и фокус зрения, что во сне сделать несложно, Семенов читает неровные расплывшиеся синие буквы:

Si vous pouvez lire ça

c’est que ma meuf

est tombée de la moto[44]

0:1

Президент следил за каждым человеком на стадионе. Его глаза скользили по трибунам – он смотрел сквозь людей и видел их всех. Ничего не могло от него спрятаться – все было на виду. Каждая улыбка, не прошенная или прошенная невзначай; каждый случайно сорвавшийся с ладони жест; каждая мысль. Президент видел стадион оттуда, откуда кроме «Лужников» видны были соборы, пробки и проспекты. Видны закрывающиеся зонтики и робко вытянутые руки (вдруг дождь еще идет) у шести колонн полупустой ВДНХ, а в южном Бирюлеве – наоборот – видны только черные колышки на верхушках черных же зонтов. Там, где был Президент, калифорнийский мост пересекал Ла-Манш, а по воде скользил «Петр Великий» (на его борту Церетели поправлял крылатые ракетницы «Гранит»). Президент расставлял нагромождения слов в смысловой порядок. Президент следил за всем – все складывалось в его голове.

Готовился ударить Джвигчич. Он медленно разминался, скалил зубы, тянул шею. Только сжатые в кулаки руки славонца лежали вдоль его крупного тела смирно. Все остальное в нем дергалось, дрожало и натягивалось. Давыдов стоял в воротах и пытался проглотить слюну. Ничего не выходило. Он плюнул. Остальные игроки стояли, обнявшись, единой линией чуть поодаль. Русских и славонцев разделял один удар. Джвигчич встал у мяча и насупил брови. Давыдов насупил брови тоже.

Славонский президент обернулся на Президента. Тот начал спускать глаза с облаков на поле. Скользили кепки, вувузелы, краска смывалась с лиц бело-сине-красной кашей. Президент фыркнул и опустил глаза на нижние трибуны. Вдруг все пропало для Президента. Он уже не мог отвести взгляда – все остальное рассыпалось. На дальней трибуне, почти у самого поля, сидела виолончелистка. Место слева от нее было свободно – кажется, это было единственное свободное место на всем стадионе. Справа от нее сидел старик, напоминавший верхушку пробки от шампанского – шляпку гриба на тонких, сливающихся в одну ножках. Девушка слегка опустила голову и убрала с лица случайную прядь волос. Президент наклонился к стеклянному ограждению. Снова все смешалось в голове. Из-за зыбкой, почти не видной водной глади осторожно выглянул ламантин и, осмелев, поднял ластами белые широкие волны. Вода прошла через скалы, острова и континенты, чтобы залиться в шестерни крыльев Дворцового моста, отныне навсегда замерших на полпути друг к другу. И вот линкор «Миссури» разбил о них крест мачты, и крест мачты совсем другим крестом упал в голову Президенту, а Президент только старался не моргать. Виолончелистка посмотрела прямо на него и еле заметно приподняла правую руку. Президент приложил свою к стеклу. Президент ФИФА и президент Славонии недоуменно переглянулись, но что-то сказать не решились.

Джвигчич медлил. Славонцы позади недовольно хмыкали. Камера устала держаться на его упрямом, блестящем от пота и прожекторов лице и переключилась на трибуны. Болельщики глядели на поле преимущественно с открытым ртом. Заметив себя на экране, дети строили друг другу рожи, вытягивали пальцы и втягивали животы. Взрослые притворялись, что ничего не замечают (но изредка и их глаза довольно скользили по мониторам). Камера отъехала: стали видны супруги Зрачки – все еще в кокошниках, до сих пор жевавшие хот-доги. Камера перенеслась на другую сторону трибун и выхватила одно лицо. Оно прошло по стадиону «Лужники» благолепным шепотом – и даже нервный Джвигчич на секунду обернулся посмотреть. Никто не мог оторвать глаз от темного широкого экрана. Президент смотрел на свою виолончелистку, и больше ему ничего не было нужно. Каждый человек на стадионе следил за Президентом. А Президенту было наплевать.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Джвигчич разбежался и ударил по мячу.

0:2

Сережа читал Стендаля и скучал. В доме на Лесной было тихо. Мама что-то бормотала в телефон на кухне, иногда слышались воробьи. Сережа отложил книгу и сел на подоконник в виде футбольных пластиковых ворот. Выглянул на улицу. За окном виднелось чернеющее небо, а под ним – красные фары отъезжавших и замирающих машин. Сережа отвернулся. Глаза болели – он читал без света. На столе, рядом с книжкой, в деревянной рамке с кокетливо отставленной назад ножкой была фотография. Он с мамой – в итальянском городе, где как будто постоянно пахло ветчиной и сыром. Сережа шмыгнул носом. На фотографии он лежал на маминых коленях, подперев рукой голову, улыбаясь в камеру. Сзади виднелся какой-то монастырь. Мама тоже улыбалась. Сережа закрыл глаза и вспомнил, как тогда улыбались трое – мама, он и камера, фотографировавшая их. Сама она сниматься не любила. Наверное, камеры так устают от фотографий, что совсем перестают их любить. Интересно, а перестают ли камеры любить людей? Сережа взял книжку, попробовал снова начать читать.

«Правду ли говорят про вас, будто из всех людей у вас самое нежное сердце в любви?» – «Да, поистине это правда, – ответил Аруа. – Я знал тридцать юношей моего племени, которых смерть похитила, и у них не было иного недуга, кроме любви».

Сережа клюнул носом страницу, открыл глаза и пугливо огляделся. Рядом никого не было. Он нахмурил брови, взял книжку и тихо, ступая на цыпочках, пошел в родительскую комнату. На кухне мама хмыкнула и тихо что-то зашептала. Наверное, сейчас она прислонилась к кухонному шкафу и взяла в руки бокал с чем-то очень красным, неприятным и совсем не вкусным. Или, может быть, даже закрыла глаза и долго-долго их не открывала. Мама всегда так делала, когда пугалась. Все думали, что злилась, а Сережа знал – пугалась.

Сережа сел на диван в родительской комнате, достал, не глядя, из-за подушки пульт. Прислушался и шмыгнул носом. Мама тоже шмыгала носом. Он положил книгу, подошел к двери, прикрыл ее, вернулся. Забрался с ногами на диван. Открыл Стендаля, положил на колени – как будто бы читает. Сережа включил телевизор и стал искать нужный канал. Он закусил губу и вгляделся в лица. С экрана кто-то быстро что-то тараторил, на экране все двигались, ревели. Вдруг все затихло. К мячу подошел человек. Он утер со лба пот, посмотрел сквозь камеру прямо на Сережу и подмигнул ему. Сережа перестал хмуриться. Он улыбнулся, обнял себя руками и моргнул.

Виктор Феев отошел от мяча. Подумал о Царе, славонцах; об игроках, трибунах и футболе. Феев вспомнил про развод, жену, про фотокамеры и фотообъективы. Виктор вспомнил про Сережу. Вокруг зеленело поле, а поверх боялись шелохнуться люди. Легкий свет прожекторов спускался с бетонных свай к бутсам футболистов через болельщиков, президентов, сквозь экраны телевизоров и радиоантенны. Все замерло на стадионе «Лужники». Виктор Феев нашел глазами камеру и еле заметно подмигнул. В его голове пронеслось слово «финал», но в ответ он только улыбнулся. Виктор Феев подпрыгнул на месте, разбежался и ударил по мячу.

1:2

А может я просто не умею любить? Что тогда сопли распустила? Да и что это такое – любить? Инстинктов мало, что ли? Как там у Фета, мама?

Выйдешь – поневоле!

Тяжело, хоть плачь!

Смотришь – через поле

Перекати-поле

Прыгает, как мяч…

А по мне, так вернее:

Прыгает, как мяч,

Перекати-поле.

То пускаясь вскачь,

То застыв без воли.

Ни тебе воды,

Ни навоза в грядку –

Лишь перекати

Поле без остатку…

1:3

Я тебя все равно найду! Ты мне в глаза скажешь, чего тебе не хватает!

Другие бабы как бабы – деньги есть и уже красавчик, а тебе полного совпадения подавай!

Ничего, потерпишь!

Ты мне еще пацана родишь! И дочку, на себя похожую.

Полюби меня черненьким, блин, а я тебя уже!

2:3

Хелена посмотрела на дедушку и испугалась, что его сейчас хватит удар. У него, видимо, возникли те же опасения, потому что по окончании дополнительного времени он выключил телевизор и предложил прогуляться. Такой поворот чрезвычайно ее обрадовал: скука длилась третий час. Перед началом матча Хелена поддалась влиянию момента, а потом не решилась уйти, видя, что дедушке важна ее компания. Она пробовала читать книжку, но осилить удавалось максимум три абзаца подряд. Пернилла зачем-то тоже подключилась к трансляции и толком не отвечала. Футбол вытеснил все. Оставалось терпеть.

Вечер был пронизан криками стрижей, носившихся над безлюдными дворами и улицами. Хелена запрокинула голову. Из открытых окон внезапно грянул раздраженный хор.

– Первый пенальти, – мрачно прокомментировал дедушка.

Они неспешно двинулись к парку. Прошла минута, и по району прокатился гул досады. Миновала другая, и послышался отчетливый всплеск тревоги. Дедушка печально вздохнул.

– Ну перестань! – не сдержалась Хелена. – Как будто от этого зависит судьба мира!

– Эх, Ленка, Ленка…

Три недели назад она принялась бы спорить, но теперь только пожала плечами. Заходящее солнце подсвечивало дома и уплотняло тени между ними, уже вычерчивая схему ночи. Ветер рассеянно ерошил листву.

– Что-то замолкли, – опомнившись от созерцания, сказала Хелена.

Раздался взрыв ликования. Дедушка повеселел, обнял внучку за плечи и спросил:

– Может, вернемся?

– Ты же не хотел досматривать.

– Да мало ли чего я не хотел, – он отмахнулся и быстро зашагал назад.

Она побрела дальше. Через минуту вся округа ахнула от ужаса. Спустя еще одну его сменил восторг. Это звучало так закономерно, что показалось Хелене незначительным.

Каникулы завершались, послезавтра предстоял полет в Копенгаген. Хелена старалась не думать о том, как заново встроиться в этот мир, где расширение границ нормы взаимно ожесточает разных ее представителей, а самая благородная борьба увязает в мелком паскудстве.

Она пересекла пустую дорогу и окунулась в душистую тишину парка, в лето, блаженно замершее на середине. Со стороны жилого массива донесся невнятный вопль. Хелена не оглянулась.

Кому нужен ломтик июльского неба?

2:4

Те, кто родился на Юзовке, – ребята особые. Совсем рядом, сразу за металлическим забором, находилась шахта 13-13 «бис», а когда с детства видишь простую шахтерскую жизнь со всеми ее проблемами и, не дай бог, решениями, принципы и понятия формируются быстро. Сами собой. Юзовские свято верили, что ничто другое – никогда в жизни – не назовут своей родиной. И что своих не бросают. Нормально.

Наливая молоко, мама всегда звала громко, на всю улицу: «Жееень-ка!» Вот это «-ка!» особенно бесило. У мамы получалось прокричать его так, что смысл был понятен. Сразу и всем. А смысл был такой: «Если ты сейчас же не придешь домой попить молока (моло-ка!), я-просто-даже-боюсь-себе-представить-что-тебя-ждет-пострел-ты-и-все-такое-прочее».

А друзьям только дай повод. Сразу прилепят дурацкое прозвище, которое несводящейся татуировкой останется с тобой навсегда. О смысловом наполнении таких названий можно глубоко не задумываться. Среди местных ребят снискал себе популярность умением в тринадцать лет выпить бутылку водки и без запинки прочитать наизусть все «Бородино» Серега Милый. Когда-то отец (отец!) назвал его так, посылая за сигаретами в табачный киоск на Куйбышева. И это вот «Милый» превратилось в самое ненавистное прозвище. Сказанное в лицо, оно означало неминуемую драку.

Жека, Джек, Юджин, Евген, Женёк и даже Женьшень. Ничего не прилипало к нему надолго. Но после маминого крика кто-то из девчонок позвал его: «Жмень-ка», и все – не оторвать. Он и ругался, и дрался, и пытался придумывать ответные обидные клички. Ничего не помогало. И со временем он просто устал отбиваться. Ну Жменька и Жменька. Не какой-нибудь Ося или Тапчик. Жамкаем семки из жменьки, из пригоршни, значит. Какой еще смысл? Нормально.

Когда Конопчич забил свой пенальти, славонцы бросились обниматься и праздновать. А стадион, наоборот, притих. Теперь должно было произойти что-то почти невероятное, чтобы Россия смогла победить. Даже для равного счета в серии – забить два и не пропустить.

Евгений Остапченко отделился от товарищей по команде и пошел на позицию. Странный шум, однако, заставил его остановиться. Обернувшись, он увидел бегущую к нему прямо по полю девушку в славонской форме. Худенькую, высокую, с короткой стрижкой. Она улыбалась и кричала какое-то одно слово. Не разобрать, но не длинное, в два слога. Перед тем как девушку в регбийном броске свалили на траву, Евгений наконец понял, что это было за слово.

Девушка извивалась в руках стюардов и брыкалась, пока ее волокли с поля, но он уже не смотрел в ее сторону. Посмеиваясь, встал на границе штрафной и посмотрел на вратаря. Тот поморщился, будто от яркого блеска.

«Все ты правильно сделал, Жменька. Нормально», – подумал Остапченко. Прозвучал свисток, и Евгений, хищно оскалившись, ринулся к мячу.

3:4

Давыдов медлит, поворачивает мяч, прилипший к ребристому узору на подошве перчатки, как к лапе хамелеона. Ему снова кажется, что внутри что-то есть – что-то совсем легкое, едва ощутимое. Он понимает, что не возьмет больше ни одного удара, неважно, вернется к нему его дар или нет. Что и этот, единственный мяч во всей серии пенальти, он взял в нарушение всех правил, каким-то совершенно нечестным способом.

Исполинский экран над затихшим стадионом вспыхивает золотом: оператор взял крупным планом сверкающую гибнущим солнцем раку на VIP-трибуне под президентским бронебойным кубом. Давыдов вспоминает утренний разговор в раздевалке, слова отца Игнатия о том, что в подлинных мощах каждого святого обязательно есть особая душевная косточка. Вспоминает издевательский вопрос Остапченко о том, как долго держится эффект мощей и не стоит ли дополнительно приложиться к ним в перерыве. Игнатий, по которому никогда не поймешь наверняка, говорит он серьезно или придуривается, смерил тогда форварда взглядом, хлопнул ладонями по высоко торчащим под рясой тощим коленям и сказал, поднимаясь со скамьи: «Об этом не думай, Евгеша. Сколько будет надо, столько и приложишься. Просто играй с Богом и ни о чем не тревожься».

Мир начинает вибрировать, и он с отстраненным удивлением понимает, что это его колотит крупная дрожь. Так реагирует тело, первым понявшее то, что никак не вместит в себя разум. Через мгновение понимание приходит, и мозг выражает его пятью словами.

«Как лягушка в футбольном мяче».

Три одновременных воспоминания о трех разговорах пробивают Давыдова навылет, как очередь из ракетницы, делят, собирают воедино и выбрасывают за пределы настоящего.

Он вспоминает – во всех безжалостно четких подробностях, до слова, до жеста, до россыпи крошек на больничном столе, – рассказ матери о том, как в 85-м году она на восьмом месяце поехала в Москву за продуктами и, пробираясь к выходу из магазина, неожиданно оказалась во встречном потоке, штурмовавшем винный отдел, где только что выкинули «Столичную». О том, как ее (его – их!), возможно, спас немолодой мужик с внешностью не то геолога, не то зэка, к которому ее притиснуло и который молча, сосредоточенно, раздавая экономные болезненные удары мешающим, протащил ее вместе с сумками к выходу, вынул, поставил на тротуар, бережно отряхнул, заглянул в лицо. Спросил: «Ты как, дочка? Доктор не нужен?» и, увидев, что цела, что не нужен, ввинтился обратно в серые помятые спины. Мать смеется, но в глазах ее мелькает белизна давнего ужаса, и Давыдову кажется, что он и сам помнит, как тошно его крутило и подбрасывало в сырой темноте под глухой матерный гул, пробивающийся сквозь удары материнского сердца.

Он вспоминает пахнущий водкой рассказ отца о том, как во время его срочной службы в Тикси кунг, в котором он отогревался между постами, опрокинул заряд штормового ветра с океана. Опрокинул и несколько раз перекантовал вниз по склону. Отодвинув совсем уже седую прядь, отец показывает Ивану тонкий шрам между правым виском и глазом, безупречно ровную белую линию: прочерк, оставленный рукой судьбы в графе «Вероятная причина смерти».

И еще – еще он вспоминает один из последних разговоров с дедом Иваном, который, как он надеялся, окончательно стерся из памяти, словно его и не было никогда – но, оказывается, нет, никуда не исчез и теперь всплывает из темных илистых глубин быстро и неотвратимо. Не совсем это был разговор, и совсем не с ним: Иван хоть и глядел на внука, видел совсем не его. Незадолго до смерти спасительный маразм предал деда Ивана, и тот провел свои последние бесконечные дни наедине с призраками тех, кого он допрашивал (и не только допрашивал) в конце тридцатых, до того дня, когда допрашивать (и не только допрашивать) стали уже его самого. Давыдову удается проскочить конкретику слов, которая была бы совсем уж невыносимой, он видит лишь мелькающие образы, милосердно нечеткие. Набитые людьми темные громыхащие вагоны. Клаустрофобные кубы карцеров. Лязгающие «стаканы» автозаков.

«Неужели? – думает Давыдов. – Неужели?»

Гудящая сила выходит из мяча и заполняет Давыдова целиком, до кончиков пальцев. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не забросить мяч в стратосферу, он нежно роняет его на поле, далеко за центральную линию. Разминает плечи, оглядывается. Ворота за спиной выглядят игрушечными, как в настольном хоккее с плоскими жестяными фигурками игроков, в который они с братом часами рубились в детстве. Он способен целиком закрыть их двумя пальцами. Давыдов плавно разводит руки в стороны, чувствуя, что левой перчаткой может поправить ватник на старом бомже, спящем в одном из заброшенных гаражей за Университетом, а правой – выдернуть лист бумаги, закрывающий номер «Брабуса», криво запаркованного на Фрунзенской набережной. Он знает, что возьмет любые мячи, даже если все они полетят в ворота Сборной одновременно. Осталось решить, должен ли он это делать.

3:4

Андрей сидит в центральном круге. Он знает, что последний в серии одиннадцатиметровый надо бить ему. Капитану команды. Опытнейшему игроку со стальными нервами. Девяносто девять голов со штрафных и пенальти за всю карьеру. Его удар, хлесткий и беспощадный, приводит в уныние вратарей еще до пробития. Разве важен сейчас дурацкий автогол в самом начале игры? Он – лидер. И такой груз ответственности принадлежит ему по праву сильного. Как в детстве – царь горы. Андрей Царьков встает и смотрит туда, где ворота уже занимает Плато Поводженчик, уверенный в себе сильный оппонент.

«Давай, родной. Твоя очередь.»

Десятый пробивающий встречается, наконец, взглядом с тем, кого искал, кивает. «Давай, родной. Твоя очередь». Тишина опускается на «Лужники», и, кажется, слышно, как шуршит трава под ногами идущего игрока. Перед тем как поправить мяч на точке, он приглаживает всклокоченные ветром волосы, рассеянно трогает огромную шишку над правым глазом, смотрит на вратаря, улыбается и подмигивает. Арбитр свистит.

Иван Баламошкин разбегается и бьет.

Сноски

1

Наконец кому-то еще хуже, чем мне (англ.)

2

Искусственный штрафной удар решает судьбу матча (англ.)

3

Чемпионат по допингу (дат.)

4

Честная игра (англ.)

5

Умная, радостная, благородная, упорная (англ.)

6

Что за черт? Эй! Полегче, парни! (англ.)

7

Как это сказать… (фр.)

8

Между нами (фр.)

9

Ваше здоровье! (фр.)

10

Ну хорошо… (фр.)

11

Боров (фр.)

12

Дерьмо! (фр.)

13

На самом деле (фр.)

14

Странная история (фр.)

15

Не стесняйтесь (фр.)

16

В теории (фр.)

17

Есть шансы (фр.)

18

Тишина (фр.).

19

Гениально! (фр.).

20

Конечно (фр.).

21

Парикмахерская (фр.).

22

Клуб десяти мячей (англ.), слово balls также широко употребляется в значении «мужские тестикулы».

23

Как она называется (фр.).

24

Всегда! (фр.)

25

Смысл существования (фр.).

26

Высший сигул, мой Бог! (фр.)

27

Два начала два конца – серый ворон прочь с крыльца – окропилась дверь водицей – на защиту встала птица – камень твой пришел черед – оборот наоборот (англ.).

28

Господин Президент! Посмотрите! (англ.)

29

Да? (англ.)

30

Ваш парень. Рожев, кажется? А он хорош! Действительно! (англ.)

31

Да. Он один из лучших (англ.).

32

Автобусная остановка, душный день (англ.).

33

Музыку (англ.).

34

Спасибо (англ.).

35

Здесь: Давай! (англ.)

36

Славонские уроды… Куда? Куда ты прешься! Мяч! Забирай чертов мяч! (англ.)

37

Что? (англ.)

38

Видео (англ.).

39

Иди (англ.).

40

Хорошо! (англ.)

41

Степан Романыч! Сядьте с нами, пожалуйста! Смотрите, что Глыба творит. Реальная скала! (англ.)

42

Скала? (англ.)

43

Настоящая скала! (англ.)

44

Если вы можете прочитать это, моя телка упала с мотоцикла (фр.)

Content

Вначале будет тьма // Финал
Сборник

Михаил Веллер, Екатерина Белоусова, Сергей Вересков, Александра Сорокина, Мария Анфилофьева Вначале будет тьма

Предисловие

0

32

31

30

29

28

27

26

25

24

23

22

21

20

19

18

8/32

17

16

15

14

0

13

12

10101

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

0

Дмитрий Быков, Игорь Журуков, Дэниэл Кахелин, Татьяна Ларюшина, Аркадий Тесленко Финал

Предисловие

Первый тайм

Глава 1 Царь-дупа

Глава 2 Еремеев

Глава 3 Колхиды колыханье

Глава 4 Баламошкин на мультикоптере

Глава 5 Тамтамы над полем

Глава 6 Игра престола

Глава 7 Допинг-леди

Глава 8 Варианты существования двух русских людей в безвоздушном пространстве без твердой почвы под ногами

Глава 9 Сила веры

Глава 10 Сука

Глава 11 При Ём

Глава 12 Проклятие Шамана

Глава 13 Одна четвертая премьера

Глава 14 Щенок

Глава 15 Главное не матч, а то, как его комментируют

Перерыв

Глава 16 Вуду пипл

Второй тайм

Глава 17 Гекзаметр для генерала

Глава 18 Желтый туман

Глава 19 Камера-Обскура

Глава 20 …же я су…

Глава 21 Рейс 482

Глава 22 Эта страна

Глава 23 Защита Феева

Глава 24 Кринжово

Глава 25 Тренер

Глава 26 Вариации на тему тевтонской эстрады

Глава 27 Следим за руками

Глава 28 Битва на «Луже»

Глава 29 ВПЖ

Глава 30 Кто подставил Валика Рожева?

Глава 31 Все отняли

Перерыв

Глава 32 Bus stop, dry day

Дополнительное время

Глава 33 Маруани с горя запил

Пенальти

Сноски