Бен Элтон

Кризис самоопределения

Моей жене Софи и нашим детям – Берту, Лотти и Фреду

Copyright © Ben Elton, 2019

First published as Identity Crisis by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies.

© Ш. Мартынова, перевод, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

1. #НеЕеВина

Старший инспектор отдела уголовного розыска Майкл Мэтлок наблюдал за собой с тошнотворным отвращением, какое охватывало его всякий раз, когда приходилось оценивать собственные появления в средствах массовой информации. Никак не мог он привыкнуть к тому, до чего старо смотрится. К тому, что вот это морщинистое нечто пятидесяти с лишним лет от роду он сам и есть.

Нельзя сказать, что ему не нравился собственный внешний вид. На самом деле он втихаря считал, что по-прежнему очень даже. Все еще подтянутый, все еще четкий. Рок-н-ролл все еще при нем. Народ говаривал, что он немного похож на Эджа из “Ю-Ту”[1], но это, видимо, просто потому, что Мэтлок носит такую же, как у Эджа, шерстяную шапочку. Но на брифинге для прессы в шерстяную шапочку не нарядишься. В помещении-то, уж во всяком случае.

Приходится признать: лысеешь.

“Жертву звали Сэмми Хилл, – произносил Мэтлок. – Молодая женщина, на нее напали и убили ее вскоре после полуночи, когда она шла по Конуэй-парку”.

Он слышал, как изображает по такому случаю свой телефонный голос. Пытается подкрепить “з” и тормознуть на всех глоттальных. Можно подумать, для ужасного сообщения, которое ему по долгу службы приходится оглашать, его родному килберн-хай-роудскому выговору недостает вескости. Как преподносить новости, которые никому не хочется слышать? Какими словами или тоном можно вообще прикасаться к печали и ярости, что почувствуют зрители от этих новостей? К невыразимой досаде от ужасной неизбежности всего этого? Сколько подобных заявлений ему приходилось делать за годы? Всю жизнь в полиции, а ничего ж не меняется.

“Жестокое убийство. Зверский, бессмысленный поступок. И мы желаем заверить общество, что делаем все от нас зависящее, чтобы поймать злоумышленника. Однако убийца пока на свободе, и хотя мы не можем исключить возможность, что Сэмми знала своего обидчика, судя по некоторым признакам, нападение было случайным. Угораздило человека, что называется, не вовремя”.

Помощник заместителя комиссара полиции ткнул в клавишу на ноутбуке. Картинка застыла. Мэтлок в тот миг как раз переводил дух, но смотрелся так, будто воет. Как фигура с картины “Крик” Эдварда Мунка. С поправкой на то, что настолько лысым Мэтлок не был и уши ладонями не зажимал.

Но ужаснулся не меньше. И растерялся тоже.

Странное это дело: стоп-кадр словно бы содрал с Мэтлока маску и запечатлел испуг, гнев и мучительное бессилие, до этого скрытые за энергичным тоном и официальностью. Мэтлок чувствовал себя на той пресс-конференции в точности как существо с полотна Мунка. На всех подобных пресс-конференциях он чувствовал себя так. Всего лишь человек он, никуда не денешься.

– “Угораздило не вовремя”?

Помзамкомиссара полиции говорил медленно. Холодно. Для Мэтлока дело запахло керосином, но Мэтлок не понимал с чего.

– Ага. Очень прискорбно, сэр, – за неимением никакого другого ответа согласился Мэтлок.

– Вы что имели в виду?

– Что я имел в виду?

– “Угораздило не вовремя”. Что вы имели в виду?

Мэтлок ощутил легкий прилив гнева. Захотелось сказать: “Нуачо!” – как вечно говорила ему дочка его подруги Нэнси, подросток. Захотелось сказать, что, блин, очевидно же, что он имел в виду. Что место этой несчастной женщины на земле оказалось мишенью катастрофического случайного вторжения. Все равно что метеорит рухнул на нее с неба. Что жизнь ужасна, жестока и совершенно, космически несправедлива, а угрюмая и жуткая истина – в том, что подобное могло бы случиться с любой женщиной. Захотелось сказать, что пересеклись дорожки невинной жизни и жизни злобной и психотической.

– Я подчеркивал случайность этого нападения, сэр, – тихо ответил Мэтлок. – Практически уверен, что это не семейные разборки. На мой взгляд, убийца просто наткнулся на свою жертву. Плюс-минус пять минут – и попалась бы другая девушка. Я считаю важным донести это до людей.

– Я не об этом спрашиваю, Мэтлок.

– Тогда я не понимаю, о чем вы спрашиваете, сэр.

– Правда?

– Правда. – И действительно не понимал. Мэтлоку совершенно невдомек было, к чему это все.

– Конуэй-парк – общественное место, верно? – спросил помощник замкомиссара.

– Да.

– И, насколько мне известно, в этой стране нет комендантского часа.

– Комендантского часа? Не слыхал, нет.

Хрупкое хладнокровие помощника замкомиссара полиции наконец рвануло.

– Тогда какого же хрена вы говорите людям, что эту женщину угораздило не вовремя? Феерический, феерический вы придурок!

Феерический придурок? Он что, действительно так и сказал? С каких это пор помощники замкомиссара полиции стали выражаться, как школьники? С тех пор как так стали выражаться премьер-министры, предполагал Мэтлок.

– Ну, – начал он, – я же говорю, я не буквально. Пытался указать на случайность…

Помощник замкомиссара еще раз ткнул в клавишу, и беззвучно вопивший образ гнева и растерянности содрогнулся и ожил, вновь облекшись маской уверенного, спокойного, надежного полицейского.

“К сожалению, приходится допускать, что этот человек, скорее всего, нападет опять. Соответственно, призываю всех женщин в этом районе быть предельно бдительными. Планируйте дорогу домой заранее, по возможности избегайте безлюдных кварталов. Старайтесь перемещаться парами…”

В клавиатуру ткнула другая рука. С ярко-красными точеными ноготками.

– Господи, Мик! Такое впечатление, будто ты говоришь, что это она сама виновата.

Ой бля. Дошло наконец. Действительно получилось похоже на то.

Дженин Тредуэлл – из Скотленд-Ярда, руководитель отдела по связям с общественностью и медиа. Мик Мэтлок – старший инспектор убойного отдела Скотленд-Ярда. Они друг с дружкой почти всегда ладили. Но явно не в этот раз.

– Ты действительно так думаешь? – спросила она.

– Да! – рявкнул помощник замкомиссара полиции. – Вы в самом деле таковы?

– Послушайте. Я просто хотел…

Но вопрос был, очевидно, риторическим.

– И все-таки? – настаивал помощник замкомиссара, упиваясь возможностью засветить всем доказательство собственной прогрессивности. – Вы из таких, которые считают, что девушке не надо было и соваться в тот парк?

– Нет! Я просто…

– Эта женщина не виновата в том, что на нее напали, Мик, – проговорила Дженин. – Виноват напавший.

Тон у нее был помягче, но задевал он Мика сильнее, чем фарисейский выпендреж помощника замкомиссара. Она права. Ну конечно, права. Ему стало стыдно за дурацкий выбор слов – и он смутился от того, что Дженин решила, будто он даже не понимает своей ошибки.

– Да, Дженин, я целиком и полностью это понимаю, но…

– Но тем не менее! – встрял помощник замкомиссара, уже едва не вопя. – Вы оказались в телеэфире и сообщили половине населения этой страны, что если им не хочется, чтобы их грохнули, пусть держатся подальше от городских парков после наступления темноты, иначе их угораздит не вовремя. Вы в каком веке живете?

Мэтлок оставил попытки объясниться. Действительно надо было сформулировать получше.

– Извините, – сказал он и обратился к Дженин: – Надо полагать, отделу по связям с прессой разгребать тут будь здоров сколько.

– Боюсь, да.

– Глупость сморозил.

– Есть немножко, – подтвердила Дженин.

– Чудовищная, чудовищная тугоухость, – добавил помощник замкомиссара, праведно негодуя.

– Можно я вернусь к расследованию? – спросил Мэтлок. – Перед тем как меня сюда вызвали, я намеревался осмотреть труп.

– К расследованию? Да боже упаси, – отрезал помощник замкомиссара. – Уж точно не раньше, чем эта жуткая лажа полностью выдохнется.

Мэтлок развернулся и вышел. Он допустил промашку – и понимал это, но недосуг ему беседовать со старшим сотрудником полиции, употреблявшим в речи понятие “выдохнуться” применительно к чему угодно, кроме газированных напитков.

Он вернулся в Оперативный штаб. Мэтлок обожал свой Оперативный штаб. Тамошнее напряжение, суматоху. Чувство общей цели. Мерцающие экраны, стрекот клавиш. Звонящие телефоны. Кипящие чайники. Скрипящие мозги. Вот где все делом заняты. Вот где забивают гвоздь по шляпку. Защищают невинных. Карают виноватых. Отдел уголовного розыска Скотленд-Ярда, сердце города. Вот где они станут ловить мерзавца-психа, убившего Сэмми Хилл.

– Да вы в тренде, шеф, – сказал сержант угрозыска Бэрри Тейлор, отрывая взгляд от своего телефона. – Прям номер один! #НеЕеВина.

Вокруг добродушно зааплодировали.

Мэтлок коротко поклонился. Никогда не стоит дергаться при своих ребятах. Он читал “Гардиан”. Понимал, что и язык меняется, и нравы. И совершенно не сомневался в том, что все к лучшему. Но до чего ж легко здесь промахнуться.

– Кажись, все чуток негативненько, – продолжил Тейлор. – У народа в голове не помещается, как это вы могли сказать, что зря та девушка вообще оказалась в парке.

– Я не говорил…

– Вы сказали, что ее угораздило не вовремя, шеф, – напомнил ему Тейлор, широко улыбаясь. – В какую часть этой фразы я не врубаюсь?

– Это фигура речи, Бэрри. А контекст как же? Контекст теперь хоть кого-то вообще парит?

– Нет, шеф, – встряла констебль угрозыска Сэлли Клегг. – Никого не парит. Вам бы надо к этому привыкнуть.

Тейлор и Клегг были Мэтлоку ближайшими коллегами. Его основной группой. Здоровый контраст – эта парочка. Тейлор – нахальный и уверенный в себе, слегка “котяра”, но ему хватало обаяния и ума, чтобы (как правило) выходить сухим из воды. У Клегг самоуверенность так явно не перла, но стержень имелся – и был ей необходим: в команде она была младшей, да еще и женщиной. Отдел уголовного розыска – мир уже теперь не исключительно мужской, но женщины по-прежнему оставались в очевидном меньшинстве.

– Ух ты. – Тейлор нахмурился. – А вот это плохо.

– Что? Что “плохо”? – спросил Мэтлок.

– Мэр Лондона призывает вас либо извиниться, либо подать в отставку. Всамделишный мэр. У него это под тегом #НасилиеБедаМужчин.

– Насилие? Кто сказал хоть что-то про насилие? Мы ничего про насилие не говорили.

Тейлор пожал плечами.

– Похоже, он это просто допустил.

У Мэтлока пискнул телефон. Прилетело сообщение от Нэнси: “Какого хера ты натворил? Ты в новостях”.

Мэтлок включил общий служебный телевизор. “Новости-24” Би-би-си. Только о нем и разговоров. Всевозможные представительницы женских объединений и кризисных центров, а вдобавок к ним члены парламента обеих палат единодушно осуждали его отвратительную “тугоухость в обвинении жертвы”.

“Подавляющее большинство изнасилований и сексуальных домогательств совершают мужчины, – уверенно заявлял парламентарий-мужчина, представитель избирательного округа, к которому относился Конуэй-парк. – Если мы хотим оградить женщин, ставить под сомнение нужно то, что определяет нравы и выбор мужчин”.

Мэтлок внезапно рассердился. Он понимал, что если посмотреть на все шире, парламентарий говорит по делу, но дело это общественно-политическое, а у Мэтлока тут расследование убийства. Он что, парламентарий этот, действительно думает, что безопасности его избирательниц будет полезнее, если полиция призовет убийц и насильников пересмотреть свои умонастроения?

– Это, блин, безумие какое-то, – сказал он. – И опасное к тому же.

– Да ладно, шеф, – злорадно отозвался Тейлор. – Патриархальная вседозволенность – коренная причина женской уязвимости.

Он цитировал недавний свод рекомендаций полицейским и с удовольствием наблюдал, как шеф в узлы вяжется на тему того, что сам он считал “дурдомом политкорректности”.

– Да так и есть, Бэрри, – насупленно сказала Клегг. – А что, блядь, еще? Мы ж не сами себя лупим, между прочим.

– Ну начинается, – проговорил Тейлор с деланой усталостью.

– Ты права, Сэлли, – сказал Мэтлок. – Патриархальная вседозволенность совершенно точно есть коренная причина женской уязвимости. Так было с тех пор, как пещерный человек втащил женщину за космы в пещеру. Но если просто желать вслух, чтоб оно было не так, ничего не изменится.

– Умоляю, только не говорите этого в своем заявлении, шеф, – отозвалась Клегг. Начальника она обожала и от души надеялась, что он не вляпается еще сильнее.

– Не говорить чего?

– Что мужчины – пещерные люди, а женщинам лучше бы смириться с этим.

– Да я не это сказал… Заявление? Какое, блин, заявление?

– Ну, они явно заставят вас выступить с заявлением. Придется вам выйти с полным меа кульпа[2].

– Не собираюсь я ни за что извиняться – и уж точно никаких заявлений делать не буду. Мне убийство надо расследовать.

Клегг с Тейлором поглядели на него с усталой жалостью.

– Да ну само собой, вы сделаете заявление, – произнесла Клегг. – Вы в каком веке живете?

– Ну раз уж ты спросила, Сэлли, подумываю перебраться в двадцатый. Для начала, там музыка лучше.

2. Числогрыз

– Пишу алгоритмы. – Малика Раджпут объясняла своей маме Насрин в неведомо какой по счету раз, чем именно она занимается.

– Я знаю, ты мне это уже говорила, милая, но давай еще раз: что такое алгоритмы?

Малика вздохнула.

– Математические уравнения, которые берут задачу, задают ей некоторый набор вопросов наиболее эффективным способом и находят решение.

– Математическое уравнение способно задавать во-просы?

Никогда толком не понять этого маме Малики.

Впрочем, кое-что Насрин Раджпут понимала отчетливо: ее дочь, всего лишь прошлым летом окончившая учебу, нашла в Лондоне высокооплачиваемую работу. В городе, который, как и вся остальная страна, пребывал в глубоком финансовом кризисе, но жить в нем тем не менее выходило накладно почти для кого угодно.

– Чудесно, что мы можем встречаться вот так за обедом, дорогая, – что ты вернулась в Лондон. Столько девочек, с которыми ты училась, разлетелись по всей стране. Да и за рубеж. Ищут, где б “насшибать”, насколько я понимаю. Кое с кем из мамочек общаюсь до сих пор, они дочек не видят почти совсем. Сплошной Скайп. Как у нас с тобой было, пока ты куковала в Оксфорде. Как же нам повезло. Единственная из вашей старой компании, кто сумел найти себе работу в городе, – Сэлли. Помнишь Сэлли Клегг?

– Конечно, помню, мам. Мы ж подружками были. И по-прежнему дружим. Ну вроде того. В смысле, в Фейсбуке – такое вот.

– Еще и следователь в полиции. Ишь как. Ты же наверняка в курсе, что она лесбиянка?

– Да, мама. Я знаю, что она лесбиянка. Я это знала, еще когда нам по четырнадцать было.

– Не представляю, как даже ей самой это могло быть известно в том возрасте, дорогая. Это же такое важное решение, разве нет?

– Вряд ли она считала это решением, мам. Это просто так вот.

– Ну, я ни разу не слышала, чтобы ты об этом говорила.

– Это потому что Бананы.

– Какие бананы?

– У нас шифр такой был. Она не хотела, чтобы об этом знал кто-то еще. Вот мы и завели себе шифр. Когда ей надо было поговорить по секрету, она произносила слово “бананы” – предупреждала меня так.

– А почему бананы?

– Понятия не имею. А почему вообще что угодно? Просто значило “секрет”.

– Ну короче. Удачи ей. Вив ля дифферанс![3] И тебе удачи – в твоей новой увлекательной жизни!

Мама Малики подняла стакан диетической колы. Своей девочкой она по-настоящему гордилась. Такая уравновешенная, такая красивая. Когда Малика впервые проявила необычайные математические способности, Насрин с мужем встревожились, что дочка вырастет невзрачной занудой, а получилась красивая молодая женщина. Волосы, макияж всегда безупречны. Стильная, модная одежда. Настоящая сердцеедка. Пока, надо признать, без бойфренда, но, если честно, Насрин это радовало. Парочка довольно бешеных мальчишек в Оксфорде была, и Насрин их не одобрила. Для романов времени впереди навалом. А сейчас ее блистательной дочери надо бы сосредоточиться на своей блистательной карьере. Единственный минус, какой усматривала Насрин, состоял в том, что у компании, где работала Малика, название было нелепейшее.

– Ну вот правда – “Сэндвич-коммуникации”? Да что это вообще значит?

Слово “сэндвич” не давало маме Малики покоя. Да и Малику оно сбивало с толку. Да что уж там – она считала, что название ужасное, хоть и сама показательно ликовала и выбрасывала кулак вверх всякий раз, когда директор по внешней политике выкрикивал это слово на мотивационных собраниях компании.

“Сэндвич-коммуникации! Йе-е-е, блин! Даешь, чуваки!”

Стыдобища, но все равно пустяковая цена за самую настоящую работу мечты. Работу, где математику сделали сердцем коммерции, средством распределения идей и их управления. Работу, которую, что еще важнее, необычайно хорошо оплачивали. Малике нравилось быть необычайно хорошо оплачиваемой.

– Сэндвичи, – пояснила она с усталым вздохом, – состоят из нескольких ингредиентов, сложенных один на другой. Вот как сегодня ты заказала холодную говядину, сыр и соленые огурчики.

– Я всегда это заказываю.

– Помолчи, мам, я объясняю. А я заказала с бри, клюквой, кресс-салатом, солью и перцем. Из разных ингредиентов получаются разные сэндвичи. Пока понятно?

– Очевидно, дорогая. Я не идиотка, что бы там ни рассказывал тебе твой отец.

– Но сэндвич не сводится к внутренним составляющим, это еще и два кусочка хлеба, верхний и нижний. Назовем их задачей и решением.

– Зачем?

– Не задавай этот вопрос, мам. Каждый раз, когда мы об этом заговариваем, я прошу тебя не задавать этот вопрос. Не я дала название компании, в которой работаю, и не я отвечаю за то, что это название – адски натянутая метафора сэндвича, которая никуда не годится ни на каком уровне. Ну как, ты помолчишь и дослушаешь уже наконец?

– Ладно. Ладно.

– Итак, вот у тебя два куска хлеба. Задача и ее решение. Задача – верхний кусок хлеба – продать твой продукт. Решение – нижний кусок хлеба – найти людей, которые хотят его купить. Мы делаем это для них – благодаря нашим слоям в промежутке.

– Говядине, сыру и соленым огурчикам.

– Именно. Алгоритмы, которые пишу гениальная я. Например, клиент приходит к нам и говорит: “Я печатаю бумажные словари”.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к сэндвичам.

– Это потому что я тебе еще не объяснила.

– Ну так давай уже.

Малика глубоко вдохнула.

– Сообщество людей, пользующихся бумажными словарями, – рынок маленький и своеобразный. Нашему клиенту реклама в газетах не по карману, да и газет в наше время все равно никто не читает.

– Мы с папой читаем.

– Помимо вас с папой. Да и если б читали, бюджет на маркетинг у нашего заказчика уйдет на то, чтобы достучаться до миллионов читателей, 99,99 процента которых никогда в жизни уже не станут покупать бумажную версию словаря, потому что любое слово можно посмотреть в телефоне. Невероятно неэффективный метод коммуникации, короче, – думаю, ты с этим согласишься.

– Виден ли уже конец этой истории, дорогая моя?

– Да, виден! Помолчи и дослушай!

– Не надо грубить. Я все еще тебе мать, при всей твоей громадной зарплате.

Малика отхлебнула капучино.

– Нашему клиенту нужно отыскать ту малую группу населения, которая все еще пользуется бумажной справочной литературой, или – что самое главное, потому что, скажем прямо, большинство тех, кому нравится пользоваться словарем, уже его себе завели, – кого можно убедить обновить версию, которая у них есть и, как им казалось, их вполне удовлетворяет. “Сэндвич-коммуникации” могут это устроить. Наши поисковые движки начинают с того, что беспрестанно просеивают социальные сети и собирают личные данные.

– В смысле – шпионят?

– Не шпионят, мама. Это просто цифровой эквивалент наблюдения за людьми.

– Ой, брось, милая.

– Да так и есть. Вот как мы сейчас сидим и наблюдаем за обедающими. Собираем данные о них и используем эти данные, чтобы составить мнение о характерах этих людей. Этим я и занимаюсь в сети.

– Разница в том, что мы смотрим на какую-нибудь парочку и говорим: “О-о, у этих романчик” или “Ты глянь, что она заказала, – я б ни за что не стала вегетарианкой”, но не используем эту информацию, чтобы заваливать таких людей рекламой парной психотерапии или вегетарианских поваренных книг.

Малика начала раздражаться. Ее мама была из поколения, где таким женщинам, как она, не вредило изображать некоторую прелестную бестолковость, чтобы их мужья чувствовали себя умными. Однако Насрин Раджпут была не на шутку проницательной. И это действительно чуточку раздражало. А умной полагалось быть Малике.

– Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе название компании, в которой работаю, или нет? – спросила она.

– Сомневаюсь, что у тебя получится.

Малика допила кофе. Понадобится еще один.

– Ладно. Возьмем человека, которому нужно найти клиентов для своих книг.

– Для бумажных словарей. Так.

– Ну и вот, чтобы найти ему покупателей, мы собираем случайные данные и анализируем их, сравниваем и сопоставляем миллиарды постов, лайков и поисковых запросов онлайн. Задав правильные вопросы на вершине сэндвича, мы способны определить тех, кто – внизу сэндвича – входит в сообщество людей, покупающих бумажные словари. Они никогда не ищут себе новый словарь, потому что их вполне устраивает тот, который у них уже есть, но по остальным их предпочтениям – например, по их поискам других ретропродуктов, таких как виниловые пластинки, или по их отказу искать обновления текстовых программ – мои алгоритмы способны отыскать вероятных пользователей бумажных словарей, и мой клиент сможет заваливать этих конкретных людей рекламой новеньких словарей.

Тут как раз принесли еду.

– А! – сказала мама Малики. – Настоящие сэндвичи. Мило.

– Но в основном мы занимаемся политическими выборками, – продолжала Малика. – Если ведешь политическую кампанию, бюджет хочется тратить так, чтобы доносить свои идеи до той части населения, которая будет к ним наиболее восприимчива. Не тем, кто и так собирается за тебя голосовать, и уж точно не тем, кто ни в какую голосовать за тебя не станет. Интересны те, кого можно уговорить за тебя голосовать. Вот, допустим, иммиграция, судя по всему, – центральная тема любых выборов, где угодно, так?

– Понятное дело, – печально отозвалась мама Малики. – Помню те дни, когда нам казалось, что оно потихоньку пройдет.

– Вы, значит, были обалденно наивные, мам. Никогда оно не пройдет. Ну в общем. Время выборов, и все сосредоточились на иммиграции. Вот есть у нас партия мультикультуралистов, которая пытается мотивировать людей прийти и проголосовать за открытые границы. Кто их целевая аудитория? Вероятно, нет смысла показывать рекламу тем, кто лазает по антисемитским сайтам в сети.

– Нужны те, кто искал сведения для отпуска в Индии, правильно?

– Молодчина, мам! Но мои алгоритмы гораздо тоньше. Не забывай: мы ищем колеблющихся избирателей. Нам незачем тратить время на людей, которые уже все решили. Например, тот мужик, который по антисемитским сайтам, почти наверняка против иммиграции – он, может, даже расист. Если бы мне нужно было искать людей, которых можно уговорить голосовать против иммиграции, этим гражданином я бы пренебрегла. Я ищу людей, которые совершенно не считают себя расистами, но где-то в глубине души, возможно, все же чуточку расисты.

– Думаю, на самом деле мы все такие.

– Вот мои алгоритмы и выискивают намеки на такое. Среди мужчин я ищу таких, которые немножко ностальгичные и про ретро, любят карри, но и к старой английской кухне тяготеют. Может, слегка про всякую военную историю, книжки про Черчилля покупают, режутся в исторические онлайн-войнушки. Ностальгируют по музыке своей юности – такие вот. Необязательно отдаленно настоящий расист, просто человек, который ощущает себя слегка неприкаянным. Из таких, кто мог бы откликаться на посты – “собачьи свистки”[4], намекающие на исчезновение традиционной английской культуры.

– И ты умеешь разбираться с этим при помощи математики?

– Да.

– И сейчас ищешь людей, которых можно убедить быть немножко расистом, Малика? И в том, что английская культура исчезает? Или это просто пример, как с бумажным словарем?

Малика отвела взгляд.

– Я нам клиентов не выбираю, мам.

3. Профессиональное покаяние

Мик Мэтлок вышел на перерыв. Съесть кулек картошки с солью и уксусом, послушать Пола Уэллера[5] на Спотифае и полазать по сайту исторических онлайн-игр.

Он был слегка раздражен.

Компания “Боевое ремесло Британии”, создатель игр в режиме виртуальной реальности, основанных на подлинных британских баталиях, объявила, что, начиная с грядущей игры по битве при Эдингтоне (878 год н. э., англосаксы против викингов), в армии с обеих сторон они введут больше воинов-женщин. Это горячо оспариваемое решение опиралось на некую остро полемическую историческую работу одной кембриджской аспирантки по имени Крессида Бейнз. Она утверждала, что в битвах на Британских островах на протяжении многих веков участвовало гораздо больше воительниц (и цветных воинов), чем ранее было принято считать, и белые летописцы-мужчины их вкладом в историю своевольно пренебрегали. Чуткая к переменчивой природе “общенациональной повестки дня” компания “БРБ” решила соответственно подправить гендерный баланс в своих играх.

Мика Мэтлока это раздражало, никуда не денешься. Он понимал, что зря это. Считал себя феминистом. У него на стене в Хендонском полицейском колледже висел постер с Энни Леннокс. Мик познакомился с Нэнси, охраняя женский марш протеста “Вернем себе ночь”[6]. Уж кто-кто, а он-то не возражает – пусть “БРБ” лепит воительниц среди саксов и викингов сколько влезет. Может, это даже хорошо. Полезная мелочь в общественных настройках. Все равно что не подсовывать маленьким девочкам исключительно розовые игрушки. Но Мик безуспешно пытался смириться с тем, что подобное развитие событий соответствует исторической правде, а не вопиющему ревизионистскому самообману, каковым совершенно явно было. Мэтлок толком не понимал, почему это не дает ему покоя. Обсудил с Нэнси – она тоже не постигала, отчего ему на это все не насрать целиком и полностью, но никуда не денешься: не насрать.

Тут у Мэтлока зазвонил телефон, и ему пришлось вытащить Пола Уэллера у себя из ушей, отвлечься от гендерного баланса в битве при Эдингтоне (878 год н. э.) и сосредоточиться на спасении собственной карьеры. Звонила Дженин Тредуэлл из отдела по работе с прессой, уведомляла Мика, что помощник заместителя комиссара настаивает: пусть Мэтлок “выйдет на прессу” в два часа дня. Вторая пресс-конференция – с целью устранить “вагон херни”, в какой вылилась первая.

Мэтлок сделал все возможное, чтобы увернуться.

– Дженин, – возразил он, – я просто хотел подчеркнуть, что поскольку у нас неведомый убийца на свободе, тем людям, которые рискуют больше всех, надо действовать в своих же интересах и сводить к минимуму вероятность стать следующей жертвой.

– Женщины знают, что они рискуют, Мик, – отозвалась Дженин Тредуэлл. – Мы шагаем по жизни, зажав в кулаке ключи от машины, и прислушиваемся к каждому шагу позади. От того, что ты запрешь женщин по домам, мужское насилие не прекратится.

– Я ни слова не сказал…

– Понятное дело, ты не имел этого в виду, Мик, но оно вот так прозвучало.

Звучит-то оно резонно. Мэтлок почти не сомневался, что Нэнси бы с Дженин согласилась. И был совершенно уверен, что согласилась бы и Ким, шестнадцатилетняя дочь Нэнси. Хотя это не помешало бы Нэнси повторять Ким, чтобы та не ходила по парку ночью и всегда старалась добираться домой с кем-нибудь из друзей.

Мэтлок совершил ошибку, приняв звонок от Дженин по громкой связи, – видел, что констебль Клегг прислушивается к разговору. Она сочувственно пожала плечами. Мэтлок знал, что€ у нее на уме. Очередной растерянный дед барахтается в чуждых водах общества, в которое больше не “врубается”.

Вообще-то обидно – для мужика, до сих пор определяющего себя как стопроцентно рок-н-ролльного. Хотя, конечно, он понимал, что к рок-н-ролльности одни лишь деды и стремятся.

Мэтлок сдался. Помимо всего прочего, ему только вот так позволят вернуться к работе. Еще и Нэнси позвонила – сообщить, что многие участницы ее книжного клуба уже написали в Твиттер и поинтересовались, чего это Нэнси помалкивает насчет своего отвратительного партнера, винящего жертву, – #ВсыпьТомуКогоЛюбишь.

Ким уже дважды прислала ему незамысловатую эсэмэску: “Чзх!”[7]

Мэтлок понимал: надо что-то предпринять. Историю подхватили все новостные сайты. И основные телеканалы. В высокорейтинговой программе “Доброе утро, Британия” Пирс Морган сказал Сюзанне Рейд[8], что Мэтлок – позорище, каким не место в рядах современной полиции. Морган добавил, что на сторону “феминаци” он встает нечасто, но по такому случаю “девчонки, я вас прикрою”. Британская общественность так и не узнала, как к этому предложению относится Сюзанна Рейд, поскольку Морган все вопил и вопил, однако ее ехидный взгляд в объектив телекамеры дал аудитории довольно внятное представление.

– Ну в общем, проговори мне, что там замкомиссара хочет, чтобы я произнес, – сказал Мэтлок Дженин и вскоре после обеда появился перед медийщиками – во второй раз менее чем за пять часов.

Теперь, правда, медийщиков, перед которыми он появился, оказалось гораздо больше.

Перед этим Мэтлок выступал с отчетом об убийстве – дело для старшего сотрудника отдела расследования убийств вполне обыденное. А теперь он оказался на переднем крае маневров по устранению ущерба.

Слово Мэтлоку дали не первому.

К его изумлению, изыскал время мэр и прикатил на своем велосипеде в Новый Скотленд-Ярд – с “командой”, прибывшей в “тойоте”-людовозе, чтобы публично размежеваться с удручающе патриархальными взглядами Мэтлока.

– Лондону полагается быть безопасным для всех горожан – и он обязан таковым быть, – торжественно проговорил мэр, – особенно для женщин. Женщины в этом городе, где они живут, достойны уважения – и безопасности. Никаких компромиссов тут быть не может. Никогда. Точка. Спорить не о чем. Вот и весь сказ. Спасибо. А теперь к прессе обратится старший инспектор Мэтлок.

Мэтлок принес свои глубочайшие и искреннейшие извинения.

Он понимал, что выбора у него нет. Хор порицающих сделался таким громким, что любая попытка ссылаться на контекст и нюансы была обречена. Он понимал, что для него эта година негодований – темный лес. Такая вот ирония, если учесть, что Мэтлок, гордый панк-рокер, в школьные годы сам был источником общественного негодования.

В конце концов он позволил Дженин подготовить заявление от его имени и прочел его вслух.

– Я бы хотел внести полную ясность: любые предположения, какие могли возникнуть о том, что, с моей точки зрения, мужчины имеют право нападать на женщин и убивать их, если обнаружат уязвимую мишень где-нибудь ночью в парке, – глубоко прискорбный результат неуклюжей и непростительной оговорки. Я не ищу оправданий. Напротив. За свою оговорку я отвечаю целиком. От всей души. Я таков на самом деле. Я намерен обратиться за помощью к специалистам и посвятить время осознанию произошедшего, после чего, хочется верить, из меня получится старший инспектор полиции, который окажется лучше, сильнее и антидискриминационнее, чем я нынешний. Завершить свое заявление мне хотелось бы так: надеюсь, общественность простит мне это и даст возможность вырасти в полицейского, каким я, уверен, могу стать. Спасибо.

– Блистательно, – сказала констебль Клегг, вручая Мэтлоку, когда тот слез с подиума, необходимую чашку чая. – Настоящее профессиональное покаяние. Я вам почти поверила.

Мэтлок забрал у нее чашку и почувствовал, как в кармане зазудел телефон. Подумал, что это Нэнси – звонит прокомментировать выступление. Но нет, непрошеное уведомление из источника, который Мэтлок не опознал, сообщало ему, что компании “Боевое ремесло Британии” под давлением ученых-феминисток пришлось заявить, что король Альфред Великий, вероятно, был женщиной. С подлинными фактами Мэтлок ознакомился не далее чем в то же утро и понимал, что это чудовищное преувеличение. Враки, вообще говоря. Поразительно, до чего быстро мелкое раздражение превратилось онлайн в совершенно искаженную бредятину.

Откуда это все взялось?

У кого находится время на подобную херню?

4. #ГордыйМужинист

Сидя у себя в крошечной спальне-гостиной в Стоук-Ньюингтоне – в комнате, куда с тех пор, как он начал здесь снимать, не заглядывала ни единая душа, – Вотан Оркобой читал то же непрошеное новостное сообщение, что и Мэтлок.

Читал его и бывший “морской котик” Флота США Коуди Стронг и генерал конфедератов Каменная Стена Джексон[9].

Все это один и тот же человек, то есть его аватары в онлайн-играх, – Оливер Толлетт, управляющий супермаркета и от случая к случаю таксист в “Убере”, житель Танбридж-Уэллс. В отличие от Мэтлока, Вотан – так он предпочитал именоваться в быту – принял новость за чистую монету и рассвирепел.

Ни в какие ворота. Терпение лопнуло в клочья.

Ему было известно, что компания “Боевое ремесло Британии”, на чьи продукты он был давно подписан, решила поддержать ахинею, согласно которой женщин на протяжении всей британской истории многократно нанимали в солдаты. Это-то болталось по чатикам уже не одну неделю. Но теперь он понял, что эта чокнутая дурь с ПК[10] въелась куда глубже, чем “БРБ” признавала. Согласно новостному посту, компания “Боевое ремесло Британии” тайно собиралась полностью “феминизировать” все свои игры и тем самым исправить “неприемлемый” гендерный дисбаланс в армиях былых эпох. Более того, со ссылкой на уважаемую ученую Крессиду Бейнз, первым делом женский персонаж воплотит собой Альфреда Великого.

Леденило кровь вот что: как уведомлял Вотана этот новостной пост, в последних официальных сообщениях “БРБ” ничего подобного не объявляла, а значит, внутри организации существует “государство в государстве” – чтобы прикрывать подобное вопиющее разводилово пользователей.

Вотану хотелось плакать. По-настоящему.

Что творится в этом мире? Когда же оно кончится-то?

Хотелось орать. Хотелось драться. Хотелось вышибить кому-нибудь мозги. С чего эти теневые подковерные либеральные силы так пылко ненавидят мужиков?

Все доступные ресурсы государства брошены на то, чтобы превратить нынешнюю британскую армию в целиком женскую, – этого мало? Вотан и вспомнить-то не мог, когда последний раз видел рекламу службы по найму, где был бы изображен хоть один мужчина. Ну, может, фоном только. Или же в виде каких-нибудь расплывчатых смазанных громил в свите у ясноглазой решительной дамы-офицера, воплощающей свою мечту о военной карьере. Может, в роли жалкого дневального на побегушках у задорной перемазанной машинным маслом красотки-механика, которая чинит двигатель трехтонного грузовика.

Зачем? Чего это все договорились делать вид, будто солдаты из женщин получаются такие же годные, как и из мужчин? Или даже лучше. Потому что, судя по всему, высадка в Нормандии была б пустячком, окажись десантные суда набиты одними девчонками. Даже любимая снайперская игра Оркобоя по Второй мировой войне к Битве за Сталинград внезапно укомплектовалась на стороне вермахта снайперами-дамами. Вермахт не вводил в бой женщин. ЭТО ФАКТ! Что вообще происходит? Почему любой, блядь, телесериал, любой фильм про супергероев, перезагрузка любой давно обожаемой франшизы обязана быть про кунфуебнутых, попиздиуменятых, по яйцам раздающих бабцов круче тучи?!

А теперь еще и это! Теперь битва при Эдингтоне 878-го станет целиком с солдатами-бабами – и с девчонкой королем Альфредом.

До чего же Вотан разозлился.

Он твитнул Крессиде Бейнз угрозу изнасилования и вернулся к инвентаризации замороженных продуктов.

#ГордыйМужинист.

5. “Пожалуйста, ну давайте не будем говорить об этом долбаном референдуме”

Пора было осмотреть труп Сэмми Хилл.

Мэтлок вел машину, Тейлор сидел в пассажирском кресле, Клегг – сзади. Она всегда садилась сзади, потому что у нее были самые короткие ноги. И всегда соглашалась с такой логикой. Однако с некоторых пор начала задумываться. В конце концов, если сядет на пассажирское сиденье, она же запросто может двинуть его вперед и оставить сзади побольше места. Почему бы Тейлору иногда не устраиваться на заднем сиденье? Клегг недавно почувствовала, что это ее место в машине, принятое по умолчанию, – хороший пример малюсеньких умолчаний, упрочивающих позиции патриархата. Мальчики впереди, девочки сзади. Интересная сторона всей этой истории с постами #ЯТоже[11]. Если не считать самого насилия, занятная штука получается: до чего же по-другому в свете более общей переоценки гендерных предубеждений, происходящей по всему миру, смотрится вообще что угодно. Как женщина Клегг попросту замечала больше всякой херни. А может, она всегда ее замечала, но теперь меньше была склонна ее терпеть.

Вместе с тем охота ли ей напрягаться и заявлять Тейлору, что его очередь сидеть сзади?

Да не очень. Жизнь слишком коротка. Клегг уже научилась выбирать, в какие драки стоит ввязываться.

Тейлор пролистывал то, что по-прежнему именовал бумажками, хотя проделывал он это на “айпэде”.

– В исходном вскрытии – ничего особенного, шеф, – проговорил он. – Патологоанатом говорит, что извлекла из тела сколько-то семени, но, судя по всему, попало оно туда по согласию, поскольку о повреждениях тканей вокруг ануса жертвы ничего не сказано.

– Ануса?

– Ага.

– Семя было у нее в анусе?

– Я вам ровно это и говорю, шеф.

Мэтлок сосал карамельку и удержался от могучего порыва разгрызть ее вдребезги. Пожалел, что теперь нельзя курить в машинах.

– Ну, это может дать нам некоторую наводку, видимо, – сказал он.

– Шеф?

– Ну в смысле. Отвязно как-то. С извратом и все такое.

– Отвязно и с извратом?

– Анальный секс же.

– Анальный секс – это отвязно и с извратом?

На миг повисла неуютная тишина.

– Ну, нет. Не очень. Так ведь? – отозвался Мэтлок. – В смысле… ну ясно же… в гетеросексуальных понятиях. Жертва – женщина.

Карамельку он разгрыз. Осознавал, само собой, что интернет-порнуха сделала обыденными для целого поколения такие сексуальные практики, какие поколению Мэтлока, будь оно сколько угодно постпанковым, казались уж во всяком случае экзотическими, а вообще-то попросту извращенскими. И все же Мэтлок не успел к этому привыкнуть. В его времена это все не было “темой”. Еще студентом он познакомился со своей тогдашней девушкой на концерте “Симпл Майндз”[12], и они чувствовали себя очень взрослыми, покупая книгу “Радость секса”[13] в мягкой обложке. Книга сводилась к набору рисунков, изображавших всякие позы гетеросексуальных совокуплений. Мэтлок вспомнил, что анальный секс в книге упоминался, но кратко, в самом конце, да и то с некоторыми довольно строгими оговорками насчет гигиены. И рисунка там точно не было. Он бы запомнил. Нэнси к этому относилась так же, если не категоричнее – заверяла Мэтлока, что, даже если б ему хотелось, “ходу туда не будет никогда”.

Констебль Клегг нарушила молчание.

– У меня спрашивать без толку, шеф. Не по моей части, как вы понимаете. Бэрри? Анальный секс – это вообще тема у гетеросексуальных пар? – Она удовлетворенно заметила, что шея у Тейлора порозовела на оттенок. Смутить Бэрри Тейлора в вопросах секса – штука нелегкая, а потому вышла маленькая победа.

– Не думаю, что он считается чем-то особенно необычным, Сэлли. Вряд ли это сколько-нибудь интересно для нашего расследования.

– Вообще-то об этом целую серию сняли в “Сексе в большом городе”, – заметила Клегг, – буквально несколько десятков лет назад. А еще в начале “Дряни”[14], когда она выдает монолог, глядя в камеру, а ее тем временем окучивают сзади.

Опять неловкая тишина, которую Тейлор заполнил, включив радио. Оно было настроено на какой-то разговорный канал.

К счастью, дурная слава хештега #НеЕеВина и публичной порки Мэтлока погасла в новостной круговерти так же стремительно, как и возникла.

К несчастью, разговор вновь вернулся к грядущему референдуму, ожидаемому в конце сентября, – чуть меньше чем через четыре месяца. Английская независимость оказалась куда более популярной темой, нежели ожидала премьер-министр. Она созвала референдум в попытке вскрыть чирей английского национализма – в правом крыле ее партии он становился день ото дня все злее и гнойнее. Тот же фокус некогда попытался проделать Дэвид Кэмерон с Брекзитом. И смотреться все это начинало в той же мере мощным просчетом.

– Треп прав, – постановил голос из радиоприемника – как и большинство голосов из приемников в разговорных радиопрограммах того лета. – Думаю, самое время двигаться дальше самостоятельно. Черчилль, 1966-й и все прочее.

– Треп – мудозвон, – пробормотал Мэтлок.

“Треп”, которого они с радиоведущим имели в виду, был основным среди трех политических тяжеловесов, поддержавших кампанию “Англия на выход”. Треп Игрив, Гуппи Джаб и Плантагенет Подмаз-Свин. “Знатные зверюги”, как их называла пресса, с “изощренными мозгами” – так определяется, судя по наличным показателям, сносный навык отпускать вялые шутки на еще более вялой латыни. Государственные мужи, чьи способности и вес не пустой звук, отказались от своих постов в кабинете министров, чтобы употребить свою “громадную популярность” и “обширный политический опыт” в деле переизобретения Англии как “оптимистичной, смотрящей в будущее, торгующей со всем миром нации, полностью готовой выстоять перед трудностями XXI века”.

Любые намеки на то, что эти трое впряглись в “Англию на выход”, потому что она предоставила им единственную настоящую возможность переизобрести собственные карьеры, пошатнувшиеся из-за тщеславия, гордыни и полной некомпетентности оных политиков, тонули в гомоне преклонения перед этими знаменитостями, порожденном статусом “знатных зверюг”, о котором было столько разговоров.

Мэтлок выключил радио.

– До чего же надоел мне этот дурацкий референдум.

– И вам, и всей остальной стране, шеф, – согласился Тейлор. – Но закрывать на него глаза мы тоже не можем. Он происходит.

– По второму разу все это никому и не надо было, – посетовала Клегг сзади. – Я думала, мы избираем правительство, чтобы оно управляло, а не доставало нас каждые пять минут, чтоб мы за них решали.

– Вот именно, блин, – сказал Мэтлок.

– Ну не знаю, – проговорил Тейлор. – Если они и впрямь подумывают отколоться от Королевства, кажись, это чересчур важно, такое на откуп горстке политиков оставлять нельзя, правда же? Разве не так должна выглядеть демократия? Когда политики слушают народ.

– Господи! – воскликнул Мэтлок, качая головой. – Ты вообще себя слышишь, Бэрри? Зачем в таком случае избирать политиков, если они тут же пинают мячик обратно в толпу?

– В толпу, шеф? – переспросил Бэрри. – Несколько снобски это, вам не кажется? Слегка дискриминирующе. Не очень политкорректно.

– Мы знаем, как выглядит толпа, Бэрри! – огрызнулся Мэтлок. – Мы их пасли достаточно. Ты в самом деле хочешь, чтобы толпа принимала ключевые решения о будущем этой страны?

– Ага! Чего ж нет-то?

– Ты серьезно? – переспросил Мэтлок. – Если предоставить принимать любые важные и трудные решения “народу”, он первым делом вернет казнь через повешение.

– И это будет плохо? – спросил Тейлор.

– По-моему, шеф совершенно прав, – вставила Клегг с заднего сиденья. – Да кто вообще этот “народ”? “Народ”, к которому политикам полагается прислушиваться? Я – человек, и я не согласна ни с одним идиотом из тех, какие звонят на радио. И я уж точно не хотела, чтобы какой-то там референдум разрушил Королевство.

– Немцы конституционно запрещают референдумы, – продолжил Мэтлок. – И знаешь почему? Потому что Гитлер считал их полезным инструментом.

Тейлор пожал плечами – ясно было, что ему этот разговор наскучил.

Клегг воткнула наушники в уши.

Все это чушь, и херня будет происходить, хоть ты убейся.

Мэтлок кипел.

В молодости, в 80-е, он был очень даже политизирован. Даже антиэлитарен. В полицию вписался, поскольку считал, что это хорошая стартовая площадка для карьеры в политике. И даже после того, как решил, что ему нравится быть полицейским, он по-прежнему считал себя эдаким радикалом. Молодым констеблем он дежурил на улицах во время мятежей, вспыхнувших из-за “подушного” налога с избирателей[15], и переживание это получилось для него по-настоящему противоречивым, потому что с протестующими он был, по сути, согласен.

Но теперь… Теперь! Все зашло так далеко вправо, что приходилось отстаивать статус-кво! Как раз то, в чем он сомневался в студенческие годы, – конституционное правительство, массовая пресса, судьи и суды – оказалось под угрозой! Этот дурацкий референдум – попросту очередной шаг в постепенном крушении всякого даже подобия нормального общества. Веры хоть во что-то. Разверзлись хляби мелкого национализма и негласного расизма. Отвратительно.

И лично он винил во всем гребаных скоттов.

Вот кто все это развел, пытаясь развалить прекрасно обустроенную страну, выигравшую две мировые войны, породившую “Битлз” и изобретшую паровой двигатель. Зачем? Не понимали они, что ли, что неизбежным результатом шотландского национализма станет национализм английский? Сколько национализма в силах переварить один маленький остров? Мэтлок где-то прочитал, что независимости стоит добиваться Лондону, раз у него такая мощная экономика. А чего не Найтсбриджу тогда? Или трем верхним этажам “Осколка?[16] Мэтлок заметил про себя, что на самом деле довольно удивительно, до чего много времени понадобилось, чтобы все настолько опаскудилось. В пору первого шотландского референдума[17] – теперь это все казалось другой эпохой и другой страной – Мэтлок ожидал, что обидчивая Англия тут же проделает нечто подобное и вякнет: “Да и пошли вы все, раз так”. Но, если не считать добродушных подначек, Англия, в общем, не обратила внимания. Теперь же, конечно, после катастрофического очковтирательства с Брекзитом, который не удовлетворил ничьих устремлений, Англия дорвалась. Повсюду теперь эти дурацкие флаги святого Георгия. В точности как в свое время Эдинбург с Глазго были увешаны на всех углах долбаными дебильными андреевскими крестами. Флаг Королевства уже нигде, кроме Букингемского дворца, не поднимали.

Как оно все к этому скатилось?

Десять лет назад Королевство было относительно преуспевающей европейской державой с олимпийской командой мирового уровня и завидной репутацией в смысле общей терпимости. А нынче страна, единая с 1707 года, не имела ни малейшего понятия, кто и что она есть.

Как вышло, что все так стремительно испортилось?

Желал ли кто-нибудь подобного кавардака?

Будто кто-то сознательно раскачивал лодку.

Но это уже паранойя.

В теории заговоров Мэтлок не верил.

6. #НеСтолбиНочлегУМракобеса

Фредди и Джейкоб Уайтли-Энфилд нажали на “Отправить”. Их отпуск испорчен. Им создали жутчайшие неудобства и чудовищно унизили. В десять часов вечера не дали воспользоваться полноценным бронированием и вынудили поселиться в “Тревелодже”[18] в Пенрите. Это совершенно отравило им недельный поход по Озерному краю.

Джокэм и Бренда Макрун, христианская пара, владевшая гостевым домом “Махонький закут”, предложила им раздельные комнаты по той же цене, однако, что неудивительно, Фредди и Джейкоб, приехавшие отпраздновать свой медовый месяц, пожелали двухместный номер, который Фредди забронировал.

Состоялась перепалка. В ужасно напряженном, полуучтивом, зверски “английском” смысле. Голоса пытались оставаться спокойными, но подрагивали от избытка чувств – с обеих сторон.

– Простите, но дискриминация однополых пар противозаконна.

– Мы просим вас уважать наши религиозные воззрения и либо спать порознь, либо найти себе проживание в другом месте.

– Ни за что. Мы забронировали здесь номер, потому что хотим завтра взойти на Грейт-Гейбл.

– Подтверждая ваше бронирование, мы не знали о его особенностях.

– Просим уважать нашу половую ориентацию.

– Просим уважать нашу веру. Мы христиане-евангелисты и считаем, что гомосексуальность – грех.

– Это отвратительно и оскорбительно.

– Мы за вас помолимся.

– Нахер нам не сдались ваши молитвы.

– Пожалуйста, уходите.

Фредди и Джейкоб, потрясенные и подавленные, вынуждены были вернуться в машину и искать себе жилье. Добраться до “Тревелоджа” получилось не сразу, поскольку 4G среди холмов был ужасен.

(Джокэм и Бренда Макрун оказались верны своему слову: они вышли в сеть, вернули депозит Уайтли-Энфилдов, после чего преклонили колени у себя в домике и помолились за двух грешников.)

Когда Фредди и Джейкоб наконец прибыли в “Тревелодж”, было уже слишком поздно даже для бокала вина, что уж говорить о еде. Они расстроились напрочь. И пусть по натуре они оба милейшие люди и устраивать драчки им неприятно, они все-таки сочли, что подобное обращение не должно сходить людям с рук. Подумали, не сообщить ли полиции, но, по правде сказать, не желали еще больше портить себе отпуск. А потому написали разносный отзыв на сайте ТрипЭдвайзора и повторили его в Твиттере – с тегом #НеСтолбиНочлегУМракобеса.

7. Телефонист-разводчик

Малика, пообедав с мамой, вернулась на работу и с удивлением обнаружила в конторе “Сэндвич-коммуникаций” Томми Черпа и Ксавье Аррона, двух самых шумных поборников кампании “Англия на выход”. Она знала, что “Англия на выход” – клиенты “Сэндвича”, более того – крупнейшие клиенты, но компанейскость, с какой ее начальник Джулиан водил их по конторе, намекала скорее на партнерские отношения.

Как-то странновато это.

Очевидного родства у этой троицы не отмечалось. Не то чтобы прямо-таки родились для этой дружбы. Черп и Аррон – громогласное “бычье с золотым сердцем”. Мультимиллионеры-самородки, чванные и нарочитые. Прямая противоположность сверхкрутому Джулиану Картеру, основателю и генеральному директору “Сэндвич-коммуникаций”. Про себя Малика дала Джулиану кличку “Телефонист-разводчик”, потому что ему нравилось описывать свою работу “прямо как в старые добрые времена у телефониста: разводишь штекеры из одного гнезда в другое – и получается совершенно новая парадигма торговли, миллион раз в секунду”.

Вкрадчив, непритязателен – и неброский хлыщ. Немножко тип Хью Гранта с легким налетом Билла Найи[19] – чуть растрепанно, однако по-своему очень притягателен. Оправа очков у него с виду походила на НСЗшные[20] черные пластиковые из 60-х, но, разумеется, на самом деле была до слез дорогой супермодной “келвин-кляйновской”. Стрижку он носил определенно слишком длинную для своих лет – ему было за пятьдесят, – но хоть бы что: он как-то ухитрялся смотреться так, будто просто забыл подстричься, а не потому что, с его точки зрения, это клево и сексуально (а Малика видела, что как раз такая у него точка зрения). Джулиан слегка косил под нескладеху-хлыща, но был вопиюще чересчур ушлым для этого образа. Имелось в нем и нечто анархическое – вроде как ему насрать. Такой вид бывает у ребят, которых вышвырнули из какого-нибудь второстепенного частного вуза. На самом же деле его вышвырнули из Итона.

Малике он нравился. Обаятельный, уверенный в себе и прикольный. И к тому же он предоставил ей великолепную работу, за которую платил гораздо больше необходимого. Конечно, щедрость ему по карману – со всей очевидностью, он был богат. Малике хватало честности с самой собой, чтобы понимать: ей это кажется притягательным. Росла она более-менее в бедности, наблюдая, как ее родители трудятся без передышки день-деньской ради того, чтобы обеспечить себе место в Британии и выстроить будущее для Малики и ее братьев. В Оксфорде она повидала достаточно богатых деток, которым не надо было тревожиться за громадные кредиты, какие брали люди, подобные Малике. Многие ее однокашники богатых деток недолюбливали. Но не Малика – она им завидовала.

Только-только выйдя на работу, Малика спросила Джулиана, почему фирма так называется – “Сэндвич-коммуникации”.

– Я не в том смысле, что название не классное.

– Незачем это двойное отрицание, Малика, – отозвался тот, – потому что название не классное. Это бессмысленная пост-ироническая дребедень, выдуманная на потребу инфантилизированному обществу, одержимо прикидывающемуся, что все на свете, включая многочасовую возню с одуряюще сложной математикой, четко и прикольно. Я лично виню во всем Стива Джобса. Это он первым стал носить футболки на работу и называть целую череду технологических нововведений, которым предстояло буквально перелицевать все человечество за одно десятилетие, “просто всякими крутыми штуками”. В смысле, да ну правда иди нахер, Стив. Есть разница между кротким хвастовством и чистой поебенью.

В этом весь Джулиан. Язва. Вроде как неистово откровенен. Возможно, чуточку поганец под всей этой шикарной жеваной поверхностью, но работать с ним прикольно. И к тому же по пятницам после обеда откупоривал прорву шампанского, а это для начальника очень значимая черта.

– Малика, – сказал Джулиан, когда эти трое проходили мимо нее, – разрешите познакомить вас с Томми и Ксавье – или Резаксом, как мы его зовем. Отличные ребята. Вы о них, наверное, слышали.

Еще бы. Тем раздорным и раскольным летом о Томми Черпе и Ксавье “Резаксе” Арроне слышали все. Эти самые богатые и громогласные сторонники кампании “Англия на выход” почти никогда не пропадали из новостей.

Томми владел всеми обожаемой сетью пабов-ресторанов под названием “Черпаки”, где подавали целенаправленно старомодное английское меню из 1970-х, состоявшее из креветочного коктейля, отбивной с картошкой и торта “Черный лес”[21]. Резакс был застройщиком. “Гордый лондонец”, продававший лондонскую недвижимость иностранным инвесторам – обитавшим на яхтах кочевым сверхбогатеям, которым нужны целые кварталы, чтобы где-то прятать свои денежки.

Томми и Резакс, два прямолинейных английских патриота, – хватит с них “брюссельского сверхгосударства”, с которым Англия по-прежнему оставалась сильно связана, хотя Королевство вроде как уже наполовину выбыло. Хватит с них и “политической корректности”, которая, с их точки зрения, увечила то, чему полагалось быть английским.

– Добрый день, мистер Черп. Добрый день, мистер Аррон, – вежливо сказала Малика.

– Не ведитесь на ее юность и красоту, – предупредил Джулиан, – хотя я знаю, что так говорить нельзя, но скажу все равно, потому что это констатация факта. Малика – наша Королева Математики. Она попросту гений-числогрыз. Оксфордская отличница. Пришлось сбраконьерить из Магдален-колледжа – они пытались удержать ее, чтоб защищала у них докторскую. Немудрено, вы б тоже такую удерживали, а? Азиатка плюс женщина плюс с государственным образованием. Да тут сплошные галочки по списку! В смысле заявки на корпоративные добродетели это прям три в одном. Она же и причина, почему вы платите такие, блядь, деньжищи за мои услуги. Каждый голос в пользу “Англии на выход”, какой нам удается привести, впрямую связан с Маликой – через ее замечательные алгоритмы. Черт бы драл как впечатляюще для дочери иммигрантов, ну?

Малика видела, что Джулиан упивается собой. Ему нравилось немножко похулиганить, а говорить Томми Черпу и Ксавье Аррону, что своим нынешним успехом в опросах общественного мнения они обязаны темнокожему человеку, несомненное хулиганство. Оба-два совсем недавно позировали перед громадным рекламным щитом с изображением “орд” темнокожих, “прущих” в Англию, с недвусмысленным заголовком “Последняя капля”.

– Джулиан преувеличивает, – проговорила Малика. – У нас тут команда. Я ее часть.

Черп буркнул что-то приветственное. Аррон снизошел до кивка.

Джулиан повел их к лифту.

– Гениально, что вы заскочили, ребята, – донеслось до Малики. – Та-а-ак ценно ваше участие. Давайте в следующий раз займемся этим делом в пивосемь вечера, а? А еще лучше – за бухнись-ланчем, и вторую половину дня профукаем, а? А?

Малика услышала в лобби громкий смех – Томми с Резаксом сообщали всем окружающим, до чего они зашибись клевые парни.

– Конченые пиздюки, оба, – проговорил Джулиан, вернувшись, и все Маликины занятые программисты за мерцающими мониторами расплылись в широченных ухмылках.

– Вы с ними вроде бы вполне ладили, – заметила Малика.

– Поладить-то я могу с кем угодно, – отозвался Джулиан. – Это дар такой. Но вот правда – ой-ёй-ёюшки. Ну серьезно. Какие же пёзды. Мне известно, что это слово употреблять не стоит, но действительно – как тут еще скажешь? Пизданутые ебучие пиздюки, парочка эта. Короче. Ну их нахуй. Пёзды они. Но платят. Много. А дело нам буквально есть только до этого. Ка-ароч, Малика, фонарик, заскочите-ка вы ко мне в кабинет на пару слов?

Кабинет был только у Джулиана. Всем остальным выпадало работать посменно за “горячими” столами, постоянно мигрируя по всему бескрайнему открытому морю компьютеров. Даже Малике приходилось логиниться на каком достанется мониторе, чего она не выносила на дух. В Оксфорде у нее бы имелся свой кабинет, отделанный дубом.

Она двинулась за Джулианом в его великолепную приемную.

– Ну что же, профессор Раджпут. Как там наш #ГордыйМужинист и страшная угроза, что мужчин вычеркнут из истории? – спросил он.

– Отлично, – ответила Малика. – Прет как лесной пожар. Столько настоящих перепостов, что нам уже через час-другой почти не понадобилось толкать это все при помощи ботов. Я сама себя лишаю работы.

– Нисколько. Если все получается как надо, это исключительно благодаря чрезвычайной точности вашей адресации.

– Ну, моя часть работы довольно простая на самом деле. Если в математике соображать.

– В том-то вообще-то и дело, дорогая моя. Если соображать в математике.

Повисла пауза. Малика выжидала. Она догадывалась, что к себе в кабинет Джулиан вызвал ее не для того, чтобы спросить, как поживает один из их особых хештегов. Для этого достаточно глянуть на монитор.

– Малика? – произнес он в конце концов. – Вы никогда не задумывались, откуда мы берем наши исходные данные? Реальную, так сказать, информацию, которую далее ваши алгоритмы перемешивают и сопоставляют, чтобы отыскать благодатную почву для наших клевых постов и твитов?

– Возможно, это проскакивало у меня в мыслях, кажется, – осторожно ответила Малика. – Следовало задуматься?

Джулиан расплылся в улыбке, которая подразумевала непроницаемость.

– Ладно. Давайте сформулирую иначе. Допустим, я бы вам сообщил, что получена та информация не целиком вбелую. Вы бы что на это сказали?

Смахивало на некое испытание. И испытание это Малика намеревалась выдержать. Она двадцатидвухлетний математик, получающий шестизначную зарплату в сверхсовременной, сверхкрутой передовой компании в самом сердце Сити. Жизнь – приключение, и Малика не собиралась запороть шабашку, какие выпадают раз в жизни, из-за мелочной нравственности. Да какая нравственность вообще в пост-Трамповы времена. Главное не вляпываться ни во что самой, а в остальном Малика вполне готова не лезть с вопросами.

– Я бы сказала “нуачо”. Очевидно, что не вбелую, мы же с личными сведениями возимся. Намек в само€м обозначении.

Джулиан одобрительно хохотнул.

– Именно! Молодчина, фонарик. Годный ответ.

– И, уж раз на то пошло, я почти уверена, что знаю и то, как вы их добываете, – сказала она, пользуясь добытым преимуществом в разговоре.

– Правда? Ну-ка, ну-ка.

– Надо полагать, используете разновидность трюка, разработанного “Кембридж Аналитикой”[22] за первое голосование по Брекзиту сколько-то лет назад. Исходную выборку набираете законно – думаю, каким-нибудь онлайн-опросом во всплывающем окне.

– Стофунтовенько! Дайте девушке пирожок. Больше четверти миллиона таких, вообще-то. В среднем по цене от пяти до десяти американских долларов за штуку. Недешево.

– А, предложили заплатить, значит. Я так и думала.

– Вы знали? – Джулиан провел рукой по своим клевым волосам. – И с чего же вы взяли?

– С того, что для получения этих денег человеку нужно щелкнуть по вашему приложению и получить код платежа. Бинго! Вот вы и в компьютере у этого человека! Внезапно четверть миллиона тех анонимных анкет привязана к конкретным личностям. Вы знаете, кто они и где живут.

Джулиан не ответил. Все так же улыбался, приглашая ее продолжать.

– И вдобавок вы у них в профилях на Фейсбуке, – добавила Малика.

– Да. – Кивнул.

– Это означает, что вы можете соотнести подробности, сообщенные в анкете того или иного человека, со всей онлайн-жизнью этого человека. С каждым лайком, постом, поисковым запросом. Вы составляете невероятно сложные портреты настоящих физических людей. Людей, которые понятия не имеют, что какая-то занятная маленькая компания с довольно нелепым названием знает о них буквально столько же, сколько знают они сами.

– Вы у нас умная девочка, да?

– Но что еще круче, – продолжила Малика, – гораздо, гораздо круче: благодаря этому щелчку по приложению с оплатой у нас есть прямой доступ ко всем профилям их френдов в Фейсбуке.

– У нас?

Малика так выразилась сознательно и порадовалась, что он уцепился за это.

– Да, у нас, Джулиан. У нас есть четверть миллиона ни о чем не подозревающих людей, о которых мы знаем все, плюс сотни их сетевых друзей, о которых мы в силах предположить едва ли не столько же, таким образом получаем копилку из примерно двадцати пяти миллионов человек, чьи имена и адреса нам известны и к чьим страницам в Фейсбуке у нас есть доступ. Это позволяет адресовать любой продукт, какой наши клиенты пожелают продать людям, так, чтобы с наибольшей вероятностью склонить их к покупке. – Она примолкла на миг. – В данном случае – английскую независимость.

Джулиан выдал широченную зловещую улыбку.

– Очень хорошо, – произнес он. – Вы во всем разобрались. Я подозревал, что, скорее всего, у вас получится.

Конечно, подозревал. Он ее проверяет. Изобрази она невинность, он бы, возможно, решил, что ей нельзя доверять. А так он ее привязывает к себе. Превращает в сообщницу. Юристом она не была и не понимала, противозаконны ли подобные поступки, однако все это, несомненно, безнравственно и против всех и всяческих норм делового поведения. Отныне, если ей когда-нибудь придет в голову на него стучать, предстоит крепко подумать, не лучше ли сперва обсудить условия мировой.

– Да, – сказала Малика. – Я в этом разобралась, возможно, в первый же рабочий день. Любой поисковый результат, который я вам добываю, впрямую опирается на краденые данные. И, что еще больше все усложняет, – на затратные краденые данные. И затраты эти в бухгалтерии “Англии на выход” явно не числятся как статья расходов кампании.

– И вас это не беспокоит?

– Возможно, беспокоит. Но за те деньги, которые вы мне платите, я готова мириться много с чем.

– Молодец. Хороший ответ. Заслуживает двадцатипятипроцентной надбавки к зарплате, по-моему. С сего же момента.

– Спасибо, приму. Хотя вам и незачем давать мне взятки, Джулиан. Мне нравится моя работа. Кроме того, это же не настоящее преступление, верно? Интернет – совершеннейшее решето. Все это знают. И все воруют данные.

– Конечно, воруют. Это не взятка, Малика, – сказал Джулиан. – Это вознаграждение. Вы его заслужили. И вот еще что: будьте умничкой, прогоните это через свой числогрыз, ага? Наройте мне миллион людей, которым это можно послать.

Джулиан извлек свой прелестный перьевой “Монблан” – аксессуар, которым, как Малике представлялось, никто лично не владеет. Она такой видела всего один раз – в огромных витринах беспошлинной лавки в аэропорту Дубая, его зажимал в своих татуированных пальцах Джонни Депп. Джулиан на миг замер, явно наслаждаясь тяжестью и общим ощущением этого роскошного предмета, а затем, прижимая литой золотой кончик к толстой кремовой бумаге, вывел: #НеСтолбиНочлегУМракобеса.

– Печальная история, – продолжил он. – У милейшей гей-парочки испортился отпуск из-за парочки религиозных нациков. Думаю, их история должна быть услышана.

– Ух ты, – сказала Малика. – Люди по-прежнему отказывают во вписке ребятам-геям? Я о таких случаях уже несколько лет не слыхала.

– Да, оно менее распространено – в наши дни, когда все мы подпираем радугу. Вот поэтому очень важно, чтобы люди об этой истории узнали.

– Как удачно, что пансионами редко заправляют мусульмане. Никто из тех, с кем знакомы мои родители, не стал бы сдавать комнату гей-паре.

– Хм-м. Интересный вышел бы кризис у либеральных левых, а? По бедняжечкам христианским мракобесам они шарашат запросто, а вот на муллах, что-то мне подсказывает, оттягиваться так резво не рванули бы, а? Гей-отпускники против исламских отельеров? Как бы и впрямь выкручивались зайки либералы? В узлы б вязались небось. Какая жалость, пока придется обойтись христианскими фанатиками, на которых можно срать по всеобщему согласию. Ладно, бегите и изобразите мне симпатичное длинное уравнение, чтобы этот хештег долетел до тех людей, кого он очень, очень разозлит.

– Ну, это ж про обе стороны речь, верно? И про гей-сообщество, и про христиан.

– Именно, дорогая моя. Именно.

– Вы хотите, чтобы я заслала его обеим сторонам?

– Да, совершенно верно. Должна же быть справедливость.

– Есть ли какая-то конкретная причина, почему вы хотите, чтобы я этим занималась, Джулиан?

– Я вам сказал. Чтобы всех их очень, очень разозлить.

8. ЛюбОстров, по буквам: Эл-Ю-Бэ-О

Мэтлок, Клегг и Тейлор все еще медленно пробирались через Лондон к полицейскому моргу.

– Такими темпами, – заметил Мэтлок, – кто б там ни убил Сэмми, умрет от старости, прежде чем мы изыщем возможность его поймать.

Ни Клегг, ни Тейлор никак не отозвались. Оба воткнулись в свои телефоны. Единственный ответ от них – жестяное чирикание пропускавших звук наушников.

– Или ее, – добавил он. – Допускаю, что Сэмми могла убить женщина. Надо подходить без всякой зашоренности. Господи, жуть какое движение.

Тейлор на минутку вытащил из ушей наушники.

– Включайте синие огни, шеф. Поддайте-ка сирены.

– Посещение трупа – не чрезвычайная необходимость, Бэрри. Труп уже мертв.

О сирене он подумывал. Уже успел кинуть Нэнси сообщение, что опять задерживается и ее дочку с нетбола не заберет. Уклонение от общей ответственности, которое за здорово живешь ему не спускали. Но Мэтлок считал, что правила важны, а сирена – для ЧП. А не для опаздывающих забирать детей из школы.

– О боже! – завопил Тейлор.

– Что? – резко спросил Мэтлок. Не нравились ему резкие шумы, когда он за рулем.

– Простите, шеф, но вам надо это увидеть. Не знаю, смеяться тут или плакать. – Тейлор протянул руку с телефоном.

– Я веду машину, Бэрри.

– Нам красный.

– Я полицейский. Не собираюсь я смотреть в телефон, пока нахожусь за рулем автомобиля.

– Мне казалось, это один из бонусов. Эй, Сэлли! – позвал Тейлор, поворачиваясь и маша телефоном Клегг. – Глянь к себе в новостную ленту.

Клегг вытащила наушники из ушей и глянула в телефон.

– О господи, ну и ржака.

– Что? Что? – раздраженно переспросил Мэтлок.

– Ребята #ДавайтеДержатьсяВместе[23] назвали свою про-Королевскую кампанию “ЛюбОстровом”, – весело объявил Тейлор.

– “ЛюбОстровом”? Что ж так натужно-то? – подхватила Клегг. – Эл-Ю-Бэ-О.

– Чтобы не путалось с телепрограммой? – предположил Мэтлок.

– Да очевидно.

“Остров любви” был прошлогодним реалити-шоу – и много лет до этого[24].

– Ни разу не смотрел, – сказал Мэтлок.

– Да вы прикалываетесь! – откликнулся Тейлор. – Ни разу не смотрели “Остров любви”? Он же совершенно гениальный.

– Что? Тусовка балбесов трахает друг дружку где-то на острове? Господи, Бэрри, тебе что, одиннадцать?

– Вы глубоко заблуждаетесь, шеф. Там все про отношения и человеческие взаимодействия. Все вообще-то правда тонко.

– Херня это.

– Включите радио, – потребовала Клегг с заднего сиденья. – Может, зайдет об этом речь.

Мэтлок подчинился.

Станция, на которую они были настроены, ненадолго отвлеклась от обсуждения референдума и спускала ярость на новую “радикальную гей-повестку”, и ярость эта поперла, судя по всему, из-за хештега “НеСтолбиНочлегУМракобеса”. Это, как заявлял взбешенный до трясучки ведущий тоном предельного возмущения, похоже, согласованное действие высокоорганизованных активистов-гомосексуалов, направленное на закрытие всех христианских предприятий в отместку за то, что двое из их числа вынуждены были переночевать в “Тревелодже”.

Мэтлок попробовал другой канал.

Глава оппозиции лез из кожи вон, пытаясь объяснить, что политика его партии в отношении референдума – в том, что Англии следует остаться в составе Королевства, – но при этом стараясь не выглядеть слишком рьяным. “Позвольте заявить совершенно однозначно, – лепетал незадачливый глава. – Мы целиком и полностью верим в единое Королевство, но это не означает, что мы хоть в какой-то мере не чтим устремления к самоопределению, которые столь сильно проявляются в нашей великой стране повсеместно. Вот почему мы изыскиваем все более всеохватные меры передачи полномочий, которые убедят четыре великих народа нашей единой великой страны, что под руководством нашего правительства они будут настолько отделены и не совместны, насколько это вообще возможно без официального закрепления. По сути, на самом деле останется одно лишь название и общий монарх”.

“Как-то не любо на острове, значит?” – ехидно проговорил ведущий.

“Что, простите? Вы имеете в виду телепрограмму?”

“Нет. ЛюбОстров. Эл-Ю-Бэ-О. Ваш новый девиз”.

Послышался шелест бумажек – главу оппозиции просвещали на тему свежайшей пиар-инициативы в кампании Команды Ко.

Мэтлок вторично выключил радио.

– Не могу больше. Давайте я на Спотифае The Smiths[25] найду? – проговорил он. – Продолжу, обыватели, ваше образование в приличной музыке?

Но ни сержант угрозыска Тейлор, ни констебль угрозыска Клегг не услышали его. Они воткнули наушники обратно. Клегг слушала свою музыку, а Тейлор углубился в Фейсбук. Только что лайкнул мем, который запостил какой-то его френд, – о том, что Премьер-лигу заполонили знаменитости-инородцы.

Где-то в другом углу города компьютеры в “Сэндвич-коммуникациях” подгребли в свою кубышку этот лайк и добавили его Тейлору в досье.

Конечно же, не было ничего расистского в том, чтобы посмеяться над тем, что все знаменитые английские футбольные команды состояли почти исключительно из игроков, чьи имена комментаторам не удавалось произнести. Однако в спектре новехонького алгоритма Малики эта реакция числилась однозначно.

Пинь! Тейлор получил непрошеное новостное оповещение: ему сообщали, что за прошлый год работу получило больше иммигрантов, чем англичан. Новость не подтверждалась никакими источниками, зато в ней содержалась ссылка на веб-страницу “Англии на выход”.

9. Приручение цайтгайста

В глубоком бункере, размещавшемся в подвале Министерства внутренних дел, кампания, направленная на то, чтобы сохранить Англию в Королевстве (#ДавайтеДержатьсяВместе), проводила последнее кризисное совещание из ежедневной череды таких же.

Команда Ко, как они себя обозначили, была межпартийной затеей, которую поддержали и правительство, и оппозиция. Руководили ею Джим, министр референдумов, и Берил, его оппозиционная тень, – фамилии в Уайтхолле перестали быть в ходу, чтобы избежать любого душка хлыщового снобского элитизма. Джим и Берил – два прилежных карьерных политика, два фантастически скучных человека без малейшего “звездного качества”, какие имелись у прославленных “знатных зверюг” из “Англии на выход”.

Осознавая, что харизмы у них никакой, Джим и Берил прибегли к услугам поразительно дорогостоящей маркетинговой компании, которая заверила их, что за несколько миллионов фунтов общественных денег “бренд” Команды Ко окажется “напрямую впаян в цайтгайст”.

Нужда в этом была безотлагательная. Команду Ко загнали в угол.

А вышло это потому, как объяснил Тоби, мужик из поразительно дорогостоящей маркетинговой компании, что “бренд” Команды Ко попросту слишком негативный.

– Вы только и делаете, что говорите людям, как развал Королевства приведет к неизбежному краху экономики, вызванному бессмысленным жестом взбалмошного членовредительства.

– Потому что это правда, – возразил Джим.

– Правда? Что есть правда? Что “правда” вообще значит? – спросил Тоби.

– Это значит, что мы имеем дело с чем-то фактически верным.

– Ха! – отозвался Тоби. – Треп Игрив говорит, что вы просто зациклились на “Проекте Безнадега” и не в силах разглядеть “солнечные вершины” впереди. – Он поставил громадный пенный латте, от которого отхлебывал, и нажал на клавишу у себя на компьютере.

Появился ролик с Ютуба – Треп Игрив стоит на мостовой, изображая государственного деятеля, со своим очередным комментарием, какие ему нравилось выдавать во время спортивной пробежки в безразмерных регбистских трусах из флага святого Георгия. “Я, может, и тугой, как смальцевая коврига[26] в школьной столовке, – задыхаясь, лопотал он перед преданной сворой медийщиков, следовавших за ним по пятам, – но уж «Проект Безнадега» вижу с ходу. Вот что я скажу этим буревестникам: просто верьте в Англию! Впереди солнечные вершины”.

Тоби ткнул в клавиатуру, и изображение на экране застыло.

– Нам необходимо быть такими же позитивными и проактивными, как они, – сказал он. – И ключ к этому – связь с миллениалами и зетами[27].

Тут Джим и Берил навострили уши. Миллениалы и зеты – демографические группы, которые, если верить опросам, с большой вероятностью встанут на сторону Англии в составе космополитичного, евроориентированного единого Королевства.

А еще они обожали телепрограмму “Остров любви”.

“Попадание”, как объяснил Тоби, – в том, чтобы никакого ума не надо, сразу понятно. А что, спросил он, у нас сразу понятно, никакого ума не надо?

– “Остров любви”, написанный как “ЛюбОстров”. Прям любовь. Что тут можно не любить? Оно прямиком попадает в цайтгайст.

– Цайтгайст. Мне нравится, – проговорила Берил. – Цайтгайст – это хорошо.

– Программа “Остров любви” – настоящая объединяющая сила в стране, – продолжал Тоби, – и мы упадем ей на хвост.

– Блеск, – счастливо воскликнула Берил.

– Действительно многообещающе, – согласился Джим.

– Да зашибись вообще как многообещающе, – авторитетно заявил Тоби. – “Остров любви” возродил просмотр телевизора по расписанию. Впервые за пятнадцать лет мы все смотрим и обсуждаем один сериал.

– Мы все? – переспросил Джим, личный парламентский секретарь премьер-министра, достаточно взрослый, чтобы помнить, как “От работы кони дохнут” собирали на Рождество по двадцать миллионов зрителей[28].

– Ну, три миллиона нас, но зато все – миллениалы и зеты, и в демографическом смысле это вам прям Святой Грааль. Гляньте на логотип, ребята. Мы очень довольны. – Тоби ткнул в изображение в ПауэрПойнте. Британский остров, выкрашенный в радужные цвета, помещенный внутрь Союзного гюйса в форме сердечка. – Нам кампания представляется так: берем неоспоримый географический факт, что Англия, Шотландия и Уэльс – части одного острова, и упираем на это. Один остров. Цельный и неделимый. Единство и братство, очерченное единой достославной береговой линией, выдержавшей испытание многих столетий. Единое Королевство воистину ЛюбОстров. В самом реалистичном смысле слова. Англия. Шотландия. Уэльс. Три страны. Один остров. Одна любовь. Вместе, включительно. Это, если угодно, и есть мы. Блин, да! – Тоби взметнул сжатый кулак.

Джим с Берил вгляделись в картиночку. Оба понимали, что чего-то тут не хватает, конечно, однако раздумывали, понимает ли Тоби.

– Это мы… плюс, конечно, Северная Ирландия, – чуть ли не виновато проговорила Берил.

– Прошу прощения? – переспросил Тоби, возвращаясь ладонью к латте.

– Главное в кампании за Англию в составе Союза – собственно Союз. Который, как вы и сказали, охватывает весь этот остров – вы его покрасили в радугу, – где Англия, Шотландия и Уэльс.

– Правильно. ЛюбОстров.

– Угу. Плюс верхушка острова, который левее.

– Прошу прощения?

– Остров. Ирландия.

– Какой еще остров? При чем тут Ирландия?

– Не “еще”, а остров Ирландия. На нем расположена целая единая нация – Ирландская Республика, и она к нам никакого отношения не имеет, это железобетонно, однако есть там и маленький кусочек нашей страны, и вот он к нам очень даже имеет отношение, – это Северная Ирландия.

– Ах вон что.

– Поэтому на самом деле все не совсем так ловко, как вам бы хотелось надеяться. В смысле, по-прежнему ловко. По-прежнему гениально. Вот только нельзя сказать, что Королевство – ЛюбОстров. Можно сказать так: Королевство – это ЛюбОстров плюс макушечка острова полевее.

– Хм-м. Это не прокатит. Боюсь, придется нам пренебречь Северной Ирландией, если вы не против.

– Ну как раз так мы и поступили при Брекзите, – признал Джим.

10. Тело в выдвижном ящике

Старший инспектор Мэтлок, сержант угрозыска Тейлор и констебль угрозыска Клегг вошли в холодный зал полицейского морга. Там их ждала Кэтрин Галлоуэй, бодрый и энергичный молодой патологоанатом из Министерства внутренних дел.

– Хей, Майк. Или Мик? – уточнила она, протягивая руку. – Я Кейт.

Мэтлок все никак не мог привыкнуть, что люди теперь во всех обстоятельствах обращаются друг к другу по имени, как бы несуразно это ни получалось. Тут же морг, ей-богу. Мэтлоку почти пятьдесят четыре. А ей на вид едва-едва на выпускницу вуза годков наберется. И она рвалась звать его Майком – не старшим инспектором Мэтлоком и не Майклом, а Майком, даже Миком. Так-таки прямиком взялась называть его кратенько. Он понимал, что не надо считать это нахальством. Были времена, когда он бунтовал против формальностей – носил школьный галстук предельно расслабленным, на занятия в Хендонский полицейский колледж являлся в джинсах в облипку и “клэшевской” футболке[29]. Зато теперь не на шутку скучал по правилам поведения в обществе.

Даже электронные письма из банка начинались с “Хей”. “Хей, Майкл. К вопросу о вашем срочном вкладе…” В чем смысл этой настырной чрезмерной фамильярности? В чью пользу? Мэтлок подозревал, что в пользу людей наверху. Очевидно, проще скрыть хищническую суть твоей политики или бизнес-модели, если обращаться к людям, которых собираешься облапошить, унизить и использовать, по имени. Или, как в случае с Мэтлоком, предлагая заметно меньший процент ставки, которая, как ему казалось, была фиксированной в 1,8 %.

Но попробуй заикнись об этом нынче при молодежи.

Он разгрыз еще одну карамельку и приступил к делу, обращаясь к патологоанатому МВД доктору Кэтрин Галлоуэй, с которой был знаком пять секунд, так, будто она ему подружка.

– Хей, Кейт, – отозвался он. – Это…

– Бэрри. Я знаю, мы говорили по телефону. Хей, Бэрри.

– Хей, Кейт, – сказал сержант угрозыска Тейлор. – Это Сэлли.

– Хей, Сэлли, – сказала Кейт.

– Хей, Кейт, – сказала констебль угрозыска Клегг.

– Ну что, Кейт, – произнес Мэтлок. – Бэрри говорит, что у вас для нас мало что есть.

– Боюсь, это так, Мик. А если и есть что, – продолжила Кейт, – я этого не вижу. Сэмми получила всего один точный удар…

– Жертва?

– Да, Сэмми. – Обращение по имени Кейт явно распространяла и на покойников. – Ее сильно ударили по голове чем-то, насколько я могу довольно уверенно судить, похожим на молоток, и это, в общем, все, что нам известно.

Мэтлок ощутил, что слегка дрожит, – и не оттого что в морге холодно. Он так и не привык к смерти, что, как ему казалось, довольно важно для расследующего убийства. Частенько говаривал: если когда-нибудь почувствует, что привык к виду трупов, он тут же подаст заявление о переводе в патрульные.

– Значит, если это было нападение с целью изнасилования, преступник очень быстро удовлетворился? – предположил он.

– Это изнасилование из очень странной категории в таком случае, – отозвалась Кейт. – Ну то есть они все странные, очевидно, однако мне не попадались изнасилования, сводящиеся к одному-единственному удару, да еще и по не интимной части тела – и при этом никаких других признаков насилия.

– Сержант Тейлор говорит, что вы обнаружили семя в анусе у жертвы?

– Если честно, Майк, должна сказать, что я не употребляю слово “жертва”, – сообщила Кейт, – особенно описывая женщину, пережившую нападение. Это лишает ее власти над ситуацией и принижает в ней человека.

– А? – отозвался Мэтлок, не найдясь ни с каким иным откликом.

– Жертвенность пассивна и беспомощна, – продолжила Кейт. – Она отказывает женщине, на которую напали, во власти над собственной персоной. Мы предпочитаем термин “пережившая нападение”.

– Но эта конкретная женщина убита, – обратил внимание Мэтлок.

– Да.

– То есть “пережившая нападение” – термин не очень подходящий.

– Я отдаю себе в этом отчет. Значит, нам нужен новый термин – для тех переживших нападение, которые умерли.

– У вас такой термин есть?

– Нет. Но это важный разговор.

– М-м, – произнес Мэтлок, чуя, как констебль Клегг и сержант Тейлор прыскают у него за спиной. – Может, лучше подберем его в другой раз? Мы обсуждали семя.

– Да. У меня есть проба, – сказала Кейт, – но толку вам от нее не будет почти никакого.

– Почти никакого?

– Она старше нападения на несколько часов.

– Понятно.

Клегг делала пометки у себя в блокноте.

– Может быть, это улика предыдущего нападения, – предположила она. – Может, наш преступник напал на Сэмми раньше, а затем убил ее, ощущая вину – или страх, что его поймают.

Кейт рьяно закивала.

– Да, абсолютно. Верно замечено, Сэл.

– Спасибо, Кейт.

– Но у вас в отчете значится, что никаких физических подтверждений того, что более ранний сексуальный контакт был насильственным, нет, – сказал Мэтлок.

– Это правда, однако не все изнасилования сопряжены с насилием.

– Нет, – согласился Мэтлок. – Ей вполне могли угрожать дальнейшим насилием или словесно принудили к согласию на сексуальное взаимодействие.

– Как сексуальное взаимодействие, на которое идут по принуждению, может быть по согласию? – спросила Кейт, и в ее прежде беззаботном тоне послышался холодок.

Тейлор тихонько присвистнул сквозь зубы и сделал крохотный шажок назад. Очевидно, он желал дать всем понять, что он в этом разговоре нисколько не участвует. Мэтлок тоже уловил, что лед у него под ногами тонкий. Все теперь стало таким каверзным. Его фиаско на пресс-конференции – слишком свежее и болезненное воспоминание.

– В смысле, принудили к неохотному согласию, – поправил себя Мэтлок.

– А это не согласие, Мик.

– Не согласие, да.

– Любой секс, в котором вовлеченность обоих партнеров не отчетлива и не однозначна, – это секс без согласия.

– Да. Конечно, – согласился Мэтлок.

– То есть изнасилование.

– Правда?

– Абсолютно.

– Верно. Ладно. Пусть, – сказал Мэтлок. – Итак, по наличию семени в теле жертвы можем заключить, что у нее был секс приблизительно за семь часов до того, как ее убили, и этот секс мог быть по согласию, или же ее могли ненасильственно изнасиловать.

– Думаю, это странная формулировка – “ненасильственно изнасиловать”, полное противоречие понятий, – отозвалась Кейт, – но пусть.

Мэтлок решил на минутку отвлечься от темы изнасилования. Обратился к Тейлору:

– И мы совершенно уверены, что это не ограбление?

– Настолько, насколько это возможно, шеф. Сумочка была при ней, деньги и карточки на месте. Часы и сережки – на ней. Даже телефон не забрали.

– Итак, в отношении мотива у нас есть возможное, но полностью гипотетическое нападение с целью изнасилования – и больше ничего. – Мэтлок вздохнул. – Давайте на нее глянем.

– Надеюсь, вам удастся что-нибудь найти, – сказала Кейт, таща на себя за ручку один из холодных выдвижных ящиков в стене. – Как я уже говорила, никаких интересных особенностей я не обнаружила.

Появилось укрытое простыней тело, воцарилось молчание. Все четверо присутствующих внезапно осознали, что предмет их абстрактного обсуждения действителен, он перед ними, физически в одной с ними комнате. Совсем недавно – живой, дышащий человек, такой же, как они, со своими надеждами и мечтами, готовый делиться любовью. А теперь – остывший, под простыней в морге.

Когда холодный ящик выдвинулся целиком, Кейт принялась скатывать простыню.

– Сильное лицо и выдающаяся нижняя челюсть, довольно широкие плечи, – произносила она попутно. – Вес тела семьдесят один килограмм. Никаких видимых травм.

– Какая жалость, что этот трусливый мерзавец подобрался к ней сзади, – заметила Клегг. – Сдается мне, эта девушка могла бы постоять за себя.

– Жаль, что ей эта возможность не выпала, – подхватила Кейт. – Смертельный удар нанесли в заднюю часть головы, на передней стороне трупа никаких следов насилия нет. Ни единого ушиба.

– Даже лицо спокойно, – заметил Мэтлок. – Могло б показаться, что она сейчас откроет глаза и выберется из ящика.

Кейт отвернула простыню еще немного, и показались довольно крупные, но упругие груди.

– Бюст наращен, – отметила она. – Минимальные сопутствующие шрамы. По крайней мере годичной давности и с нападением не связаны. Широкий торс. Лишнего веса нет, но талия не выраженная.

Простыня свернулась еще раз.

– Выраженный пенис. Крупные яички. Опять-таки, никаких следов травм. – Кейт полностью сняла простыню. – Ну что ж. Перевернем ее на живот?

11. Они теперь и флирт объявят вне закона!

Историчка-феминистка Крессида Бейнз глубоко вздохнула и собрала волю в кулак. Мало у кого кишка не тонка закатывать публичные скандалы – натура и воспитание Бейнз шумно восставали против. Серьезно, она не хотела устраивать все это, но чувствовала, что выбора у нее нет. Этот вечер должен стать масштабным шагом в ее самопровозглашенной кампании исправления исторического гендерного неравновесия и призыва патриархата к ответу за былые грехи. Прежде ее активизм почти целиком сводился к лоббированию в сети и вежливым сессиям вопросов-ответов на всяких литературных фестивалях, но теперь Крессида Бейнз решила перенести свою борьбу на физическую общественную арену.

– Дамы и господа! – обратилась она к многолюдному театральному фойе. – Спектакль, на который вы сегодня пришли, – не более чем чествование откровенного сексуального хищника! Призываю вас пересмотреть совершенный вами выбор и присоединиться к моему протесту.

Звезда спектакля, против которого протестовала Крессида Бейнз, находился за кулисами у себя в гримерке и понятия не имел, что его жизнь того и гляди переменится.

Родни Уотсон отвел взгляд от зеркала. Нельзя смотреть. Нельзя смотреть.

Они тебе за это устроят. Ой устроят, будь уверен. Они тебе хештег прилепят, глазом моргнуть не успеешь. Хешнут тебе твой блядский тег.

До чего ж скучно. Как же уныло. Как же безрадостно.

Он тосковал по тем денькам, когда можно было не только пялиться на груди своей гримерши, пока она поправляет на нем парик, но и комментировать их. “Как пить дать, твой парень ценит эти твои штуки, моя миленькая!” или “Чуть не забыл – надо прикупить дынь”.

Им это нравилось. В те времена девчонки были закаленнее. Чего ж чуток не позубоскалить. В шутку же всё.

А теперь ему нельзя даже смотреть.

Нельзя жадно смотреть на отражение этих обтянутых футболкой грудей, что чиркали ему по уху, пока ему в волосы вцеплялись зажимы, или обводить взглядом очертания бюстгальтера под тканью. Выискивать намек на сосок. “Ого! Холодина снаружи, моя миленькая? На этих вон можно пальто со шляпой повесить”.

Нельзя теперь. Уже нельзя.

Приходится глазеть в потолок. Только так. Иначе за тебя возьмутся. Эти современные девочки-“снежинки”[30] с их #ЯТоже, #ВремяВышло и #НеОттенок-блядь-Серого. Они тебя размажут одним твитом.

Его размышления прервал стук в дверь.

– Пять минут до выхода, мистер Уотсон, – послышался голос помощницы режиссера.

– Спасибо! – отозвался Родни. – Доделываю лицо, кисуль.

Это ладно. Обращаться к девушкам “кисуля” позволялось, потому что здесь театр, а в театре люди зовут друг дружку кисулями испокон веку.

Родни давал своего “Пипса”. Свой прославленный спектакль одного актера – простите! спектакль одной персоны – о знаменитом госслужащем и хроникере XVII века. О гении, знаменитом отце современного флота, оставившем к тому же записки очевидца о Пожаре Лондона и Великой чуме.

“Пипса” Родни давал в промежутках между кино- и телепроектами. Краткие провинциальные гастроли или сезоны в каких-нибудь лондонских театрах помельче сближали его с живой аудиторией. Да и очень приятный небольшой заработок получался, спасибо-спасибо, кису-у-уля.

Да и вообще-то жизнь неплохая. Играешь “Пипса”. Встаешь поздно. Выбираешь, где бы славненько пообедать. После обеда – куда-нибудь в галерею или в кино (если ранних спектаклей нет), два часа тебя обожают и тебе аплодируют, а следом приятный пустяковый поздний ужин с друзьями. Конечно, было б веселее, если в антракте пытаться трахнуть свою костюмершу. Он когда-то внимательно следил за тем, чтобы ему доставалась красотка, и получалось хорошее развлечение клеить их, даже если они не поддавались. Охотничий азарт. Но, конечно, такое больше не устроишь. До чего ж уныло. До чего безрадостно. Просто забава такая, да и только. Девчонкам оно было нипочем. Всегда могли сказать “нет”, правда же?

Как бы к “я, блин, тоже” отнесся Пипс?

Да, блин, без восторга.

Пипс ого-го был проказник. Как раз такой, что Родни по душе. Ни единой юбки не пропускал. Потому что любил женщин. Родни женщин тоже любит. Обожает их. Вот во что эти я-блин-тожки не врубаются.

Вот почему играть Пипса так весело – из-за его любви к женщинам. Великий охват истории – дело хорошее, но именно потаенные записи у него в дневнике, те самые, что он зашифровывал, делали спектакль живым. Постоянно тискать служанок, заставлять дрочить ему в экипажах, откровенно выменивать профессиональные одолжения на секс. Да он был просто отпетый! Всегда готов сдать какого-нибудь парня во флот, если женушка у него хороша собой и не возражает. Такие эпизоды публика обожала – похабные эпизоды.

Жми, Пипс! Запирайте ваших дочерей![31]

И разумеется, Родни выпадала возможность явить свою комедию. Люди всегда удивлялись, до чего хорош он в комедии. А все оттого, что в кино он всегда играл злодеев. Только такие роли америкашки дают в наше время актерам-бриттам.

Особенно теперь, без Харви. Боже, как он скучал по Харви. Старый хрен, может, и был слегка мерзавцем тихой сапой, зато давал бриттам шикарные роли. Кто теперь в Америке станет подкармливать по-настоящему шикарное британское кино? Фильмы типа “Король говорит”, “Английский пациент”, “Влюбленный Шекспир”, “Моя левая нога”, “Железная леди” и “Королева”? И все прочие. Десятилетиями. Чуть ли не всеми “Оскарами”, которых мы получили за тридцать лет, мы обязаны Харви. Да вы гляньте на наш кинопром без него! Ха! Какой пром? Не-америкосовское англоговорящее кино утратило своего единственного кормильца, потому что единственный весомый американец, которому было не поебать на это самое кино, клеился к нескольким дурацким актрискам. Бля, вы хоть головой-то подумайте.

Именно из-за таких вот дурацких актрисок Родни вообще приходилось играть “Пипса”. Он как оскароносный актер по всем статьям мог бы выбирать себе голливудские роли. Да! Оскароносный, кис-суля! Лучший актер второго плана.

Потому что ему выпала возможность. Настоящий большой прорыв. Он получил эту роль.

Крупнейшая британская киностудия с характерно самоуничижительным пост-ироническим британским названием “Мы с вами ланчуем” взяла его в “Королевский чулан”, и сопродюсировать и распространять этот фильм собирался “Мирамакс”! Харви в игре! Господь, цитируя Мэрил Стрип, собирался пролить свой божественный свет! Лучшая новость, на какую любое британское кино вообще способно рассчитывать. И на этот раз он будет Колином, блядь, Фёртом![32] Хоть раз кто-нибудь помимо Колина, блядь, Фёрта сыграет Колина, блядь, Фёрта. И этим человеком будет он, Родни Уотсон! Ничто и никогда его так не воодушевляло. Его агент прислал ему магнум “Круга”[33].

Но следом настало то утро – 5 октября 2017 года, а с ним возникла статья в “Нью-Йорк Таймс” с подробностями “десятилетий домогательств”.

Домогательств? Хорош заливать, котики.

Хорош, бля, заливать, ум-м-моляю.

Эти девицы понимали, что делают. Неужели все было действительно так ужасно? Да он бы сам хоть отломанной ручкой от метелки в зад – ради “Оскара”-то, кис-суля.

Харви сделался “токсичным”[34], “Королевский чулан” так и не сняли. Без исполинского влияния Харви очередной британский фильмец об очередном мятущемся, блядь, монархе был никому не интересен.

А потому он вернулся к “Пипсу”. Доброму старому Пипсу. К своему чудесному запасному варианту. Самолично написанному (преимущественно), самолично поставленному, самолично спродюсированному. Никаких отчислений за цитаты из дневников, потому что им четыреста лет. Блеск.

Миленький заработок – да и, блин, отличная потеха.

Пипс оставался при нем.

Парик нацеплен, вислые брыла обрамлены каскадами буклей.

– Мне вам надеть шляпу, Родни? – спросила его гримерша. – Или вы сами?

– Лучше вы, Беки, будьте любезны. – Он крутнулся на кресле, чтобы сидеть к ней лицом.

Пусть надевает спереди. Так ему достанется всё – прямо в лицо. Мило. Он уже чуял ее футболку.

Спасибо и за мелкие радости.

Опять стук в дверь.

– Я и в первый раз вас слышал, кисуль! – крикнул Родни со “звездным” раздражением.

– Вообще-то, Родни, котик, можно я войду? – Нет, это не помощник режиссера – смазливая штучка, но до чего же мрачная. Это Джайлз, управляющий театра. – Неувязка у нас, котик. Вы мне нужны на пару слов.

Джайлз вошел, а костюмерша Беки воспользовалась возможностью убраться вон.

– Вы тогда сами шляпу наденьте, Родни, – сказала она чуть ли не на бегу.

Обманутый в своих ожиданиях крупного плана ее грудей, Родни смотрел вслед удалявшейся попе. Славная попа. Он по-прежнему получал удовольствие, наблюдая, – когда мог, пусть и получалась своего рода пытка. Мелкие радости.

– Неувязка, котик? – переспросил он у Джайлза, болтавшегося в дверях.

– И крупная. Не могу открыть зал, котик. В фойе битком протестующих.

– Протестующих?

– Да, котик. Похоже, это продолжение нового хештега, начатого какой-то феминисткой-историчкой по имени Крессида Бейнз. #ПомнимИх.

– Кого помним?

– Переживших насилие в прошлом.

– В смысле, жертв Сэвила? Или Ролфа Хэрриса?[35]

– Нет. Я имею в виду умерших переживших… В смысле, переживших, которые с тех пор уже умерли. Естественной смертью. Она призывает всех историков и вообще всех любителей истории сделать движение “ЯТоже” полностью ретроспективным. #ПомнимИх. Понимаете? Она говорит, что Пипс был сексуальным хищником, а вы его чествуете. Что ваш спектакль – апология насилия.

Родни помстилось, что это все наверняка розыгрыш.

– Сэмюэл Пипс – одна из знаменитейших фигур века! Королевский морской музей совсем недавно устраивал полную обзорную экспозицию по нему. Я присутствовал на открытии. Произносил речь. Глазам своим не поверил: вместо полноценной шампани подавали просекко.

– Похоже, как раз об этом мисс Бейнз и говорит. Не о просекко. Об этой самой выставке – и о вашем спектакле. Продолжающееся воспевание секс-чудовища. Вот против чего она выступает.

– Секс-чудовище? Сэмюэл Пипс?

– Она утверждает, что его дневник, по сути, полное уголовное признание в ежедневных нападениях на служанок, домогательствах по отношению к женщинам на улице, в театрах и церквях, а также обмене профессиональной протекции на секс.

– Ну да, все так, это правда, – согласился Родни. – Дневники эти несколько похабны. Но публике эта сторона дневников Пипса всегда казалась в своем роде… обаятельной.

– Обаятельной? Серийные половые домогательства?

– Да. Откровенность Пипса. Он писал об этом так остроумно. И он всегда так кается после. Что ни ночь – он отправляется в постель сокрушенный вдребезги, клянется, что к щелке своей служанки и пальцем больше не притронется. Это, в общем, очаровательно.

– Очаровательно?

– Ну, так это всегда играли. И в театре, и в кино. Стив Куган сравнительно недавно дал Пипса отлично. “Личная жизнь Сэмюэла Пипса”[36]. Там под завязку всякого трах-тибидоха и ой-ёй-ёй, уверяю вас. Я играю его точно так же. Блистательный старый обалдуй-козлодой, который не умеет держать руки при себе, вечно по девушкам. И жену свою он любит. Это же такая трогательная часть спектакля.

– Времена, боюсь, меняются, Родни.

– Но не для Сэмюэла же, блядь, Пипса, котик! Для него время перестало меняться в 1703 году, когда он помер. Пипс – национальное достояние. И кстати о временах, Джайлз, – мы уже на пять минут опаздываем. Сколько, по вашей оценке, вам понадобится, чтобы убрать их?

– Убрать их?

– Да. Протестующих. Расчистить фойе и впустить людей. У меня в “Плюще”[37] забронирован столик на десять пятнадцать, и если опаздываешь, они за него усаживают на отпущенные четверть часа кого-нибудь из тех, кого недавно выперли с “Острова любви”.

– Убрать их? – переспросил Джайлз. – Вы хотите, чтобы я силой выгнал законных протестующих, для того чтобы гетеросексуальный белый мужчина изображал на сцене полового преступника в виде жизнерадостного охотника до мокрощелок? Вы спятили? Не собираюсь я их прогонять. Я собираюсь отменить ваш спектакль и размежеваться с вами. Мы уже обнародовали заявление, в котором сообщаем, что ваше представление Сэмюэла Пипса никак не отражает ценностей этого театра. Мы – не таковы.

Родни Уотсон ошарашенно вытаращился на Джайлза.

– Вы отменяете мой спектакль?

– Конечно, отменяем. Пипс – долбаный насильник. Жаль ужасно, однако что тут поделать? Попробуйте взглянуть на это с моей стороны.

Вот тебе и на.

Его бросают на съедение волкам по “ятожкиному” капризу. Как и любой управленец с тех пор, как “Нетфликс” выпер Кевина Спейси[38], Джайлз ставил на лидера. Применяя при этом молниеносный и бескомпромиссный подход к минимизации ущерба, какой в индустрии развлечений стал теперь обычным делом.

Эта бабища Бейнз разделала его, как селедку. Родни понимал, что он себя отстоять не сможет. Пипс считался достоянием нации триста лет подряд, но с точки зрения двадцать первого века он, очевидно, – гнусный мерзавец. Вайнштейн семнадцатого века, привычно пользовавшийся собственным положением и властью для утоления своих зверских половых аппетитов. И вот стоило кому-то ткнуть в это пальцем, стало ясно, что вся торговая марка “Пипс”, на которую Родни так тяжко трудился и которая в годы, когда не было съемок, обеспечивала шампанское и шикарные обеды, в одночасье и полностью сделалась токсичной.

Как тут выкрутиться?

Воевать с этим без толку. Невозможно защитить кого бы то ни было от преступлений, за которые в наши дни загремишь в тюрьму.

Но молчание ничем не лучше. С этого мига любой поисковый запрос на его имя в Гугле приведет к #ПомнимИх. Что, в свою очередь, разумеется, приведет к #ЯТоже, #НеОК, #ВремяВышло и #ПиздецКарьере.

Вина по ассоциации. Его имя того и гляди добавится к списку, какой в прессе обычно следовал за именем Вайнштейна. Неважно, что ты натворил или в каких проступках тебя обвиняли, – если долбаным медийщикам выпадает возможность впихнуть тебя в список, начинающийся с Вайнштейна, они тебя туда впихнут.

Нужно себя отстоять. И поживее.

Никогда не подставляй зад. Вставай, борись.

– Будьте любезны, отмените спектакль по моему настоянию, Джайлз, – проговорил Родни, – и пригласите мисс Бейнз за кулисы. Я желаю обсудить с ней насущную необходимость преследовать Сэмюэла Пипса по суду.

12. Наплюй на херню

Может, доктор Кейт Галлоуэй и заметила потрясение на лицах Мэтлока, Клегг и Тейлора, но ничего на этот счет не сказала. Свернула простынку, сложила ее сбоку и переспросила, желают ли полицейские повернуть тело, чтобы осмотреть рану.[39]

Мэтлок обрел голос.

– В своем отчете вы сообщили, что вскрытие никаких очевидных новых примечательных особенностей не показало, – проговорил он.

– Спереди – нет, – сказала Кейт. – Как я уже говорила, удар был нанесен сзади. Чтобы помочь мне перевернуть ее, вам придется надеть пластиковые перчатки.

– Простите, Кейт, но вам не кажется, что хер и два яйца – примечательные особенности?

Пауза. Секунда-другая, показавшиеся куда более протяженными.

– Нет.

– Нет?

Температура настроения у Кейт внезапно сделалась ниже, чем в холодной комнате.

– Отчего член и яички могли бы показаться мне примечательными особенностями? У половины людей на планете такие есть.

– Но ни у единой женщины.

– Ни у единой цис-женщины, Мик. – Лицо у Кейт совершенно заледенело. – Зато есть у многих самоопределяющихся женщин.

Мэтлок ожесточенно пососал карамельку. Божечки. Почему в наши дни все непременно должно быть таким каверзным? Минное, блядь, поле. Господи, как же сейчас пригодилась бы сигарета.

– И вы не считаете, что это сама по себе примечательная особенность? – спросил он.

Кейт сердито уставилась на него.

– Уж не хотите ли вы сказать, что мне следовало сообщить об этом в моем первом отчете?

– Ага, вообще-то хочу.

– Вам не кажется, что сосредоточенность на гениталиях Сэмми намекала бы на предубежденность?

– Предубежденность?

– Трансфобную предубежденность. Которая, как вам известно, не только противоречит нашему полицейскому кодексу поведения, но и, прямо скажем, закону.

– Что за х… Что за фигня еще такая трансфобная? Мы убийство расследуем. Тут не урок социологии.

Кейт вздохнула, явно совершая некоторое внутреннее усилие, чтобы сдвинуть свои раздражение и обиду к чему-то похожему на терпимость к этому жалкому невежественному мужчине из ХХ века.

– Сэмми была женщиной, – подчеркнуто терпеливо проговорила Кейт. – Она определяла себя как женщину и находилась в переходном процессе. Как видите, она уже обзавелась грудями, а в ее теле обнаружены признаки приема гормонов.

– Но, с вашей точки зрения, это для нашего расследования не значимо?

– Удар нанесли в затылочную часть головы. Тело доставили без повреждений одежды. Нет никаких признаков того, что с гениталиями Сэмми что-то делали. Позвольте мне задать вам вопрос, Мик. Если бы жертвой оказалась все-таки цис-женщина, как вы столь предсказуемо сочли по умолчанию – эка невидаль, – и если бы ее привезли в точности таком же состоянии и в тех же обстоятельствах, что и Сэмми, вы бы ожидали от меня отчета, в котором говорится, что жертва – женщина с влагалищем?

– Нет, не ожидал бы, но…

– Тогда почему вы требуете от меня упоминаний, что Сэмми была женщиной с пенисом? – Вопрос повисел в воздухе миг-другой, после чего Кейт холодно добавила: – Вы же принимаете тот факт, что Сэмми была женщиной, верно, Мик?

Мэтлок знал правильный ответ на этот вопрос и потому отозвался быстро и уверенно:

– Да, доктор.

Ответ был быстр и уверен, чтобы не навлечь на себя профессиональное осуждение, однако недостаточно проворен для убедительности человеческой. Перед тем как это сказать, Мэтлок явно помедлил самую малость. Кейт это уловила и испепелила Мэтлока взглядом.

Тейлор и Клегг смущенно пялились в пол. Расследование грозило влипнуть в историю не той ногой.

Мэтлоку тоже было ужасно неловко. Он действительно принимал тот факт, что труп перед ним – женский. Правда. Они с Нэнси бесконечно говорили об этом, поскольку в “Гардиан” на эту тему статьи выходили, похоже, ежедневно. Мэтлок определенно понимал и принимал разницу между полом и гендером. На то, чтобы привыкнуть к тому, что можно иметь член и быть при этом женщиной, потребовалось некоторое время – усваивать и впрямь приходилось опрометью, – но Мэтлок все же справился. Он достаточно всякого прочел и ему хватило всяких просветительских курсов, чтобы понимать: гендерная дисфория существует. Некоторые люди ощущают эмоциональную и психологическую нестыковку со своим биологическим полом, а общество решило признавать законность выбора, который эти люди совершили. Мэтлок все понимал и рад был приветствовать. Но он знал, что глубоко внутри этого не ощущал. Ему по-прежнему было невозможно трудно рассматривать биологически мужской труп и безоговорочно считать его женским. Политически и публично он соглашался на сто процентов. Наедине с собой ему это по-прежнему давалось с трудом.

– Да, – повторил он уверенно, глядя Кейт в глаза. – Я целиком и полностью принимаю тот факт, что Сэмми была женщиной, потому что таков ее выбор.

– Следовательно, вам придется согласиться и с тем, что с моей стороны вышло бы назойливо и генитально-центрировано, введи я транс-статус Сэмми в свой отчет?

– Генитально-центрировано?

– Едва ли не самое оскорбительное, с чем приходится иметь дело транс-людям, – цис-одержимость состоянием их гениталий.

– Она – труп. Она уже ни с чем больше дела не имеет. – Мэтлок понимал, что вынужден отстаивать то, что считал здравым смыслом. Он расследовал убийство, а не произносил речь перед каким-нибудь долбаным студсоюзом. – Мне об этом деле необходимо знать все, Кейт, – сказал он. – Мне нужно знать, кто Сэмми была такая.

– Правда? – резко спросила Кейт. – Вас зачаровывает генитальный статус во всех случаях убийств, которые вам приходится расследовать? Если наркомана мужского пола пырнули ножом при попытке добыть метамфетамин, вы бы стали обсуждать его хер с консультантом-патологоанатомом?

Боже, ее не перегнешь. Мэтлок попытался сосредоточиться на своих доводах.

– Мы ищем мотив убийства! В большинстве убийств на почве наркотиков или в среде организованной преступности мотив очевиден. В данном случае это не так, и я предполагаю, что трансгендерный статус Сэмми мог бы, вероятно, такой мотив нам дать. Сэмми могла быть жертвой преступления на почве нетерпимости.

Мэтлок подумал, что заработал себе победное очко. Против такого не попрешь, это точно. Он заблуждался.

– А вам не кажется, что жертвами преступлений на почве нетерпимости могут быть и цис-женщины? – поинтересовалась Кейт.

– Что, простите?

– Вы утверждаете, что я упустила отметить в отчете член и яички этой женщины, потому что это могло бы подсказать вам мотив преступления. Что это убийство могло быть преступлением на почве нетерпимости. Окажись Сэмми цис-гендерным человеком, исключило бы это вероятность того, что она могла оказаться жертвой преступления на почве нетерпимости, по-вашему? Влагалище у них или член – или ни того ни другого, – все женщины рискуют оказаться жертвами преступлений на почве нетерпимости. Вы слышали о движении невольно воздерживающихся?[40] Хоть раз бывали в женских убежищах? А? Мик?

Кейт была из тех людей, которым нравилось не только обращаться к другим по имени, но и применять имена как боевое риторическое оружие.

– Да, доктор Галлоуэй, был, – ответил Мэтлок, – и хорошо знаю, что происходят преступления на почве нетерпимости и против цис-, и против транс-женщин, однако предположил бы, что люди, совершающие такие преступления, относятся к разным категориям. Категории эти, вероятно, пересекаются, однако все-таки различаются. И в данном конкретном случае я расследую убийство Сэмми.

– Да, Мик. И теперь, осмотрев труп, вы осведомлены и о биологическом поле этой женщины, и о ее гендерном самоопределении. Эти данные вы получили в условиях уважения к выбору, совершенному покойницей при жизни. Вам с этим трудно, Мик?

– Давайте перевернем ее и поглядим на рану.

13. #НеОК

Палец Джемаймы Тринг завис над кнопкой. Нажать на “Отправить”? Она понимала, что никакого серьезного домогательства не случилось. Никакого насилия. Никакого физического принуждения. Ну или считать ли небольшое давление на ее подбородок, чтобы приподнять ее лицо к его лицу, физическим принуждением? Тогда ей так не показалось. Но с тех пор она призадумалась.

Даже если оно и не было физическим, ОК ли это?

Или не ОК?

Не вполне #ЯТоже, но все-таки #НеОК.

Не насилие. Не злоупотребление.

Просто #НеОК.

Того поцелуя ей однозначно не хотелось. Уж во всяком случае, не хотелось второго. Определенно. Разве Кёрт не должен был это осознать? Да если б и нет, он разве имел право ее целовать – если учесть, что она знает, что он наврал, будто хочет составить с ней пару? А она была очень пьяная. Это он совершенно точно знал. Последний бокал вина он притащил ей сам.

Она знала, что это не было домогательством. Но ей все-таки казалось, прямо по-настоящему казалось, что это #НеОК.

Джемайма нажала на “Отправить”.

14. На Острове любви грядут бури

У производственной группы “Острова любви” утро выдалось трудное. Беды начались в разгар ежедневной планерки, посвященной ближайшим выпускам программы. Редакторы, помрежи и помощники постановщиков – целая небольшая армия – делились результатами и впечатлениями от улова, принесенного прослушиваниями. Обменивались фотоснимками, отсматривали записи, делали маленькие ставки на то, сколько в этот раз наберется девушек, описывающих себя как “веселых и общительных, но при этом сильных и неистовых”, и сколько молодых людей, заявляющих, что они “крутые с девчонками”.

Все уже собрались подступиться к щекотливой задаче определения характеров в эпоху повсеместной косметической хирургии. Программа целиком зависела от пристального внимания аудитории к сюжетным линиям каждого участника, однако исследования показывали, что зрителям все труднее давалось распознавать лица, в особенности – участниц программы.

– Попросту говоря, среди этих блондинистых девах с набухшими губами, с грудями во все стороны и с бровями в кучку разобрать, кто есть кто, жуть как трудно, – громко посетовала исполнительный продюсер и шефиня Хейли Бернстин. – Может, как-то выкрутимся с украшениями. Какой-нибудь одной нацепим тиару? А еще кому-нибудь – громадные серьги? Что угодно, лишь бы различать их между собой.

Возможности обсуждать это дальше не выпало, поскольку тут все узнали новость, что Команда Ко присвоила исковерканное название программы для своей кампании продвижения недискриминирующе-радостной сути Королевства в грядущем референдуме по вопросу английской независимости.

Первой у себя в новостной ленте углядела эту весть нервная младшая редакторша по имени Дейзи. Дейзи было всего восемнадцать – самая юная участница команды. В поколенческом цикле социальных медиа счет шел на месяцы, и Дейзи всегда все узнавала первой – и всегда оставалась подключенной к самым сообразным мобильным приложениям. Фейсбук – это для бабушек, Инстаграм – для мам, по ее мнению. Поэтому она лучше всего улавливала молниеносные сдвиги моды и фокуса в интернет-настроениях. На проектах типа “Острова любви”, существовавших полностью в моменте, Дейзи была канарейкой в угольной шахте – или же, если в сетевых понятиях, “коктейльной утей”[41] в Вотсапп. Вот почему именно Дейзи всякий раз первой заглядывала в ту новостную ленту, какую предпочитала публика ее поколенческой прослойки толщиной с облатку, и докладывала остальной команде веяния того, какова в данную секунду “общенациональная повестка”.

– Они назвали свою Команду Ко “ЛюбОстров”, – выдохнула Дейзи, читая с телефона. – А это наше название. Очевидно.

– Ну, не выйдет, – рявкнула Хейли. – Засудим.

– Там не как у нас.

– Не как у нас?

– Л-Ю-Б-Остров.

– Господи, какой же это вонючий отстой. Ну короче, плевать мне, как оно там у них. Мы первые.

– Первые, кто произнес “любовь”?

– В контексте “острова” – они же с этого передирают. Можем судиться, Дейв?

Дейв имелся, как полагается, – то есть отвечал за юридические дела и подобную муть.

– Вряд ли, – сказал он. – Любовь – это типа всеобщее достояние, как ни напиши.

– Может, оно и к лучшему, – вставила Дейзи. – У этой новости куча “сердечек”, “смайликов” и воздушных шариков.

Хейли это не убедило.

– Это политика. Мы в политику не лезем. Ну, кроме Дремучей Телки.

Все многозначительно закивали. Дремучая Телка – одна из самых популярных штучек всей программы. Убойно шикарная секс-бомба с таким провинциальным выговором, что аж все гласные в труху: на нее можно было полагаться в том, что она нет-нет да и ляпнет что-нибудь уморительно невежественное – типа “А Россия у нас в Нью-Йорке?”.

Но дело не в Дремучей Телке – Хейли беспокоило, что ассоциация с каким-то конкретным лагерем в общенациональной полемике может сработать против интересов программы и бросить тень на их торговую марку.

– Любой потенциальный голосующий из лагеря “Англии на выход”, – проговорила Хейли, – услышав “ЛюбОстров”, подумает не о солнце, сексе и сангрии, а о самодовольных, спесивых, градоцентричных из среднего класса неолиберальных любителях латте, не имеющих ни малейшего понятия о том, что происходит в “реальной” Англии.

– Вы считаете, Хейли, что сохранение Королевства в целости – вопрос из категории “латте”? – спросил Дейв-по-юридическим-делам-и-подобной-мути.

– Конечно же, это из категории “латте”! – гаркнула Хейли, попивая свой латте. – Латтелюбивая либеральная элита и их медийные дружки не имеют ни малейшего понятия, до чего глубоко “реальный” народ, которому приходится разгребать “реальные” проблемы, не выносит Лондон, Брюссель и блядские долбаные понты скоттов! Без-обид-Хэмиш-это-все-прикола-для-ты-ж-понимаешь-я-на-самом-деле-не-такая.

Хейли выдала последнюю часть своего пассажа быстро, осознав на середине слова “скоттов” (а это очень короткое слово), что ей не на шутку угрожает #бытовойрасизм в Твиттере – и отправка на соответствующие воспитательные занятия. Пять лет назад, возрази Хэмиш, она бы этого мелкого рыжего поганца уволила, и все. Но мир изменился.

– Не беда, Хейли. – Хэмиш великодушно улыбнулся. – Мы хаваем говно от англичан уже тысячу лет. Привыкли. – Хэмиш был “гордым” шотландцем по полной программе, то есть катался домой из Лондона, где жил и работал с универа, на регулярные референдумы по независимости Шотландии, чтобы проголосовать “за” и повидаться с мамой.

Заговорил еще один юный член команды – Годни Рифмас, обиженного вида молодой человек в черном спортивном костюме, ноги, обутые в “найки”, уложены на стол.

– Ага. Вряд ли наши фэны – большие любители латте, неолиберальной херни и чё там еще, Хейли. Это ваще мимо.

Двадцатилетний Годни был у Хейли личным помощником. Ему не очень-то полагалось перечить начальнице, но он был единственным чернокожим за этим столом, а к тому же настоящим грайм-художником[42], – получалось у него гениально и довольно жутенько. У Годни имелся свой канал на Ютубе и звуковая дорожка на Ай-Тюнз. Подобное жизненное досье – мощный культурный капитал, если сидеть в кабинете, забитом белой публикой из среднего класса в постоянных корчах от выпавших на их долю привилегий. Даже Хэмишу, который при случае с восторгом разыгрывал карту сердитого-обиженного-скотта со всеми положенными “бунтарскими” коннотациями, приходилось склонять голову перед дворовой крутизной Годни Рифмаса. Правда, стоит отметить, что сам Годни свою крутизну “дворовой” не назвал бы. На языке грайма Годни канал за полноценного районного пацика.

– Вряд ли наша база потянет выстричь Англию из Королевства, Хейлз. А ну как Вест-Кантри следом? Чтоб на “Гластонбери”[43] сыграть, паспорт понадобится. Кажись, нам надо прибрать это к рукам. Вякнуть, типа нам отлично зашло, что они у нас подрезали торговую марку для своей кампании, и мы типа надеемся, что референдум у них будет хоть вполовину такой же классный, как наше потрясное шоу.

Хейли к Годни относилась хорошо и считала его суперкрутым, а вот то, что ее лич-пом перечит ей на виду у всей команды, ей не понравилось. Она понимала, что обязана за себя постоять.

– Я просто говорю, – отозвалась она, – что мы в первую очередь инклюзивный сериал. Объединитель нации, торговая марка, заново стянувшая всю Британию к телевизору. Этот народ столько не сплетничал об одной и той же компашке чарующих посредственностей со времен последней королевской свадьбы. Во многих смыслах мы и есть Британия. Вся Британия. В том числе и та ее часть, которая желает растащить Британию на части. Дейв, подготовь заявление: “Остров любви” выше мелочной политики и всякой херни, потому что мы служим высшему идеалу. Так, а теперь давайте-ка, пожалуйста, все же попытаемся нарыть восемь огненных телок, которые смотрятся достаточно по-разному, чтобы можно было различить их на телеэкране.

Но не судьба.

Потому что в тот самый миг Дейзи опять посмотрела на экран своего телефона и тихонько пискнула от ужаса.

– О боже мой, Хейли, – выдохнула она. – О гос-по-ди. Бля. Нет, правда. Бля!

Хейли в бешенстве вытаращилась на младшую участницу команды.

– Ну что еще?

– Джемайма-Вечная-Драма говорит, что когда Кёрт поцеловал ее у костра, тот поцелуй был не по согласию.

Повисла ошеломленная тишина.

Малютка-восемнадцатилетка Дейзи сроду не притягивала к себе столько внимания разом. На нее смотрели все.

– Извините, – нервно проговорила она, до ужаса боясь судьбы гонца, злую весть приносящего, – но глядите сами.

Она вскинула телефон – громадный, почти как планшет, – чтобы все смогли прочитать уничтожающий пост.

“#бомбит!!!! Похоже, Джемайме все же было про что гнать драму! Презираемая всеми изгнанница с виллы включает на полную катушку #ЯТоже против здоровенной загорелой задницы «Острова любви»”.

Никто нисколько не усомнился в серьезности подобных обвинений. Все понимали, на какой планете живут.

– Говорит, что когда Кёрт ее поцеловал, ей стало некомфортно, – продолжила Дейзи тихо, как бы оправдываясь, – а потому она недостаточно внятно обозначила свою добрую волю, и, значит… получилось не по согласию.

– “Некомфортно”! – взревела Хейли. – Опять это долбаное слово. С каких пор стало темой, что человеку по праву полагается “комфорт”?

Тут уже телефоны у всех присутствовавших наверстали упущенное и принялись пищать, жужжать и тарахтеть на столе – новостные ленты запели свою переворотную песнь.

Телефон Годни переорал всех, завопив сэмплированную басовую партию из ретроклассики 90-х “Гангстерский рай”[44].

Уже через несколько секунд зазвонили все телефоны в комнате, репортеры просили прокомментировать.

А следом на них накатил тайфун разъяренных твитов.

И все это – в пределах минуты после первого “пинь” у Дейзи.

Хейли и команда “Острова любви” понимали, что у них неприятности, по сравнению с которыми референдум по вопросу английской независимости – завиральная и невежественная заварушка из-за внутренних дел какой-нибудь незначительной мелкой страны на краю Европы.

“Остров любви” рисковал войти в историю не с той ноги.

Все это запросто могло стать токсичным. Все серьезно.

Херня сделалась нешуточной.

15. Местоимение имеет место

Запоздало навестив полицейский морг и обнаружив, что ему приходится иметь дело с убийством трансгендерной женщины, Мэтлок отправился опрашивать Роба, друга и соседа жертвы – или “мертвой пережившей”. Со времени убийства прошло уже почти двое суток, и Мэтлок очень стремился добиться в расследовании хоть каких-то результатов.

Квартира Роба находилась в четырехэтажном коридоре приземистого жилого массива государственной постройки 1970-х, расположенного посреди ходко благоустраиваемого района в южном Лондоне. То был один из последних во все убывающем множестве памятников послевоенного общественного согласия. Мэтлок не сомневался: через пять лет людей, живущих в этих квартирах, выпрут за пределы трассы М25 и будут возить на автобусах обратно в город, чтобы публика эта прибиралась в метро. За тридцать пять лет его службы в полиции, думал Мэтлок, Лондон превратился в один сплошной инвестиционный портфель.

Нажал на кнопку электрического звонка, все еще подписанного “Сэмми и Роб”, и напомнил себе, что во время беседы необходимо говорить о Сэмми исключительно как о женщине. Она была женщиной, и он собирается стопроцентно уважать это. Конечно, Мэтлок нервничал – боялся, что даст осечку и скажет “его” и “с ним” и получится ужасно неуважительно. Но член и яйца, которые чуть ли не прыгнули на него со стола патологоанатома, продолжали занимать много места в сознании Мэтлока. Никак не удавалось выкинуть их из головы, и по пути из морга он не раз заговаривал о Сэмми как о мужчине. К счастью, констебль Клегг была тут как тут с напоминаниями. Мэтлок изо всех сил постарается, будет постоянно себя одергивать. Он понимал, что в транс-политике гениталии никакого отношения к гендеру не имеют и сосредоточиваться на них не полагается. Сэмми была “она”, и Мэтлок собирался привыкнуть к этому – через любое “не могу”.

Вот поэтому его застало врасплох и глубоко покоробило, когда заплаканный друг Сэмми Роб вежливо, но непреклонно уведомил его, что Сэмми предпочитала применительно к себе не “она”, “ей” и “ее”, а другие местоимения – “оне”, “онех” и “онеми”.

– Но я думал, она женщина, – проговорил Мэтлок.

– Я думал, оне женщина, – подсказал Роб.

– Я думал, оне женщина.

– Оне женщина, да.

– Тогда разве ей – простите, ех – не хотелось бы обозначения как женщины? Мне казалось, в этом весь смысл и есть.

– Оне определяле себя как женщину, однако отрицале бинарное представление о гендере. И совершенно точно отрицале гендерно-специфический язык. А вы разве нет?

– Я пока толком про это не думал. Простите.

– Не извиняйтесь. Это не оскорбительно – заблуждаться, оскорбительно отказываться прислушиваться и осмыслять другие точки зрения. Но вы подумайте об этом. Это будет хорошо.

Был в Робе некий сдержанный нахрап, от которого делалось довольно-таки не по себе. Прежде чем само понятие затаскали напрочь, это называлось “пассивной агрессией”.

– Ладно. Ага. Подумаю. Запросто.

– Сахар? – Роб наливал чай.

Мэтлок отказался от предложенных напитков, но Роб был очень расстроен и заметно веселел, когда находил себе занятие. Не дожидаясь ответа, он высыпал в обе чашки по чайной ложке сахара.

– Сэмми определяле себя как женщину, – продолжил Роб, помешивая чай с некоторой маниакальностью, словно забыл остановиться, – так же, как я считаю себя мужчиной. Но гендер – это, очевидно, спектр, а потому все текуче. Кто знает, кем мы были вчера и кем можем стать завтра? Вам разве не кажется, что язык должен это отражать? Неужели не лучше, если бы язык был гендерно-нейтральным? С одним набором местоимений для обоих родов? Иностранцам учить английский уж точно станет легче.

Роб наконец прекратил бряцать ложкой и принес чашки на стол.

– Но мне труднее отучиться, – отозвался Мэтлок. Предполагалось, что это самоуничижительная дедовская шуточка, но Роб ее так не воспринял.

– Ну конечно, – резко сказал он, – в кои-то веки белых цис-гендерных мужчин попросили о небольшом усилии ради менее привилегированной самоопределяющейся группы. Неужели это так ужасно?

Мэтлоку не удалось сообразить, при чем вообще здесь цвет его кожи, но он понимал, что Роб расстроен, а потому бросил пытаться.

– Верно. Да. Само собой. Итак. Всего несколько вопросов. Сэмми быле транс-женщиной. Не могли бы вы сообщить мне, какова была ех половая ориентация?

– Мне, честно говоря, не нравятся определения типа “гей” или “гетеросексуал”. Не нравились они и Сэмми. Как я уже сказал, это все…

– Спектр. Ага. Понял, но мне нужно знать Сэмми. Я расследую ее убийство.

– Ех убийство, – поправил Роб. – Прошу вас чтить ех выбор. – Тут он слегка всплакнул.

– Простите. Ех убийство. Мне необходимо знать об онех все.

– Хорошо. Если настаиваете на ярлыке, видимо, оне быле гетеросексуал.

Мэтлок понимал: ему следует соображать, что это означает. Понимал, что придется разобраться, что означает “гетеросексуал” применительно к женщине, которая биологически была мужчиной. Попробовал угадать.

– То есть… это означает, что ех привлекали мужчины?

– Да. Если это действительно важно.

Мэтлок порадовался, что угадал правильно. Но уместить это у себя в голове ему все равно было трудно. Он знал, что следует попросту принять это: он живет в мире, где правильно называть человека с членом, которого сексуально привлекает другой человек с членом, – если один из этих людей определяет себя как женщину, – гетеросексуалом. Мэтлок предположил, что если два человека с членами, определяющие себя как женщины, вступят в половые отношения, называться такие люди будут лесбиянками. Но уверен в этом не был.

– Часов за семь до того, как Сэмми убили, у онех состоялся незащищенный анальный половой акт, – продолжил Мэтлок.

– Да, со мной, – произнес Роб, и слезы навернулись у него на глаза. – Перед тем как оне собралесь уходить, мы занимались любовью.

– То есть вы состояли в отношениях?

– Господи, – воскликнул Роб, сморкаясь, – вы всё хотите запихнуть в коробочку, да? Мы были друзьями. Друзьями в самых разных смыслах слова. Чудесными друзьями, в замечательных смыслах. А теперь ех больше нет! Какой-то подонок ех убил. Чего же вы, блядь, его не ловите?

Действительно, чего же? А то, что совсем никаких улик.

Ни единого следа на месте преступления. И на теле ничего. Никаких записей с камер наблюдения во время убийства, кроме сотен размытых фигур людей на улицах, окружающих парк. Убийце либо невероятно повезло, либо он очень ловок и чрезвычайно подготовлен.

– Мы делаем все, что в наших силах, – довольно жалко произнес Мэтлок, отхлебывая приторный чай.

И тут зазвонил его телефон. Экран сообщил, что это Дженин Тредуэлл. Мэтлок извинился перед Робом и принял звонок, ожидая очередной выплеск из-за все того же скандала с обвинением жертвы.

– Когда вернешься в Ярд, загляни ко мне, если можешь, Мик, – сказала Дженин. – Попрошу твоего мнения по одному глухому делу, на которое нас попросили глянуть. Есть кое-какое политическое давление. Хотят, чтобы мы вернулись к “Тису”.

– К “Тису”? Опять? – Мэтлок удивился. – Господи. Еще один?

Он хорошо помнил ту полицейскую операцию, состоявшуюся вслед за раскрытиями похождений Джимми Сэвила в 2012 году, и знаменитую охоту на знаменитостей за их сексуальные преступления былых времен. Несколько лет назад ему казалось, что и дня не проходило без того, чтобы какой-нибудь престарелый экс-диджей не появлялся в воротах своего загородного дома, чтобы свалить все на 1970-е.

– А я думал, там уже всё. И что у нас за знаменитость на повестке дня?

– Сэмюэл Пипс.

16. Побудочка

Родни Уотсон, актер, изобразил “внимающее” лицо. Сосредоточенное. Увлеченное. Не дискриминирующее. Лицо, которое, как предполагал Родни, льстит журналистам, когда они берут у него интервью. Лицо человека, готового усваивать новое. Почтительно относящегося к уму и заслугам того, с кем человек разговаривает, кем бы тот ни был. По временам Родни удерживал такое лицо аж до сорока пяти секунд подряд, прежде чем ринуться в свой очередной десятиминутный монолог.

В этом же случае за своей спокойной ясноглазой заинтересованностью Родни еще и прятал потаенное злорадство.

Он же попросту взял да и развернул все это задом наперед. Крах карьеры, какой угробил бы кого помельче, Родни Уотсона не одолел.

Не только уже возник вчерне его новый спектакль по Пипсу “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом”, с прицелом на масштабные гастроли, предваряющие ожидаемый значительный лондонский показ, но и благодаря инициативе #ПомнимИх – авторства его новой подруженьки исторички Крессиды Бейнз – Родни сделался символом “пробуднутости” среди пожилых мужчин. Тем самым белым стариканом-гетеросексуалом, который прям врубился.

В то утро они с Крессидой уже отработали вместе Радио 4 и Эл-би-си, а теперь были на ай-ти-вишной “Лоррейн”[45]. Шик. Лоррейн – утренняя легенда с громадной армией тетенек в поклонницах. Родни льстил себе, что он у тетенек в чести. Они все еще помнили его возвращение в роли Хитклиффа в похотливой версии “Грозового перевала” 1990-х на Канале 4, где от него потребовалось засветить задницу средь диких болот. Программа с Лоррейн – классический шанс подтянуть тетенек на свой тур “Чудовища!”. Глядишь, для следующего своего театрального девичника провинциальные дамочки выберут его, а не “Маму”, блядь, “мию!”[46].

Лоррейн была нужна Родни, чтобы загнать эти билеты, но, по его мнению, в то утро он был нужен Лоррейн даже сильнее. Потому что, как ни прискорбно, его рьяная вторая скрипочка Крессида Бейнз на яркую телеперсону не тянула. Милейшая дама. Такая душка, если познакомиться с ней поближе. Но чересчур рьяная. Расслабься, бля, подруга. Она уже соскочила с темы и гнала о том, как обнаружила свидетельства участия в Битве при Гастингсе 1066 года многих-многих женщин (ну какая же чушь!), и изготовилась целиком забросить разговор о женщинах и взяться за исторически громадное чернокожее население Британии.

Родни видел, что Лоррейн встревожена. В новом многоканальном пространстве и одной-то скучной секунды себе не позволишь. Никакой зрительской лояльности не осталось, даже у такой всеми любимой знаменитости, как Лоррейн. Урони мячик хоть на миг – и все уже сбежали на “Канал покупок”. Пора вмешаться. Пора спасти это интервью.

– Думаю, Крессида пытается сказать вот что, Лоррейн, – встрял Родни, – и я ей очень благодарен за то, что она открыла вот этому конкретному белому мужчине-гетеросексуалу глаза, – что, подобно закону Алана Тьюринга, который совершенно справедливо и уместно амнистирует всех гомосексуалов в истории, подвергшихся уголовному преследованию[47], подобно призывам к соответствующей амнистии для наших чудесных, героических, ярых суфражисток, пришло время сказать: “Да! Ну хорошо! Давайте же! Амнистии – это здорово, конечно, а что же с карой?” – если мы решили отдать должное и почтить этих невинных, считавшихся преступниками. Не самое ли время применить всю силу закона против тех преступников, кого когда-то считали невинными?

Родни предполагал, что Лоррейн будет ему благодарна за эту успешную перезагрузку интервью усилиями его сочной харизмы. Но если и так, она своей благодарности не выказала. Более того, она тут же вновь обратилась к Крессиде Бейнз. Очередной пример удушающей политической корректности: вести беседу с женщиной, даже если мужчина совершенно очевидно лучше.

– Итак, Крессида, вы добросовестно утверждаете, что желаете полицейского преследования против Сэмюэла Пипса? – спросила Лоррейн.

– Да, желаю, Лоррейн, и мое предложение они воспринимают очень серьезно. Раз мы готовы миловать, значит, можем и карать, и я хочу, чтобы этот ужасный человек был посмертно осужден за преступления против женщин. Живи он в наше время, он бы сидел в тюрьме, а его разоблачительные дневники изъяли бы из списков для чтения.

– Но дневники Пипса – едва ли не единственный дошедший до нас рассказ о повседневной жизни Лондона в XVII веке, – заметила Лоррейн. – Это невероятно важный исторический документ.

– Если бы Джимми Сэвил вел дневник, описывающий лондонскую жизнь в шестидесятые-семидесятые, Лоррейн, – возразила Крессида, – сочли бы мы уместным преподавать его в школах? Чествовать его? Сомневаюсь.

– Описаний современной жизни у нас изобилие, Крессида. А вот дневник Пипса содержит единственное прямое свидетельство Великого пожара, Великой чумы и очень многого другого. Вы действительно запретили бы это?

– Я бы однозначно преподавала материал дневника в контексте того, что он был написан бесчеловечным серийным половым преступником, а не героем флота и обожаемым и почитаемым национальным достоянием.

Лоррейн, совершенно очевидно, заметалась. Понимала обе стороны этого дела. Предложение Крессиды, пусть и противоречивое, в некотором роде справедливо: Пипс вел себя как полная мразь с очень многими женщинами.

Родни ерзал. Ему хотелось продавать билеты на свой спектакль, но Лоррейн извращенно отказывалась впускать его в разговор.

– Вы историчка, Крессида, – продолжила Лоррейн. – Не станет ли сложнее преподавать историю, если мы начнем перелицовывать прошлое под себя? Собираетесь ли вы законно преследовать Генриха VIII, например? В смысле, мужчины теперь уже не рубят головы своим женам, когда желают с ними развестись.

– Я бы, несомненно, хотела, чтоб эпоху Тюдоров излагали с более женоцентричных позиций. Но, Лоррейн, я не требую осудить короля Генриха VIII. Да, казни Анны Болейн и Екатерины Говард чудовищны, однако они – результат положенных юридических процессов и произведены по приказу Парламента. Генрих Тюдор не сам махал топором. Моя кампания #ПомнимИх…

– Наша кампания #ПомнимИх, Кресси, – перебил ее Родни.

– …скажем так, посвящена тому, чтобы поместить мужскую вседозволенность и преступность в исторический контекст. Я рассматриваю это как ретроспективную ветвь движения #ЯТоже. Сэмюэл Пипс расценивается как современный половой преступник. Мужчина, домогавшийся женщин и в домашних, и в служебных обстоятельствах. Более того, он оставил после себя исчерпывающее признание. Он описывает, как пальцево изнасиловал свою служанку…

– Ну, он говорит, что сунул руку ей под юбку, – проговорила Лоррейн.

– Да, я думаю, мы способны представить, что там делали пальцы Пипса, Лоррейн.

Лоррейн нахмурилась. Тема важная, однако время-то утреннее. Ей не хотелось, чтобы ее зрители представляли, что делали пальцы Пипса под юбками у служанок.

Родни тоже нахмурился. Почему она не приглашает его в разговор? Позволяет историчке хреновой выполнять работу артиста.

– Я желаю рассмотреть дело Сэмюэла Пипса в законном суде, – произнесла Крессида, – и я хочу, чтобы этот суд предписал ему полагающийся, пусть и умозрительный, тюремный срок. Пора нам уже оценивать былые события с других точек зрения, а не с позиций всесильных белых мужчин. Я заручилась полной поддержкой члена парламента, представляющего Дебору Уиллет, и та от ее имени обратилась с официальным заявлением в полицию.

– Дебору Уиллет?

– Это компаньонка миссис Пипс, которой Пипс регулярно домогался.

– И которая умерла больше трехсот пятидесяти лет назад.

– Делаются ли от этого преступления, совершенные против нее, менее значимыми? Как сказал ранее Родни, Алана Тьюринга реабилитировали посмертно. Отчего же Деб Уиллет не обрести посмертной справедливости?

– Именно так, Кресси! – встрял Родни, уцепившись за эту возможность. – Пипс был чудовищем чистой воды, что я очень отчетливо и показываю в своем новом спектакле “Чудовище!”…

Но Лоррейн вновь отказалась сместить беседу в его сторону. Чертовы бабы, они заодно. Ни дать ни взять секта.

– Расскажите нам о вашей кампании #ПомнимИх, Крессида, – сказала Лоррейн.

Крессида улыбнулась и вдохнула поглубже. В этом состояла ее ошибка. Тут у нас утреннее телевидение – человек человеку волк. Остановился передохнуть – не удивляйся, если у тебя прямо с языка эфирное время сняли.

Родни пренебрег Лоррейн и ринулся в бой.

– Мы обращаемся ко всем историкам – студентам, преподавателям, ученым, а также к артистам, которые, подобно мне, задействованы в исторических пьесах; к музейным кураторам, гостям музеев и библиотек… да, по сути, ко всем, кто даже просто посмотрел хоть одну серию “Полдарка”[48]: носите значок #ПомнимИх в память о бесчисленных жертвах былого насилия. Для меня как для пробуднутого белого мужчины, Лоррейн, это все очень значимо. Это звоночек. “Побудочка”, если угодно. Возможность заново оценить и переосмыслить судьбы миллионов женщин, которые, водись у них в кринолинах мобильные телефоны или таись под корсетами “айпады”, в мгновение ока осыпали бы таких, как Сэмюэл Пипс, хештегами “ЯТоже”. Для меня это ОниТоже, Лоррейн, и для меня…

– Спасибо, Родни, – сказала Лоррейн, – но я бы хотела вернуться…

Да, блядь, хрен тебе, Лозза, подумал Родни. Теперь это мой бенефис.

– Я глубоко убежден в том, что женщина имеет право быть услышанной, – продолжил он. – Хватит уже менсплейнинга![49] Пора уж нам, мужчинам, заткнуться к чертям собачьим и послушать в кои-то веки. Нам, мужчинам, необходимо опомниться, задуматься, завалить пасти, раскрыть ум и, так его растак, послушать. Необходимо усвоить уроки прошлого. И как раз для этого я поставил свой спектакль “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом”, продажа билетов уже открыта на Тикетек точка ком, и…

– Боюсь, у нас больше нет времени, – объявила Лоррейн. – После перерыва: а вы на что готовы ради пляжного бикини-тела? Поговорим с врачом и с гуру похудания. Спасибо вам, Крессида Бейнз, спасибо, Родни Уотсон. Вы нынче утром, несомненно, предоставили нам пищу для размышлений.

Одному человеку, смотревшему программу Лоррейн в то утро, пищу для размышлений предоставили совершенно точно: Рут Коллинз, театральной швее и костюмерше.

Рут все еще была в постели. Работала она по вечерам, а потому утренняя “Лоррейн” приходилась ей на завтрак. Обложившись подушками, она прихлебывала растворимый кофе и разглядывала значки на пиджачном воротнике у Родни Уотсона.

Значок #ПомнимИх. А под ним – #ВремяИстекло. И #НеОК. А потом еще один, о котором она раньше не слышала, – #ЭтотМужчинаСЛУШАЕТ.

Может, если б Родни не нацепил все эти значки, Рут и промолчала бы. Может – если б он не напирал на то, что он “пробуднутый”. Может – если б не болтал без умолку о том, что женщин нужно слушать, что обиды, нанесенные в былом, – все равно обиды.

Может быть, тогда она бы и промолчала.

Возможно, не принялась бы ворошить старые воспоминания, какие обычно старалась подавлять или не замечать. Воспоминания о работе, которую она воодушевленно желала себе, – и оказавшейся адской. О работе, на которой она ежеутренне готовилась выглядеть не приятно, а бесформенно. О том, как избегать нескончаемых комментариев, произвольных прикосновений. Этот измывательский тон, едва скрытый за веселым панибратством. Работа, где ей приходилось проводить часы напролет в замкнутом пространстве с хамом, извлекавшим неисчерпаемое удовольствие, смущая и принижая Рут. Для которого существовала только одна манера держаться – манера полового хищника. И каждый взгляд его, любая реплика содержали налет сексуальной угрозы. Даже намек на физическое давление. Постоянная возможность, что придет время, и он – возможно, подвыпив, – прыгнет на нее.

Вот же забавно: она предполагала, что Родни Уотсон, наверное, считает себя просто милым стариканом. Он, похоже, не понимал, что от каждого его мимолетного полу-“случайного” касания, любого гаденького комментария или мерзкой шуточки у нее сердце колотится и пробирает холодом. А может, и понимал. Вероятно, в этом состояла половина азарта. Наблюдать, как она краснеет, зримо смущается, мучительно ищет, как защититься от его приставаний и не потерять при этом работу.

Не потерять при этом работу, которую Рут любила и ради которой три года училась. Работу, ей необходимую. Работу, которую Родни Уотсон явно ни в грош не ставил. Работу, которую он едва замечал. Потому что не способен был видеть что бы то ни было помимо сисек Рут.

В телепрограмме Родни как-то ухитрился оставить последнее слово за собой. Даже после того, как камера уже отвлеклась от логотипа программы, перед самой рекламной паузой, голос Родни все еще доносился в микрофон прямого эфира:

– Я прошу лишь одного: давайте помнить жертв, Лоррейн, давайте их помнить.

Сидя у себя в квартирке, Рут Коллинз подумала, что Родни Уотсону, возможно, пора вспомнить жертв собственного прошлого.

17. Поцелуй – это просто поцелуй

Производственная группа “Острова любви” готовилась еще раз отсмотреть “тот самый” эпизод из тридцать шестой серии предыдущего сезона. Мизансцену, которую в свое время и публика, и критика восприняли как попросту фантастическую телевизионную удачу.[50]

Классический вариант #Динамо на “Острове любви”. Романтическая сцена, благодаря которой, казалось бы, Джемайма – также известная как Вечная Драма – “неуязвима” перед грядущей “отставкой” в ближайшей “перестыковке”. Но все обернулось упоительно кисло, когда Кёрт в зрелищном акте предательства выбрал спасать от отставки другую девушку. Он выбрал Кристл, одну из суперспортивных “новеньких”, дерзко прошествовавших к вилле чуть раньше в тот же день, груди бугрятся в бикини, губы – на лице.

#вапщеДинамо.

Ошеломленный ужас Джемаймы, когда Кёрт произнес: “Девушка, с которой я хочу в пару…” – пауза – перерыв на рекламу – опять пауза – “…Кристл”, – стал одним из определяющих образов последнего сезона. Совершенно блистательный вариант настоящего старого реалити-телевидения. Ради таких вот случаев многие поклонники “Острова любви” терпели нескончаемые скучные прогоны порожняка и дурацких игр с непостижимыми правилами. Абсолютная причина успеха всей программы – #Динамо. Динамо – это ДНК “Острова любви”. Плоть и кровь программы – интриганство и предательство.

Но это тогда.

А теперь – внезапно и ужасающе – все поменялось. То, что совсем недавно было “полнотой голоса”, теперь стало “чудовищной тугоухостью”.

Не с той ноги входит в историю.

Или даже чуточку домогательски вляпывается.

Ни с того ни с сего, за одно-единственное утро все проснулись и огребли последствия поста #ЯТоже для телеформата, в котором все держалось на молниеносном кадрёже.

Младшая редакторша Дейзи нервно нажала на “плей”.

На экране вновь возникла тридцать шестая серия предыдущего сезона.

Джемайма сидит с Кёртом у костра и, обливаясь слезами, осмысляет неизбежную перспективу быть изгнанной с острова. Они с Кёртом были “парой” в доме целых пять дней, но последнее время возникло некоторое напряжение. Джемайма выказывала интерес к Уаззе, внезапному новичку на острове, появившемуся в доме два дня назад, при таких бугристых мышцах плеч, что, казалось, у него бронзовый ошейник. Уазза удовлетворяет требованиям Джемаймы по всем параметрам, и ее застукали за шепотками с другими девушками, что она была б не прочь познакомиться с Уаззой поближе.

Остальные ребята быстро доложили Кёрту об интересе Джемаймы к Уаззе (#братанкодекс[51]), и Кёрт должным образом офигел. Однако довольно быстро справился с этой болью и принялся отвисать с другими девчонками, и все эти девчонки, как он теперь понял, удовлетворяют его требованиям по всем параметрам, и с ними всеми он был бы не прочь познакомиться поближе.

Тем временем Уазза, поначалу вроде бы млевший в лучах Джемайминого внимания, почувствовал, что она-то удовлетворяет его требованиям не по всем параметрам, и принялся перешептываться с другими пацанами о том, что она напрочь отчуждает его своей удушающей липучестью.

В буйной тепличной атмосфере виллы остальные девчонки об этом, конечно же, донесли Джемайме (#сестренкапередмальчонкой[52]), и так Джемайма постигла, что ее решение пренебречь Кёртом ошибочно. Это решение сделало ее уязвимой для изгнания в “перестыковке с подачи мальчиков”, вдруг объявленной режиссерами. Вот почему она попросила Кёрта перемолвиться с ней наедине у костра, и вот так состоялась их роковая встреча.

Парочка проговорила с минуту. Они вместе постановили, что реально “врубаются” друг в друга и что, вопреки недавним колебаниям, они удовлетворяют требованиям друг друга по всем параметрам. Признали, что “чувства” друг к другу у них все еще есть и они по-прежнему не прочь познакомиться друг с другом поближе.

“Мы норм, да?” – спрашивает Джемайма.

“Ага, каэшн, а чё”, – отвечает Кёрт.

Далее Кёрт обнимает Джемайму, оплетая ее громадными мускулистыми ручищами, попутно, как мог бы заметить какой-нибудь циник, без всякой нужды шевеля шикарно очерченными, умасленными, накачанными и полностью набрякшими мышцами.

Джемайма обращает свой несусветно пухлый рот, сверкающий и лоснящийся блеском для губ, ко рту Кёрта. Губы у нее трепещут. Толстая, мясистая, сочная и влажная нижняя губа чуть оттопыривается и являет призрак безупречных зубов.

Но склоняется к ней именно Кёрт, он-то и инициирует поцелуй. Движется как раз его голова, а не ее.

Однако затем Джемайма отвечает на поцелуй. Есть отчетливое движение ртом.

– Сучка-то работает, – произнес голос с задних рядов полностью сосредоточенной производственной группы. Хорошо поставленный голос белой девочки из среднего класса. – Сучка-то рэботаит.

– Ш-ш-ш! – оборвала ее Хейли. Ее всегда бесило, что столько белых детишек из закрытых школ, работающих теперь в медиа, разговаривают на эдаком приграймленном псевдоямайском, но теперь это стало еще и потенциально подсудным делом. При Годни, настоящем черном человеке, белый сотрудник с претензиями на крутизну мог подставиться под жалобу на культурную апроприацию, виновной за что могла оказаться компания, допустившая это.

На экране Джемайма отворачивается от Кёрта и утирает слезу.

– Если б этот похотливый гаденыш тут и отстал, нас бы пронесло, – пробормотала Хейли.

Но Кёрт не отстает. Он берет Джемайму за подбородок и возвращает ее рот к своему.

– Он оказывает давление? – прошептала Хейли, подаваясь вперед.

– Она утверждает, что да, – ответил Дейв, нанятый для юридических дел и подобной же мути.

– Придется верить жертве, – проговорил Годни Рифмас с широченной улыбкой.

– Заткнись, Годни.

– Я просто тебя цитирую, Хейли.

На экране Кёрт склоняется к Джемайме и целует ее вторично.

Сколько б ни всматривалась производственная группа “Острова любви”, никак не удавалось разглядеть, нравится Джемайме то, что ее взяли за подбородок, или ответила ли она на второй поцелуй. Ее обширная шевелюра целиком и полностью застила от камеры ее обширный рот.

– Она его не отталкивает, – с надеждой заметила Хейли, – пять секунд подряд уж точно.

Наконец Джемайма отлепляется и говорит: “Не знаю, стоило ли тебе это делать”.

Кёрт просто пожимает плечами.

Джемайма улыбается, подхватывает свой бокал с белым вином и удаляется.

Поцелуй завершился.

Дейзи нажала на “паузу”.

– Серьезно? – произнесла Хейли. – В смысле – серьезно. Вот это подставило под удар пятидесятимиллионнофунтовую мировую франшизу? Чего она к нам-то не пришла? Мы б от нее откупились.

– Может, это не игра за деньги. Может, она искренне чувствует, что ею злоупотребили, и теперь ей нужно отпустить прошлое, – предположила Дейзи.

Хейли испепелила ее взглядом.

Производственная группа “Острова любви” – не единственные люди, пристально вперявшиеся в этот отрезок записи. В то утро ее беспрестанно гоняли и в новостях, и в интернете. Полиция тоже всматривалась – в ответ на вопрос, заданный в Твиттере членом парламента от Джемайминого избирательного округа: этот парламентарий смекнул, сколько уважухи добыл себе в сети парламентарий Деборы Уиллет (1650–1678), и твитнул от имени Джемаймы #ЯГоройЗаВсехЖертв. Полиция твитнула в ответ, что они в курсе обвинений, предъявленных Джемаймой, и изучают запись в полном соответствии с регламентами, разработанными в отношении насилия и домогательств, #НулевойТерпимости и своей нерушимой приверженности принципу, что Британия обязана быть и будет безопасным местом для жизни.

В штаб-квартире “Острова любви” Хейли с трудом удавалось поверить, что все это происходит с ее великолепной, великолепной программой.

– Это же поцелуй! – вопила она. – Это же просто, блядь, поцелуй!

Но, произнося это, Хейли уже понимала, что ей такое говорить нельзя.

Все в комнате понимали, что ей такое говорить нельзя.

Потому что однажды – и не очень-то давно – Хейли в полный-полнехонький голос заявляла, что поцелуй – никогда не просто поцелуй.

И тогда оно так всем нравилось. Сильно. Решительно. Неистово.

“Вы разве не врубаетесь? – спрашивала она тогда. – Поцелуй – никогда не просто поцелуй. Бывают поцелуи хорошие, бывают плохие, но ни один – не просто поцелуй. Все они связаны с согласием”.

Годы напролет Хейли шагала в какую надо ногу с историей, а теперь вот история ее обскакала.

18. #НикакихОттенковСерого

Осень 2017-го. Ого-го время жить-то. ВЫШЛО время, мужики. Время, бля, ВЫШЛО!

Хейли подумывала подать в “Нетфликс” проект мощного навороченного телесериала на эту тему. Чего ж не подать? Мир перевернулся с ног на голову. Кто б мог ожидать такое? Никто.

Внезапно мужчины, к которым всю жизнь приходилось притираться, попали под раздачу.

Задумались о своем поведении.

Пересмотрели свои привилегии.

Актеры, продюсеры, режиссеры – все сделались такие нервные. И произошло это буквально в одночасье. Вернулись вечером домой вразвалочку из своего мира власти и вседозволенности за здорово живешь, с привычной своей борзотой. А тут – бум! – рухнул Харви Вайнштейн, и наутро все они уже двигались крадучись, высматривая репортеров у себя за плечом. Поглядывали в интернет – проверить, не внесли ли в черные списки и их. Рылись в старых воспоминаниях и раздумывали, не придаст ли какая-нибудь коллега радикально новый оттенок давно задвинутому неприятному инциденту, который мог бы показаться несколько мутным, если посмотреть на него под определенным углом.

Добро пожаловать в мир уязвимости, мужики.

У женщин вдруг появилась какая-никакая сила. Голова пошла кругом.

И когда группа старших женщин, работающих в кино и театре, обратилась к Хейли за подписью под “декларацией о намерениях” по вопросу “повсеместных” домогательств и вседозволенности в британской индустрии развлечений, о которых, если верить этой группе, знали “все” и от начала времен, Хейли с готовностью согласилась.

Был подготовлен радикальный набор рекомендаций по безопасности труда в театре, кино и на телевидении. Заявленная цель рекомендаций – обеспечить безопасное рабочее пространство во всех областях отрасли, чтобы дерзкие, неистовые и бесстрашные творцы могли продолжать экспериментировать, раздвигать границы и излагать свои радикальные, освобождающие истории, получая при этом стопроцентную защищенность, заботу и удобство. Весь этот документ получил название “Никаких оттенков серого”.

Как раз на встрече, устроенной для медиа и посвященной этой смелой новой инициативе, Хейли попала в заложники к фортуне. Во время круглого стола, последовавшего за фотосессией и вживую транслировавшегося в сеть, Хейли заявила, что целиком и полностью убеждена: внятное и недвусмысленное согласие в любых обстоятельствах, всегда, в индустрии развлечений вопрос самый острый.

“Даже если это просто поцелуй, – сказала она, – это никогда не просто поцелуй. Нет никаких оттенков серого”.

Она действительно в это верила. Еще будет время разобраться с нюансами, потом, а сейчас – революция, в революции же надо прочерчивать линии фронта. В головокружительном воодушевлении тех поразительных дней Хейли, как и многие другие, убедила себя, что это законно – отбросить любые представления о соразмерности и контексте ради общенационального обсуждения, которое необходимо провести. Будь здоров какое мощное переключение скоростей. Поездка неизбежно выдастся лихая.

Апогеем того буйного года стала церемония вручения Премии развлекательных искусств Великобритании. Наэлектризованный вечер, ради которого все оделись в черное и белое, как и было прошено, отчетливо заявив этой ошеломительно блистательной и умной зрительной метафорой, что где-где, а в британском кино и на телевидении никаких оттенков серого нет.

Вот уж вечер так вечер выдался.

Хейли, заявленная в номинации “Лучшая реалити-программа”, уловила в зале новый дух. Шампанское, потребляемое в теплом свечении всеобщей праведности, показалось вдруг еще более пузыристым. Подносики с закусками, которые таскали по залу почти сплошь шикарные юные безработные актрисы в крошечных черно-белых платьицах, словно бы сделались даже вкуснее от осознания у евших, что вечер церемонии в кои-то веки создает нечто по-настоящему важное.

Никаких привычных для красной ковровой дорожки пересудов о дизайнерских платьях. Вместо них прозвучало несколько неистовых, сильных и бесстрашных заявлений о неистовости, силе и бесстрашии. Сверкающие вручители, и мужчины и женщины, отказались от своих обычных умильных представлений победителей в пользу ехидно-задорных комментариев о недостатке полового и расового разнообразия среди номинированных. Все эти замечания встречала радушными сочувственными аплодисментами публика, собранная из представителей ремесла, вся украшенная изящными декоративными булавками и значками.

#НикакихОттенковСерого.

Мужчины-победители поголовно держались робко и самоуничижительно, рассуждали о том, что эта эпоха как никакая другая ставит их на место, но при этом она же – и самая вдохновенная из всех, какие они знавали в профессии, а в интервью после вручения старательно избегали вопросов о том, сколько они зарабатывают по сравнению со своими партнершами по съемкам.

Женщины-победительницы в своих сказочных платьях, в которых у дам помоложе верхняя часть обычно сводилась к паре бретелек, не более, делали пылкие заявления о необходимости меньшей сексуализации молодых женщин на экране.

Сама Хейли, взойдя на сцену и держа в руках гонг “За лучшую реалити-программу”, в своем призыве к оружию оказалась особенно пылкой.

“Никаких оттенков серого! – выкрикнула она, размахивая наградой. – Никаких оттенков серого!”

Взять одновременно и профессиональную, и нравственную высоту – сочетание редкое и пьянящее, и Хейли почувствовала себя царем горы.

Но теперь.

Теперь – это несколько лет спустя.

И всего одним огнеопасным постом рассерженная недомодель и “инфлюэнсер”[53] Инстаграма из Эссекса мощно испоганила Хейли всю малину.

Потому что выяснилось: на “Острове любви”, при всех тамошних бронзовых телах, золотых бикини, синих небесах, зеленых холмах и ярко-розовых коктейлях, всё исключительно оттенков этого блядского серого. Как сериал, опирающийся целиком и полностью на флирт, сплетни, вероломство, слепую влюбленность, предательство, компромисс, постоянную неопределенность и, поверх всего прочего, #Динамо, может быть каким бы то ни было иным?

– Это же просто, блядь, поцелуй, – сказала Хейли, в который раз вглядываясь в застывшее на экране изображение Кёрта и Джемаймы, оба почти полностью обнажены, губы к губам.

– Поцелуй – никогда не просто поцелуй, – весело напомнил ей Годни.

19. Насмерть знаменитый

После того как скандал, разразившийся из-за Мэтлока и его нечаянного обвинения жертвы, утих, общественного интереса к случаю Сэмми Хилл осталось немного.

Убийство женщины в парке – штука недостаточно необычная или интересная, чтобы привлечь внимание страны. Особенно в такую неделю, когда многие дюймы новостных колонок отданы кризису на “Острове любви” и яростным спорам, половой ли преступник “Кошак” Кёрт или Джемайма-Вечная-Драма – сучка-оппортунистка, запрыгнувшая на халяву в паровозик движения #НеОК, чтобы свести старые счеты. Самые душераздирающие противоречия возникли среди активисток движения “ЯТоже”: некоторым показалось, что заявления Джемаймы сомнительны, а потому чрезвычайно вредоносны для и без того деликатной темы, тогда как другие считали, будто любые обвинения в насилии равноценны и важны и никаких компромиссов при поддержке человека, пережившего насилие, быть не может.

Вторым после #НеОК в смысле популярности шел #ПомнимИх – быстро набиравшая обороты дискуссия, посвященная тому, кому из мертвых белых мужчин после Сэмюэла Пипса светит умозрительный тюремный срок за исторические половые преступления. Мэтлоку предложили присоединиться к оперативной группе, сформированной под эту задачу, но он отклонил предложение – на том основании, что попытки преследовать покойников за преступления, которые преступлениями во время их совершения не были, для ресурсов полиции непомерно затратны.

Третьим в лидерах Твиттера был #НеСтолбиНочлегУМракобесов. Этот хештег поначалу шел как-то вяло, но постепенно набрал нешуточные обороты. Отвратительный опыт, полученный Фредди и Джейкобом во время их камбрийских каникул по вине Джокэма и Бренды Макрун, пары христиан-евангелистов, отказавших предоставить Фредди и Джейкобу номер с двуспальной кроватью, внезапно привлек внимание страны и породил в Твиттере бурю антигомофобной ярости. Онлайн-кампания, призывающая к правосудию, получила поддержку многих знаменитостей и парламентариев, и полиция намекнула, что подумывает, не применить ли какие-нибудь меры против предприятия Макрунов. Фредди и Джейкоб намекнули, в свою очередь, что у них нет желания доводить кого бы то ни было до краха и, уж конечно, они не поддерживают многочисленные угрозы убийства и поджога в адрес евангелической пары, но на извинения все-таки рассчитывают. Макруны воспользоваться этой полуоливковой ветвью мира не смогли: то, что содомия – грех, не их личное мнение, возражали они, а Господне, а потому руки у них в этом смысле связаны.

Четвертая крупнейшая тема – #ПосадиПипса, своего рода вспомогательный хештег к #ПомнимИх: его запустили из опасения, что само наказание Пипса может затеряться в общем преследовании других мертвых преступников. Каждый исторический факультет страны выдавал все новые и новые примеры и толкования ретроспективных злодейств, и #ПомнимИх расширялся экспоненциально – особенно после того, как кто-то заявил, что вся Британская империя впрямую нарушает закон о расовой дискриминации, и таким образом оказались криминализованы все до единого госслужащие, когда-либо трудившиеся на Министерство по делам колоний. К этому моменту Пипса уже начали воспринимать практически как Харви Вайнштейна движения #ПомнимИх – как одиночное потрясение, с которого началось переосмысление страной ее прошлого.

В хештеговом смысле бедняжка Сэмми даже в верхнюю десятку не пролезла.

Все, однако, изменилось благодаря новости, что Сэмми – не просто какая-то женщина, убитая в парке. Она оказалась трансгендерной женщиной, убитой в парке. За несколько лет до этого никакой разницы для общественного интереса такое не представило бы: транс-мужчины и женщины страдали и погибали анонимно, и безразличная, а иногда и враждебно настроенная пресса их не оплакивала. Но за долгий, все более накаляемый к английскому референдуму период, когда Королевство превратилось в плавильный котел групп самоопределения, боровшихся друг с другом в войне за внимание, смерть Сэмми сделалась краеугольным камнем для негодования как прямого, так и встречного.

Все выискивали жертв.

Все выискивали козлов отпущения.

Никто, похоже, не имел желания договариваться.

Полиция не распространяла данные о гендерном выборе Сэмми. Более того, полиция пристально следила за тем, чтобы эти данные не распространялись. Следуя постановлениям Министерства внутренних дел, Дженин Тредуэлл, а за ней и весь ее отдел по связям с общественностью и СМИ заняли ту же позицию, что и патологоанатом Кейт. Они целиком и полностью придерживались принципа, что поскольку Сэмми Хилл считала себя женщиной, женщиной она и была, и больше ничего обществу знать не следовало. Любая другая позиция, по сути, равнялась бы издевательству над памятью Сэмми – вниманию к ее прошлой жизни как мужчины, а такой подход позорно трансфобен.

Помощник заместителя комиссара к подобным обвинениям был особенно чувствителен. Тяжким трудом заработанный полицией Метрополии радужный статус подставлять под удар он совсем не хотел. Помощник замкомиссара гордился тем, что после двух веков узаконенной гомофобии лондонская полиция в изумительно кратчайшие сроки стала – во всяком случае, с фасада – широкомасштабно ЛГБТК-толерантной. Никакой “Марди Гра” не казался полным без веселых фотоснимков коренастых сотрудников в традиционных шлемах-“сисях”, пляшущих с семифутовыми верзилами-трансвеститами в стрингах и страусовых перьях, а также без очередного румяного да пригожего юного констебля, врывающегося в толпу, чтобы предложить руку и сердце своему возлюбленному[54].

Но теперь старое скучное “Г” в “ЛГБТК” затмили экзотические затейливые “Т” и “К” (исчерпывающее определение “К” – все еще в стадии разработки), и помощник замкомиссара не собирался допускать, чтобы новый умилительный образ полиции Метрополии рухнул из-за подозрения, что лондонские легавые относятся к Сэмми хоть сколько-нибудь не так, как к любой другой потерпевшей. Друзья Сэмми пожелали помянуть ех жизнь и установили на месте ех гибели небольшой алтарь, украшенный радужной атрибутикой, откровенно определявшей Сэмми как участницу транс-сообщества.

Помощник заместителя комиссара не сомневался, что и он сам, и полиция вообще заслужат большое признание за их похвальную осмотрительность и строго подобающее обращение с гендерным статусом Сэмми.

Он заблуждался.

Вместо всего этого он с ужасом обнаружил, что его высоко принципиальная позиция – совершеннейшая осечка. Полицию и его самого обвиняли в деятельном сокрытии гендерного статуса Сэмми.

“Полиция заметает под ковер!” – вопили тысячи твитов, а следом – десять тысяч ретвитов.

“Очередное преступление трансфобии остается неучтенным!”

Пост на сайте “Стоунуолла”[55] стал тяжелым чтением и для помзамкомиссара, и для Дженин из отдела по связям с общественностью и СМИ.

“И вновь транс-индивидами, статистически столь подверженными нападениям, пренебрегают – их маргинализуют и делают невидимками те же самые люди, которых на деньги тех же самых пострадавших нанимают их защищать”.

Во все более усложняющемся пейзаже политики самоопределения Министерство внутренних дел и Полиция Метрополии промахнулись с решением. Теперь считалось, что полиция тугоуха и не с той ноги вошла в историю.

Когда разразилась эта говнобуря, Мэтлок, Тейлор и Клегг обедали на своих рабочих местах.

– Куда, бля, ни кинь, всюду, бля, клин, – радостно заметил Тейлор, жуя булочку из меню круглосуточных завтраков. – Каков был бы расклад, если бы мы всё же объявили, что Сэмми-Трансуха был мужчиной…

– Не называй ее Сэмми-Трансухой, Бэрри! – восстала Клегг, распечатывая свой безглютеновый рулет с авокадо и люцерной. – Я не шучу. Серьезно, не надо. Я считаю это оскорбительным. Вот правда.

– Ладно! Ладно! – отозвался Тейлор. – Просто треп же. Господи. Тебе ж ничего, когда я тебя называю лесбой.

Вообще-то Клегг было очень даже чего, когда Тейлор называл ее лесбой, но она так давно это спускала на тормозах, что теперь уже не могла придумать стратегию возражения. Ей нравились и Тейлор, и их с ним стычки. Она понимала, что он не стремится ее обижать. И человеком без чувства юмора ей выглядеть не хотелось. Но Тейлор совершенно точно был не прав.

– Я просто говорю, – продолжил Тейлор, – что если бы мы все-таки сболтнули, что святая Сэмми была трансом, огребли бы такой же поток дерьма, какой огребаем сейчас за то, что не сболтнули.

– Но от других людей, – предположила Клегг.

– Да от тех же, спорим? – отозвался Тейлор. – Всыплют все равно, что ни скажи, – они просто обожают злиться.

– Может, у них просто навалом поводов для злости, – проговорила Клегг.

– У нас у всех навалом поводов для злости, Сэлли, – сказал Тейлор. У него пискнул телефон. – Кстати, о злости – вот, пожалуйста. – Он поднял телефон. – Вот это злит меня. Высокоорганизованное, профинансированное из-за рубежа гей-транс-лобби координирует антиполицейскую кампанию в Твиттере.

– Херня какая! – воскликнула Клегг. – Кто это говорит?

– Это информационный листок этой шоблы, “Англия на выход”.

– “Англия на выход”? – переспросила Клегг. – А они-то чего вдруг твитят про транс-заговор? Какое это имеет отношение к референдуму? Им разве не про занятость и социальное обслуживание полагается твитить?

– Может быть, – ответил Тейлор, набив рот сосисками и беконом. – Фиг знает.

– И кстати, – продолжила Клегг, – откуда у тебя в новостях посты “Англии на выход”?

– Фиг знает, – повторил Тейлор. – Я не просил. Они вроде как сами меня нашли. Попадаются и довольно интересные, между прочим.

Теперь уже пискнул телефон у Клегг. Очередной непрошеный новостной пост.

– Ух ты, – сказала она. – Балерина-трансгендер перекрыла движение автомобилей по Лондонскому мосту – станцевала из “Лебединого озера” в поддержку Сэмми. Жги, подруга!

– Вот у них друзей-то от этого прибавится, а? – сказал Тейлор. – Перекрывают движение они, бля.

Клегг обернулась к Мэтлоку, чистившему вареное яйцо. Мэтлок, вероятно, был последним человеком на всю Англию, кто до сих пор брал с собой на обед крутое яйцо. Клегг говорила ему, что яйца опять в моде и такое можно купить в “Прете”[56], но по мнению Мэтлока сама мысль о покупке вареного вкрутую яйца – вместо того чтобы просто сварить его самому, – казалась совершенно чокнутой. Себе он варил, остужал и упаковывал вместе с бутерами и щепотью соли в бумажке. Как и его мама до него. Мэтлок обожал все, что по старинке. Как и у многих из постпанк-поколения, у него имелась странная ностальгия по послевоенной черно-белой Британии 1950-х, родиться в которой он опоздал на десять лет.

– Думаю, во всем этом движе с Сэмми мы еще прочувствуем, что работаем под довольно пристальным наблюдением, – заметила Клегг.

– Не называла б ты это движем, Сэлли, – сказал Мэтлок. – На движ люди ходят оттягиваться – типа как на “Клэш”.

– “Клэш”?

Они с Тейлором рассмеялись. Мэтлок понимал, что пора ему обновить свою базу культурных отсылок, но все как-то не удавалось. Ну, “Оазис”, допустим? Господи, да и они были почти тридцать лет назад. Тридцать лет со времен “Определенно может быть”[57]. Боже, стареем, стареем. “Арктик Манкиз”[58] ему вполне нравились, но никуда не денешься – это уже теперь тоже дедовская музыка.

– Движ – это концерт, – пояснил он, – а не расследование убийства.

– Вы глубоко заблуждаетесь, шеф, – отозвалась Клегг так, будто разговаривала со своим отцом, а не с четким парнем, каким Мэтлоку по-прежнему хотелось быть. – “Движ” перестал означать “концерт” буквально в прошлом веке. Движ – любое занятие, чье угодно. Операция на мозге – движ. Мойка машин на светофорах – движ.

Мэтлок об этом, разумеется, знал. Просто не любил. Знал он и о том, что нелюбовь к этому помещала его аккурат в компанию старых пердунов из его юности, столь жалко возражавших против смены смысла слова “гей”[59]. Все это ужасно удручало.

– Так или иначе, – продолжила Клегг, – я к тому, что мы, похоже, угодили в центр очередной крупной бури негодования.

Мэтлок осознавал, до чего стремительно набирает дурную славу этот его текущий движ. За обедом он читал сайт новостей Би-би-си. Видел, сколько колумнистов, громких персонажей и политиков взялось – на волне того, что Мэтлоку виделось прямым проявлением оппортунистической показной добродетели, – цепляться за скорбь и гнев, которые выражала транс-общественность в связи с убийством Сэмми. Казалось, что многие из этих лидеров общественного мнения провели бо€льшую часть своей профессиональной жизни, либо в упор не замечая ЛГБТК-движения, либо деятельно ему мешая, однако чего-чего, а гибкости лидерам общественного мнения не занимать. При негласном, однако повсеместно признаваемом сдвиге центральной точки в политике самоопределения внезапно стало принято, что права транс-людей – штука совершенно определенно очень значимая.

Мэтлок, Тейлор и Клегг дружно пялились в телефоны.

– Мэр говорит про балерину, который своим танцем помешал транспорту, что он реализует демократическое право на протест, – злорадно сказал Тейлор. – Ну что, он тем самым упустил голоса автомобилистов. Пиздец ему на следующих выборах.

– Господи, на дух не выношу вот это – “голоса автомобилистов”, – сказала Клегг. – В смысле, да мы, блядь, все автомобилисты, не? Ты ж не превращаешься в убогого, отрицающего глобальное потепление упыря только потому, что тебе время от времени приходится водить машину. И – которая, Бэрри. Та балерина самоопределяется как женщина.

– Извини, Сэлли, но я сам решу, как мне обходиться с местоимениями, пока это разрешено законом, если ты не возражаешь.

Тейлор задумался, долго ли это и впрямь будет юридически разрешено. Буквально этим утром он получил информационную выдержку “Англии на выход”, где сообщалось, что ребятки из #ДавайтеДержатьсяВместе собрались законодательно ввести в Королевстве гендерно-нейтральные местоимения – в знак признательности за финансовую поддержку, оказанную им общеевропейской радикальной лоббистской ЛГБТК-сетью, спонсируемой еврейским дельцом Джорджем Соросом[60]. “Англия на выход” – и это смотрелось совсем уж откровенным противоречием в понятиях – намекала к тому же, что #ДавайтеДержатьсяВместе намерены ввести еще и закон шариата, чтобы обеспечить себе голоса мусульман.

– Давайте включим телевизор, посмотрим, что про это говорят в новостях, – предложил Мэтлок.

– У-ух. Олдскульные СМИ, – проговорила Клегг. – Винтаж. Может, стоит послушать “транзистор”?

– Это обеденные новости, – насупился Мэтлок.

– Которые буквально никто больше не смотрит, – сказала Клегг, включая рабочий телевизор. – До чего же странный подход. “Ой, обед. Ну-ка, новостей мне”. Чистая случайность же, а? Просто гляньте в телефон.

Быстро нараставшая волна негодования из-за убийства транс-женщины и последующее омерзительно трансфобное сокрытие этого события полицией стали, конечно, главной новостью. Как выяснилось, краткая задержка транспортного потока на Лондонском мосту – не единственный общественный протест против того, что в общественном сознании засело теперь как трансфобное преступление, к которому власти оказались оскорбительно безразличны. Всего за одно утро Сэмми Хилл, прежде совершенно частное лицо, оплакиваемое исключительно теми, кто знал и любил ех, сделалась великомученицей за дело обнародования и устранения транс-нетерпимости. Поп-звезды и политики наперебой твитили, чтобы выразить свою скорбь, негодование и, возможно, в некоторых случаях еще и чтобы все убедились, до чего замечательные они люди, эти поп-звезды и политики.

#героиня #убиться #ангел #вдохновение и, конечно, #ЯЭтоСэмми.

Море цветов и отсыревшие плюшевые мишки стремительно затопили скромный сокровенный памятник, возведенный друзьями Сэмми на месте убийства. На станциях метро уже торговали значками с надписью “Я Сэмми”. Мэр заказал перетяжку для Сити-холла – “Лондон – это Сэмми”. И вновь Фейсбук покрылся радугами, сердечками и плюшевыми медвежатами.

Сложившееся к обеду мнение однозначно состояло в том, что как общество мы все разделяем скорбь и ответственность за смерть героини ЛГБТК. Казалось, печаль и стыд объединили всю страну.

Чего, конечно же, не происходило.

Миллионам людей было целиком и полностью насрать на Сэмми и претило, что им рассказывают, как подобает себя вести.

А другие миллионы людей все не на шутку бесило. Втихаря, разумеется. Потому что говорить-то не дозволено, верно?

Но их с души воротило, что им втирают, будто все транс-люди – выжившие герои. Будто Черчилль был на самом деле кошмарным расистом. Что больше нельзя шутить про гомиков и ирландцев. Или улавливать некоторый афронт, когда в местной государственной начальной школе разговаривают на сорока семи языках, однако местный член парламента, голосовавший за открытые границы, обучает своего ребенка в частной школе. Воротило их много от чего.

А большой компьютер в “Сэндвич-коммуникациях” дружил в Фейсбуке с каждым из них.

20. Я – это Латифа

Винни Джозеф сидела на консультации по гореванию. Эти консультации входили в финансируемую полицией программу поддержки жертв. Винни полагались три бесплатные консультации, и сейчас шла третья.

– Я – это Сэмми, – проговорила Винни. – А почему не “Я – это Латифа”? Где хештег для моей Латифы?

Консультантка бесприютно завозилась на своем стуле, но промолчала.

– Я ничего не имею против Сэмми, против этой женщины, или мужчины, или кто она там, но что-то не вижу я значков в честь моей Латифы. Ни тебе полицейских пресс-конференций, ни тебе мэр Лондона транспарант не вывешивает.

Винни явно не собиралась завязывать с этой темой. Ну, это ее консультация. У нее осталось-то всего двадцать минут.

– Я уверена, что семья Сэмми горюет в точности как вы, Винни, – осторожно произнесла консультантка. – Вам лучше сосредоточиться на своем горе, а не на чьей-то еще трагедии.

– Латифа сообщала полиции, что у нас в квартале небезопасно, – сказала Винни, принимаясь плакать. – Она им говорила, что тут любым коридором заправляют орды отморозков. Но у них не хватает сотрудников, сказали ей. У них не хватает легавых, чтобы даже заглянуть к нам в квартал, какое там разобраться с пацанами, которые держат весь район в страхе. Латифы домогались постоянно, потому что она не хотела с ними ходить. Не хотела быть их девкой. Один такой бандит отметелил ее – за то, что она ему не дала.

– Я знаю, Винни…

– Не знаете вы! Простите, нет. Вы не черная и не живете там, где легавые уже не удосуживаются даже шмон навести. Вы небось если б пришли в полицию избитая – белая женщина из хорошего дома, избитая черным мужчиной, – у них бы сотрудников хватило.

– Винни, это все горе. Гнев вам не помощник.

– Но теперь-то у них сотрудники нашлись, а? Вон по телику сказали, что все сделают, лишь бы восстановить справедливость для того Сэмми-петушка.

– Винни! Боюсь, такое говорить нельзя, даже если вы горюете.

– Простите, – сказала Винни, обливаясь слезами. – Не знаю я этого Сэмми и никакого неуважения никому не хочу. Но моя Латифа даже у себя дома не была сохранная, по своему коридору пройти не могла, и правильно, потому что кто-то из тех отморозков хотел потрахаться и пустить ее по кругу со своими дружками, а потом прикончил, когда она стала отбиваться. Еще одна убитая. Еще одна убитая чернокожая, и никаких мне хештегов ЯЭтоЛатифа.

21. Промысловый Флот

– Малика, красотуля, не зайдете ли вы ко мне в кабинет? Будьте заинькой.

Лучше б вообще-то не позволять ему с ней разговаривать вот так. Из уст большинства мужчин это звучало бы совершенно неприлично и чудовищно покровительственно. Каковым, собственно, и было. Но Джулиану как-то удалось придать этому некий пост-иронический оттенок. Словно они с ним врубаются в один и тот же анекдот. Восстают против удушающих оков ПК-полиции веселья. Как эстрадные комики, которым спускают с рук сексистские шуточки, если добавить к ним щепотку иронии. Если превратить ее в шутку над шуткой – и тебе рыбку съесть, и на мель не сесть. Просто у Джулиана была вот эта привольная, врожденная уверенность в себе. Малика понимала, что не вполне она врожденная: нелишняя в этом деле и школа, где вот такую непринужденно благовоспитанную самоуверенность вводили в организм вместе с утренней кашей. Однако Малика знавала прорву пафосных мальчиков в Оксфорде и считала их обсосами. Из породы Трепа Игрива, все они. Джулиан – совсем другой уровень. Голос и манеры у него настолько чарующе снобские и самоуничижительно заносчивые, что Хью Грант по сравнению с ним – Дженет Стрит-Портер[61]. Малике это нравилось. С ним гораздо веселее, чем с большинством начальников. И он в хорошей форме к тому же.

– У меня к вам загадка, – сказал Джулиан, закрыв за ними дверь.

Он выдал ей страничку из своего блокнота, на которой написал #ЯЭтоЛатифа.

– Кто такая Латифа? – спросила Малика.

– Вы.

– Я?

– Вы – и я тоже. Все мы. Такой у этого хештега смысл.

– Да, но кто мы на самом деле? То есть, она кто?

– Именно. Умничка! Кто она? Никто о ней не слышал. Но ее до смерти избил на лестничной клетке в занюханном муниципальном жилом доме какой-то случайный отморозок, потому что она отказалась ему отсасывать, чтобы он записал это на видео и поделился со своими дружками, а мать девушки считает, что всем плевать.

Малика заколотила этот хештег в Твиттер.

– Ее мать права. Всем и впрямь плевать. Всего двенадцать ретвитов.

– Точно, – едва ли не мечтательно отозвался Джулиан. – Поразительное дело, что способен выловить Промысловый Флот. В смысле, как они, к чертям, это выудили? Мне б терпения не хватило.

Он смотрел на Малику эдак загадочно, словно ждал ее отклика.

– Промысловый флот? – спросила она.

– Да. Наш Промысловый Флот.

Опять этот косой взгляд. Весь из себя такой гадкий мальчишка. Поразительно, как ему это удается до сих пор – в его-то пятьдесят с лишним.

– Ну хорошо, – проговорила она, пытаясь пошутить. – Клюю на наживку. Что это за наш Промысловый Флот?

– Расскажу, если поужинаете со мной.

Такого она не ожидала. В чем, конечно, отчасти и состояла его уловка. Малика выдержала паузу, обдумывая свой ответ.

– А это вот не домогательски ли чуточку, Джулиан? Вы мой начальник, я на тридцать лет моложе вас. Такое вообще теперь бывает? Я думала, время ушло. – Она предполагала, что это заставит его задуматься хоть чуть-чуть. Но он всего лишь рассмеялся.

– У меня точно бывает, – сказал он, – а если бывает и у вас, значит, видимо, бывает у нас обоих. Вам слово, моя дорогая.

Она попыталась заставить немножко вспотеть и его самого. Мужчинам случается быть чересчур самоуверенными.

– Что, простите, Джулиан? Десять последних лет совсем не было, что ли? Шеф клеит молоденькую телочку в закрытом кабинете? Силовое неравновесие и все прочее? Неприемлемо.

– Ой, да вам начхать на всю эту чепуху, Малика! Я вас знаю. Вы же птичка-тори. Сыты по горло всей этой политкорректностью. Куда подевался старый добрый флирт? Не вы ли сами это писали где-то?

– Вы лазили в мой Инстаграм, Джулиан?

– Нуачо. Конечно, я лазил в ваш Инстаграм. Это же “Сэндвич-коммуникации”, ешкин кот. У нас работа такая.

– Он закрытый. Вам для этого пришлось бы его взломать.

– Кхм, алё?

Малика промолчала. Ну конечно же он лазил: очевидно же, что раз она ему нравится, он поищет ее в сети. Все так делают, если кто-то нравится.

– В том бикини в горошек смотритесь обалденно, кстати, – продолжил Джулиан.

– А вот это уже точно неприемлемо.

– Я в курсе. Я в курсе! Ата-та! Гадкий мальчишка! ЯТоже-слезы-по-всей-роже и вся эта дребедень. Но все ж чисто поржать, фонарик.

Куда деваться – Малика улыбнулась. Ну какой же он все-таки бесстыжий, бля.

– Ну, – напирал он, – что скажете?

– Что скажете – о чем?

– Об ужине.

Она решила нырять с головой. Почему нет? Он веселый. Довольно привлекательный. А она так много работает с тех пор, как вернулась в Лондон, что светской жизни у нее почти никакой. Разок встретилась с Сэлли Клегг, ее единственной оставшейся школьной подругой, не уехавшей из города. Но Сэлли привела свою жену, а Малике никогда не нравилось быть третьим колесом ни в какой тачке. Кроме того, хоть оно и чудно€, Сэлли теперь служит в полиции, и все стало по-другому. Трудно сказать из-за чего. Но то, что она теперь легавая, мощно ощущалось при той их встрече. Когда-то они обе были хулиганки. Тырили косметику в магазинах. Подначивали мальчишек. А теперь Сэлли – женатая полицейская. Бр-р.

Помимо же встречи с Сэлли светская жизнь у Малики сводилась в общем и целом к нескольким горластым юнцам, клеившимся к ней, когда она выбиралась куда-нибудь в клуб с коллегами.

А то, что сейчас имелось в наличии на Тиндере, было, скажем так, буэ.

Короче говоря, в тусовочном смысле вечерок с Джулианом представлялся мощным шагом вперед.

– Ладно. Если вам так хочется, – сказала она.

– Вот молодчинка, девчонка! Отлично.

– Но только если это что-то очень элитное.

– Я вас умоляю, Малика, не забывайте, с кем разговариваете, – промолвил он, изображая обиду. – Я не опускаюсь до неэлитного.

– Я в смысле очень элитного. Тошнотворно. Головокружительно. Чего-то такого, что я себе точно позволить не смогла бы, даже при том, сколько вы мне платите, а платите вы мне, надо признаться, чрезвычайно неплохо.

– Ну хорошо. Как вам “Ле Канар Шарман”?[62]

– Не знаю такого.

– Это в Женеве.

То был определенно решающий миг. И очень внезапный к тому же. Джулиан, по сути, предлагал ей переспать – с бухты-барахты. Похабные выходные в Швейцарии. Вот это прыть. Кое-какие заигрывания были, это правда, но с Маликой много кто заигрывал – или пытался, особенно преуспевающие немолодые. Вероятно, потому что их меньше смущал ее диплом с отличием по математике, который, как Малика выяснила, отпугивал многих юных. Но все равно неожиданно. Вокруг Джулиана было достаточно женщин – шикарные выпендрежные ляли болтались по конторе постоянно. Джулиан – повеса, игрок. Серийный однолюб, по его собственным словам, но с высокими оборотами.

“Попросту говоря, я остаюсь верен в пределах каждой отдельно взятой ночи”.

Малика решила, что нужно проделать быстрый умозрительный расчет. К счастью, она в них была докой.

Он ей нравится? Да. Так сложилось. Он очень хорош собой.

Нравится ли ей с ним? Несомненно. Умен, уверен в себе. Вот эти самовлюбленные замашки могут, в принципе, надоесть, но пока нет.

Станет ли неуютно с ним работать? Не исключено – однако, вероятно, не станет. У него свой кабинет, и, кроме того, он же такой легкий парняга. Уж кто-кто, а он способен переспать и жить себе дальше без всяких неловкостей.

И Малике не на шутку нравилась мысль о сверхшикарном отгуле с роскошным плохишом.

К тому же, если по-честному, наступи соответствующий момент и реши она не трахаться с ним – попросту не станет. Она почти не сомневалась, что Джулиан слишком гордый, чтобы окрыситься за отказ. Ва-банк. Чтобы выиграть, нужно играть. Без обид.

– Ладно, – сказала она. – Позволю вам со мной поужинать в Женеве.

Джулиан расплылся в широченной милой улыбке – по-настоящему радушной, а вовсе не торжествующей.

– Так что там с Промысловым Флотом? – спросила она.

– Боже. Я уж и забыл, что мы об этом говорили.

– А я нет. Потому и согласилась на ужин.

– Я бы вам в любом случае рассказал.

– Ну так рассказывайте.

Джулиан потешно заозирался, словно бы проверяя, не подслушивают ли их.

– Это другой отдел компании. Этажом выше.

– Вы снимаете и этаж над нами?

– Я ими владею, дорогая, а не снимаю. Снимать – это вульгарно. Я владею всем зданием.

– Сильно. – Она действительно не имела понятия, до чего Джулиан богат. – Но если забыть об этом на секунду, что там такое?

– Как бы это сформулировать? – проговорил он, покусывая колпачок “Монблана”. – Промысловый Флот определяет тенденции и темы, прежде чем они становятся тенденциями и темами. Их работа – вылавливать сегодня то, что разозлит людей завтра. Горячие вопросы, которые, если ими правильно покрутить, можно вправить в какие угодно идеологические повестки, желанные для наших заказчиков. Промысловый Флот – агенты-провокаторы. Они выискивают зерна потенциальных противоречий, а мы их разминаем и растим.

– То есть это, по сути, говномешалка.

– Точно. Они выискивают говно. Вы его размешиваете.

– Чарующе. Не для взрослого человека работа на первый взгляд.

– Ой, еще как для взрослого. Смертельно серьезная работа. Например, этот вот никому не известный жалкий хештег – #ЯЭтоЛатифа. Гневный вопль матери, потерявшей дочь. Черной матери, чья дочь погибла от рук злого самонадеянного мужчины, с которым у этой девушки не было никаких связей, кроме одной: он хотел от нее то, чего она не желала ему давать. Мать Латифы глянула на сегодняшнюю общенациональную повестку дня, сосредоточенную на этой бедолаге Сэмми, и задумалась, чего это вся страна заламывает руки над мертвой белой транс-женщиной, в упор не видя мертвую черную цис-женщину.

– И почему же это нас интересует?

– Неужто не очевидно? Это же может быть очень полезно для кампании “Англия на выход”.

– “Англия на выход”? Не врубаюсь.

– Томми и Резаксу нужны черные и смуглые голоса. Ну или во всяком случае, им нужно, чтобы черные и смуглые не голосовали за Королевство.

– Ну, могли б для начала перестать демонизировать черных и смуглых.

– Этого они себе позволить не могут, Малика. Стратегия их кампании в значительной мере опирается на негласно раздуваемый расизм. Это их основа. Расизм – их тайное орудие. Грязный секретик, которым они делятся с некоторыми своими сторонниками и при помощи которого исподтишка манипулируют раздражением миллионов других своих сторонников. Это, конечно, создает им два крупных неудобства. Во-первых, непонятно, как привлекать или хотя бы как не отталкивать еще резче пять миллионов черных и смуглых голосов, а во-вторых, как помешать Команде Ко подминать под себя господствующую нравственную высоту. Все это означает, что они – и под “они” я понимаю нас – вынуждены размывать границы. Перемешивать темы. Разделять и властвовать. Особенно в Лондоне. Лондон не дается “Англии на выход”. Это большой город #ДавайтеДержатьсяВместе. Очень многорасовый. Очень космополитичный. Да на себя вот посмотрите. Вы же лондонская жительница – и из вас этника так и прет. Индианка, да?

– Я британка, Джулиан. Но если речь о моих родителях, то они исходно пакистанцы.

– И вы сами за Королевство, так? И ваши родители тоже.

– Конечно.

– Ну и вот! Общественность из ЧАЭМ[63] в Лондоне в основном уверена, что раскол Королевству не нужен. Они склонны считать себя британцами, а не англичанами. Нам нужно тряхануть их клеть. Запутать их. Чуток взбаламутить. Среднего небелого лондонца такие вот, как Томми Черп и Ксавье Аррон, вряд ли привлекут на свою сторону. А вот если показать им, что латтелюбивую лондонскую элиту с этим их #ДавайтеДержатьсяВместе сильнее волнует мертвая белая транс-женщина, чем мертвая черная цис-женщина, они, возможно, почувствуют меньше уверенности насчет того, кому отдать свой голос.

– То есть кампания #ДавайтеДержатьсяВместе как-то особенно транс-расположена? – спросила Малика.

– Понятия не имею. Но есть такое впечатление. Голосующие за Королевство воспринимаются как люди космополитичные и прогрессивные. На голосующих за Невеликую Англию смотрят свысока – как на реакционеров. Такое вот настроение. Правда это или нет, не важно. То, что мы можем спровоцировать, раздувая войнушку вокруг Латифы, – не столько голосование в пользу английской независимости, что бы это ни значило в рамках глобальной экономики, сколько голосование против людей, которые английской независимости не хотят. Против идеи политкорректного мира, где люди с ума сходят по поводу транс-прав, возникших пять минут назад, и не замечают повсеместного расизма, который был здесь с незапамятных времен.

– Довольно ловко, – согласилась Малика. – Подло и по-настоящему мерзотно, однако однозначно ловко.

– Правда же? Ну давайте тогда идите и прикажите одному-двум милым ботам уведомить пять-шесть миллионов ЧАЭМ-голосующих о #ЯЭтоЛатифа.

– Подумаю, что тут можно предпринять.

– Умничка. И не забудьте прихватить на работу в пятницу сумку с вещами для ночевки. Выезжать придется пораньше, чтобы не застрять в пробках по дороге в аэропорт.

О-о-ой. Ну и шустрый же он. Шустрый и, блин, одуреть какой самоуверенный.

Воспротивилась ли она, что он эдак походя выбрал день их свидания, даже не спросив, свободна ли она? Смущало ли ее, что он подчеркнул очевидную ночевку в этой поездке? Да не очень. Более того, ее это все будоражило. Она понимала, что подобное отношение не добавило бы ей чести среди большинства женщин, которых она знавала по университету, женщин, чье мнение она уважала, но – ну их нахуй. Ей нравились решительные мужчины. И ей требовалось приключение. С профессиональными математиками такое иногда случается.

– Лучше добираться на “Хитроу Экспрессе”, – сказала она.

– Дорогая, умоляю, – одернул ее Джулиан. – Ебаный общественный транспорт? Да и все равно мы не в Хитроу едем. Мы едем в Фарнборо. Частный самолет, фонарик вы мой. Только так, и никак иначе.

22. Оне иль не оне

Сэмми Хилл возвращалась домой после вечера, проведенного с друзьями.

Прежде чем продолжить, Мэтлок сделал глубокий вдох. Очень нужно подать это гладко. Он обязан подать это гладко. Не только из уважения к жертве, но и потому что, промахнись он, есть все шансы, что через ленту Твиттера книжного клуба, в котором состояла Нэнси, на Мэтлока посыплются угрозы физической расправы.

Кто эти люди, эти разъяренные твитуны?

Мэтлок не уставал удивляться зверству оскорблений. По долгу службы ему доводилось общаться со многими трансгендерами, и все они как один были вежливыми, участливыми и без всякой особой зловредности. Но где-то в эфире существовала, похоже, некая группа небинарных людей, пребывавших в состоянии непроходящей слепой ярости и в одном волоске от убийственной, абсолютной и неискупимой обиды. Конечно, это касалось не только трансгендеров, то же самое происходило вроде бы вообще со всеми группами самоопределения, что в нынешнем общественном ландшафте, сосредоточенном на самоопределении, включало как будто бы всех поголовно. От мужчин до женщин. От цис- до транс-. От Странников Новой эпохи[64] до белых расистов. От веганов до язычников. От кельтов до мясоедов. От антипрививочников до просвещенных гуманистов. От гордых крупноразмерщиков до ассертивных анорексиков. Дылды, гиганты, малютки. Славные, гадкие, жуткие[65].

У всего населения, казалось, руки чешутся подраться, потому что все кругом выказывают недостаток уважения. Во всяком случае, здесь, в сети. Странное дело. Разговариваешь лично, на улице или в автобусе – все вроде как совершенно нормальные люди. Никто не обзывает телесным фашистом, не угрожает изнасиловать твою девушку и не орет в лицо, чтоб ты знал свое место и, блядь, помнил, что тебе повезло больше прочих. Однако в виртуальной социальной интернет-вселенной всё совершенно чокнулось. Мэтлок, конечно, понимал, что люди всегда несколько смелее хамят, когда чувствуют безопасную анонимность, но бывает хамство, а бывает вот это новое хамство – “праведное хамство”, как назвала его констебль Клегг.

Почему? Как? Откуда выперла вся эта ярость?

Под угрозой онлайн-негодования с этим предстояло иметь дело. Мэтлок больше не мог откладывать свое заявление. Повторяя первую строку, он собрался с мыслями.

– Сэмми Хилл возвращалась домой после вечера, проведенного с друзьями.

Публика в зале неуютно завозилась. Он разве не сказал это уже?

А вот теперь самое трудное.

– Оне решиле пойти привычным маршрутом, каким чаще всего ходиле саме. Нападавший приблизился к онех сзади и нанес один удар онех по затылку. Ех одежда осталась в целости и сохранности, кошелек не тронут. Сэмми быле бодрой молодой женщиной с громадной жизнью впереди, и полиция Метрополии выражает свои соболезнования ех семье и друзьям и заверяет их, что мы делаем все, что в наших силах, чтобы привлечь ех убийцу к ответственности.

Есть! Получилось. Ни одного местоимения не переврал.

Легко это не далось. Преодолевать языковые привычки, устоявшиеся за пятьдесят с лишним лет, – дело серьезное. Две недели назад Мэтлок имел лишь самые смутные представления о том, что местоимения – вообще вопрос политический. Теперь же он пытался переучить ключевые части английского языка, ведя при этом пресс-конференцию. Гордился собой – чувствовал, что воздал небольшое должное памяти Сэмми.

К сожалению, помимо точного и подобающего словоупотребления, ничего нового Мэтлок предложить не мог. По-настоящему уважать ех можно только одним способом – привлечь к суду ех убийцу, а от этого Мэтлок был, как и прежде, далек. К тому времени следствие так ничего и не достигло. Прошло больше недели – и никакого даже намека на прорыв. Криминалисты досконально изучили сцену преступления, а затем изучили ее повторно. Постучали в каждую окрестную дверь в поисках свидетелей. Все до единого нераскрытые убийства за последние десять лет сличили с теми немногими данными о смерти Сэмми, какими полиция располагала. Подняли личные дела каждого полового преступника в Лондоне, установили их местонахождение. И – ничего. Убийца попросту растворился в воздухе.

Вот почему Мэтлок претерпевал мрачное испытание очередной пресс-конференцией: чтобы еще раз воззвать к свидетелям, а также обнародовать очень осмотрительно сформулированное предупреждение о личной безопасности граждан.

– Пока подозреваемых нет, – сказал он, – и мало направлений работы следствия. А значит, вполне вероятно, что убийство Сэмми – случайность, а ех убийца вновь нанесет удар. Поэтому я призываю к стратегиям снижения риска.

Произнеся это одобренное отделом по работе с прессой предупреждение об осторожности, Мэтлок еще раз мощно перевел дух. Помощник замкомиссара самолично решил участвовать в пресс-конференции – проследить, чтобы никаких новых “кучных проебов” по линии общественных связей не произошло, и Мэтлок ощущал, как этот человек буравит его взглядом.

– Я бы хотел подытожить, – сказал Мэтлок, – заверением, что полиция Метрополии осознает: насилие против женщин – беда мужчин, результат сексистского неравенства и патриархальной вседозволенности, и окончательно решить этот вопрос можно путем просвещения мужчин и искоренения гендерных стереотипов.

Мэтлок произнес это, потому что помзамком строго наказал ему это произнести и сам явился приглядеть за исполнением. И дело не в том, что Мэтлок не верил в сказанное. Более того, оно казалось ему очень осмысленным. Он просто не вполне понимал, какое это имеет отношение именно к нему как к полицейскому. Он был в легавых тридцать лет, и по его опыту небольшое, но заметное количество мужчин попросту агрессивны. Большинство мужского насилия направлено на мужчин же. В пабах, клубах и в бандах. И среди этих мужчин есть сколько-то представляющих особую опасность для женщин. Работа Мэтлока – ловить таких мужчин и упрятывать их от греха подальше. О причинах мужского насилия пусть размышляют просветители и власть предержащие. На передовой необходимо сосредоточиваться на последствиях.

Мэтлок сделал свое заявление, потому что был практиком до мозга костей. С его точки зрения, чтобы суметь поймать убийцу Сэмми, нужно управлять расследованием, а это теперь зависело от того, насколько Мэтлоку удается поддерживать заданную помощником замкома линию, которая, как Мэтлоку уверенно казалось, в немалой мере связана со стремлением помзамкома отбросить “пом” и “зам” из названия своей должности и оставить только последнее слово на букву “к”. В данном случае – “комиссар”. Среди прочего[66].

Так или иначе, Мэтлок проделал то, что от него требовалось, и теперь предстояло разделаться с остатком пресс-конференции как можно скорее.

– Я готов ответить на очень ограниченное количество вопросов.

– Инспектор! – загремел мощный, уверенный женский голос с задних рядов. – Если полиция считает насилие против женщин продуктом общемировой исторической мужской вседозволенности, разве нельзя предположить, что вы сами только что значительно добавили к существующей проблеме?

– Что, простите? Не уловил, – отозвался Мэтлок. – Это вопрос?

В толпе наметилось зримое волнение. Многие, очевидно, знали, кто оратор. Более того, вглядываясь сквозь свет софитов, Мэтлок сам вроде бы узнал стремительно вскочившую на ноги пожилую женщину.

– Продолжая настаивать на том, что Сэмюэл, известный как Сэмми, Хилл, гей, проглотивший сколько-то гормональных таблеток и собравшийся отрезать себе хер за счет Национальной службы здравоохранения, – женщина, вы, по-моему, проявляете предельную мужскую вседозволенность.

– Простите, что? Это имеет отношение к делу?

– Исторически мужчинам позволялось делать с женщинами практически что угодно – владеть ими, обирать их, бить, насиловать и убивать. Однако с недавних пор им, очевидно, позволено еще и становиться женщинами. Если Сэмюэла Хилла убила мужская вседозволенность, тогда – как предельный пример мужской вседозволенности, в широком смысле слова, – винить ему остается лишь себя самого.

Это неожиданное вмешательство произвело фурор, на каковой оно явно и было рассчитано. Послышались кое-какие крики поддержки и куда более многочисленные вопли протеста. Друг Сэмми Роб, казавшийся до сего мига нежнейшей душой, вскочил со своего места и метнул почти полный “старбаксовский” стакан чая латте с соевым молоком примерно в направлении говорившей.

– Не смей мертвощаться к Сэмми, блядская ты ведьма ТЭРФ! Сэмми быле женщиной – и блядь геройски! Пошла ты нахуй!

В зале пресс-конференции разразился бедлам. Хоть с соевым молоком, хоть с коровьим, но почти полный стакан из “Старбакса” – это много латте, особенно если учесть, что Роб выбрал размер “венти”, что по-итальянски, судя по всему, означало “ведро”. Почти литр сливочной пены пронесся над головами собравшихся журналистов и заинтересованных лиц, и тогда как до цели не долетело нисколько, многим другим досталось более чем. Последовала буря. Мэтлок воспользовался этой возможностью и предложил все остальные вопросы подать в письменном виде, после чего объявил пресс-конференцию закрытой.

Позднее в тот же вечер, обсуждая дома события дня с Нэнси, Мэтлок поискал в интернете, что такое ТЭРФ.

– Транс-эксклюзивный радикальный феминизм, – сказал он.

– Ага. Я знала, – отозвалась Нэнси. – Так трансгендеры называют феминисток типа Джералдин Гиффард.

– Это была она? Мне показалось, что я ее узнал.

– Ты не слышал? Оно же в новостях и сплошняком в сети.

– Я не искал. Послушал в машине Брюса Спрингстина. Иногда нужен перерыв от настоящего времени.

– Ой да, она-она это была, – сказала Нэнси. – Я все гадала, полезет ли она в это. Довольно агрессивный ход – заявиться на полицейскую пресс-конференцию по убийству и мертвощаться к жертве. Совершенно точно сознательный выбор. Она пришла разжигать.

Мэтлок опять полез в Гугл. Нэнси остановила его.

– Мертвощаться – обращаться к человеку, сменившему пол, по его прежнему имени, Мик, – пояснила она. – Довольно гнусный жест – намеренно де-легитимизировать выбор самоопределения человека. Тебе б догонять все это дело, мой милый, а не то опять вляпаешься.

Мэтлок долил им в бокалы. Нэнси права. Ему действительно пора догонять. И не только потому, что не хотелось вляпываться: либо убийство Сэмми – случайный поступок невменяемого психопата, в чем, за отсутствием последующих нападений и каких бы то ни было предыдущих нераскрытых убийств, Мэтлок начал сомневаться, либо кто-то хотел угробить именно Сэмми. И если так, тогда Мэтлоку нужно Сэмми понимать.

А также людей, которые Сэмми на дух не выносили.

23. Ведьма ТЭРФ

Джералдин Гиффард была средних масштабов знаменитостью с незапамятных времен. Прославленной феминисткой-интеллектуалкой, чья знаковая работа “Хреноруб” стала обязательным чтением среди студенток университетов во дни, когда феминистки еще ходили с волосатыми подмышками, а поп-певицы еще носили одежду.

Возможно, о Джералдин Гиффард большинство людей знало лишь то, как ее представили на одном снобском и вычурном круглом столе, – как “Джермен Грир[67] для босяков”. На что Гиффард дала свой знаменитый ответ: “Это глубоко сексистское замечание. Я Джермен Грир для босых персон”. Такой вот крутояйцый (ее определение) самоуничижительный юмор сделал ее любимицей публики и надежным вариантом для любой телевизионной затеи с участием “звезд”, куда требовались телегеничные эксцентрики. Печь пироги, жить на острове в условиях каменного века, учиться бальным танцам. И конечно, говорить о феминизме в программе “Вечер новостей”[68] и на Радио 4, когда б эта тема ни возникала на повестке дня.

Как знаменитая феминистка второй волны Джералдин Гиффард должна была бы стать героиней для феминисток молодых и современных. Но, разумеется, транс-политика изменила природу женской риторики в совершенно неожиданную и радикальную сторону. Довольно внезапно феминистки моложе тридцати единогласно и поголовно подхватили представление, ранее считавшееся маргинальным, что политически и социально транс-женщины ничем не отличаются от цис-женщин (или “женщин”, как, по настоянию Джералдин Гиффард, должны называться цис-женщины).

“Не стану я применять приставку «цис», – сообщила она Джону Хамфризу в программе «Сегодня»[69]. – Я – женщина. Точка. И, кроме всего прочего, это еще и ужасное словцо. Как «цыц» или «циста»! «Транс» – слово действия. Оно позитивное, дающее силу. «Цис» же, напротив, – небрежное и уничижительное. Сладенькое. По-моему, это задумано специально! Даже слова приличного нам не выделили!”

Горластое вмешательство Гиффард на пресс-конференции, посвященной Сэмми Хилл, – лишь одно из целой череды недавних громких заявлений на гендерные темы, которые, по словам многих молодых феминисток, критиковавших Гиффард, “ввели ее в историю не с той ноги”.

Для Джералдин Гиффард все это закрутилось, когда мужчина по имени Брюс Дженнер, прославленная американская звезда реалити-телевидения, герой самцовых видов спорта и патриарх из клана Кардашьянов, вдруг объявил, что он женщина по имени Кейтлин[70]. Это виртуозно организованное саморазоблачение, начавшееся с гламурного снимка Кейтлин для обложки “Вэнити Фэр”[71], стало для многих первой из штормовых перемен в общественных настроениях, какие захлестнули Западный мир и привели к тому, что “туалетные войны” сделались темой всех последующих американских выборов. В ту пору общий отклик на решение Дженнера почти на всех флангах политики и медиа показал могучую поддержку. Сам президент Обама присоединился к хору славословия и похвалил Кейтлин за ее вдохновляющую отвагу.

Журнал “Гламур” сделал ее Женщиной Года.

Звучали, конечно, и кое-какие недоброжелательные голоса консервативно мыслящих, но гораздо меньше, чем можно было ожидать. Более того, внезапное объявление, что былой олимпийский спортсмен и телезнаменитость реалити-программ на телевидении сделался женщиной и что на этот счет не может и не должно быть споров, больше всего негодования вызвало у старых феминисток с левым креном. Джермен Грир, как это стало известно, сказала по данному поводу, что если отрезать себе член, женщиной от этого не сделаешься, и Джералдин Гиффард неизбежно стала голосом маленькой, но шумной группы протестующих против новой транссексуальной ортодоксии.

“У этого человека никогда не было менструаций, – громко и сердито заявила Джералдин в «Новостном вечере» по поводу Кейтлин Дженнер. – Этот человек никогда не вынашивал детей – он им отец. Этот человек ни разу не пережил муки бесплодия утробы, не претерпел мужского насилия или любого другого бытового сексизма, какой женщины сносят ежедневно, всю свою жизнь. И конечно же, этот человек сознательно содействовал такому сексизму – не только как необычайно известный спортсМЕН, но и как неотъемлемая часть клана Кардашьянов, существующего, чтобы пропагандировать почти исключительно невозможные разновидности женских тел и невозможно нереалистичные социальные ожидания среди впечатлительных молодых женщин”.

Непопулярная точка зрения. Гиффард в самом настоящем смысле слова портила малину.

“Но вы же не станете отрицать гендерную дисфорию? – подначила ее ведущая «Новостного вечера», нисколько не пытаясь скрыть свое неодобрение. – Или же муки от предубежденности против них, какие переживают люди, живущие с дисфорией”.

“Ну, вряд ли их бьют каждый день, как им нравится заявлять”.

“Серьезно? Серьезно, профессорша Гиффард?”

“Не так, как какого-нибудь черного мужчину под стражей в Алабаме или женщину на улице без никаба в Саудовской Аравии. Но нет, я не отрицаю ни отчуждения этих людей в обществе, ни их страданий, ни их права на сочувствие и понимание. Отрицаю я саму мысль о том, что биологических самцов можно, нужно и необходимо определять юридически как женщин лишь потому, что они заявляют себя женщинами, и что я как биологическая женщина не имею права выдвигать оппозиционную точку зрения”.

В результате того единственного интервью Джералдин Гиффард мгновенно перестала быть обожаемой, слегка чокнутой старушкой-левачкой и превратилась в полноценную нацистскую сцукоблядь. Молодые радикалки, чьи матери и бабушки брали с собой “Хреноруб” в женский лагерь мира в Гринэм-Коммон[72], настаивали, чтобы эту книгу изъяли из университетских списков для чтения.

Мэтлока все это ошарашивало. Смена общественных настроений произошла поразительно быстро. Всего пять лет назад никто и представить себе не мог, что целое поколение женщин с влагалищами объединится для защиты женщин с членами, чтобы попрать женщину с влагалищем, которая прежде была иконой феминизма.

Но если Джералдин Гиффард ее новое положение парии и задевало, она этого не показывала. Поношения, казалось, ее даже подзадоривали. Кое-кто – возможно, из вредности – говаривал, что самые возмутительные выплески Джералдин обычно совпадали с выходом ее очередной книги. Но поскольку выход новых книг был для нее обычным делом, трудно определить, цинизм это или совпадение.

24. Спорная мотивация

Наутро после взбаламученной пресс-конференции Мэтлок, Тейлор и Клегг собрались в Оперативном штабе для оценки достигнутого. Это была уже девятая встреча со дня убийства Сэмми Хилл и воодушевляла она не больше, чем предыдущие восемь. Слово “достигнутое” начинало смотреться несколько избыточным.

– Опрос местного населения? – спросил Мэтлок, хотя ответ знал заранее.

– Ничего, шеф, – ответил Тейлор. – Наша команда запротоколировала сотни и сотни часов опросов – и ни единой поклевки. Несколько человек признались, что были в парке примерно во время убийства, но никто из них на вероятного подозреваемого не похож и никто ничего не видел.

– Камеры наблюдения? – осторожно спросил Мэтлок.

– Все еще отсматриваем – и по-прежнему ничего, – ответила Клегг. – Мы заглянули в каждую местную лавку, в каждый паб – искали хоть что-нибудь, хоть какого-нибудь человека с молотком, но пока ничего даже отдаленно подозрительного. Уже оставили в покое уличные камеры и проверяем все такси, автобусы, магазины. Всё.

– То есть убийцей мог быть кто угодно, – вздохнул Мэтлок. – И мотив тоже какой угодно.

– Секс, по-моему, наиболее вероятен, – сказал Тейлор. – Изнасилование, которое пошло наперекосяк. Преступник напал, обнаружил, что у жертвы – у него или у нее – под юбкой нет того, что ему нужно, и удрал, бросив его или ее умирать.

– Перестань уже говорить “его или ее”, Бэрри, – встряла Клегг. – Это она, как тебе известно. Или оне, в случае Сэмми.

– Ой, да блин, Сэлли. Какая херня, бля.

– Никакая не херня, бля. Это уважение!

– Боже! Бля, местоимения? Серьезно? Ладно, я хочу сказать одно: что бы там ни было у нее или у онех в трусах, вряд ли такое ищет обычный насильник, нападающий на женщину.

– А если это и было прерванное изнасилование, – добавил Мэтлок, – совершил его кто-то новенький, тот, кого у нас на радарах нет, и в этом случае нам остается лишь ждать, пока он не нападет вновь, и перспектива это довольно унылая.

– Может, это все-таки было ограбление. Сорванная попытка, – сказала Клегг. – Убийце нужна была сумочка Сэмми и украшения, но его кто-то спугнул.

– Тогда кто же? – спросил Тейлор. – Почему не заявил о себе? Мы переговорили со всеми по всей округе. Я лично считаю, что преступление на почве ненависти – самый вероятный мотив. Сэмми убили, потому что она была транс.

– Токсичная маскулинность как мотив? – предположила Клегг. – Сердитый мужчина? Кто-то из тех чокнутых невольных воздержанцев, которые винят женщин в том, что у них никакой половой жизни?

– Но зачем такому нападать на транс-женщину? – усомнился Тейлор. – Говорю же. Транс-женщины не из тех, на кого злятся невольные воздержанцы.

– Откуда тебе знать? – возразила Клегг. – Все стало таким запутанным. Может оказаться не так просто, как прямая половая зависть. Есть куча мужиков, на полном серьезе злящихся на изменчивость пола и гендерный раскол, к каким впрямую ведет признание трансгендеров.

– Ну, нам тогда очень есть на что злиться, а? – сказал Тейлор. – Шучу! Шучу! Умоляю, не надо меня кастрировать! – Он сгреб свои яйца в горсть, изображая, как он их защищает.

– Оборжаться, Бэрри, – промолвила Клегг. – Расслабься, твоим мудям с моей стороны ничто не угрожает. Я всего лишь к тому, что можно просто глянуть в интернет и увидеть, что в наши дни кое-кто из мужчин напуган до ужаса и кипит от ярости. Они думают, что подрывают даже то хлипкое положение, какое у них есть в обществе. Сэмми была живым символом ослабления хватки, какая есть у гетеросексуальных мужчин в обществе. Возможно, кто-то убил ех по этой причине.

– Ну, по мне, оно все как-то довольно натянуто, – сказал Тейлор, пожимая плечами.

– Я просто пытаюсь рассмотреть под разными углами, – отозвалась Клегг.

– И один из таких углов, – сказал Мэтлок, – в том, что убийца – женщина. – Он позволил этой мысли усвоиться, после чего продолжил: – Разочарованная феминистка, возражающая против вторжения Сэмми на ее гендерную территорию.

– Улавливаю, к чему вы клоните, шеф, – сказала Клегг, – после душа латте на пресс-конференции. Джералдин Гиффард.

– Ага. Джералдин Гиффард. Я прошлой ночью много всякого начитался, – продолжил Мэтлок, – гуглил всякое разное по трансам и антитрансам, и, мне кажется, мужской гнев на транссексуалов по большей части ленивый и невежественный, не более чем злопыхательская предубежденность. Женский же гнев в адрес транс-женщин более целенаправленный, более острый. Есть такие женщины, которые считают, что само их понятие о самости под угрозой. Из того, что я разглядел, заглянув в несколько чатов, никакого гендерного паритета в реакции цис-людей на транс-людей нет. Рассерженные цис-мужчины склонны презирать транс-мужчин. Рассерженные цис-женщины воспринимают транс-женщин как угрозу. И попадаются очень злые.

– Как мы уже видели на пресс-конференции, – согласилась Клегг. – Злоба с обеих сторон.

– Да, – сказал Мэтлок. – У Сэмми и Джералдин Гиффард была история. – Он пощелкал по ссылками у себя на компьютере и вытащил на Ютубе фрагмент из новостей – запись с пресс-конференции: тот миг, когда Роб метнул свой латте и назвал Гиффард блядью ТЭРФ. – Он с ней знаком, и она его бесит, – проговорил он. – И чувство явно взаимно. Что очень понятно. Из-за транс-политики жизнь Джералдин Гиффард пошла наперекосяк. Все ее заслуги как радикалки, ее флаг, с которым она носилась сорок лет, – все пропало в одночасье из-за транс-политики. Ее застали врасплох. Оглоушили. Никто такого не ожидал. После одного-единственного интервью в “Новостном вечере” о Кейтлин Дженнер ее выкинули из университетов, отказали на всех литературных фестивалях, а в радикальных книжных магазинах даже перепортили ее книги.

– Кое-где их даже отказались иметь на складе, – подтвердила Клегг.

– Для Гиффард это все наверняка выглядело катастрофой, – размышлял Мэтлок вслух. – Чуть ли не у каждой девушки из тех, с кем я встречался, водился “Хреноруб”, а теперь молоденькие феминистки отмахиваются от нее как от исторической несуразицы, написанной несчастной, чокнутой, оторвавшейся от действительности белой старухой, которая попросту не врубается.

– Ну так она и не врубается – в некотором смысле, – сказала Клегг. – И это на самом деле грустно. В смысле, я б не стала плескать в нее латте, но лучше б она все же заткнулась.

– Видишь? – сказал Мэтлок. – Этот совершенно непредвиденный и неожиданный поворот разрушил труд всей ее жизни. Женщины вроде тебя были ее главным электоратом. А теперь ты в лучшем случае хотела бы, чтоб она заткнулась. Боже, как это должно уедать. Более того, вряд ли сверхчувствительная и невероятно политкорректная Би-би-си позволит известной трансфобке в обозримом будущем участвовать в какой бы то ни было программе по кулинарии или путешествиям. А это означает громадный упадок личного дохода. Ее противостояние меняющейся природе гендера не только уничтожило ее репутацию – оно еще и серьезно угрожает ее благополучию. Скажу я вам, мне попадались куда менее очевидные мотивы для убийства.

– Ух ты, – сказала Клегг. – Джералдин Гиффард убила Сэмми? Мощная мысль.

– Кажись, она способна, – заметил Тейлор. – Я разок видал, как она убивает, свежует и потрошит оленя – в телепрограмме “Мягкосердечный мясоед”. Меня впечатлило.

– Давайте все же не забираться с этим слишком далеко, – сказал Мэтлок. – У нас никаких доказательств. Нам известно лишь одно: друг Сэмми Роб ненавидит Джералдин, и Сэмми, скорее всего, ненавидела ее тоже. Вопрос в том, насколько Джералдин ненавидела Сэмми?

25. Охота на поцелуй

В интервью, которое Джемайма с “Острова любви” дала “Вишневому пломбиру”, сетевому зину, ориентированному на девушек, – “для неистовых девчонок, которым просто похуй”, – она объяснила, что теперь уверена: Кёрт поцеловал ее насильно оба раза. Пришла она к этому выводу самостоятельно или же благодаря обхаживаниям журналистки “Вишневого пломбира”, бравшей интервью, будет горячо обсуждаться в грядущие недели.

В подстрекательской беседе Джемайма призналась, что на первый поцелуй ответила, – рот у нее со всей очевидностью двигался, – но теперь она пояснила, что сделала это исключительно потому, что растерялась и опешила. Ей казалось, что по ее отчетливым, пусть и не выраженным вслух знакам Кёрт должен был это понять. Во время второго поцелуя, по ее утверждению, ей было совершенно однозначно некомфортно. Уж во всяком случае никакого недвусмысленного согласия с ее стороны не было – такого согласия, какое, подчеркнул “Вишневый пломбир”, есть абсолютно обязательное требование к любому поцелую в индустрии развлечений, как постановлено в Отраслевом кодексе поведения “Никаких оттенков серого”. В том самом кодексе, который шумно поддержала Хейли Бернстин, #СексПредатель.

Джемайма признала, что в тот момент ее отклик был смешанным. Поэтому ее заявление, сделанное в Исповедальне сразу после инцидента, что “поцеловаться и помириться – это приятно”, более не отражает ее чувств по поводу произошедшего. Задним числом Джемайма заключила, что Кёрту следовало бы понимать, насколько нежеланны любые его сексуальные авансы. Она, очевидно, была в близком к слезам, уязвимом состоянии. Более того, Кёрт находился по отношению к ней в сильной позиции. Его решение остаться с ней в паре спасло бы ее от исключения из программы и тем самым значительно укрепляло ее перспективы стать “инфлюэнсером” в Инстаграме после того, как Джемайма покинет остров. То, что Кёрт далее выбрал новую девушку Кристл, доказывает, что он урвал себе поцелуй с лживыми намерениями. А это, по мнению Джемаймы и “Вишневого пломбира”, есть обольщение и злоупотребление властью.

Производственная группа “Острова любви” с ужасом изучала это интервью.

– То есть она говорит, что все без согласия от начала и до конца? – переспросила Хейли. – Или она говорит, что все стало не по согласию после того, как Кёрт нарушил негласный уговор оставить ее на острове? Что все было не по согласию задним числом.

– И то и другое, по-моему, – сказал Дейв, который по юридическим делам и подобной же мути. – Она этого не хотела, но если и хотела, то совершенно точно не хотела бы, если б знала, что он собирается соскочить с Кристл на следующей стыковке. Так или иначе – и в обоих случаях – штука в том, Хейли, что это не важно, потому что уже ушло в народ. Ущерб нанесен. Кёрт теперь в том же списке, что и все остальные, выскакивающие при упоминании Харви Вайнштейна. А значит, и мы с ним тоже. Список начинается с Вайнштейна, Кевина Спейси и Луи Си Кей[73] – кто бы это ни был – и пока заканчивается Кёртом и “Островом любви”.

– Бля, – сказала Хейли. – Теперь и мы токсичные.

– Да, – подтвердил Дейв, занятый юридическими делами и подобной же мутью. – Теперь и мы токсичные.

Самая обсуждаемая и обожаемая в Британии телепрограмма теперь необратимо ассоциировалась с дозволенностью сексуальных домогательств. Соглашалась общественность с этим взглядом или нет, не имело значения. Связь возникла и продолжит возникать при любом упоминании программы отныне и во веки веков.

26. Очередная битва за Британию

Мэтлок позвонил сожителю Сэмми Робу и назначил с ним встречу у него дома. Объяснил, что хочет поговорить с ним о Джералдин Гиффард.

По дороге из конторы констебль Клегг остановила его.

– Вы слыхали про Латифу Джозеф, шеф? – спросила она.

– Ага. По-моему. Ее убили, да? Шпана в Хаммерсмите, верно?

– Тема в социальных сетях набирает обороты на всех парах. Только что попала в пятерку крупнейших в Твиттере.

В Твиттере Мэтлок не сидел. Твиттер казался ему дурацким. Когда-то говаривал, что люди в Твиттере – твиттерасты, пока констебль Клегг не сообщила ему, что в эту шутку все наигрались лет пятнадцать назад.

– Ты с чего вдруг об этом? – спросил он.

– Мы получили записку от Дженин из пресс-медийного отдела. Кажется, помощник замкомиссара желает знать, не получится ли у нас устроить что-нибудь такое, чтобы показать, что мы полностью сосредоточены на этом убийстве?

– Сосредоточены? Они кого-то арестовали?

– С этим беспросветно. Покойницу нашли на лестничной клетке высотного жилого дома, который пасут отморозки. Можно подумать, там кто-то вообще станет с нами разговаривать. Никто ничего не видел. Никто ничего не знает. Дело глухое.

– И что же нам с этим делать?

– Что-нибудь, судя по всему.

– Дурь какая-то. Местный легаш знает всех тамошних отморозков. Если они ни до чего не могут докопаться, не понимаю, как это удастся нам – из Скотленд-Ярда.

– Ой, да Дженин и не говорит, что нам надо это расследовать, шеф. Она просто хочет, чтобы мы показали, до чего нас это заботит.

– В каком смысле “заботит”?

Клегг пожала плечами.

– Сказать что-то, наверное. Видимо, мы не проявляем участия к Латифе, равного тому, какое проявили к Сэмми. Вот поэтому помзамком хочет, чтобы вы пообщались с семьей убитой. Вы – полицейский символ Сэмми, и это докажет, что у нас нет любимчиков.

– Ох да господи ты боже мой! – не выдержал Мэтлок.

Он уже был в дверях.

– Мэр выступил с заявлением по этому поводу, – сказала Клегг вдогонку, – говорит, что Лондон стоит плечом к плечу со всеми отважными пережившими и жертвами мужского насилия. Рядом с транспарантом “Лондон – это Сэмми” он вывесит новый: “Лондон – это Латифа”. Дженин считает, что нам нужно быть с этим на одной волне. Она хочет, чтобы вы…

– Скажи ей, что я занят на убийстве, которое у нас есть некоторая возможность раскрыть, – прокричал Мэтлок через плечо.

Мэтлок застал Роба в очень ранимом состоянии. Не одну лишь маму Латифы ошарашил объем внимания, внезапно навязанный Сэмми Хилл. То же самое чувствовали ех семья, друзья и возлюбленный.

Они знали, что Сэмми “героиней” не была, – если только само страдание от жестокости и предвзятости не придает человеку героизма. Они знали, что Сэмми была просто приличным человеком, который время от времени претерпевал от общества, а оно теперь вроде как присвоило имя Сэмми, чтобы выигрышно смотреться в добродетельном свете. Внезапно получилось, что если на твоей странице в Фейсбуке не фигурирует радужное сердечко со слезинкой (эмодзи, молниеносным осмосом начавший означать Сэмми), ты по определению – трансфобный мудак.

Для Роба подобная радикальная смена восприятия смерти Сэмми оказалась особенно невыносима – и не в последнюю очередь потому, что сам он вдруг стал самым центром этого восприятия. Он совершил ошибку, заговорив на скромных поминках, устроенных в тот самый миг, когда гендерный статус Сэмми сделался достоянием широкого интернета. Он собрал пару десятков друзей Сэмми на месте ех убийства и прочел всеми любимое стихотворение из фильма “Четыре свадьбы и одни похороны”, которое про часы[74]. Далее Роб выразил надежду, что их погибший друг навсегда останется в их сердцах.

“Ежедневно находите время подумать о Сэмми, – проговорил он сквозь слезы. – Никто не забыт, ничто не забыто”.

Новость об этом событии появилась на сайте “Стоунуолла”. Оттуда ее подцепил Промысловый Флот “Сэндвич-коммуникаций”, неутомимо выискивающий способы придать английскому референдуму черты битвы между латтелюбивыми “снежинками” и патриотами здравого смысла. Сидя на бобовых пуфах в приватном пространстве Джулиана, его команда текстовиков отметила, что фраза “Никто не забыт, ничто не забыто” до сего дня относилась к павшим солдатам. За считаные минуты они создали вирусный пост, обвиняющий “психанутых транс-мультикультурных фанатиков” в том, что они приравнивают мертвого транссексуала к английским героям – летчикам-истребителям, погибшим в Битве за Британию. Алгоритмы Малики стремительно разослали это сообщение людям, которых оно с наибольшей вероятностью достанет до печенок.

Сержанта угрозыска Тейлора это сообщение раздосадовало преизрядно.

Вотана Оркобоя это сообщение довело до бешенства. По-настоящему, до бешенства деятельного. Он едва справлялся со своими трясущимися большими пальцами, пока набирал в Твиттер: послали б этих трансух в нацистский лагерь смерти, вот потом пусть попробуют оскорблять наших летчиков-истребителей, погибших за то, чтобы у трансух вообще была возможность быть трансухами.

В диапазоне от Тейлора до Вотана было еще сколько-то оттенков негодования. На всех, получивших это сообщение, оно подействовало – они почувствовали, что под угрозой оказалась сама суть английскости.

Все это, конечно, стало для Роба полной неожиданностью: он пытался как-то переварить сокрушительную потерю подруги и возлюбленной – и вдруг сделался общественной собственностью. Его постоянно обнимали, ему аплодировали даже в магазинах – люди, желавшие, чтобы всем вокруг было ясно, до чего они чудесные; столь же постоянно в Роба плевались те, кому в равной мере было необходимо, чтобы окружающие знали, до чего сильно их все, блядь, бесит. Особенно их бесит то, что транс-женщины храбрее летчиков “спитфайров”. Что, как Роб обнаружил к своему изумлению, он, по мнению многих людей, сказал на поминках у Сэмми.

Вот поэтому-то Мэтлок, явившись поговорить с Робом вторично, увидел, что Роб совершенно потрясен.

– Сэмми хотелось не выделяться, – пояснил Роб, вымучивая ровный голос. – Оне просто хотеле, чтобы ех приняли. Это давалось постепенно. Оне только-только сказале родителям.

Мэтлок сочувствовал, но стремился поговорить об убийстве. О том, были ли у Сэмми такие враги, которые могли бы в приступе ярости желать Сэмми смерти. Может ли такое быть, что у Сэмми имелась тайная жизнь, о какой Роб лишь смутно догадывался? А еще Мэтлоку хотелось поговорить о Джералдин Гиффард. Но он понимал, что двигаться предстоит не спеша: Роб горевал.

– Вы видели эту историю с Латифой? – спросил Роб. – С черной девушкой, которую убила шпана в жилой высотке? Какое это имеет отношение к Сэмми? Одна трагедия не затмевает другую. И что это там говорят на Мамзнете?[75] С чего вдруг Сэмми – это их дело?

Роб имел в виду еще одну группу, обидевшуюся на движение “Я – это Сэмми”, – с чего это вдруг, вопрошали они, убийство трансгендерной женщины представлено как нечто более важное для национальной повестки дня, чем многочисленные убийства цис-женщин? В конце концов, женщин бьют и убивают ежедневно, по всей стране, но мэр по этому поводу почему-то не призвал никаких балерин мешать проезду автомобилей. И перетяжек на мэрии не вывешивал.

“А как же обычные женщины?” – жаловалась нервная, однако настойчивая группа в соответствующей дискуссионной ветке на знаменитом сайте мамочек.

Как это неизбежно случается в годину негодования, эта дискуссионная ветка стала эпицентром противоречий в самой себе – после того как начатая онлайн-кампания вынудила модераторов Мамзнет запретить употребление оборота “обычные женщины” как “риторику ненависти”. Цис-“мамочкам” адресовали целую серию мемов и постов, подчеркивающих, что определение “обычный” унижает и умаляет биологически женских женщин, потому что “предполагает, будто они вроде как скучные и не особенные по сравнению с их биологически мужскими сестрами”.

Транс-женщины и сочувствующие им увидели у себя в новостных лентах разъяренные посты, подчеркивающие, что если цис-женщины – “обычные”, тогда транс-женщины – по определению “не” обычные, что, конечно же, в одном шаге от “ненормальных”, а там уж и до “странных” или даже “извращенных” рукой подать.

Мэтлок был осведомлен о теперь уже многочисленных разновидностях негодования, порожденных убийством Сэмми, и все ломал голову, кто же на самом деле так сильно злится. И вновь отмечал он, что всамделишные люди на всамделишных улицах вроде бы такие же, как прежде, а вот в сети страна словно бы выродилась до вирусно ширившейся первобытной кровавой бани.

Кто они, эти люди?

Роб выразил немало сочувствия тем, кто жаловался в Мамзнет, а также тем, кто оплакивал Латифу.

– Сэмми ни за что не хотелось бы казаться значимее других женщин. Оне желале быть принятой. Быть как любая другая женщина.

Мэтлок кивал, не поднимая носа от приторного чая, предложенного Робом, хотя, как и в прошлый раз, отказался от этого предложения. Он ни на миг не сомневался ни в правдивости, ни в искренности слов Роба, да и никакого отторжения к ним не ощущал. Если Сэмми хотела, чтобы ее принимали как обычную женщину, Мэтлок ничего против не имел. Но в глубине души он понимал, что сам никогда не смог бы понять подобного устремления. У него попросту не помещалось в голове, что таким вот желанием можно необратимо обороть законы природы. Как биологически урожденным мужчинам, многие из них – отцы, удается допускать, что к ним можно относиться как к любой другой женщине? Мэтлок видел в этом прямое противоречие в понятиях.

Роб, казалось, читает его мысли.

– Думаю, это просто поколенческое, – сказал он.

– Что?

– Я знаю, о чем вы думаете. Я видел этот взгляд в глазах у своих родителей, когда знакомил их с Сэмми, – произнес он. – Они хорошие люди. Они хотели бы верить. Вы хотите верить. Вы хотите поддержать, я это знаю. Но вы никогда не сможете по-настоящему это прочувствовать.

– Наверное, так и есть, – сознался Мэтлок. – Возможно, поколенческое. Дочь моей подруги ежедневно обсуждает транс-темы в школе. Она, судя по всему, считает, что это нормальнейшее явление.

– Но у вас самого не получается. Это ничего. Вы в этом не виноваты, – сказал Роб. – Это постепенно. Сэмми никогда не хотелось воевать за это. Уж точно не с Джералдин Гиффард.

– Так воевала ли она все же с Джералдин, Роб? В смысле, случались ли у них личные стычки?

– Конечно! – пылко воскликнул Роб. – Эта блядская ТЭРФ пыталась не дать Сэмми поплавать у нее в пруду! Но Сэмми не нужна была война. Просто хотелось, блядь, поплавать.

27. Остров ненависти

Июнь перетек в июль, а исход английского референдума, казалось, все очевиднее висел на волоске. Кампания “Англия на выход” тут же поняла ценность скандала с “Островом любви” как орудия, с каким нападать на противника. До голосования осталось всего три месяца, и любую возможность подорвать доверие к Команде Ко необходимо было использовать беспощадно.

Томми Черп и Ксавье Аррон, преисполнившись злорадства, ринулись в “Сэндвич-коммуникации”.

– Это прокачает нам базу заебись как! – возопил Томми, проносясь в кабинет к Джулиану мимо “горячего” стола, за которым работала Малика. – Простите мой французский, дамочки.

– Мы их размажем! – подхватил Резакс так же шумно. – Это, блядь, идеально. Люди что, правда хотят жить в стране, где любовное реалити-шоу номер один может испортить горстка политкорректных “снежинок”, которым кажется, что если парень целует телочку, это уже домогательство? Блядь, гениально. Совершенно подтверждает нашу точку зрения. Оставайтесь в Королевстве – и эта латтелюбивая либеральная лондонская элита из среднего класса начнет сажать мужиков в тюрьму за свист девушкам в спину и давать пожизненное за шлепок по жопе.

– Ага! – заорал Томми. – Мы засыплем их мемами и твитами. Мы им расскажем, что существуют общеевропейские планы на полный запрет мужчин.

Томми и Резакс с удивлением обнаружили, что Джулиан согласен с ними лишь отчасти.

– Конечно же, #НеОК с “Островом любви” – это нам с вами подарок, ребята, – сказал Джулиан, разливая бурбон. (Томми и Резакс пили, конечно, американское виски, а не шотландское, поскольку желали, чтобы все вокруг понимали, до чего глобально Томми и Резакс мыслят.) – Но вы ошиблись с мишенью, – добавил он.

– Ошиблись с мишенью? – проорал Томми.

– В каком смысле? – проорал Резакс еще громче.

– Лезть с этим к нашей электоральной базе незачем, – бережно пояснил Джулиан. – Они уже в ярости из-за политкорректности и “ЯТоже”. Конечно, это разозлит их еще сильнее, но в этом им наша помощь не нужна. Нам нужно сходить на другую сторону. К прогрессивным. К либералам. К людям, которые теперь считают “Остров любви” непоправимо токсичным. Понимаете, да? Команда Ко сознательно связала себя с кампанией #ЛюбОстров, и поэтому они теперь тоже непоправимо токсичные. Первое правило социальных сетей: токсичную связь можно установить, но нельзя разрушить. После того, как “Остров любви” так обошелся с несчастной травмированной Джемаймой, голос за #ЛюбОстров – это голос за насилие над невинной девушкой или женщиной, в поддержку поцелуев без согласия.

– Блядь, это гениально, – проговорил Томми.

– У меня работа такая, – отозвался Джулиан. – Малика! Врубайте мейнфрейм.

Малика послушно выполнила приказ, и через час “Англия на выход” разразилась канонадой твитов и мемов, адресованных людям, которых алгоритмы Малики определили как вероятных сторонников единого Королевства. В этих мемах и постах подчеркивалось, что Команда Ко оказалась чуть ли не пропагандистами домогательств и половой вседозволенности. Совершеннейшее лицемерие столь бесстыжей связи с “Островом любви”, этим извращенным и распущенным шоу изнасилований на свиданиях, нам всем совершенно очевидно. Разрыв между ловким радужным пиаром и гнусной действительностью их попустительства к соблазнению, домогательствам и постоянной травматизации отважных переживших все это показал, кто она, эта латтелюбивая городская элита.

СОВЕРШЕННО БЕССТЫЖИЕ ЛИЦЕМЕРЫ.

Во всяком случае, таков был заголовок в завтрашнем выпуске самого популярного таблоида среднего уровня. Основные площади выпуска были посвящены тому, что левая медиа-элита Лондона так рвалась навязать нам, всем остальным, свои политкорректные социотехники, а когда кто-то из их когорты позволил себе вайнштейновское поведение, они почему-то не оживились. И уж точно не прошло незамеченным то, что продюсер “Острова любви” Хейли Бернстин, радостно увещевавшая нацию насчет оттенков серого и нулевой терпимости, сама возмутительно потакает вседозволенности.

#ЛицемернаяЛаттелюбиваяБлядь.

28. Смена хештега на переправе

Команда Ко переживала нервный срыв.

Тоби, невероятно дорогого маркетингового спеца за деньги налогоплательщиков, срочно вызвали на очередное совещание в подвале Министерства внутренних дел, где он изо всех сил попытался представить события в положительном свете.

– Люди, во всяком случае, о нас говорят, – сказал он. – Известность – золотая пыль.

Ни Джима, министра референдумов, ни Берил, его оппозиционную тень, это не убедило.

– Они, может, и говорят о нас, – произнес Джим, – но в этих разговорах именуют нас элитистскими латтелюбивыми лицемерами.

– Чего вообще такого в латте? – встряла Берил. – Почему пить латте так ужасно? Разве большинство людей не пьет латте? В смысле, кофе с молоком, а?

– Действие и образ – это две разные вещи, – объяснил Тоби. – Как мастурбация. Всем нравится этим заниматься, но у понятия “дрочер” коннотации глубоко негативные.

Берил предпочла бы, чтобы Тоби выбрал какую-нибудь другую иллюстрацию. Особенно с учетом пенного латте у него в руках.

– Так или иначе, – подытожил Тоби, пожимая плечами, – имеем такую тему. “Остров любви” теперь токсичен. С этим и будем жить.

– Жить с этим – не вариант. Боюсь, вам придется свернуть кампанию #ЛюбОстров, – сказал Джим. – Люди больше не ассоциируют “Остров любви” с любовью и единством. Они связывают его с #ЯТоже и #НеОК. Такого рода связь Команда Ко не может себе позволить. Вам придется выдумать новый девиз, и побыстрее. Уже пятое июля, а референдум в конце сентября.

– Уже есть! Никакого ума не надо! – сказал Тоби, в пылу чуть не расплескав свой кофе. – Перезагрузкой будет кампания “Британия – Великая штука”.

Джим нахмурился. Тоби ссылался на ненавистную и совершенно отчаянную инициативу Дэвида Кэмерона аж 2012 года, запущенную во время прелюдии к первому шотландскому референдуму. На ту кампанию, верно, никакого ума не надо было – в том смысле, что любой, наделенный умом, видел, до чего она говенная: она сводилась к нескольким здоровенным рекламным щитам и прилизанным картинками, где словосочетание “Великая штука” лепили ко всяким абстрактным понятиям или занятиям. Типа “Творчество – Великая штука”, “Инженерия – Великая штука”, “Инновация – Великая штука” и “Село – Великая штука”. Эти несуразные утверждения фигурировали на фоне флагов Королевства и красивых картинок, запечатлевавших все вот это великое.

Джим нахмурился еще пуще.

– Та кампания показалась мне самую чуточку натужной, а вам? – спросил он. – В смысле, формулировки довольно неуклюжие и уродливые, разве нет? Просто присобачивать “Великая штука” к чему ни попадя из того, что делается в любой другой стране не хуже, чем у нас.

Теперь настала очередь Тоби хмуриться. Это же девиз. Ясно же, что он даже беглого осмысления не выдержит. С этим приходится мириться.

– Ну то есть – инженерия? – продолжил Джим, настаивая на своем. – Культура? Село? Универсальные вроде бы вещи на самом-то деле, вам так не кажется? Идею-то я, конечно, улавливаю. Мы называемся Великобританией, а значит, все наше – великое. Вроде как игра слов. Но, помимо всего прочего, большинство других стран Великобританией нас больше не называет. Просто Британия. То есть ни на каком уровне это не сходится, верно? И к тому же до чего уродливая конструкция у фразы. И до сих пор держится, между прочим. В Хитроу в зале прилетов сплошь и рядом. Вообразите стоимость этого дела? Божечки.

Тоби и глазом не моргнул.

– Ладно, – сказал он, радуясь пониманию, что разработка альтернативной кампании, пусть всего лишь перезапуска предыдущей, означает два конца в смысле стоимости его услуг. – Давайте возьмем базовую концепцию и придадим ей новый оборот. Может, вот как: #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании? Заебись! Остроумно, хлестко, не слишком помпезно или старомодно. Что скажете?

Джиму и Берил это очень понравилось. Хотя им понравилось бы и что угодно даже вполовину менее осмысленное. Положение-то отчаянное.

– Это совершенно гениально, – одобрила Берил.

– Более того, – добавил Джим, – по-моему, хватит уже этих умильных ути-пути. Хватит радуг и всякого такого прочего. Пора избавиться от образа городской латтелюбивой элиты. Надо вернуться к реальности и реальному патриотизму. Сосредоточиться на том, что действительно делает Британию великой.

– Абсолютно! Блядь, да! – согласился Тоби. – На чем именно?

Возникла пауза, все задумались.

– Ну, наша общая история, наверное, – предположила Берил. – Напирать стоит на нее.

– Да, – согласился Джим. – В июне была годовщина окончания Фолклендской войны. Славная победа Британии. Британии как целого. Дерзкий маленький народ заслал войско на другую сторону планеты в защиту наших общих интересов – и победил. Может, используем эту годовщину как катализатор при запуске кампании #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании – как голос британского патриотизма?

– Хорошая мысль, – сказала Берил. – Великая мысль.

Все посмеялись с облегчением – власть над повесткой дня вернулась к ним в руки.

– Между тем вы, вероятно, хотите, чтобы я разорвал связь между нами и “Островом любви”?

– Ой да. Это срочно. Приоритетно. Пусть всем будет совершенно очевидно, что кампания за Англию в составе единого Королевства твердо стоит на стороне всех переживших насилие, и поэтому мы целиком и полностью размежевываемся с потакающими насилию из “Острова любви” – сборищем людей с тугоухостью, не с той ноги вошедших в историю.

Новость о том, что Команда Ко прекращает кампанию #ЛюбОстров, попала в сеть, когда Малика и Джулиан укладывали сумки в лимузин, направляясь в Фарнборо на свой частный рейс до Женевы.

– Кстати, добыть себе персональный самолет – дело довольно дешевое, – пояснял Джулиан, открывая Малике дверцу в машине. – Люди, владеющие личными самолетами, редко ими пользуются, а потому рвутся сдавать их в аренду. Если позвонить в день вылета, за несколько тысяч можно даже выбирать. В смысле, я, вероятно, мог бы себе позволить личный самолет, но зачем все эти хлопоты, если можно снять борт почти бесплатно?

В машине Джулиан позвонил Томми Черпу и Ксавье Аррону.

– Поздравляю, господа, – произнес он, поднося пластиковый бокал “Теттенже” к телефонной гарнитуре. – Теперь можем переключиться на тех сторонников “Англии на выход”, которых вам бы хотелось встряхнуть. Я думаю, первым постом в Фейсбуке можно зарядить что-нибудь такое: “Снежинки-миллениалы-оставанцы прогибаются под нажимом ПК-безумия и отвергают всеми любимое народное шоу «Остров любви». Сокрушим Союз, прежде чем флирт объявят вне закона и начнут арестовывать вас за то, что вас не прет от трансухи”. Несколько многословно, я понимаю, однако довольно убедительно, правда?

Малика слышала, как на том конце хохочут и улюлюкают.

Джулиан отключил телефон, чокнулся своим бокалом с Маликиным и откинулся на велюровом сиденье.

– Тебе понравится в “Ле Канар Шарман”, – проговорил он. – Фуа-гра – совершенно как плавленое масло. Ты же не против жестокой пищи, верно? Разумеется, нет! Твои ребята глотки овцам режут у себя во дворе, а? Шучу, есес-сна. Но вот правда – фуа-гра чумовое.

29. Троллинг в пруду

Мэтлок принял кружку чая, которую принесла ему дочка Нэнси Ким. Ей было шестнадцать, последнее чадо в их с Нэнси смешанном гнезде.

– Во что втыкаешь, Мик? – спросила Ким, глядя в экран его компьютера. Мэтлок ей нравился. Они часто препирались, конечно, как любой взрослый с подростком, живущие под одной крышей, но в целом она его одобряла. Не в последнюю очередь потому, что он, в отличие от ее матери, пытался ладить с ее настоящим отцом.

– “Хайгейт Пост”, – ответил Мэтлок.

– Это что такое?

– Когда-то была такая местная газета. Теперь вебсайт.

– Грусть-печаль, – сказала Ким, всматриваясь. – Берут старую ламповую культурную модель и просто суют ее в сеть – такое не спасет ни их самих, ни их работу.

– Ну не знаю, Ким. Местные газеты и их сайты – по-прежнему единственная точка, где раздают полноценные местные новости. Лента в Фейсбуке заседания муниципалитетов не освещает.

Ким читала заголовок статьи на экране.

– Что такое “прудовая война”?

– Вот в этом я и пытаюсь разобраться. Ты не слышала о таком?

– Кажется, нет. А что это? Опять американцы разъебывают мир?

Ким с Мэтлоком время от времени обсуждали политику, что Мэтлоку нравилось, а Ким – не очень, потому что, в частности, у Мэтлока была раздражающая привычка тащить в разговор примеры всяких пылких демонстраций и заварух из древнего прошлого, о чем бы ни заходила речь. Расовые вопросы? Экология? Западный милитаризм? Антикапитализм? Вечно он все это видал и во всем участвовал еще тридцать пять лет назад – и, более того, настойчиво ютубил ее соответствующей музыкой. Ей на самом деле не хотелось смотреть все эти клипы древних коллективов, о которых она не слыхала, с дурацкими названиями типа “Мэднесс” и “Блокхедз”, выступавших на концертах “Рок против расизма” в начале 1980-х[76].

– Нет. Это про Хайгейтский дамский пруд, – объяснил Мэтлок. – Место для купания, строго для женщин. У них там прошлым летом протесты были против допуска трансов[77].

– Догадываюсь, на чьей ты стороне, – сказала Ким, склоняясь к компьютеру и вчитываясь в статью.

Ким шумно ратовала за транс-права, и ей нравилось подначивать Мэтлока и мать в том, что ей казалось плохо скрываемой неоднозначностью отношения к вопросу. Со всеми их историями про “Гринпис”, антирасизм и права геев Ким приятно было сознавать, что есть хотя бы что-то одно, в чем она гораздо более радикальный и свободомыслящий человек, чем они.

– Строго женский общественный пруд? – переспросила она. – Они имеют в виду прям настоящий пруд, а не плавательный бассейн? Такое вообще бывает?

– Ага.

– Люди плавают в настоящем пруду? В Лондоне?

– Ага. В данном случае – исключительно женщины. Слыхала про Джералдин Гиффард?

– Уф, ну как бы да? Это ж блядская ТЭРФ.

– А была когда-то иконой феминизма.

– Так и Флоренс Найтингейл тоже – а уж она-то прихлебательница тори, присвоившая себе все заслуги, а всю работу проделала черная нянечка по имени Мэри Сикоул[78].

– Вряд ли это целиком правда.

– Вообще-то целиком.

Оставили предмет в покое.

– Так что там с прудом-то? – спросила Ким.

– В восьмидесятые, – ответил Мэтлок, – Джералдин Гиффард уберегла его для женщин. Он всегда был однополым, но когда законодательство против половой дискриминации принялось крушить мир мужских клубов и сообществ, кое-кто из мужиков взъелся на эту тему…

– Без бля, Шерлок.

– …и попытался отыграться.

Мэтлок забил в поисковую строку: “Джералдин Гиффард. Противостояние Хайгейтский пруд 80-е”.

Тут же всплыла ссылка на Ютуб – древний репортаж би-би-сишной “Панорамы”[79].

– Невероятно, – пробормотал Мэтлок. – Буквально что угодно можно найти. По правде невероятно.

– Еще более по правде невероятно, что ты все еще находишь по правде невероятным то, что можно найти что угодно, а еще более по правде невероятно, что ты все еще говоришь “по правде невероятно” каждый раз, когда тебе удается найти что угодно. Пора уже привыкнуть к интернету, Мик. Он уже существовал за несколько лет до того, как я родилась.

Мэтлок понимал, что она права. Но понимал и другое – что он никогда окончательно не привыкнет к этому чуду. Никогда не привыкнет он к тому, что скайпить людей на званые ужины – нормальное дело.

Он включил запись.

На экранчике группа людей, каких в 1980-е называли “Ура-Генри”[80], стоит перед Хайгейтским прудом. Пафосный старомодный голос из би-би-сишных документалок пояснял, что эти люди попытались занять пруд на том основании, что пространство, предназначенное исключительно для женщин, – это обратный сексизм. Мэтлок удивился, до чего устарело звучал мужчина-комментатор из “Панорамы”. Казалось, “би-би-сишных голосов” не стало, еще когда Мик был молод, но вот поди ж ты – свидетельство обратного.

На экране стародавние “урашники” были с виду очень довольны собой. Явившись в викторианских купальных костюмах, с надувными “крылышками” на руках и смешными плавательными кругами-уточками на талиях, они прихватили с собой и пиво.

– Ну и обсосы, – отметила Ким.

– И впрямь обсосы, – согласился Мэтлок.

А вот и Джералдин Гиффард, юная и рьяная, с мощной копной длинных кудрей. Она вела за собой воодушевленную толпу облаченных в купальники женщин-защитниц, которые, вооружившись маникюрными ножницами и булавками для волос, направлялись к протестующим купальщикам, чтобы проткнуть их надувные плавательные принадлежности.

“Мужчины собрались здесь с целью настаивать на своей мужской вседозволенности! – прокричала Джералдин в поддатые растерянные мужские лица тех далеких бинарных дней. – Женщины же собрались здесь, чтобы отстоять себя перед мужской вседозволенностью! Вы тупые козлы! Это совершенно разные вещи. Здесь единственное место на весь Лондон, где я могу позволить себе быть жирной телкой с обвисшими сиськами и в бикини и не думать о том, что мужчины заставят меня стесняться собственного тела. А ну пошли нахуй”.

В записи из “Панорамы” матерное слово запикали, но было понятно, что€ сказала Джералдин. Мэтлок нажал на паузу.

– Помню всю эту историю. Кажется, даже помню эту программу.

– Все честно, – произнесла Ким. – Крутая она была тогда.

– Ее считали вдохновительницей все до единой студентки из фемок, по всей стране, – сказал Мэтлок. – И не только феминистки. Она была по-настоящему популярна. Почти все – за вычетом немногих ветхих поганцев – понимали, что женщинам нужны места, где нет мужчин, больше, чем мужчинам – места без женщин.

– Есес-сна, – согласилась Ким.

Мэтлок набрал другой поисковый запрос. Ютуб показал другой мгновенный результат. Еще один новостной репортаж.

– По правде невероятно, – пробормотал Мэтлок.

Ким повесила голову, изображая отчаяние.

Репортаж освещал противостояние у Хайгейтского пруда, однако на сей раз то был специальный выпуск новостей “Скай” предыдущего лета. Минуло тридцать пять лет, и вот Джералдин Гиффард и небольшая группа ее единомышленниц вновь попытались отстоять свой пруд – теперь уже не перед компанией высокомерных мужчин-сексистов, а перед одинокой транс-женщиной.

Сэмми Хилл.

“На сей раз, – пояснял репортер «Скай», – Джералдин Гиффард вляпалась в историю не той ногой”. – Тут репортер поворачивается к представителю местных властей, и тот говорит, что попытка Сэмми искупаться в пруду полностью в рамках правил, и комиссия, отвечающая за порядок на этой территории, совершенно единодушно соглашается с тем, что самоопределяющиеся женщины суть женщины, а значит, у них есть право здесь купаться.

– И правильно, блядь, – сказала Ким.

Далее репортер берет интервью у протестующих, они признаются в своих страхах, что теперь какой-нибудь извращенец – или того хуже – сможет приходить сюда купаться, просто объявив себя женщиной. Протестующие говорят, что не чувствуют себя в безопасности.

– Можно подумать! – воскликнула Ким. – Да, блядь, хватит уже выделываться.

Напуганная, но гордая Сэмми далее рассказывает репортеру, что оне тоже не чувствует себя в безопасности – постоянно, если честно, а особенно во время купания, поскольку как транс-женщина оказывается мишенью беспрестанных домогательств и угроз. Сэмми обращается к возражающим – дескать транс-женщины хотят для себя прибежища в той же мере, в какой его имеют цис-женщины, поскольку транс-женщины также оказываются под ударом мужского насилия.

Ех довод перетянул на ех сторону многих – но не всех.

“Просто такое чувство, будто ради удовлетворения нужд очень-очень маленькой группы людей, – говорит нервная с виду молодая мамочка, – в жертву приносится само понятие о том, что такое быть женщиной. Женство – оно же особенное. Драгоценное. А дальше что же? Транс-женщины соревнуются с цис-женщинами в спортивных состязаниях? Я слыхала, что НСЗ лоббирует против использования слова «женщины» в информационных материалах по раку шейки матки и предлагает говорить «люди с шейкой матки». Вы уж извините меня, но человек с шейкой матки есть женщина, а женщина – это человек с шейкой матки”.

Репортер предполагает, что вся эта история с НСЗ – выдумка, однако юная мамочка утверждает, что в постах на ее мамском сайте говорится, что это правда.

А вот Джералдин, облаченная в черный совместный купальник, проталкивается к телекамере.

“Тридцать пять лет назад я защищала этот пруд от мужской вседозволенности и теперь делаю то же самое. Я сочувствую тем, кто страдает от гендерной дисфории, но самоопределение без полной смены пола – такое чуточку слишком далеко заходит. Не бывать в этом пруду никаким пенисам!”

Джералдин выкрикивает свой последний довод прямиком в несчастное, заплаканное лицо Сэмми, та прячет его в полотенце.

Мэтлок нажал на “паузу”.

– До чего же гнусная злая сука, – подытожила Ким.

– Да, – согласился Мэтлок. – Так говорит большинство людей. Джералдин Гиффард в этой стычке смотрится несомненно скверно.

– Она заслужила.

Мэтлок уставился на застывшую на экране Сэмми. Слезы у онех на щеках.

– Джералдин наверняка возненавидела Сэмми за это, – пробормотал он.

– Да уж конечно. Она огребла больше, чем рассчитывала. Я подписывала против нее петицию в интернете.

– Да, гнобили ее порядком. Ее же студенты перестали посещать ее занятия.

– Молодцы. Так ей и надо.

– Ей пришлось отменить несколько высокооплачиваемых лекций.

– А тебе-то что? – сурово спросила Ким. – Она ТЭРФ, и я ее ненавижу.

– А она небось ненавидела Сэмми, – проговорил Мэтлок едва ли не себе под нос.

Ким пожала плечами. Мнения Джералдин Гиффард ее не волновали ни в какой мере. Ким оставила Мэтлока пялиться в монитор.

На заплаканное лицо Сэмми. На слезы, сыгравшие роль в крушении сорокалетнего стажа Джералдин как иконы феминизма и национального достояния.

Наутро, по дороге в Скотленд-Ярд, Мэтлок позвонил Тейлору и Клегг.

– Нам однозначно нужно поговорить с Джералдин Гиффард.

– Коню понятно, шеф, – отозвался Тейлор.

Мэтлок несколько опешил. Да, оно казалось очевидным, если вдуматься, однако хамить оснований не было.

– Не умничай мне тут, Бэрри. Я, может, и милый мужик, но я тебе начальник, помимо всего прочего.

– Да я и не умничаю, – откликнулся Бэрри. – Помощник замкомиссара талдычит об этом, да и Дженин из пресс-отдела.

– О беседе с Гиффард? Чего это?

– Чего это? Да это самый стремительно растущий хештег в истории британского Твиттера.

– Хештег? Какой хештег?

– Какой хештег? Я думал, вы сами сказали, что нам надо поговорить с Джералдин Гиффард.

– Ага. По-моему, самый здоровенный зуб на Сэмми был у Джералдин Гиффард. Мне кажется, она настоящая подозреваемая.

– Ага, шеф. Вам – и всему интернету. Наберите #ДжерриУбилаСэмми. Сами увидите.

30. Старая добрая свиданка

Джулиан был прав. Ужин удался на славу. Малика заказала себе фуа-гра, хоть и не следовало бы. Ужас же – вот так пропихивать пищу гусям в глотки.

– Ужаснее ли, чем фабричное разведение “жа реных кентуккских кур”? – спросил Джулиан, не отрывая взгляда от винной карты. – Ты уверена? А мне так не кажется. Ужаснее, чем уничтожение амазонских лесов, чтобы ингредиентам гамбургеров было где пастись? Ужаснее пальмового масла, которое буквально убивает орангутангов, чтобы у нас были губные помады и корочка пиццы? Боже, на дух не выношу нытиков-либералов и их избирательные добрые сердца. Мир суров – и ебанут, и если ты не готов быть монахом-веганом, не втирай мне, что тебе можно твои экологически чистые рукодельные сосиски из Камбрии, которые тебе доставляют к порогу “Истинные сардельки, Ко” – или еще какой-нибудь угрюмый хипстерский стартап с закосом под ретро, а мне мое фуа-гра нельзя, потому что свиньям всего лишь поджаривают мозги электрошоком, а гуся вынуждают давиться кукурузой.

– Ух, – отозвалась Малика. – Мне стало даже приятнее есть, чем до этого.

– Умничка! И карамелизированные груши идут с фуа-гра отлично, правда? Как и задорное десертное винишко, которое я с таким знанием дела заказал.

– Есть в этом какое-то упадничество – пить десертное вино с закуской.

– Упадничество – буржуазное понятие, моя милая. Люди, у которых есть класс, поступают, как им, блядь, заблагорассудится. Если у тебя в закуске фигурирует карамелизированная груша – ешь ее со сладким вином. Очевидно же.

С Джулианом было весело.

Как вообще зачастую с людьми, которым всерьез на все насрать.

В целом Малика предпочитала скорее мужчин правого толка, а не леваков, даже в университете, где к мальчикам-тори относились как к париям. Ужинать с людьми, которым не пофиг, так утомительно. Все им ужасно. Все нерешаемо. Мир гибнет, и мы в этом виноваты. Ужин с парнем из левых истощал. Ребята из правых желали только жрать, пить и трахаться. И нет, они не собирались осознавать свою привилегированность, потому что кто-то же, так или иначе, привилегирован, и, если начистоту, привилегированными они предпочитали видеть себя.

Нет, идиоты ей не нравились: от придурков в питейных клубах она тоже уставала быстро. То ли дело умные мужчины правого толка. Богатые, уверенные в себе, эрудированные гуляки – и гуляки беззастенчивые. Вот с кем весело-то. И чтоб постарше – ей нравились те, которые постарше.

Она позволила ему заказать для них обоих.

Почему нет? Ей вполне нравилось и когда ее соблазняют – время от времени и исключительно на ее условиях. Ей нравилось, когда ее выгуливают, кормят и поят – и льстят ей, если все это делает эксперт уровня Джулиана. Вот что не досталось столь многим ее подругам по университету. Это Малике нравилось. Она не уступала этому – она этому радовалась. А если ей надоедало, она отдалялась – вежливо или не очень. Конечно же, ей при прочих равных хотелось зарабатывать наравне с мужчиной. Но возражала ли она, если мужчина платил за ее ужин? Черта с два.

Кроме того, ей хотелось побольше знать о том, чем Джулиан занимается в “Сэндвич-коммуникациях”, и она решила, что он станет общительнее, если к нему подольститься.

– Значит, мне все удалось с #ЯЭтоЛатифа, так?

– Еще как, моя милая, – подтвердил Джулиан. – Четверть миллиона ретвитов.

– И сколько из тех ретвитов – с подлинным сочувствием к той убитой женщине из ужасной жилой высотки? И сколько – с неприязнью к убитой транс-женщине? О том, что людей уже тошнит от того, что их вынуждают обожать всю эту транс-фигню, нравится им это или нет?

– Ну, надеюсь, там значительный перевес в сторону второго, Малика. Сочувствие мне неинтересно. Сочувствие – буквально последнее, что мне хотелось бы продвигать. Меня интересует ярость.

Вслед за фуа-гра возник жаренный на гриле палтус и “Дом Периньон”.

– Большинство людей не подает шампанское к столу, – проговорил Джулиан. – Впаривают тебе паршивый бокальчик-другой под канапе, а потом, блядь, весь вечер шабли или шарди. Я лично считаю, что шипучка – идеальное сопровождение к любому блюду. В том числе и к говядине. Или даже к дичи. Но особенно к рыбе. Будь здорова.

Он отвратительно выделывался, упиваясь ясноглазым обожанием двадцатидвухлетней недавней выпускницы, родившейся в муниципальной квартире. Ясноглазость Малике давалась хорошо, и она это знала. До того хорошо, что у нее даже получалось отвлекать его внимание от ее изысканно обнаженного бюста. В Джулиане имелся класс: Малика поймала его взгляд, устремленный на ее груди, всего раз двадцать-тридцать за весь вечер.

– Я заметила, что мои твиты про Латифу увязывают с другими хештегами, – сказала она, поднося свой бокал к бокалу Джулиана. – Ты видел эту тему – #ЖертваВсяБелая?

Малика имела в виду самозародившуюся инициативу, словно бы проросшую из гнева #ЯЭтоСэмми и обвинявшую белую элиту в том, что она отдает предпочтение белым пострадавшим женщинам перед черными.

– Да! Само собой. Ужас, да? – согласился Джулиан. – Статистика такая унылая. Полиция и правительство очевидно больше пекутся о белых, чем о черных. Немудрено, что черные сердятся. В смысле, что хорошего #ЯТоже сделали для Латифы? Почему #НеОК целовать белую принцессу в бикини посреди реалити-шоу, зато ОК убивать черную девушку на загаженной лестничной площадке?

– Ну, такого, правда, никто не говорил, – отозвалась Малика.

– Люди-то думают иначе. – Джулиан улыбнулся.

– Да. И впрямь думают, что ли? – спросила Малика, вскидывая брови.

– Со статистикой-то не поспоришь, верно? – Джулиан возвратил ей взгляд преувеличенной невинности.

– Джулиан, я математик. Споры со статистикой – моя работа. И Ньютонов третий закон статистики утверждает, что на всякую статистику найдется равная ей противоположная. Пусть я ни секунды не отрицаю, что черным с полицией традиционно труднее, чем белым, но правда ли в самом деле, что закон систематически пренебрегает черными жертвами и это целенаправленно?

– Я не знаю, Малика. Имеем, что имеем, так? Может, и в самом деле правда.

Он ей все еще улыбался, но уже не так тепло. В улыбке проглянула сталь. Некий вызов. Брови вскинулись самую малость, самостоятельно задавая вопрос. Малике показалось, эти брови спрашивают: “Ты с нами? Или против нас?”

– Те теги #ЖертваВсяБелая замкнулись на теги про Сэмми, – проговорила она, увиливая от негласного вопроса, – на те, которые мой алгоритм нацеливал прямиком на ЧАЭМ, на их профили в Фейсбуке и Твиттере. Миллионам людей сказали, что текущее положение вещей – дискриминация против них. Правительству, оппозиции, Королевству вообще – никому нет до них дела.

– Да. Так и есть.

– Джулиан? Это “Сэндвич-коммуникации” запустили #ЖертваВсяБелая?

– Знаешь что, фонарик? – промолвил он. – Вообще-то, кажется, вполне может быть.

Хотя в ресторане было очень тепло, Малике почудилось, что она слегка содрогнулась. Платье, которое она надела, было коротковато, и по коже побежали мурашки. Малика думала, что понимает свою работу, понимает ее циничную суть. Теперь же осознала, что ни сном ни духом она этого не знает. Возможно, следовало бы давно догадаться, что все на самом деле настолько гнусно, насколько это теперь представлялось. В конце концов, они отправились на ужин частным самолетом, вселились в “Гранд-отель Кемпински”, что обойдется заоблачно дорого. Люди в маркетинге бывают богатыми, но Джулиан был богат преступно.

– То есть Промысловый Флот не просто распространяет недовольства или даже усиливает их, а прямо-таки создает?

– Мы действительно их подталкиваем, моя милая. Погоди, скоро начнем #ЖертвыВсеЧерные и расскажем всем потенциальным голосующим за “Англию на выход”, что в связи с волной негодования #ЯЭтоЛатифа полицейским велено приоритетно относиться к черным жертвам, а о белых забыть.

– Ты действительно думаешь, что люди в это поверят?

– Ну, некоторые поверят. Многие, вообще-то. А для остальных это все часть проекта липовых новостей, правильно? Очередной удар по необходимости доказательств. Трамп запустил такое несколько лет назад. Поначалу просто отрицал факты, но очень скоро и он, и все прочие осознали, что даже проще придумывать новые. Почему-то чем сильнее людей путаешь, тем им беспокойнее и разобщеннее и тем больше вероятность, что они проголосуют за реакционные правые решения. Нередко вопреки собственным интересам. Они занимают круговую оборону, закрывают границы – и зашоривают мозги. Не знаю почему, но вот так оно. Для нас это прекрасные новости, тебе не кажется? Еще бутылочку?

И вновь Малика почуяла, что Джулиан ее посвящает, вводит ее в паству – как уже было у него в кабинете, – делает ее по-настоящему своей в “Сэндвич-коммуникациях”. Она не понимала, зачем он из кожи вон лезет, чтобы явить глубины своего цинизма. Нужды в этом не было: она же математик, работает в соответствии с внятно поставленной технической задачей, ей незачем знать о целях. Вероятно, Джулиан думает, что так легче будет затащить Малику в постель? Но с чего он взял, что есть нужда в уговорах? Она согласилась на эту поездку. На ней откровенное платье. Зачем трепаться о работе? Огня в этом никакого. Не зажигает. Хотя зажигает, если честно. Потому что ужасно безнравственно. По меньшей мере полупреступно. И Джулиан ее туда впускает, что действительно очень льстит. Проверяет на прочность перед мелочной моралью. В этом тоже свое веселье. Джулиан говорил: “Вот гляди. Я очень гадкий мальчик, зарабатывающий неприлично много очень грязных денег ради плотских утех. Хочешь со мной?”

И она хотела. Обожала все это дело. Тайное. Гнусное. Чуть ли не промышленный шпионаж. Джулиан явно упивался, рассказывая ей всякое такое, а она увлеченно слушала. Они теперь заодно, он – в безупречном вечернем пиджаке, она – в ого-го каком сказочном платье, они ужинают в ресторане для миллиардеров, пьют шампанское и плавно смещаются к сексу в номере с видом на Женевское озеро. Да она, блин, девушка Бонда.

Второй же голос на задворках сознания (звучавший, к досаде Малики, очень похоже на мамин) твердил: “Малика! Уходи! Это бред! И опасно. И неправильно! Уходи немедленно, глупая ты, глупая девчонка!” – ну, этому голосу лучше б заткнуться к чертям. У математиков, даже юных и привлекательных, шансов на съемки в собственном фильме с Бондом не прорва. В реальном мире живешь только раз[81].

– Само собой, – проговорила она, кладя свою руку поверх его. – Еще бутылочка – это отлично.

Он подался вперед через стол и поцеловал ее.

– А прикольно вообще-то, – сказал он.

– Да, – согласилась Малика. – Расскажи, что мы там закидывали сегодня людям в Фейсбуке?

– Мы?

Он зацепился за то же самое слово, за какое схватился, когда они прежде обсуждали дела компании. Ее совершенно точно проверяли.

– Я же часть команды, верно? – спросила Малика. – Это же мои циферки доставляют твои враки по назначению.

– Ой, не говори “враки”, милая. Это подразумевает, что существует такая вещь, как правда, а мне кажется, мы оба понимаем, что это не так, уже лет десять по меньшей мере.

Малика прекрасно отдавала себе отчет, что вот он, Фаустов миг: ей предстоит решиться и встать на темную сторону. Мама точно не одобрила бы и как раз сейчас устроила у Малики в голове немалый тарарам. Но если б Малика всегда поступала так, как одобряет ее мама, она бы за годы упустила много всякого веселья.

– И? Какие альтернативные факты мы сегодня разбросали, Джулиан? – спросила она. – Какие враки превратили в правду?

– Ну, из интересного вот что: готов тебя обрадовать, что убийство Сэмми-трансэмми раскрыто.

Малика подумала, что вот это насмешливое “трансэмми” он произнес злорадно. Вероятно, очередная подначка, попытка вынудить ее показать свою принадлежность к “гиперчувствительному поколению” и воспротивиться хамству. Подстрекательским разговорчикам. Так он дает ей понять, что она теперь и впрямь вместе с хулиганами родом из другой страны – менее добропорядочной, и им поебать, кто там что “чувствует”. Малика решила не ловить Джулиана за язык. Хотя вот это обзывательство Сэмми Хилл ей не понравилось. В той же мере, в какой не понравилось бы, если бы Джулиан назвал ее, Малику, “паки”.

– Раскрыто? Правда? – переспросила она.

– Нет. Не правда, моя сладкая, – ответил он с несколько снисходительной ухмылкой. – Не прям раскрыто. Но кому какое дело? С сегодняшнего вечера многие думают, будто знают, кто преступник, и, конечно, значение имеет только это.

31. Павшие женщины

Внезапный и необъяснимый общенациональный консенсус вокруг #ДжерриУбилаСэмми принес Команде Ко громадное облегчение. Все утро они были главной темой Твиттера, но, как вынужден был признать маркетинговый спец Тоби, “не по-хорошему”.

Оказалось, что лобовая перезагрузка их кампании по удержанию Англии в едином Королевстве под тегом #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании оказалась более противоречивой и менее популярной, чем надеялись Джим с Берил.

План был довольно простой. Вслед за объявлением нового хештега Команда Ко собралась отставить ныне концептуальную “тугоухость” #ЛюбОстрова и сосредоточиться на энергичном новом патриотическом призыве, который объединит нацию вокруг представления об Англии, с которым любой сможет отождествиться: с историей, единой для Англии и других частей Королевства.

Впустую старались младшие участники Команды Ко призывать к попыткам удержать дискуссионную повестку вокруг злободневных вопросов – занятости, качества услуг, экономики. “Англия на выход” в этом отношении слаба, говорили они. Их модель – общество низких налогов и низких доходов, и такой подход, как это виделось, был чреват превращением независимой Англии в потогонный цех, обслуживающий внешний мир. Единственный отчетливый довод “Англии на выход” против этого обвинения – непрестанное повторение формулировки “Проект Безнадега”, которая, вопреки своему успеху, уже несколько поистаскалась.

Но к этим призывам остались глухи. Тоби, невероятно дорогой спец по маркетингу, убедил Джима и Берил, что слова типа “занятость”, “услуги” и “экономика” – “негативные”, а их имиджу нужны “позитивные” слова. А что может быть позитивнее слова “ВЕЛИКАЯ”?

– Нам нужно присвоить слово “ВЕЛИКАЯ”, – постановил он. – Напирать на “ВЕЛИКАЯ”. Внушить людям, что “ВЕЛИКАЯ” – это наше слово по праву и наша команда – ВЕЛИКАЯ.

А потому Команда Ко объявила, что они бесцеремонно подгребают под себя грядущую годовщину Фолклендской войны как целиком и полностью ВЕЛИКОБританское достижение в защите ВЕЛИКОБританских граждан на крошечной и уязвимой ВЕЛИКОБританской заморской территории как стартовую площадку для ВЕЛИКОЙ новой кампании #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании.

В конце концов, кто станет спорить с таким простым и искренним патриотизмом? “Что, – добавил Тони, радостно прикарманивая очередную громадную мзду, – тут можно не полюбить?”

Ответом стала Крессида Бейнз, поборница “пробуднутой” истории и зачинательница “инновационного” движения #ПомнимИх, и ее харизматичный глашатай, экс-Хитклифф и “Попа-1998” по версии журнала “Хит”[82] Родни Уотсон, млевший от своего положения главного – после Боно – пробуднутого среди престарелых белых мужиков.

Крессида и Родни набирали в популярности. Их преследование Сэмюэла Пипса день ото дня все более приближалось к воплощению, и сам этот замысел народу нравился. Даже поверхностное чтение наиболее забористых фрагментов из дневника Пипса показывало, что по любым современным меркам этот человек был половым хищником. По общему мнению, пора было осудить Пипса по всей строгости XXI века: #ПочемуТолькоСэвил?

В кампании Крессиды были достигнуты немалые результаты. Постоянная комиссия в Палате общин рассматривала возможность расширить закон о сроке давности до четырехсот лет, а полиция подготовила полное обвинительное досье на теперь уже обесчещенного летописца. Будут ли давно захороненные кости Пипса выкопаны и представлены суду – этот вопрос оставался открытым: законность преследования человека уже усопшего, а потому неспособного защищать себя в суде, казалась куда менее определенной, чем представлялось поначалу. И уж точно это куда сложнее, чем прощать мертвых гениев-геев и неистовых, напористых суфражисток.

Но, независимо от того, состоится всамделишный суд или нет, Пипса однозначно обвинил суд общественного мнения, и будущие историки отныне воспримут его в первую очередь как полового хищника. Британская библиотека заявила, что на обложку подлинника дневника поместит предупреждение о триггере, то же самое пообещали и “Пенгуин Букс” – когда возьмутся допечатывать эту книгу, но добавили, что вряд ли вообще соберутся.

Крессида Бейнз и Родни Уотсон стали едва ли не постоянными гостями утренних телепрограмм, неустанно пропагандируя кампанию #ПомнимИх.

Они настаивали на изменениях в школьной программе по истории.

Объявляли о новых исследованиях, в ходе которых возникли некоторые свидетельства того, что в роковой антарктической экспедиции Скотта могли участвовать женщины.

Порицали колоссальное гендерное неравенство среди британских статуй.

Это последнее – в особенности личный крестовый поход Родни, потому что, как он с удовольствием сообщал каждому интервьюеру, он привержен пешим лондонским прогулкам.

– Я везде хожу по Лондону пешком, Сюзанна, – рассказывал он Сюзанне Рейд в программе “Этим утром”, – и знаете что? Всякий раз, замечая очередной постамент, думаю про себя: ну вот, снова-здорово. Еще один белый мужик-покойник с голубем на голове. До чего же это неправильно, Сюзи, честное слово. Лондон – сплошной музей мертвых белых насильников, убийц и хищников. Людям необходимо уже “буднуться” и унюхать весь этот исторический сексизм!

Родни прямо-таки обожал выпендриваться на утреннем телевидении. Что в нем можно не обожать? Дармовой круассан, приятный латте от бойкой девочки на побегушках, болтовня с роскошной Сюзанной или божественной Лоррейн, а следом – обед.

Он понимал, какое впечатление производят его сияющие глаза и седеющие баки на сладких тетенек-телезрительниц. В те дни выпивка уже начала сказываться, и приходилось закапывать “Оптрекс”[83] для пущего блеска, однако Родни по-прежнему был дьявольски привлекателен. Знаменитый бывший экс-Хитклифф и к тому же знаменитый феминист – козырный комплект для любой тетеньки, это уж точно. Более того, ему пришло на ум, пока он говорил, что может даже попробовать сдернуть Сюзанну после эфира. Ну не чудесной ли они будут парочкой на ближайшей церемонии “Гордость Британии”?[84] Она всего на двадцать лет моложе, это гораздо пристойнее по возрасту, нежели привычные “конфетки”, с которыми он появлялся под ручку.

– Ну как же злят меня эти статуи, – продолжал Родни, пресекая попытки Крессиды встрять в беседу. – Говоря #ПомнимИх, давайте вспоминать не только выживших девушек – давайте и героических девушек не забудем! Где же монументы художницам? Ученым? Промышленницам? Воительницам, мореходкам, правительницам и законодательницам? Ни одного, Сью! И почему такое? Из-за патриархального заговора списать этих блистательных девушек со счетов истории. Вот почему я призываю к равноправию среди статуй! #УстранимМонументальныйРазрыв!

– Я слегка запуталась, Родни, – проговорила Сюзанна. Пирс Морган был в отпуске, и поэтому можно было общаться не одними лишь ехидными взглядами в камеру. – Вы говорите, что женщин исторически подавляли и порабощали, но они при этом создали половину всего нашего художественного и научного наследия?

– Именно так! Да! – воскликнул Родни, хватая Сюзанну за коленку так, что, как ему уверенно казалось, это символизирует межгендерную солидарность и совершенно точно не говорит о Родни, что он козел и лезет к ней.

Сюзанна решительно сняла его руку со своей коленки и обратилась к Крессиде:

– Профессор Бейнз, расскажите нам немного о вашем отклике на мемориальную инициативу Команды Ко, связанную с Фолклендами.

– А кстати, я бы хотел ответить на этот вопрос, если позволите… – встрял Родни.

– Я СКАЗАЛА, профессор Бейнз, расскажите нам немного о вашем отклике на мемориальную инициативу Команды Ко, связанную с Фолклендами, – повторила Сюзанна и бросила на Родни Уотсона взгляд, пробивший даже его носорожью шкуру.

Наконец заполучив возможность поговорить, Крессида Бейнз разъяснила свое вмешательство, изрядно пригасившее блеск, с каким Команда Ко радикально перезапустила свою кампанию, задействовав слово “ВЕЛИКАЯ”.

– В свете решения Команды Ко использовать Кенотаф как фокусную точку своей новой кампании, Сюзанна, я бы предложила уже наконец переместить акцент с погибших солдат на убитых и изнасилованных женщин. Зачастую, следовало бы добавить, убитых и изнасилованных этими же солдатами.

– Но вы же не хотите сказать, профессор, что все солдаты – насильники? – уточнила Сюзанна.

– Нет. Но я утверждаю, что изнасилования были составляющей войны с тех самых пор, как война началась. То же касается и солдат. Сами вдумайтесь.

Сюзанна попыталась подойти к теме с другой стороны.

– Но разве Фолклендская война – не лучший довод в пользу вашей точки зрения, профессор? – спросила она. – Я однозначно вижу, что исторически женщины, несомненно, страдали в стольких войнах – возможно, в той же мере, в какой и участники боев, взять Столетнюю войну, допустим, или нацистское вторжение в СССР, но Фолклендская война – не совсем такого рода, верно? Насколько мне известно, никаких изнасилований за Фолклендскую кампанию не произошло вообще.

– А я говорю, что это не имеет значения, – отозвалась Крессида. – Моя позиция – в том, что если Команда Ко хочет использовать Кенотаф как символ всего, что в Королевстве есть великого, могли бы подумать о том, чтобы в кои-то веки сосредоточиться на страданиях, которые претерпевают в войнах женщины, а не мужчины. Чтите павших солдат, я ничего не имею против, но чтите и миллионы безымянных жертв войн, для которых ни мемориалов, ни поминальных церемоний не предусмотрено.

В ответ на эту неожиданную отповедь Команда Ко стремительно взялась за дело. Все они слишком отчетливо осознавали успех кампании Крессиды Бейнз, посвященной Пипсу, а потому, чтобы вновь не увязнуть в истории не той ногой, задались целью расширить диапазон своей инициативы, сосредоточенной на Кенотафе. Было решено заказать совершенно новый вариант мака[85] – с многоцветными лепестками. Красный лепесток – в память о погибших солдатах, белый – в память о женщинах, убитых или поруганных, розовый – в память о представителях сообщества ЛГБТ+, которым приходилось скрывать свою истинную самость, умирая (или оказываясь поруганными) за нацию, отказывавшую в законности их положения, и, наконец, черный лепесток – в память обо всех выходцах из Африки и Азии, погибших от британской военщины и колониализма (а также всех солдатах африканского и азиатского происхождения, сражавшихся за интересы британской военщины и колониализма).

Как попытка сплотить нацию вокруг единой идеи британскости эта инициатива обернулась зрелищным провалом.

Или, по формулировке одного очень тиражируемого мема, – “ВЕЛИКИЙ обломище”.

Новый мак спровоцировал куда больше негодования, чем ликования, и очень скоро вся эта история зажила своей жизнью. Миллионы смартфонов зачирикали “новостями”, что Команда Ко собирается привлечь всех британских погибших в войнах к суду – за убийства и изнасилования. Среди обширных слоев населения как-то укрепилась мысль, что полиции будет доложено каждое имя с каждого военного памятника по всей Британии: все они – военные преступники. Широкая печать вскоре подхватила эту историю, и чуть погодя то, что было попыткой просто признать страдания некоей группы людей, стало восприниматься как попытка опорочить достоинство другой.

Джима, Берил и всех в кампании #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании накрыло говнобурей – все первые страницы газет обвиняли Команду Ко в использовании Кенотафа с целью обесчестить все, что Кенотаф собой символизирует. Достославных Павших позорно очернили.

ДЛЯ ПОЛОУМНЫХ ЛАТТЕЛЮБОВ-ОСТАВАНЦЕВ УЖЕ ВООБЩЕ НИЧЕГО СВЯТОГО?

Как раз поэтому потрясенные до столбняка Джим и Берил с таким наслаждением обнаружили, что #ДжерриУбилаСэмми вытеснил их с вершины в Твиттере.

Что ж, новость-то и впрямь громкая – что чокнутая старая феминистка, бывшая такой надежной гостьей в программе “Вот это новость у меня для вас, а?”[86], оказалась убийцей.

Ну не странное ли дело?

32. ПОРФ (предельно обозленная радикальная феминистка)

– Джералдин Гиффард? Говорит старший инспектор Мик Мэтлок.

Вообще-то на поиски ее телефонного номера ушло некоторое время. Немудрено, что указанный на ее вебсайте на звонки не отвечал. У нее по-прежнему был городской телефон, но в справочнике он не значился. Оказавшись перед необходимостью ждать судебного ордера на получение номера у “Бритиш Телеком”, Мэтлок обратился к знакомым в известную газету.

У них были телефоны абсолютно всех на свете.

– Прекрасно. Наконец-то, бля, – рявкнула Джералдин, когда он ей позвонил. – Я уже собралась звонить вам, потому что это уже бред какой-то. К тому, что меня осаждают психи, я привыкла, но тут хоть стой, хоть падай.

– Вас обижают?

– Чуток.

– Угрозы убийства?

– Пара тысяч.

– Тысяч?

– В час. И изнасилования. Как правило, и то и другое на самом деле. Изнасилование, а следом убийство. Иногда наоборот, что несколько тревожно, вам не кажется? Но это всё твиты. К ним привыкаешь. Настоящая беда в том, что я получаю так много говна.

– Онлайн?

– В почтовый ящик. Пришлось забить гвоздями. Мне нужен констебль, чтоб стоял у моей двери, пока эти психи не возьмутся за кого-нибудь другого.

– Я бы хотел подъехать поговорить, если можно.

– Зачем? Я с вами разговаривать не хочу. Если только вы не собираетесь караулить мой дом лично, старший инспектор. Просто пришлите, блядь, легаша.

– Я бы хотел подъехать и поговорить с вами, мисс Гиффард. Или, если предпочитаете, могу прислать машину, и мы с вами поговорим здесь. В Скотленд-Ярде.

Повисла пауза.

– Уж не хотите ли вы сказать, что я подозреваемая?

– Как я уже объяснил, хотелось бы поболтать.

– Ох ебте господи. Это даже не смешно. Уму непостижимо. Вы теперь вот так, значит, разбираетесь с убийствами? Сидите на жопах, пока коллективная психушка в интернете не решит, какую ведьму желает спалить?

– Мисс Гиффард…

– Ой да боже ты мой.

– Мисс Гиффард. Вы не подозреваемая. Просто интересующий нас человек. Мы разбираемся со всеми связями Сэмми, особенно конфликтными.

– То есть я подозреваемая, потому что не хотела никаких мудей у себя в пруду?

– Можно я подъеду потолковать с вами?

– Да конечно, подъезжайте! Вы же ебаный полицейский, и раз до сих пор не сообразили, что поэтому вам можно что угодно, полицейский вы, должно быть, довольно говенный.

– В таком случае я сейчас приеду.

– Жду не дождусь. Пойду чайник поставлю. – С этими словами она бросила трубку.

Констебль угрозыска Клегг слушала беседу со стороны Мэтлока.

– Не очень-то она благостная, похоже?

– Нет. Да и я тоже, – отозвался Мэтлок. – Удручает это – когда приходишь к тем же выводам, какие делает самая чокнутая часть интернета. С чего все вдруг решили, что это Джералдин Гиффард?

– Толком не понятно. Оно вот как-то рухнуло на кучу народа в ленте Фейсбука и рвануло. Надо полагать, вы не единственный, кто заметил, что у нее с Сэмми была история.

– Да, но это не означает, что Гиффард это сделала.

– Люди, похоже, решили, что означает.

Клегг показала Мэтлоку ленту Твиттера. Она все пищала и пищала ретвитами о противостоянии у Хайгейтского пруда – особенно гадкий фотоснимок, где Джералдин вопит Сэмми в лицо. Были там и многочисленные гифки броска кофе с пресс-конференции, где Роб столкнулся с Джералдин.

– Люди вроде как сложили два и два, – произнесла Клегг с угрюмой улыбкой. – Джералдин Гиффард поссорилась с Сэмми Хилл. Сэмми Хилл убили. Следовательно, Джералдин Гиффард убила Сэмми Хилл. Не знаю, зачем нам вообще теперь следователи, раз есть интернет.

– Слушай, давай не будем опережать события. Понятно, что у нас были свои соображения на этот счет, но только потому, что ты с кем-то пособачился, еще не означает, что ты этого человека убил, – сказал Мэтлок.

– Но не значит, что и не убил, вместе с тем, – радостно встрял Тейлор из-за своего стола, – и, уж конечно, главное тут – учесть, что Сэмми серьезно повлияла на Гиффард финансово и профессионально. Гиффард это все обошлось ого-го во что. Вот вам и мотив. Сэмми все ей разрушила.

– Да, я в курсе. И все равно это слишком большое решение – убивать ех за это.

– Да она чокнутая феминистка. Может, это ПМС был.

– Бэрри! – рявкнула Клегг. – Ей, считай, шестьдесят! Уму непостижимо, что ты всерьез притянул сюда месячные.

– Да я просто.

– Да ты просто конченый козел.

– Так, – произнес Мэтлок. – Я собираюсь к ней поговорить. Ты, Сэлли, если хочешь, давай со мной. Возможно, это полезно – чтоб со мной была женщина.

– А мне можно? – спросил Тейлор.

Никому из них заняться было почти нечем, расследование оставалось в том же тупике, в какой зашло сразу после убийства. У одних и тех же безразличных жителей района можно спросить одно и то же какое-то конечное число раз – и конечное число раз пересмотреть одни и те же бесполезные записи с камер наблюдения. В детективных сериалах действие перескакивает с одной накаленной ситуации на другую. Если б показывали то, что в промежутках, аудитория бы заскучала так же, как скучает большинство следователей почти все время.

– Трое уже может показаться несколько громоздким, – возразил Мэтлок.

– Не-а. Она почувствует собственную важность. Феминистки вечно жалуются, что их голоса не слышны.

Когда они собрались, Клегг глянула на телефон.

– Джералдин твитнула.

– Ты на нее подписана? – спросил Мэтлок.

– Ага. Много лет уже. Она иногда бывает очень забавной, да и в любом случае она важная феминистка. Мне не нравится то, что она говорит о транс-людях, но с такими противоречивыми персонами, как она, невозможно принимать все, что они говорят, верно же? Конечно, если выяснится, что это действительно она убила Сэмми, я от нее, само собой, отпишусь.

– Что там в твите у нее?

Клегг прочитала с телефона:

– “Я совершенно точно не убивала Сэмми, ОК?” #ОтстаньтеОтМеня!

Джералдин Гиффард обитала в Брикстоне, и пробки, как обычно, были жуткие.

– Надо было на метро ехать, – сказал Мэтлок. Он всегда так говорил. Почему ж не взять да не поехать?

Они ползли по Брикстон-Хай-стрит. Впереди на железнодорожном мосту через дорогу виднелся здоровенный рекламный щит. Глухая пробка, в которой они продвигались вперед дюйм за дюймом, позволила пристально изучить изображение на щите. Заказала его организация с названием “Круши Союз”. Она никак не была связана с официальной кампанией “Англии на выход”, что противоречило бы правилам финансирования предвыборной кампании, на чем Томми Черп и Ксавье Аррон упорно настаивали – вопреки накапливавшимся свидетельствам обратного. Рекламный плакат, простиравшийся над всей улицей, гласил: “Каждый шотландец обходится англичанину в четыреста фунтов в неделю. Давайте лучше потратим эти деньги на своих больных деток”.

– А вот это наверняка полная херня, – проговорил Мэтлок.

– Кажись, правда, – сказал Тейлор.

– Правда? Четыреста фунтов? С чего английским парламентариям голосовать за такие сверхрасходы на скоттов? Это против логики.

– Это взятка, чтобы скотты не голосовали за независимость.

– Но они все равно голосуют раз в год – и никогда не набирают достаточно голосов, чтобы дожать.

– Потому что они хитрые горцы и понимают, что им и тут некисло, вот почему, – гнул свое Тейлор. – Англичане-лопухи типа нас с вами платят налоги, чтобы шобла чертовых Храбрых сердец[87] получала на карман по четыреста фунтов в неделю. И таффы то же самое, и падди[88]. Нас обдирают подчистую.

– Горцы, таффы и падди – язык ненависти, Бэрри, – заметил Мэтлок. – Не употребляй этих слов.

– Почему?

– Потому что это против правил, – ответил Мэтлок.

– И более того, Бэрри, – добавила Клегг, – ты при этом смотришься со стороны как тупой невежественный мудак.

– Ага, ну да, я тебе сейчас расскажу, какая во мне возникает ненависть, когда мы говорим о словах ненависти. Ненависть во мне возникает такая: платить за то, чтобы шотландцы сидели на своих жопах и обходными маневрами навязывали свою политкорректную европовестку. Вот к чему у меня ненависть.

Тейлор понимал, что это происходит, потому что он получает на эту тему от “Англии на выход” подробные новостные посты, объясняющие, что пусть “Англия на выход” и никак не связана с организацией “Круши Союз”, ее заявления о том, что каждый шотландец обходится англичанину в четыреста фунтов в неделю, – фундаментально правда, если рассмотреть это с позиций особого альтернативного анализа, основанного на избранных контрфактах, и работая с моделированием, поддержанным частным аналитическим агентством, с учетом данных, полученных из конфиденциальных источников, которые теневое правительство пытается скрыть.

Клегг до спора не снизошла. Воткнула в уши наушники. Тейлор воткнул свои.

Мэтлок сосредоточился на потоке автомобилей и уставился на нелепый транспарант. Кампания делалась все лихорадочнее. Референдум, так долго остававшийся далеким будущим, вдруг словно бы резко приблизился. Июль уже был в разгаре. Одному богу известно, в какой стране им предстоит жить буквально через два с половиной месяца. Растерянной. Раздробленной. Обозленной. Поссоренной. Все более разоренной, где на бедняков приходится основное бремя.

Словом, никаких перемен.

Какая же это все пустая трата времени.

Дом Джералдин Гиффард оказался приятной викторианской террасной постройкой, и жила она в нем больше тридцати лет. А потому в общем была в стороне от нынешних бесчисленных обвинений в отвратительной хипстерской джентрификации – невероятно активном движении, которое уже добилось закрытия кафе под названием “Правильная фасоль на тосте”, где не предлагали ничего, кроме фасоли “Хайнц” на нарезном хлебе “Уандеруайт” и кружки заварки по цене двадцать пять фунтов за набор. Попадались, конечно, кое-какие радикальные антиджентрификаторы, заявлявшие, что как раз с блядей типа Джералдин поползла вся эта гниль. Она возражала в характерной для себя энергичной манере: “Обвинять меня в джентрификации Лондона можно с тем же успехом, что и римлян”.

Вопреки ожиданиям Мэтлока, дом Джералдин не производил сильного впечатления осажденного. Мэтлок предполагал, что увидит взвод скандирующих протестующих, однако, если не считать подозрительной на вид пакости вокруг заколоченного почтового ящика и нескольких граффити, утверждавших, что здесь проживает ВЕДЬМА ТЭРФ, все было мирно. Даже два маленьких деревца в литых свинцовых ящиках по обе стороны от крыльца никто не тронул. Дверной звонок тоже работал: он донесся изнутри.

Через пару минут Мэтлок позвонил еще раз.

– Думаю, она дома, – проговорил он. – Я предупредил, что еду прямиком к ней. Сказала, что пошла ставить чайник.

– Может, за печеньками выскочила, – предположил Тейлор. – Надеюсь.

Мэтлок позвонил вновь.

– Попробуйте набрать ей на городской, – подсказала Клегг.

Мэтлок попробовал. Этот звонок они тоже услышали.

Клегг уловила, что телефон у нее в кармане пискнул.

– Она пишет в Твиттер.

– Читай.

– Длинное что-то… В двух частях… “Больше не могу. Меня травят и шельмуют за не бог весть какое преступление: я настаиваю на том, что быть женщиной – исключительный удел и привилегия женского пола. Я не убивала Сэмми. И не сомневалась в его/ее праве объявлять себя женщиной. Я всего лишь настаиваю на своем праве утверждать, что он/она – не женщина. Прощайте. #СтараяИУсталая”.

– Прощайте? – переспросил Мэтлок.

– Тут так написано.

Жуткая догадка пронзила Мэтлока.

– Надо ломать дверь, – сказал он.

– Нельзя, шеф, – возразила Клегг. – У нас нет ордера.

– Не до него.

Мэтлок попробовал дверь.

– Слишком крепкая. Понадобится таран.

– Может, с задней стороны окно открыто, – предположил Тейлор.

– Это террасный дом, Бэрри. Задняя сторона – позади домов в целую улицу длиной. Есть дубинка у нас?

Не нашлось. Мэтлок снял пиджак, обмотал им руку и выбил окно в первом этаже.

– Будем надеяться, что она дома, шеф, иначе в суд подаст за вторжение.

Джералдин была дома. Они нашли ее повешенной в шахте лестницы.

33. Дальнейшие бури на Острове любви

Ни у кого из производственной группы “Острова любви” не умещалось в уме, как их чудесная программа превратилась из обожаемой всеми добродушной телевизионной безделушки в презираемый и поносимый рассадник полового беспредела.

На утреннюю планерку все пришли совершенно потрясенные.

– Как тогда эта американка собралась в Африку лететь, в самолет села, – отметил Годни Рифмас, – и твитнула, что надеется не подцепить СПИД. Когда из самолета вылезла, уже была типа самой презираемой блядью на всей планете[89]. Как мы сейчас.

Годни источал столько авторитетности, что на миг ему даже удалось придать всему этому оттенок едва ли не чего-то хорошего. Вроде как бунтарства.

– “Остров любви” против всего мира, – добавил он и вскинул руку, предлагая Дейзи стукнуться кулаками, что она радостно поддержала. Уж такой Годни крутой. Настоящий грайм-художник со своим треком на Ай-Тьюнз.

Дейв, который по юридическим делам и подобной же мути, предложил как-то утешиться тем, что они уже не первый номер в списке самых ненавидимых: возникло общее согласие, что бывшее национальное достояние Джералдин Гиффард убила транс-женщину Сэмми Хилл. Еще более глубокое облегчение они пережили от желчного негодования, с каким общество встретило новость о том, что Команда Ко считает тех, кто освобождал пляжи Нормандии, военными преступниками.

Но все они понимали, что “Остров любви” вскоре вновь вернется в лидеры. “Остров любви” был такой любимой всенародной институцией – гораздо любимее и Джералдин Гиффард, и армии, – и потому ее внезапной опале еще предстояло какое-то время зачаровывать страну.

И все катилось под горку. Теперь уже овеянный дурной славой тот самый поцелуй без согласия перестал быть эпицентром их позора. Народ почуял кровь и захотел добавки – как это бывает с любой современной мишенью ненависти. Стоит только обнародовать какое-нибудь злодейство, как непременно должны найтись дополнительные улики. Новостная круговерть неостановима и ненасытна. Зверю нужен корм.

Внезапно поперли твиты и посты в Фейсбуке, посвященные тому, до чего отчетливо удручающа, предсказуема и постыдна “тугоухость” вообще всей этой вульгарщины. До чего из ХХ века все эти замашки и предубеждения. Мальчики цепляют девочек, девочки цепляют мальчиков? Это вообще что такое? До чего вопиюще раскольнически, ограничивающе и исключающе бинарно.

А как же остальной половой спектр? Где же шикарная гендерная мозаика? Где детки-геи? Где квиры? Би- и три-? Где шикарное разнообразие радостных нон-конформных, неопределенных, неопределяемых, ярких половых диковинок, какие так выпукло определяют Поколение Радуги во всем его бесчисленно оттеночном многоцветье?

На какой планете “Остров любви” находится – и в каком веке?

Можно подумать, Мадонна не целовалась с Бритни на церемонии Премии Эм-ти-ви. Кристен Стюарт и Кара Делевинь[90] не вышагивали по ковровой дорожке в Каннах со своими постоянно сменяемыми “подруженциями”.

Элтон и Дэвид[91] не заводили детей.

До чего же это все двумерно.

Сплошь мужчины за женщинами и женщины за мужчинами.

Мужчины и женщины? На большее программа не способна?

А как же буквально все остальные? Или они не имеют значения?

“Остров любви” считает, что весь мир гетеросексуален? Да никто не гетеросексуален. Это вообще тема – гетеросексуальность?

Производственная группа “Острова любви” к общенациональной повестке дня была достаточно чутка, чтобы понимать: среди всех поводов для негодований, боровшихся за место в интернете, “Остров любви” – крупнейший. Он целиком показал себя как человека, не с той ноги вошедшего в историю, и потому уже рушился на свалку к Программам, Которые Мы Когда-то Любили.

Эта утренняя планерка была решающей.

Хейли явилась последней. Что само по себе необычно и тревожаще. Хейли гордилась своей бесцеремонной эффективностью. Ей нравилось появляться на работе первой, попивать мятный чай и барабанить идеально накрашенными ногтями по бескрайней блестящей столешнице, пока остальные вваливались, опаздывая на пятнадцать секунд, обливая себе руки латте, поскольку крышечки на стаканах из “Косты” в фойе нахлобучивали впопыхах. Сегодня Хейли, чтобы найти в себе силы войти в лифт, понадобились два двойных эспрессо и карамельный блинчик из “Косты”.

Она понимала, что часть неприятностей – из-за нее. Большая часть.

Лицемерие со всем этим “никаких оттенков серого”, в котором ее уличали, сделало ее уязвимой. Личность помельче, может, и прогнулась бы под таким давлением, но Хейли Бернстин, будь она личностью помельче, не возглавила бы самую преуспевающую реалити-телефраншизу. Она боец. И, зарядившись двумя двойными эспрессо и карамельным блинчиком, она была готова к бою.

– Так, – сказала она. – Нам тут франшизу спасать надо. Как мы будем это делать? Кто первый?

– Ну, – произнес Дейв, занятый юридическими делами и подобной же мутью, – думаю, нам надо размежеваться с Кошаком Кёртом. Вырезать его из раздачи на “Нетфликсе”, из всего прошлогоднего сезона. Выстричь из всех групповых снимков. Обнародовать заявление, в котором отчетливо дать всем понять, что мы с ним разорвали все связи, потому что он не воплощает наши ценности – и он не то, какие мы на самом деле.

– Да. Потому что это сработает, а, Дейв? – рявкнула Хейли. – Великая и могучая многомиллионофунтовая франшиза швыряет растерянного козла отпущения волкам в попытке увернуться от ответственности за создание культуры домогательств, в самом начале его и растлившей.

Дейв, занятый юридическими делами и подобной же мутью, пригорюнился.

– Еще какие-нибудь гениальные предложения?

– Знаете что, – подала голос Дейзи, на миг откладывая телефон, что свидетельствовало о том, до чего серьезным считает она разразившийся кризис, – а если мы скажем, что нас всех травили в школе?

Воцарилось молчание.

Дейзи сочла это знаком поддержки.

– В смысле, это же беспроигрышно всегда, верно? Когда кто-нибудь знаменитый делает что-то нехорошее или ему тревожно, что он всем недостаточно нравится, он заявляет, что его травили в школе. Роскошные актрисы так постоянно поступают. Вы не замечали? Приходит время, и каждая роскошная актриса дает интервью “Гардиан”, в котором говорит, что ее травили в школе. Может, и нам стоит попробовать. Я вот нас точно пожалела бы, если б узнала, что нас травили в школе.

Хейли хотелось послать Дейзи нахуй, но она понимала, что это травля.

– Спасибо, Дейзи, – сказала она ледяным тоном. – Я учту это предложение.

Дейзи этого не услышала, потому что уже уткнулась в телефон.

– А еще можно разыграть карту биполярки, – предложил Дейв, занятый юридическими делами и подобной же мутью. – У Мела Гибсона прокатило, а уж у него-то по той еврейской теме[92] задницу зашкварило.

– Не употребляй слово “зашкварило” в таком контексте, Дейв, – сказала Хейли. – Так с нулевых не говорит уже никто.

– Кроме того, Дейв, – встряла Дейзи, не отрываясь от телефона, – по-моему, у всех немножко биполярка, не?

– Заткнись, Дейв. Заткнись, Дейзи, – проговорила Хейли.

Повернулась к Годни Рифмасу. Ну, в смысле повернула тело к нему, а взгляд продолжала вперять в потолок. Это потому, что накануне они с Годни Рифмасом спьяну переспали на полу у нее в гостиной. И поэтому, поверх всех прочих бед, Хейли приходилось теперь заниматься неизбежным улаживанием рабочей динамики, без которого не обойтись после того, как потрахаешься с сотрудником.

Сплошные вопросы.

Ошибка ли это?

Случится ли вновь?

Они теперь типа вместе – или как?

И, что самое главное, заявит ли он на нее в отдел кадров за сексуальные домогательства?

Она, как ни крути, его начальница, в отчетливом положении власти и авторитета. Ей сорок пять, а ему двадцать. Хейли понимала, что однозначно уязвима. Пресса обожала, когда удавалось поймать женщину на сексуальных домогательствах – посреди постоянных разоблачений гадких мужчин. Всем же делалось гораздо лучше относительно “ЯТоже” – раз мы все в этом едины.

Годни Рифмас знал, о чем Хейли думает, потому что обычно об этом думал он сам. Он думал об этом всякий раз, когда вечер, проведенный в клубах, завершался случайным съемом. Бухло, наркотики, секс. А следом – негласный страх обнаружить, что у девушки взгляд на прошедший вечер отличается от взгляда Годни. Иногда девушки бывали очень милы и впрямую говорили об этом: “Не волнуйся, Годни. Не собираюсь я твитить, что слишком напилась, чтобы сказать «да»”.

Мило, когда они об этом сообщали. Просто быстрый ответ на незаданный вопрос.

“Надежно, подруга. Как это клево”.

Стоит сказать такое Хейли? Что все в порядке?

Может, погодя, но, вероятно, все же не на планерке.

– Наэрн, лучше поступить, как все, Хейлз, – сказал он, сосредоточиваясь на работе. – Поваляться в ногах. Поизвиняться. Как полицейские то и дело. Мы такие: “Эй. Мы слушаем. Мы мотаем на ус. Мы на самом деле не такие”. Мы такие: мы работаем со своими ошибками и стремимся быть лучшими версиями самих себя, и прочая такая вот херня.

Дейзи оторвалась от своего телефона, как это бывало всегда, стоило Годни Рифмасу открыть рот.

– По-моему, это гениально! – сказала она. – Может, нам всем надо провести неделю в “Ските”[93], прежде чем делать заявление? Ну, в смысле, чтобы наше переизобретение себя смотрелось прям как настоящее.

Дейва, занятого юридическими делами и подобной же мутью, это не убедило.

– А мне не кажется, что просто извиниться достаточно, – сказал он. – Чтобы заслужить прощение, нужно показать хоть что-то, похожее на перемены. Даже Мел Гибсон бросил пить. Нас порют за то, что мы спускаем на тормозах токсичную маскулинность и модель нашей программы слишком бинарна. Мы “Остров любви”. Как это можно изменить?

Хейли тяжко сглотнула. У нее довольно внезапно зашумела кровь, глаза загорелись. И это не эспрессо. Это идея. Гениальная идея. Она увидела выход.

– О боже, – сказала она. – Я знаю, что нам надо делать.

– И что же нам делать, Хейлз? – спросил Годни.

– Мы поддержим радугу! Мы не просто извинимся за свою тугоухость. Мы проведем работу над ошибками. Мы свою тугоухость учтем, и она напитает нас! Мы трансформируем ее в двигатель настоящих общественных перемен. Из следующего сериала мы сделаем один сплошной грандиозный праздник Поколения Пытливых. Полноцветное исследование наполненной и небывалой природы полового и гендерного спектра.

Присутствовавшие разразились стихийными аплодисментами. Всем было ясно, что это потрясающее переизобретение способно пинком вернуть их франшизу в самую середку общенациональной повестки и запустить в ногу с историей.

Хейли позволила себе коротко понежиться в рукоплесканиях, ликовании и торжествующих жестах. А следом перешла к делу.

– Так, народ, – сказала она. – Очищаем расписание прослушиваний, выкидываем оттуда всех привычных, избитых козлов и телок, это все ужас какой прошлый год. Теперь мы ищем участников по всей радуге, и у нас меньше недели на то, чтобы запустить с ними новый сезон.

– Погоди минутку, Хейлз, – сказал Годни. – Разве не надо двоих гетеро оставить? Одного козла и одну телку? В смысле, они же тоже часть радуги, правильно?

Хейли призадумалась. А затем у нее вновь участился пульс и вспыхнули глаза.

– Ты прав, Годни, – признала она и на сей раз счастливо глянула ему в глаза. – Нам действительно нужно по одному человеку из старой модели. Оставляем козла из прошлого улова.

– А телку? – спросил Годни. – Нам же по одному каждого?

– Именно! – торжествующе произнесла Хейли. – И телка у нас уже есть – потому что в этом-то и соль, банда! Мы позовем обратно Джемайму! Вот это будет работа над ошибками. Да это вообще запредельно!

Тут все в комнате впали в благоговейное молчание. Никаких аплодисментов или кулаков к потолку. Эта идея оказалась такой потрясающей, что заслужила почтительное безмолвие. Все понимали: вот почему Хейли – начальник.

– “Остров любви” мертв! – крикнула Хейли. – Да здравствует “Остров радуги”!

И теперь уже все шумно возликовали.

В припадке чистого восторга Хейли предложила Годни дать пять. И даже то, что он продолжил эти пять чередой хлопков, ударов, рукопожатий и сцепок пальцами и Хейли всюду промазала, не смогло омрачить ей радости.

34. Насмерть популярный

Три знатных зверюги кампании “Англия на выход” угнездились в обитом кожей уюте “Клуба чревоугодников”. Треп Игрив прикладывался к винтажному бренди, Плантагенет Подмаз-Свин попивал из бокала изысканнейший кларет, а Гуппи Джаб потягивал смузи из капусты, сельдерея и спаржи. Три “изощренных мозга” обсуждали веские материи государственного значения, как и многие поколения рожденных править задолго до них – в тех же самых креслах.

– Блядский Банк Англии, – яростно бушевал Игрив, упокоив здоровенный круглобокий стакан у себя на выпирающем брюхе.

Подмаз-Свин предпочел бы, чтоб Игрив бушевал поменьше. А еще ему хотелось бы, чтоб Игрив вот эдак не откидывался в кресле. Помимо того, что в этой позе у Игрива задирались штаны и становились видны носки с крестами святого Георгия, а также непомерные белые голени – катастрофа портновского дела, которую Подмаз-Свин, облаченный в патрициански безукоризненный полосатый костюм с безупречной английской розой в петлице, находил вопиющей.

– Да, они действительно не держат игру, верно, Треп? – отозвался он своим тишайшим, чопорнейшим тоном.

Банк Англии игру и впрямь не держал. В то самое утро он обнародовал сообщение о высочайшей вероятности полного экономического краха, какой последует за развалом Королевства. Согласно всеобщему мнению серьезнейших финансовых экспертов в стране, схлопывание единого государства с дальнейшим инфраструктурным параличом, какой неминуемо последует, может привести только к абсолютному финансовому бедствию. Капитал вытечет из артерий страны: зарубежные инвесторы и кредитные агентства начнут осмыслять перспективу четырех стран на том месте, где прежде была одна, в попытке усмотреть практический смысл в балканизации крошечного острова (и кусочка соседнего).

Игрив, Джаб и Подмаз-Свин чуяли, как рассеиваются шансы одного из них занять пост следующего премьер-министра.

Вот до чего все серьезно.

– Надо собраться – впереди трудные дни, – сумрачно вставил Гуппи, сидя на краешке своего кресла, как необычайно чванный садовый гном. Он попивал смузи, тянул напученными губами через соломинку, крупные рыбьи глаза пялились поверх края его стакана.

Как и Подмаз-Свин, Джаб отчасти верил в мечту “Англии на выход” как в возможность вернуть истинные английские ценности. Они оба томились по тому дню, когда защиту занятости, права рабочих, государство всеобщего благоденствия и прочий аппарат государственного социализма можно будет отправить на свалку истории. И тогда Англия вернется к своему естественному состоянию начала века, когда члены “Клуба чревоугодников” владели абсолютно всем, а нищее крестьянство и промышленные порабощенные трудяги благодарили их за то, что с них сняли эту обузу, и обожали их за это же. Джаб и Подмаз-Свин оголтело фанатели по “Аббатству Даунтон”[94] и относились к нему не как к драме, а как к политическому образцу для подражания. Трепу Игриву “Аббатство Даунтон” вполне нравилось, но в глубине души он оголтело фанател исключительно по Трепу Игриву.

– Я сделал заявление, когда был на пробежке, – прогремел Игрив.

– Да. Я видел, – пробормотал Подмаз-Свин с намеком на усмешку. Он на дух не выносил то, как Игрив монополизировал внимание камер. До чего же это не по-английски.

– Я, черт побери, сказал им, – продолжил Игрив. – Я им сказал, что эти гнилые, клеклые умники-разумники в банке пусть себе предъявляют свои неопровержимые доводы, что самоуничтожение преуспевающей и устойчивой демократии повлечет за собой утечку капитала из города, – но, по моему мнению, это просто очередной “Проект Безнадега” и лучше им всем проваливать обратно в свою школьную столовку.

– Я тоже сделал заявление, – подал голос Джаб – да так рьяно, что чуть не упал со своего насеста и не расплескал смузи. – Я сказал, что хватит уже народу таких вот всезнаек, которые, черт бы их драл, думают, что им все известно.

– Да, Гуппи, мы знаем. Опять-таки, – повторил Подмаз-Свин с усталым презрением, – и всеобщий отклик был таков, что народу вообще-то хватит тебя – хватит им таких вот всезнаек, которые, черт бы их драл, думают, что им все известно.

Вид у Джаба сделался такой, будто он сейчас расплачется. Эта формулировка до сих пор была его единственным действенным вкладом в дискуссию. Некоторое время ее простая гениальность и искренний здравый смысл даже дали прессе повод начать говорить о Джабе, что он бы в будущем сгодился в премьер-министры. Трепа Игрива, у которого Джаб был в Итоне на посылках, от ярости того и гляди мог бы хватить удар.

Эта формулировка была результатом отчаянной импровизации. После того как Джаб объявил, что он – за “Англию на выход”, его осадила целая когорта экспертов, вооруженная неопровержимыми доказательствами того, что предрекаемых солнечных вершин не существует. Тонка оказалась кишка у Джаба, чтобы броситься в лобовую трамповскую атаку и обозвать их всех лживыми подонками на службе у оппозиции. Джаб исторг из себя усталый патрицианский смешок и проговорил: “Думаю, довольно с нас всезнаек, которые, черт бы их драл, думают, что им все известно. Я предпочитаю доверять людям. Они обычно сами разбираются во всем, между прочим”.

Ко всеобщему изумлению, этот вопиющий отказ от интеллектуальной ответственности и гнусная барственная попытка выманить поддержку у электората, подав его невежественность как добродетель, оказались действенной тактикой. Некоторое время после этого, когда бы Гуппи Джаб ни имел дело с доводами или убедительной аналитикой, противоречившими теории залитых солнцем высей, он нацеплял личину все более самодовольную и ехидную и выкручивался одним и тем же заклинанием.

К несчастью для Джаба, у одного предприимчивого журналиста возникла неплохая мысль. Было решено отследить передвижения Джаба в течение одного утра – и обнаружилось, что с самого Джаба не хватит всезнаек, которые, черт бы их драл, думают, что им все известно. Засняли, как Джаб посещает своего кардиолога, педикюрщика, виноторговца, инвестиционного банкира, бухгалтера по налогам и гуру “оздоровления” – и все это в промежутке с восьми утра до полудня. Журналист опубликовал это оживленное расписание и задался вопросом: если с Джаба довольно всезнаек, зачем он посещает шестерых таких за утро? Желая посоветоваться насчет своего сердца, мозолей, изысканных вин, хеджевых фондов, офшоров и равновесия между “инь” и “ян”, Джаб лучше бы полагался на “народ”. Чего же он не подался в Клэпэм, не сел в автобус и не поспрашивал пассажиров?

– Боюсь, – проговорил Подмаз-Свин, вглядываясь в собственное теперь уже крапчатое отражение в насыщенном блеске своих безупречных штиблет “Лобб”[95], – общественности, вероятно, поднадоели наши рассказы о солнечных вершинах и “Проекте Безнадега”. И в этот раз, похоже, они все же послушают экспертов. Я велел своему личному секретарю уведомить Би-би-си, что вскоре буду готов представить им документальный фильм об английских за€мках. Предлагаю и вам подумать о своих перспективах в медиа после референдума.

Игрив допил коньяк и заказал еще. Он уже снесся с продюсерами сатирической политической викторины и поставил их в известность, что скоро будет готов такую программу вести.

Гуппи Джаб сморгнул слезы. Он понимал, что из всех троих он будет первым, кому придется плясать в “Стриктли”[96].

Как выяснилось, ни один из этих вариантов не понадобился, поскольку, вопреки докладу Банка Англии и страхам Подмаз-Свина, кампании “Англия на выход” в то утро не потребовалось ввязываться ни в какие серьезные экономические дебаты. В который уже раз внимание страны сосредоточилось на другом.

Пока Игрив, Джаб и Подмаз-Свин прихлебывали свои напитки в угрюмом молчании, самоубийство Джералдин Гиффард наэлектризовало Твиттерсферу, пузырь Фейсбука и герметичный Инста-мирок. Это, разумеется, означало, что вскоре наэлектризовались и массовые медиа, которые теперь занимались журналистскими расследованиями, в основном глядя в Твиттер, Фейсбук и Инстаграм. К обеду того дня, когда Джералдин обнаружили повесившейся на лестнице собственного дома, – в тот самый день, когда Банк Англии обнародовал свой экономический доклад, – казалось, что вся страна говорит исключительно о смерти Джералдин.

Не вся страна говорила об этом, но казалось именно так.

И посмертные рейтинги Джералдин взмыли к небесам. Прежде ненавидимый всеми тролль-трансфоб молниеносно превратился в икону свободы слова, мученицу за плюрализм мнений. Если бы лайк и сердечко могли воскрешать из мертвых, Джералдин бы уже парила над Лондоном. Вчерашняя кровожадная феммо сегодня стала затравленной жертвой – затравленной транс-маньяками и политкорректной верхушкой всего лишь за мнение, отличное от тех, что разделяет латтелюбивая неолиберальная элита.

Новость о том, что полиция не собиралась обвинять ее в убийстве Сэмми, лишь подлила масла в огонь. Казалось, что вопреки всем усилиям #ДжерриУбилаСэмми настаивать на обратном, ни единого доказательства, связывавшего Джералдин Гиффард и гибель Сэмми, помимо того, что они столкнулись у Хайгейтского пруда, нет.

Глубокоуважаемую феминистку и популярную участницу “Стриктли” затравили до того, что ей пришлось покончить с собой.

Красочнее всего смену общественных настроений подтвердил мэр – своим решением вывесить перетяжку с надписью “Мы все – Джералдин” рядом с остальными, уже украшающими Сити-Холл.

Самоубийство Джералдин ошеломило всех.

Или не совсем всех.

Мэтлока самоубийство Джералдин не ошеломило, поскольку он не верил, что Джералдин Гиффард убила себя сама. Он не верил, что она из тех людей, какие позволят хоть кому-то себя затравить. Более того, он разговаривал с Гиффард за час или около того до ее смерти, и она совершенно не производила впечатления женщины, которая того и гляди повесится от отчаяния. Она хотела лишь, чтобы легаш стоял возле ее двери и не давал людям совать дерьмо в почтовый ящик.

Она собиралась поставить чайник.

Не была она по голосу ни старой, ни уставшей.

И – по крайней мере, на слух Мэтлока, – ее последний пост был словно бы написан совершенно не тем человеком, которого все знали.

Но если она себя не убивала, Мэтлоку теперь предстояло разбираться с двумя убийствами.

И единственный человек, который приходил ему на ум как связующее звено, – сожитель Сэмми Роб.

35. Не УТЦИН

Мэтлок и Клегг беседовали с Робом не у него дома, и положительной стороной стало то, что Мэтлоку не пришлось пить здоровенную кружку нежеланного сладкого чая.

Встреча с Робом состоялась в Скотленд-Ярде, где кофе великолепен: со времен его приватизации в приемном фойе расположились аж три кофейные франшизы.

– Да, я на дух не выносил Джералдин Гиффард, – сказал Роб в ответ на вопрос Мэтлока. – Я не выносил ее, потому что она была жестокой и бессердечной блядью ТЭРФ. Но, надеюсь, вы не думаете, что я отвечаю за ее смерть, – я за нее не отвечаю.

– Не волнуйтесь, Роб, – сказал Мэтлок. – Конечно же, мы не утверждаем, что вы ее убили.

Роб насупленно воззрился на Мэтлока.

– Это, блядь, что означает? Что я, по-вашему, в каком-то смысле несу за это ответственность?

Мэтлок ненадолго оставил это без ответа.

– Ну, вы в этом не одиноки, – продолжил Роб. – Так много кто говорит в сети.

– Люди в сети говорят всевозможную ерунду.

Роб зыркнул на Мэтлока.

– Вы имеете в виду меня?

– Нет, не вас конкретно. Хотя вы твитили кое-что довольно злое.

Констебль Клегг пододвинула к нему расшифровку.

– “Сэмми заслуживала жизни. Джералдин Гиффард заслуживает смерти”, – процитировала она.

Вид у Роба сделался неподдельно перепуганный.

– Дело было поздно вечером. Я напился. Не надо было такого говорить. Но это же просто твит.

Он был суетлив и напряжен – сильнее обычного. Клегг хотелось положить свою ладонь поверх его, чтобы так сильно не дрожала, но такое теперь недопустимо. Нельзя поглаживать по руке подозреваемого. Неподобающе – все равно что тискать чужих детей.

– И я за это уже однозначно расплачиваюсь, – продолжал Роб. – Тролли ужасные. Ужасные. Утверждают, будто я думал, что Сэмми быле героем войны, храбрее летчика “спитфайра”, а я такого никогда не говорил. И что оне быле лучшей женщиной, чем цис, а я всего лишь говорил, что не хуже. И что я чокнутый квир-убийца, потому что травил Джералдин Гиффард и презирал ее за то, что у нее есть влагалище, а я – ничего подобного, потому что уважаю всех женщин, в том числе и тех, у которых влагалище. Я не УТЦИН!

– Ультра-транс-цис-ненавистник, – пробормотала Клегг ради Мэтлока.

– Я не ненавижу цис-людей и сам не транс, – едва не рыдал Роб. – Я ГФГБМП!

– Гендерно-флюидный гей биологически мужского пола, – прошептала Клегг.

– И уважаю я всех, – горестно подытожил Роб.

Мэтлок поневоле задумался, существует ли вообще такая категория – ГФГБМП. Такое ощущение, что где-то посередке нужна гласная, иначе понятие у общественности в головах не задержится.

– Они говорят, что это я ее убил. А я веган! – выл Роб. – Я никого не убиваю!

– Не надо бы вам читать всю эту дребедень в сети, Роб, – сказала Клегг.

– А куда деваться? Это все такой абсурд.

– Да. Именно.

– Хоть я и рад, что эта блядь умерла.

– Не пишите это в Твиттер, – посоветовала Клегг.

– Потому что я по-прежнему считаю, что это она убила Сэмми.

– Это, наверное, тоже в Твиттер не пишите.

– Наверное, вообще ничего не пишите в Твиттер, – посоветовал Мэтлок.

Разговор не клеился. Мэтлок подвинул свой пакетик с ассорти фруктовых леденцов через стол. К его удивлению, Роб взял себе одну конфетку. Никто никогда не принимал предложенных им карамелек. Карамельки – худший шлак конфетного мусора. Сосать их скучно, кусать – липко, да и попросту не такие они приятные, как любая другая сласть, какую можно купить на половине любого супермаркета, ныне отданной под конфеты, печенье и шоколад. Мэтлок ел карамель только потому, что ему не разрешали курить, но, несмотря на все это, Роб протянул руку за конфеткой – и, к досаде Мэтлока, принялся рыться в поисках красненькой.

– Нет никаких улик, что Джералдин убила Сэмми, Роб, – мягко произнес Мэтлок. – Более того, нет никаких улик, ведущих вообще к какому бы то ни было злоумышленнику.

– Тогда чего вы со мной об этом разговариваете? Может, лучше б искали?

– Я не разговариваю с вами о смерти Сэмми. Я разговариваю с вами о смерти Джералдин.

– Она сама себя убила, туда ей и дорога. Я-то здесь при чем?

– При том, что вовсе не исключена вероятность, что Джералдин себя не убивала.

Чтобы сказанное усвоилось, потребовался миг-другой.

– В смысле, – едва нашел в себе силы уточнить Роб, – вы думаете, ее убил кто-то?

– Я ничего не думаю. Просто не спешу с выводами.

– Да я, блядь, не убивал ее! Я ее, блядь, не убивал! Божечки. У вас что, блядь, совсем мозги отсохли?

Такого Роба они еще не видели. Обозленного. Внезапно очень обозленного. Даже рассвирепевшего. И Мэтлок вдруг подумал, что, возможно, Роб еще и перепуган.

– Я и не утверждаю, что это вы. Просто мне кажется очень вероятным, что смерти Сэмми и Джералдин на некотором уровне связаны между собой. Я считаю, что Сэмми погибле, потому что быле транс-женщиной; я также считаю, что Джералдин погибла, потому что была откровенным, старой закалки феминистским критиком транс-женщин. Я ищу кого-то, кто связан и с Сэмми, и с Джералдин. Вы, Роб, под это подходите, но, несомненно, есть и много других. Мне нужно, чтобы вы помогли мне их найти.

– Как? Я не могу вам помочь. Я ничего не знаю.

– Вы знакомы с кучей народа в транс-сообществе и, я уверен, знаете о многих феминистках, критически относящихся к транс-женщинам.

– Ха! – Он едва не рассмеялся. – Чтобы ненавидеть транс-женщин, древней феминисткой быть необязательно. Я вам больше скажу: транс-женщин и феминисток можно ненавидеть поровну, и таких мерзавцев прорва. Есть один особенно ярый псих, он троллит всех женщин подряд – просто за то, насколько я понимаю, что ему не перепадает секса ни с одной.

– Невольный воздержанец, – проговорила Клегг.

– Ага. Вотану Оркобою, похоже, никогда и в голову не приходило, что он, вообще-то, не невольно воздерживающийся – он добровольно воздерживающийся. Ни одна женщина не станет с ним ебаться, потому что пизда он нестроевая.

Клегг слегка поморщилась. Ее несколько удручало, что, как бы ни старались подобрать новые неоскорбительные обозначения всех проявлений полового и гендерного спектра, радужное поколение по-прежнему применяло название женских гениталий как фигуру предельного хамства. Цис-женских гениталий то есть, не транс-, которые, так или иначе, либо пенисы, либо хирургически созданные полости. Как же это огорчительно, что слово “пизда” осталось самым расхожим ругательством применительно к любым гендерам и половым предпочтениям. Клегг махнула на это рукой. Жизнь коротка.

Кроме того, это допрос в полиции.

– Между тем, – сказала Клегг, – нам от вас нужно подробное описание всех ваших перемещений в то утро. По возможности с подтверждающими свидетельствами.

– Хорошо.

– И то же самое – про вечер второго июня.

– Второго июня? – Роб зримо опешил. – Но это же…

– Да, Роб, – сказала Клегг. – Вечер, когда убили Сэмми. Чистая формальность.

36. Слащавый поганец

Малика начала подозревать, что Джулиан, кажется, в нее влюбляется.

Это стало для нее совершеннейшей неожиданностью – даже сама мысль. Он же несусветно высокомерный, такой уверенный в себе, так заправски всем рулит, что ему ну совсем не по роли уступать вожжи в каких бы то ни было отношениях, не говоря уже о двадцатидвухлетней подчиненной, которой пользуется ради секса. И уж конечно, позволить себе влюбиться означало, вне всяких сомнений, лишить себя кучи всевозможных рычагов.

Малика совершенно точно в Джулиана не влюблялась. Он ей нравился, хоть и, что любопытно, чуть меньше теперь, когда она заподозрила, что у него к ней возникли какие-то чувства. Малика о себе знала достаточно, чтобы понимать: сильные, властные, решительные (и, да, богатые) мужчины ее заводят, – и ей хватало честности на осознание, что слабость, даже романтическая, не заводит ее совсем. Во всяком случае, не у мужиков в два с лишним раза старше ее и с кем она ввязалась в не более чем дурацкую постельную интрижку. Нет, она не стремилась к тому, чтобы на нее давили или ею помыкали, однако никогда не считала, что сила одного партнера предполагает подчинение другого. Строго наоборот. Ей нравилось, когда летят искры. Нравилась острота. Нравилось нечто подобное поединку – и за ужином, и в постели. Сама она была шекспировской любовницей, и в любовники ей был нужен, в шекспировских понятиях, Бенедикт, а не Ромео. Петруччо для Катарины. Или же, раз возник рядом с ней этот непревзойденно амбициозный безнравственный циник Джулиан, – Макбет для леди Макбет.

И Джулиан действительно таким мужиком и был.

До чего увлекательно.

Высокомерный, пренебрежительный, самовлюбленный. Настоящий ушлый преступник. Приличного мужа из такого не получится, очевидно, ни по возрасту, ни по характеру, зато для буйного, порывистого романа самое то. Так оно и ощущалось, когда он потребовал от Малики готовности отправиться, подчинившись его расписанию и на его условиях, в их прекрасную поездку в Женеву. И так же оно ощущалось, когда он обнял ее на балконе их номера с видом на озеро. И когда он повел Малику прямиком внутрь, в постель, даже не спрашивая, а просто принимая ее смех и то, что она попутно прихватила с собой бутылку шампанского, за согласие.

И так же оно ощущалось в разнообразных лихорадочных поебках и во второй чудесной вылазке, позднее.

Бешеные, чумовые недели. Великолепные ужины в эксклюзивных закрытых клубах. Еще одни роскошные выходные.

– Не бери ничего, кроме бикини. Летим на остров Некер, потусуемся выходные с Ричардом[97]. Кейт Мосс тоже будет, а она – чудо.

Ух. Вот это было клево. О Кейт Мосс Малика знала немного, зато Кейт Мосс притащила с собой Кару Делевинь, которую Малика обожала, а еще была парочка человек из старого состава “Сумерек”. Не Кстю и не Рпатс[98], но всего на один этаж пожиже. Получилось просто обалденно. Малика однозначно была из Поколения “Сумерки” – смотрела их тайком у себя в комнате еще в восемь лет. А теперь вот мечта детства стала явью. Она купалась голышом вместе с настоящим вампиром.

Да. Тусоваться в жизни Джулиана – без сомнения, клево.

Но так же стремительно все начало меняться. Дурашливый тон стал смягчаться. Черт бы драл.

Он больше не был ни резким, ни властным. Всегдашняя мягкая насмешливость, что играла у него на губах и нежилась у него в мимолетных взглядах, сменилась теперь во взглядах долгих чем-то… не то чтобы щенячьим, но уж точно совсем не волчьим. А Малике подавай волчье. Если уж нешуточно фривольному мужчине охота глазеть на нее поверх бокала шампанского по пятьсот фунтов за бутылку, пусть глазеет похотливо, а не томно.

У Малики был неслабый пунктик на ретрокитче, любимый Бонд – Шон Коннери. “Пробуднутый” 007 никакого желания в ней не вызывал.

Джулиан же вознамерился снять для них домик в деревне на выходные. Домик, блядь, в деревне! И готовить самим! И это человек, который две недели назад забронировал остров Некер, ничего ей не сказав, – и чтобы в частном самолете на пути туда им подавали икру, омаров и “Дом П.”.

И дело не в том, что Малике не нужна привязанность мужчины. Или что ей не нравятся уютные выходные у камелька с простыми трапезами à deux[99].

Но не с Джулианом же.

Когда и если она позволит себе влюбиться, это будет кто-то милый, внимательный и добрый. И близкий ей по возрасту.

А не гнусный старый свинтус вроде Джулиана.

От Джулиана ей нужны были чумовые приключения, куски пожирнее и грязный секс в экзотических местах.

Малика подумывала завязывать с этим романом. И конечно, размышляла, как это провернуть так, чтобы не подставить под удар свою работу. Ее прежняя уверенность в том, что разрыв с Джулианом не повлияет на их служебные отношения, опиралась на то, что это он устанет от нее. Не наоборот. Джулиан – мужчина очень гордый, вряд ли ему понравится, если кто-то, кому он открылся, вынудит его чувствовать себя глупо. Но Малика знала, что расстаться придется. Чем дольше она с этим тянет, тем все будет сложнее. Если он как следует в нее влюбится – в отличие от того, что пока ей казалось просто слащавой Инста-влюбленностью, возникшей в основном из-за ее молодости, – порвать с Джулианом и сохранить при этом работу станет едва ли возможно.

А потому она решила слегка остудить положение. Сделать шаг назад. Мягко дать ему понять, что в эксклюзивных отношениях она не заинтересована.

Она решила начать этот процесс с ближайшего пятничного шампанского, когда, после обычных возлияний на работе, посвященных концу недели, Джулиан наверняка соберется отвезти ее на ранний ужин в “Сохо Хаус”[100].

Джулиан был в хорошем настроении. Как-то даже больше обычного казался он довольным, переходя от одного “горячего” стола к другому и разливая шипучку, и когда они с Маликой заняли свои места в ресторане, она спросила, с чего он такой бодрый.

Как выяснилось, успех того, что он называл “цирком Сэмми и Джерри”, превзошел даже самые радужные ожидания.

– Оно по-настоящему прет, – сказал он, просматривая винную карту со своим обычным показательно небрежным видом скучающего полуинтереса. – Столько ошибочных ходов открывается. И все слева! Вот прекрасно-то наблюдать, как суетятся эти праведные мудачки. Дохлый трансуха и дохлая феминаци. Есть на чем всем перессориться! Феммо убила трансуху или же чокнутое племя трансух затравило феммо до смерти? Вот это, я понимаю, “разделять и властвовать”. Обожаю. Смотрится как настоящая культурная войнушка.

– Оно так только смотрится, – напомнила ему Малика. – Восемьдесят процентов этого негодования произвели мы.

– А неважно – как только широкие медиа подхватили, что, конечно, они делают, блядь, всегда, как жалкие овцы. И тогда все это уже целиком такое и есть. Для нас это очень хорошая новость. Тем больше путаются и смущаются голосующие в Королевстве, а? Несите бутылку “Шато Лафит Ротшильд Пойяк”.

Возник официант, и по небрежному и снисходительному тону Джулиана Малика поняла, что он заказывает нечто, стоящее многие сотни фунтов.

– Отметим кое-чем пристойным твои алгоритмы, – и если желаешь отнестись к этому как к эвфемизму – сколько угодно, потому что, мисс Раджпут, сиськи у тебя тоже огонь!

Он слегка напился, был очень развязен и о-о-очень доволен собой, что, если честно, Малика больше не находила столь же привлекательным, каким ей это казалось всего несколькими днями раньше. Более того, он понемножку превращался в мудака. Малика решила, что заговорить о том, что им стоит чуточку отдохнуть друг от друга, можно и прямо сейчас. Она вдохнула поглубже, и зачин (что-нибудь про ее юность, про то, что она запуталась и ей нужно разобраться в себе) уже был у нее на устах. Еще глоток шипучки – и скажет ему.

И тут Джулиан заикнулся про Россию.

Возможно, он уловил, что пыл у Малики поостыл, и захотел восстановить свою крутизну плохиша. А может, заскучал по волшебству их первого ужина, когда он заворожил ее томными намеками на тайную беззаконную сторону своих дел. Он заговорил, и Малика почувствовала его руку у себя на ноге под столом.

– Короче, слушай-ка внимательно, фонарик, – сказал он, не сводя глаз с ее декольте, – новости обескураживающие, увы. Придется отложить наш с тобой планчик на выходные за городом. Надо сгонять по делу в Москву.

– В Москву? Прикольно.

– А то. Московия, милая моя, – родина всего очень порочного! Завтра с утра, прямо скажем. Машина заберет меня от моего дома в семь, но ты не беспокойся, какую-нибудь одежду купим тебе в аэропорту. – Он позволил сказанному впитаться и перевел взгляд с ее бюста ей в глаза. – Терпеть не могу коммерческие рейсы, но в Хитроу хоть магазины приличные.

Он явно хотел, чтобы это произвело впечатление, – и оно произвело. Пусть и не совсем в том ключе, в каком он надеялся. Вот это, несомненно, куда больше похоже на старого Джулиана, подумала Малика. Властный и надменный. Даже высокомерный. Абсолютная убежденность, что она не только отправится с ним, но и поедет рано утром из его квартиры, не имея при себе ничего, кроме туфель на каблуках и МЧП[101], в которое была одета сейчас. Пока он, похоже, сумел опять облечься своими чарами – однозначное улучшение ситуации. Но Малика обнаружила, что ее давнишнее задорно поверхностное увлечение Джулианом эдак по команде не возникает заново. Она уже углядела проблеск эндшпиля, а такое со счетов не списывают. Суфле два раза не подымешь. Малика по-прежнему отчетливо понимала, что бросить Джулиана все-таки придется – и довольно скоро. Но, может, не сегодня. Он, как и прежде, очень забавный мужик. И пока что вполне привлекательный. И все еще очень богатый.

А Малика ни разу в жизни не бывала в России.

– Я “за”, – сказала она.

– Умничка!

– Есть ли конкретный повод для визита в Москву?

– Я подумал, что тебе может быть интересно познакомиться с моим начальством. И, конечно, со своим.

37. Мама Латифы

Винни Джозеф жила в одном из многочисленных высотных жилых домов для малообеспеченных – таких домов понастроили вокруг Уэстуэя сразу за Хаммерсмитом по дороге к аэропорту Хитроу. Печальными серыми стражами стояли они, безмолвно свидетельствуя, как все в Англии съебывают куда-то врассыпную. Унылые, разрушающиеся, опасные, угрюмые. Их обитатели застряли в чистилище на десятилетия, под вечной угрозой изгнания из Лондона, если грезы застройщиков недвижимости о “рывке” после Брекзита когда-нибудь воплотятся. Но еще и вечно цепляясь за надежду на радикальное улучшение условий, обещанное муниципальщиками левого толка, ждущими достаточных признаков жизни в экономике Королевства, чтобы заем чего бы то ни было перестал быть просто фантазией.

Тем временем единственной процветающей отраслью и сферой найма оставалось распространение наркотиков и связанные с ними ремесла секса и насилия. Власть отморозков несла поровну бед и членам группировок, и тем, кто вне их.

Немногие сотрудники полиции вообще дерзали углубляться в высотку Барбары Касл[102] дальше входа, но констебль Сэлли Клегг на сотрудника полиции не очень походила. Поднимаясь по лестнице на восьмой этаж – лифт работал, но Сэлли не улыбалось очутиться в замкнутом пространстве, – она размышляла, безопаснее бы она себя чувствовала в полицейской форме или нет.

Клегг замещала Мэтлока. Он категорически отказался отвлекаться от расследования одного нераскрытого убийства, чтобы “пообщаться”, как выразилась Дженин из пресс-отдела, с матерью жертвы совершенно другого нераскрытого убийства. Но #ЖертвыВсеБелые отказывался убираться с глаз долой, и Дженин настаивала, чтобы кто-нибудь, официально связанный с расследованием по Сэмми, навестил главную уцелевшую потерпевшую в деле Латифы. Мысль сводилась к тому, чтобы убедить ее, будто полиция Метрополии относится к убийству черной цис-женщины так же серьезно, как к убийству белой транс-.

Клегг застала Винни среди фотографий, в гуще воспоминаний. Квартира оказалась уютной. От контрастных барабанов и басов, хипов и хопов, доносившихся из окрестных квартир, постоянно гудели стены, но у Винни был приют покоя. Телевизор работал, но с выключенным звуком.

– Он мне за компанию, – пояснила Винни. – Мужа не стало, оба сына заглядывают только иногда. Латифа приходила каждый день. Последнее время жила со мной постоянно, оттого ее и убили. Милая хорошенькая девушка: такая, как она, – всегда мишень. Мы просили вас, чтоб сюда ходило больше полицейских. Мы просили вас, чтобы отморозки прекратили тут ошиваться и нас пугать. Но вы палец о палец не ударили. И вот кто-то из них убил мою девочку.

Клегг оставалось только вперяться в предложенную ей чашку мятного чая и бормотать что-то про недостаток кадров.

– Не такой уж и недостаток, раз старшему инспектору хватает времени вылезать в телевизор каждые пять минут и говорить, что какая-то белая женщина – герой, потому что, судя по всему, до этого была мужчиной.

Возразить Клегг было мало что – она лишь уверяла Винни, что полиция действительно считает, будто черные смерти по важности равны белым. Винни ей явно не верила. В глубине души Клегг даже, кажется, не верила в это сама.

Но проговорили они минут сорок или дольше. Винни, очевидно, было очень-очень одиноко, и она порадовалась обществу Клегг, хотя причина их встречи и лишала ее равновесия. Клегг же с радостью уделила этой беседе время. Как представительница сил, которым не удалось добиться справедливого суда в деле дочки Винни, Клегг, несомненно, была перед Винни в долгу. Они поговорили о Латифе и о возможном будущем высотки Барбары Касл. И станет ли жизнь лучше или хуже, если Англия выйдет из Королевства. Винни сказала, что, как ей кажется, хуже уже некуда, но, вероятно, и лучше не будет.

– Я собиралась голосовать за то, чтоб остаться, – сказала она. – Только потому, что Королевство – страна, в которую я приехала еще крошкой, и другой никакой не знаю. Но теперь буду голосовать за выход.

– А почему вы передумали? – спросила Клегг. Она просто поддерживала беседу, но тут, честно говоря, заинтересовалась.

– Потому что им было дело до моей Латифы, – ответила Винни. – Они по всему Фейсбуку ее имя растащили в рекламе, стали спрашивать, почему все думают, будто Латифа ничего не значит. Они хештег запустили, ЯЭтоЛатифа. И много народу начало говорить об этом, и мне полегчало, что кто-то помнит.

– Ух ты, – промолвила Клегг. – А я-то думала, что это вы тот хештег ввели.

– Ага. Все так думали, но я ж ничего в этих хештегах не смыслю. Латифа-то говорила, что смартфон мне без толку, потому что я по нему только болтаю. Но когда они тот хештег сделали, я в Твиттере разобралась как следует, а там столько любви к моей девочке.

38. Феникс восстает

Хейли и Годни Рифмас устроили себе заслуженный завтрак в постели. Первую серию поспешно перевоплощенного “Острова радуги” показали по телевидению накануне вечером – похоже, ко всеобщему одобрению. Отказ от “бинарной одержимости”, многие годы тормозившей эволюцию романтических реалити-шоу, наконец пережил масштабный культурный прорыв, которого так давно ждали, вследствие чего звезда Хейли восставала вновь.

Вот она, женщина, сделавшая “работу над ошибками” прошлого сезона относительно действий по согласию, вдумчиво “прислушалась и вникла” – и вернулась в блеске доблесть-провозглашающей славы и с призывом проснуться, обращенным ко всей стране. Могучее, беспрецедентное усилие – целиком подобрать заново племя острова всего за неделю, но оно того, несомненно, стоило.

– Лучший запуск сезона за многие годы, – проговорила Хейли, уютно устраиваясь рядом с Годни под одеялом и утыкаясь носом ему в плечо.

Батюшки, до чего ж оно приятное – двадцатилетнее тело. Хейли решила не слишком задумываться, что€ Годни, вероятно, думает о сорокашестилетних телах. Трахать такое тело он, во всяком случае, был вполне счастлив.

– Легко, – согласился Годни, потягивая кофе и чиркая большим пальцем по своему телефону.

Хейли попыталась не обращать на это внимания. Она понимала, что происходит из поколения, в котором за телефон сразу после секса не хватаются. В ее время концовка подразумевала сигарету и всамделишный разговор друг с другом. Впрочем, она смирилась с тем, что времена поменялись и, уж раз ей хочется любовника вполовину моложе себя, он много времени будет глазеть в свой телефон.

– Конечно, предстоит разобраться в некотором смысле, куда развивать программу дальше, – сказала Хейли.

– Чё-чё?

Теперь Годни втянулся в какую-то игру в телефоне, и вот это уже слегка раздражало.

– Ты не мог бы на минутку отложить телефон, Годни?

– Ага. Легко, – пробормотал он.

– Нет. В смысле – прям сейчас.

Слегка вздохнув, Годни погасил телефон.

– Ага? Чё?

– Я про нашу программу. Что дальше будем с ней делать? По формату.

– Не догоняю, подруга. Оно какое есть и идет как идет, не?

– М-м. Ну да. Но это все же романтическая программа. В ней вся соль в том, кто кого клеит и кто кого бросает.

– Ага?

– Что при исключительно бинарных гетеросексуальных островитянах предоставляло обширное пространство для маневра.

– Ага?

– Вот я и думаю: мы теперь поддержали радугу разных гендерных самоопределений и сексуальностей, и как оно в таком случае сработает, если никто никому в итоге не понравится?

Но Годни не слушал. Он возвратился к телефону – со всем остальным человечеством.

39. Из чулана

Менее чем за два месяца до референдума объявление известных сторонников Команды Ко Тома и Билла из кинокомпании “Мы с вами ланчуем”, что они собираются оживить отложенный проект “Королевский чулан”, стал для Команды Ко и их шаткой кампании #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании хорошей новостью.

Они по всем статьям должны были, как выразился Тоби, спец по маркетингу, “загнать «Англии на выход» по самую, блядь, рукоятку”. Все мыслимые экономические показатели горели красными огнями – опросы подтверждали, что страна принялась серьезно заигрывать с самоуничтожением. Вслед за Банком Англии финансовые эксперты единогласно предрекали, что хаос и смятение, какие непременно повлечет за собой развал единой инфраструктуры и институтов четырехсотлетнего союза, покалечат экономику на многие годы вперед. И это не считая неизбежных карательных мер, которые Европа и весь остальной мир, включая Шотландию, Уэльс и Северную Ирландию, предпримут против потогонной экономики, в которой отменены все налоги и пошлины, обещанной организаторами “Англии на выход”, – они заявляли, что как раз такая экономика поможет “Проекту Англия” сбить цены на мировом рынке.

Тем не менее, вопреки всем этим апокалиптическим предсказаниям, “база”, как ее стали именовать, “Англии на выход” упрямо оставалась непоколебимой.

Конечно, все понимали, что голосов у “Англии на выход” не убывает совсем не благодаря само€й кампании как таковой. И уж конечно, не благодаря бесхребетной болтовне тяжеловесов “Англии на выход” Трепа Игрива, Гуппи Джаба и Плантагенета Подмаз-Свина. Англия шла, как во сне, к отделению, потому что на референдум всем уже было насрать. Годы все более сюрреалистической шаткости, какие начались с первого шотландского референдума, всех попросту вымотали. Большинству людей уже нисколько не хотелось разговаривать об Англии, Шотландии, ирландской границе и ебаной Европе. (Об Уэльсе и так никто не разговаривал, не считая, конечно, валлийцев.)

Кроме того, столько всего другого, о чем можно поговорить. Со всеми войнами самоопределения, какие разгорались жарче и жарче благодаря заполошным социальным сетям, народ, казалось, и так уже раздроблен до предела, а потому кому какая разница, что страна может распасться и физически?

Нация перестала быть нацией. Она превратилась в сборище племен.

Во время эвакуации из Дюнкерка Британия действовала как единое целое. Когда вышел великий фильм “Дюнкерк”[103], Британия яростно обсуждала отсутствие чернокожих персонажей на береговом песке.

Усилия Команды Ко по объединению страны в монолитную по самоопределению группу вокруг приближавшейся годовщины Фолклендской войны зрелищно провалились. Историческую войну Команда Ко проигрывала по всем фронтам и отчаянно нуждалась в новом символе общенационального сосредоточения.

А потому объявление, что кинокомпания “Мы с вами ланчуем” собирается выпустить еще одно беззастенчиво патриотическое, романтическое и попросту самое что ни есть чертовски классное вымышленное кино по мотивам реальных исторических событий в британской королевской семье, которых на самом деле не происходило, – такие фильмы у нас и впрямь получаются ух до чего хорошо, – стало новостью приятной. Как и то, что Том и Билл из “Мы с вами ланчуем” предложили устроить премьеру фильма в поддержку кампании #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании и своих уверенных ожиданий получить рыцарский титул после того, как референдум будет выигран.

Воскрешение этого давно отложенного проекта оказалось прекрасной новостью и для актера Родни Уотсона, который стал, невзирая на кое-какую жесткую конкуренцию, самым пробуднутым актером на всю страну. Более того, как раз то, что Родни – посол-знаменитость движения #ПомнимИх, и перезапустило “Королевский чулан”.

“Мы с вами ланчуем” выискивали способ, как бы им погромче заявить о своей показной добродетели. Всевозможные социополитические перемены, охватившие всю индустрию развлечений, потрясли эту знаменитую продюсерскую компанию не меньше любой другой. “Больше многообразия!” – таков был постоянный оглушительный клич, ввергавший кино- и теленачальство в отчаяние. Любое усилие оказывалось слишком мелким и чересчур запоздалым, и на призывы к неподдельному и значимому многообразию словно бы не удавалось ответить никаким обилием крутых женщин-полицейских, матерных ситкомов про малахольных тетенек, произносящих слово “влагалище”, или черных актеров в ролях адвокатов и судей.

Том и Билл из “Мы с вами ланчуем” были особенно уязвимы к критике, поскольку снимали кино почти исключительно о белой верхушке среднего класса с кисельных берегов молочных рек в стране изысканно-ностальгической английскости. Совсем недавно подобные фильмы считались “такими классными” и “ух до чего хорошо у нас получаются”, а теперь стали “тугоухими”, без единой крутой полицейской женщины, черного судьи или малахольной тетеньки, сыплющей потешными репликами о своем влагалище.

Вот поэтому воскрешение “Королевского чулана” вроде бы предоставляло Тому и Биллу возможность показать, как они поддерживают многообразие. Сюжет развивался вокруг гендерно-любознательного короля Георга, его камердинера – страдающего персонажа-гея, трех чудесных женских героинь в ролях королевы и двух принцесс, а поскольку время действия фильма происходило через два года после прибытия “Уиндраша”[104], можно было сделать всех слуг в Букингемском дворце черными.

Прибавьте к этому колоссальный нравственный вес Родни Уотсона, создателя спектакля “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом” и прославленного глашатая #ПомнимИх, привнесенный в проект, и дать “Королевскому чулану” зеленый свет – воистину никаких мозгов не надо.

40. Дело девицы боится

Родни Уотсон был не единственным актером, оставшимся без роли, когда ее связь с “Мирамакс” и Вайнштейном сделалась токсичной. В далеком Лос-Анджелесе, в крошечной квартирке, которую она снимала вместе с еще пятью пытавшимися прижиться бриттами, двадцатипятилетняя актриса Кэсси Триндер услыхала о возобновлении проекта и задумалась.

Теперь, казалось, что ни день – то расплата. Загремели скелеты. Выправились старые кривды. Рухнули за ночь карьеры. В точности как у самой Кэсси.

Но, может, как оно аукнулось когда-то, так и откликнется уже наконец?

А ну как ее песенка все-таки не спета?

Вдруг да найдется выход из ее нынешнего ада?

Потому что как раз там она и была. В аду.

В том особом аду, куда попадают безденежные безработные актрисы, застрявшие в Л.-А., уже врущие о своем возрасте.

А несколько лет назад все было таким волнующим.

Кэсси только-только сделалась телевизионным хитом в Королевстве, играя подростка-наркоманку в комедийной драме Поколения Зет на Канале 4 под названием “Трусы€”, и на волне этого сериала ее взяли на ведущую роль молодой героини в заметном фильме с американскими деньгами.

Ну, на волне “Трусов” и кое-чего еще.

Кое-чего еще. Кое-чего, предпринятого с глубочайшей и мучительнейшей неохотой. Ужасное, ужасное воспоминание, что по-прежнему заставало Кэсси врасплох и доводило до тошноты. Воспоминание, которое она отпихивала от себя, когда б ни навещало оно ее по ночам.

Отвратительный опыт. Но за то, что получила его, Кэсси себя не презирала.

Презирала же она себя за то, что дала оставить себя без награды. Вот что ее бесило. Сжирало ей душу. Делая это, она чувствовала, что ее употребляют. Но из-за дальнейшего обмана Кэсси чувствовала, что ею злоупотребили. Глубокая несправедливость этого обмана постепенно разъедала ее изнутри. Психотерапия не помогла, да и стала Кэсси не по карману.

Тот фильм – “Королевский чулан”, долгожданный совместный проект могущественной американской компании “Мирамакс” и ведущей британской независимой “Мы с вами ланчуем”.

И объявление об участии Кэсси прозвучало в Каннах!

В Каннах, ебать-колотить!

В другой жизни она побывала в Каннах. Тусовалась с ребятами класса “А”! Леонардо абсолютно взял ее в оборот. Вот так запросто подошел к ней в фойе гостиницы и позвал тусоваться к себе на яхту.

И она дала ему от винта. Спасибо, Лео, но никак. У нее в тот вечер был ужин с рыбой еще крупнее. Крупнее во всех отношениях. Богаче и мощнее. А также жирнее, волосатее – и с некоторым косоглазием. С той рыбой.

Кэсси все еще слышала переданное шепотом сообщение от Харви и улавливала ухом дыхание шестерки из “Мирамакса”. Женщины-шестерки. Вот тебе и солидарность. Кэсси догадывалась, что если есть в Аду особое место для женщин, не помогающих другим женщинам, оно, должно быть, очень людное.

– Мистер Вайнштейн хотел бы еще разок обсудить с вами вашу роль, прежде чем утвердить ваше участие в завтрашней пресс-конференции.

Все они ужинали в “Ла Круазетт”. Этот ужин совместно устраивали “Мирамакс” и “Мы с вами ланчуем”. Ужин был посвящен их совместному предприятию и грядущему объявлению его, запланированному на завтрашнее утро.

Харви сидел во главе стола, разумеется, – с Томом и Биллом. Родни Уотсон, актер, устроился рядом с ними (он ее тоже пытался склеить, старый козел, – куда там) и всякими американскими “исполнительными продюсерами”. Чем бы там ни занимались они.

Кэсси расположилась дальше, среди линейных продюсеров и ребят из прессы.

Харви на нее даже не смотрел.

– О, – отозвалась Кэсси на реплику шестерки из “Мирамакса”, стараясь скрыть свою внезапную тревогу. – Мне казалось, что все уже утверждено.

– Так и есть. Так и есть, – заверила ее шестерка. – Харви просто хочет еще раз послушать, как вы читаете свою роль. Это для вас очень важное дело, не забывайте. Харви того и гляди переменит вашу жизнь.

Кэсси слегка расслабилась. Последняя читка. Ладно, это можно. Сосредоточимся. Постараемся. К счастью, она весь вечер пила только воду.

– Ну как, договорились? – полушепотом переспросила шестерка. – После ужина. У него в апартаментах?

Кэсси тяжко сглотнула.

– У него в апартаментах?

– Там все более доверительно. Уютно. Это хорошие апартаменты.

Может, Кэсси была наивной, однако такого не ожидала. Жесткая силовая игра началась чересчур поздно. Ей уже пообещали роль. Утром объявят.

Конечно, все слухи до Кэсси доходили. Что Харви – игрок, и игрок опасный. Он сам чуть не сказал это впрямую, когда они встречались в Лондоне несколькими месяцами ранее. “Я воплощаю девичьи мечты, – произнес он. – Но это палка о двух концах. В Ла-Ла Ленде[105] бесплатных обедов не подают”.

Возможно, это должно было сообщить ей все, что необходимо знать. Но она подумала, что он просто клеится. Заигрывает, намекает. Пробует воду. Тогда она просто посмеялась. А теперь поняла, что никаких шуток.

– Всего лишь финальная читка, – ворковала шестерка из “Мирамакса”. – Харви уж-ж-ж-жасно серьезно относится к кастингу. Последний взгляд на текст. Скорее даже поболтать просто. И чтобы завтра все утвердили.

И вот тут уже повернулся сам Харви, поднял бокал и одарил Кэсси ехидной улыбкой. Гений все же, как ни крути.

Что ей оставалось делать? Отказываться?

Самому Харви, блядь, Вайнштейну?

На каком основании? Он всего лишь просил о финальной читке.

Ее того и гляди утвердят на роль, какая стоит целой жизни.

Господи, если самый могущественный независимый продюсер в Голливуде желает устроить финальное прослушивание, кто она такая, черт бы драл, чтобы отказываться?

Даже если он хочет провести это прослушивание у себя в спальне.

– Конечно, – сказала она, стараясь выговорить это со всем доступным ей небрежным профессионализмом, на какой она была способна, ощущая при этом, как губы той женщины едва не касаются ее уха. – Я приду. Пусть Харви скинет сообщение, когда я ему понадоблюсь. Возьму сценарий и поднимусь. Но сперва, наверное, стоит переодеться?

На Кэсси было вечернее платье, в котором она казалась едва ли не полуголой.

– Ой, не о чем беспокоиться, – одобрительно отозвалась шестерка, неприкрыто окидывая взглядом немалую целиком природную грудь, колыхавшуюся близ ее подбородка, склоненного к плечу Кэсси. – У вас все в порядке с внешним видом.

– А кто-то еще будет?

– Конечно. Разумеется. Я поднимусь вместе с вами.

И вот так, час спустя, Кэсси пополнила список взволнованных молодых женщин, протопавших по застеленному толстым ковром гостиничному коридору к апартаментам Харви Вайнштейна в предвкушении “встречи”.

Стоя у двери в своем роскошном вечернем платье, Кэсси попыталась сосредоточиться.

Поздний вечер.

Дверь спальни.

И она одна. Шестерка из “Мирамакса”, провожавшая ее на лифте, сплошь веселая болтовня, внезапно вынуждена была ответить на телефонный звонок.

– Простите! Надо принять, – пояснила она и попятилась. – А вы идите, идите.

И исчезла.

Теперь-то Кэсси знала наверняка: что-то тут не то. Знала, что лучше убраться отсюда. Прислать утром извинения: “Простите. Очень устала. Не понимаю, что на меня нашло”.

Но минуточку. Это же ее начальник. Вообще главный начальник. Человек с рукой Мидаса, он творил и рушил карьеры одним-единственным звонком со своего мобильного телефона. Человек, который утром собирался дать ей ведущую женскую роль в проекте, который прочат на “Оскар”.

И хотел он всего-навсего финальную читку.

Или же чего-то еще. Выпить вместе? Это она может.

Или чего-то большего, чем вместе выпить? Это она тоже может?

Или лучше ей развернуться и удрать?

А если удерет? Кем окажется утром? Все еще в фильме? Все еще участницей большого объявления? Или на пути в аэропорт?

Выкинет ли ее Харви?

Если выкинет, смотреться это будет вполне резонно. Утром. “Ну и что, что поздно? Что такое «поздно»? У меня нью-йоркское время. Я попросил о финальной читке, а она, оказывается, слишком устала и это единственное одолжение мне сделать не смогла. Слишком устала? У нас тут не с девяти до пяти работа, а Кэсси Триндер – не та актриса, с какой я желаю сотрудничать”.

Кэсси мечтала об этой работе. Она ее хотела более всего в своей жизни. В радиусе мили вокруг Кэсси нашлось бы десять тысяч красивых и талантливых молодых актрис, готовых на убийство ради того, чтобы поменяться с Кэсси местами.

Ну так она, блядь, им не даст.

Постучала.

Теперь-то мир знает, что увидела Кэсси, когда Харви Вайнштейн открыл дверь в свои апартаменты, но в тот момент Кэсси совершенно оторопела. Махрового халата она точно не ожидала.

– Заходи, – произнес Харви. – Выглядишь отлично, кстати.

Кэсси сделала, как велено. Харви не отказывают.

Тем, что случилось далее, Кэсси не гордилась, однако и не стыдилась этого. Правила Голливуда устанавливать не ей. Луис Б. Майер когда-то тискал у себя в кабинете юные сиськи Джуди Гарленд[106]. Так вот оно для девушек. Один отвратительный час в обмен на преображенную жизнь.

Наутро он, сияя, стоял на сцене. А когда Кэсси представили как сенсационную новую находку, он улыбнулся ей и показал большие пальцы.

Кэсси сохранила пресс-релиз, который раздавали в то утро. Он по-прежнему был при ней, хотя она его ни разу не прочитала. Слишком больно.

“Мы с вами ланчуем” и “Мирамакс Пикчерз” с гордостью объявляют, что с приглашением знаменитого британского актера Родни Уотсона и молодой британки Кэсси Триндер кастинг грядущего исторического романтического кинофильма “Королевский чулан” завершен. Отчасти вымышленная биографическая фантазия по мотивам потенциально возможных, пусть и не свершившихся исторических событий, какие могли бы случиться, но не произошли. Это прекрасная и невероятно своевременная история королевского камердинера, пытающегося скрыть свою гомосексуальность, пока устанавливается глубокая и страстная связь между ним и королем Георгом VI (мечтающим стать королевой Георгиной) в тени Холодной войны.

Кэсси предстояло сыграть принцессу Елизавету.

Чопорную и благовоспитанную девицу, которая оказалась вынуждена стремительно повзрослеть, когда обнаружила в чулане своего отца со слугой.

Ей даже костюмы пошили. Ух-х-х до чего оно сексуальное, это белье 1950-х.

А следом, за месяц до начала основных съемок, настало то утро – 5 октября 2017 года.

Харви Вайнштейна уничтожили за один день. Юлий Цезарь пал едва ли быстрее. А к концу недели все, имевшие хоть какое-то отношение к Харви, уже уносили ноги, попутно заявляя, что они этого старого кошмарного козла и не знали толком.

В том числе и Том с Биллом.

“Королевский чулан” объявили непоправимо токсичным и тут же свернули съемки. Актеры и съемочная группа этого и многих других проектов оказались попросту неизбежными жертвами.

И вот теперь, несколько лет спустя, Кэсси, которой едва не перепал золотой билет в Голливуд, была одной из тысяч, десятков тысяч британских актеров, болтавшихся в Л.-А. в ожидании пилотного сезона[107]. Они были повсюду, эти британские, блядь, актеры. Они были даже у Кэсси в постели: Кларис, фоторобот Кэсси, очень хорошенькая, вполне стильная, безденежная и отчаявшаяся, но, что самое главное, ей было всего девятнадцать, а потому все еще в обойме. Кэсси и Кларис спали в одной постели из чисто экономических соображений и ходили на одни и те же прослушивания – вместе с сотнями других британских девушек, которых Кэсси уже начала узнавать.

А еще же оззи.

И киви[108].

И канадки.

Шикарные европейки, у которых английский лучше, чем у самой Кэсси.

И конечно, американки. Раньше предполагалось, что интернет должен освободить культуры по всему миру, позволить людям делиться своими фильмами и телепрограммами. На деле же он сотворил индустрию развлечений еще более центрированную на Штатах, чем в золотую эпоху Голливуда. В ту пору только фильмы были почти исключительно американскими. У стран помельче был хотя бы свой телепром. Но то – прошлый век. “ДН”. “До «Нетфликса»”. Если не считать эпизодических нуарных триллеров из Норвегии и костюмированных драм из Британии, любое крупное телесобытие теперь создавалось и финансировалось в Штатах, даже если актеры были британские, как в “Игре престолов”. Если вы актер и хотите строить карьеру на телевидении, необходимо ехать в Лос-Анджелес. Во время американского пилотного сезона в Лондоне не оставалось ни единого безработного актера моложе сорока лет. Все они спали вповалку на койках и диванах Лос-Анджелеса.

Приезжаешь, ходишь на занятия. Подрабатываешь официантом и к очередному прослушиванию встаешь в десятимильную очередь из всех полуодаренных смазливых деток на этой планете.

Кэсси уже пережила столько подобных лет, что понимала в глубине души: теперь ей уже ни за что не пробиться. Придется и дальше выживать на кукурузных хлопьях и время от времени бегать на свидания ради приличного ужина, вопреки ужасам необходимости выпутываться под конец вечера, а потом в конце концов сдаться и переучиться на тренера по оздоровительной физкультуре.

Она была актрисой на мели, которая и актрисой-то больше не была, поскольку без работы сидит два года, а ей уже двадцать, бля, пять лет.

И, что хуже того, гораздо хуже: ей довелось просидеть в Л.-А. всю эпоху #ЯТоже. Если бы ее фильм все же сняли, она бы смогла счесть, что с патриархатом они квиты.

Но фильм не сняли.

Потому что время вышло.

Ох, еще как вышло. Время вышло для всей карьеры Кэсси.

Потому что отвратительная, выворачивающая кишки наизнанку ирония состояла вот в чем: жизнь Кэсси совершенно разрушилась из-за #ВремяВышло.

Не могли, что ли, подождать хоть пару месяцев?

Ей бы только сняться тогда в своем кино. Почему ей выпало быть последней? Весь Мишурный городок молился у храма Харви двадцать пять лет. А теперь вдруг “ужас-ужас”! “Ой-ёй, он злоупотребил своей властью!” Да блядь! Кто когда-либо делал с властью хоть что-то еще, кроме этого?

До чего же это все невероятно несправедливо.

Ее отымел патриархат, а следом – сестринство. Вот же попадалово, а?

А теперь они собирались все-таки снять “Королевский чулан”.

И сальный, мерзкий старый Родни Уотсон возвращался к роли, которую он себе урвал еще тогда. А вот ее роль, роль принцессы Елизаветы, получила некая восемнадцатилетняя инженю со свежим личиком по имени Петруша Маллигатани, которая недавно засветила сисечки в роли всепобеждающей чародейской принцессы-воительницы, правившей обширным королевством, но располагавшей очень скудным гардеробом в дешевой подделке “Игры престолов”.

Но роль принцессы Елизаветы принадлежала Кэсси. И сейчас, сидя в своей занюханной грязной квартирке в Л.-А., она это обдумывала. Крепко обдумывала.

Это кино было проектом “Мы с вами ланчуем”, когда его впервые объявили, и осталось проектом “Мы с вами ланчуем”. Харви больше нет, зато Том с Биллом по-прежнему заправляют. Том и Билл. То и дело мелькающие на всяких цеховых тусовках со значками #НеОК.

Она им покажет, что, блядь, #НеОК.

Не ОК обманывать Кэсси Триндер.

Время однозначно вышло.

41. Помним ее?

Убийство Крессиды Бейнз стало громадным сюрпризом для всех. Даже больше, чем самоубийство Джералдин Гиффард двумя неделями ранее.

И оно же сдвинуло в пользу #ПомнимИх равновесие в общенациональной повестке относительно ответственности погибших солдат за насилие над женщинами в предыдущие века. В то утро, когда распространилась новость об убийстве, все сошлись во мнениях, что это убийство – идеальный пример того, чему вообще посвящено все движение #ПомнимИх. Жестокое убийство женщины за преступление подать голос в защиту остальных женщин, подвергшихся насилию, похоже, символизировало собой все, что было неправильного в гендерном равновесии в обществе.

Убийство произошло в парке. Крессиду ударили по голове сзади – в точности так же, как Сэмми. Но разница состояла в том, что убийца на этот раз оставил улику. Очень, очень крупную улику. Он выронил бумажник, в котором нашлись его водительские права и пропуск управляющего супермаркета. Эти документы сообщили его имя, Оливер Толлетт, и что ему двадцать девять лет. Еще один документ, отыскавшийся в бумажнике, – членская карточка Толлетта из общества фэнтэзи-ролевиков, и она явила псевдонимы хозяина: бывший “морской котик” Флота США Коуди Стронг, генерал конфедератов Каменная Стена Джексон и Вотан Оркобой.

Старший инспектор уголовного розыска Мэтлок уже заинтересовался этим убийством из-за сходства с методом убийства Сэмми Хилл. Когда он распознал в Оркобое того, кого Роб упоминал как особенно яркий пример тролля, настроенного против женщин, хоть цис-, хоть транс-, Мэтлок настоял на том, чтобы вести расследование лично.

Клегг и Тейлор отправились за Толлеттом, и его привезли в Скотленд-Ярд на допрос с предостережением.

На допросе Толлетт заявил, что во время убийства находился дома и играл в интернет-игры. Как его бумажник очутился в парке, он не знает.

– Может ли кто-то подтвердить, что вы были дома? – спросил Мэтлок.

Толлетт ответил, что живет один. Возможно, человек, живущий ниже этажом, слышал, как Толлетт перемещается по своей квартире, но это маловероятно, поскольку перемещается он мало.

– Я сижу за компьютером. У меня очень полноценная жизнь онлайн.

– Тогда, надо полагать, если мы проверим ваш сервер, обнаружится, что вы были онлайн в то время, о котором говорите?

– Нет. Не обнаружится, боюсь.

– Почему же, Оливер?

– Вотан.

– Вы хотите, чтобы я называл вас Вотаном?

– Это мое имя. Мое самоопределение.

Вероятно, Вотан перехватил ухмылку инспектора Тейлора, поскольку внезапно сильно рассердился.

– Что? У гетеросексуального белого мужчины не может быть самоопределения? А, ну понятно. Такие вот у нас двойные стандарты. Если какой-нибудь гей скажет, что его звать Сюзен, это мы уважаем, потому что это его или ее самоопределение. А когда я говорю, что у меня имя Вотан и что я определяю себя как скандинавского бога, это фигня, так?

Мэтлок метнул предупреждающий взгляд на Тейлора.

– Нет, Вотан, – сказал он, – это не фигня. Если вас зовут Вотан, я ничего не имею против. Итак, почему вы считаете, что ваш сервер не записывал ваши действия?

– Потому что я логинюсь довольно затейливо, это не сразу видно на обычных серверах.

– Правда? И зачем же так?

– Не из-за детской порнухи, если вы про это подумали! – злобно огрызнулся Вотан. – Я б таких кастрировал. Педов, в смысле, не детишек.

– Я ничего не подумал. Это вы мне скажите.

– Из-за теневого государства. Очевидно, я бы предпочел, чтоб государственные шпионы не следили за моими делами. Я частное лицо.

– Не такое уж частное, раз позволяете себе угрозы в интернете, Вотан. Вас трижды банили в Твиттере, верно? Вы угрожали убить Крессиду Бейнз, так?

– Я угрожаю убить кучу народа. Но в твите это не означает.

– Не означает – что?

– Не означает, что ты правда хочешь их убить. Это типа “о, я с вами не согласен. Лучше б вам хорошенечко подумать еще раз” – такое.

– Вотан, – произнес Мэтлок, – ваш бумажник нашли на месте преступления, у вас нет алиби, и вы много раз грозили погибшим физической расправой. Удастся ли вам придумать хоть одну причину, почему мне не следует арестовать вас за убийство доктора Крессиды Бейнз?

– Причина только одна: я не убивал.

Клегг открыла папку с файлами и придвинула ее по столу к Вотану.

– Вы состояли в движении невольных воздержанцев, верно, Вотан? – сказала она. – Вы активно пропагандировали идею насилия против женщин в отместку за отсутствие у вас половой жизни.

– В некотором смысле, – согласился Вотан, – хотя я бы никогда ничего такого не сделал.

– Вы к тому же много критиковали движение #ПомнимИх и “феминизацию” истории, которой занималась Крессида Бейнз, правильно?

– Да, черт бы драл. Эта дура, баба эта, утверждала, что герои были предателями, а предатели – героями, а еще она сказала, что Альфред Великий был бабой.

– Вообще-то она такого не говорила, – произнес Мэтлок. – Я сам член “Военного ремесла”, и та новость была фальшивкой.

– Ха! Это они хотят, чтоб мы в это верили.

Мэтлок арестовал Вотана Оркобоя – улики были практически исчерпывающими.

Когда новость стала достоянием общественности, общественность возликовала. Никто не сомневался, что Мэтлок поймал кого надо.

Да вот только у самого Мэтлока сомнения остались.

Ему нужно больше, чем выроненный бумажник и несколько озлобленных твитов, чтобы поверить, что этот чудной, ненормальный коротышка хоть как-то тянет на убийцу. И уж тем более на убийцу, способного уложить одним ударом и не оставить никаких следов, кроме удачно подброшенного бумажника.

42. И ее тоже помним

Том и Билл согласились встретиться с Кэсси Триндер из чистой любезности. И из кое-какого искреннего сочувствия – сколько уж его можно подпустить в алмазно-твердом мире британского кинодела, где все прикидывались такими же суровыми, как американцы. Какая жалость, что великий прорыв бедолаги Кэсси вот так сорвался. В свое время они ужасно расстроились. Ух как трудно звонить человеку с этим. Впрочем, это же шоубиз.

Ни Том, ни Билл в глаза ее не видели почти пять лет, и, признаться, она изменилась. Двадцать пять для актрисы – не то чтобы старость, но это и не двадцать, и уж точно не восемнадцать. Особенно если ты не знаменита. Если девушка уже знаменита, тогда, боже ты мой, двадцать пять – совсем не старость. Такая сгодится на романтическую героиню и в тридцать, и даже в тридцать пять. Но если хочешь быть женщиной в кинобизнесе, к двадцати пяти нужно успеть прославиться, а Кэсси Триндер упустила свой шанс на славу не один год назад. Ничего личного. Просто факт.

И к тому же у нее сделался этот ужасный лос-анджелесский вид. Особое качество аморфности, какое заводится у них у всех после года-двух в Ла-Ла-Аду. Одни и те же белокурые локоны, одинаковые бронзовые лица, на которых сапфирами сверкают подозрительно голубейшие глаза. Чтобы обрести этот лос-анджелесский кастинговый вид, ничего особенного с собой вытворять не нужно (кроме зубов – зубы приходилось делать всем), он словно бы сам пропитывал человека. Такое лицо прирастало после того, как сто раз пройдешь прослушивание на одну и ту же роль (миленькой блондиночки). Лицо, означавшее, что абсолютный потолок для тебя – “мыло” в дневной программе, за что ты, если бы понадобилось, убила б собственную мать.

Какая жалость. А в восемнадцать она была сильной претенденткой. Самобытной, обаятельной. Зубки хорошие, пусть и не идеальные. Свежая, остроумная. Прикольная. Такие вот британки нравятся американцам. Благодаря как раз такому виду восемнадцатилетняя Петруша Маллигатани недавно получила роль в дешевой подделке “Игры престолов”, а теперь – и роль принцессы Елизаветы в “Королевском чулане”.

Они сидели в просторной переговорной “Мы с вами ланчуем”. На всех стенах висели обрамленные афиши былых триумфов. Галерея, посвященная Колину Фёрту, – и Гэри Олдмен, ради некоторой остроты. Стол – громадный блестящий овал. Том и Билл сидели во главе, Кэсси – на другом конце, а между ними размещалась Оливия Живанши, главная продюсерша “Мы с вами ланчуем”. В такие дни на всех встречах с шаткими талантами должна присутствовать женщина. Это политика крепкой компании. Тома и Билла на таком не подловишь, уж будьте уверены.

– Как прекрасно с вами увидеться, Кэсси, – сказал Том. – Выглядите замечательно. Как Эл-Эй? Хорошо? Отлично. Вы знакомы с Оливией? Да? Она с нами не сотрудничала, когда вы… когда… Ну в общем. Она прекрасная, замечательная. В общем, очень, очень рады встрече. Как поживаете?

– Ага, как вы? – подхватил Билл. – Выглядите прекрасно. Эл-Эй вам к лицу.

– Я приехала за своей ролью, – сказала Кэсси.

Они более-менее такого ожидали.

О том, что “Королевский чулан” перезапускают, раззвонили на всех углах, и, конечно, имя Кэсси мелькало во многих статьях. Петрушу Маллигатани в роли принцессы Елизаветы тоже объявили, но имя Кэсси по-прежнему всплывало первым в Гугле – из-за мощной прессы, какую собрал каннский запуск фильма в прежней версии, связанной с Вайнштейном. Вот почему Том и Билл догадывались, что связь ее имени с “Мы с вами ланчуем” и привела ее обратно к ним на порог: Кэсси надеялась получить работу. Но они всерьез не подозревали, что ей не хватит здравого смысла не лезть за своей старой ролью. Ей двадцать, бля, пять. И она не знаменита.

– За своей ролью, Кэсси? – переспросила Оливия Живанши, прежде чем успели ответить Том и Билл. Ясно, что будет куда проще, если эту нелегкую беседу поведет она. Мальчики слишком миндальничают.

– Принцессы Елизаветы в “Королевском чулане”, – спокойно ответила Кэсси. – Это моя роль. Объявлено в Каннах. Том и Билл присутствовали.

Том и Билл смотрели куда угодно, только не на Кэсси. Потолочные панели внезапно сделались завораживающими.

Оливия же смотрела прямо на Кэсси.

– Эта роль у Петруши Маллигатани, – проговорила Оливия, – о чем вы, я уверена, в курсе.

– Ну, я хочу вернуть ее себе, – ответила Кэсси. – У меня есть договор.

– Нет, нету. – Это заговорил Том. Его всерьез воротило от этой беседы, и он желал ее завершить. – У вас был договор, Кэсси, но те съемки отменили. Мне жаль, очень жаль, но вот так обстоят дела. Вы вольны обсудить это с юристом, но уверяю вас: отмена съемок сняла с “Мы с вами ланчуем” любые обязательства.

– Может, горничной возьмем? – в отчаянии спросил Билл. – Разве не получится пару строк для Кэсси подобрать?

Оливия тут же его заткнула. Возможно, погодя что-нибудь этой девушке и найдется, но сейчас не время давать слабину.

– Роли с текстом – тема для обсуждения с помощником режиссера по кастингу, Билл, – быстро произнесла она, – если мисс Триндер желает обратиться к нашей команде по подбору актеров…

– Меня призвали в гостиничную спальню к Харви Вайнштейну, когда он был вашим партнером по производству “Королевского чулана”, – очень громко сказала Кэсси. – Он обещал мне роль принцессы Елизаветы, если я сделаю то, что он от меня хотел, и я это сделала. Таков был договор, устный договор – а юридически устный договор обязывает, а потому, если вы не дадите мне эту роль, я намерена с вами судиться.

Том и Билл изумились сверх всякой меры и, честно сказать, остолбенели, а потому ответить не смогли. Бедная девочка спятила.

– Кэсси, – произнесла Оливия, – вам угрожали?

– Нет.

– Вас оскорбляли физически или вербально?

– Если вы имеете в виду, орал ли он на меня или применял ко мне силу, – нет.

– То есть все, что происходило в той комнате, было по согласию?

Кэсси пожала плечами.

– Это уж вам решать.

– Кэсси, мне жаль, – сказала Оливия. – Мне по-настоящему жаль. И я уверена, что выступаю и от имени Тома с Биллом, говоря, что мы очень за вас. Мы очень глубоко за вас.

– И мы здесь для вас, – вставил Билл. – Мы за вас горой.

– Тогда верните мне мою роль.

Том, Билл и Оливия обменялись страдальческими взглядами.

– Кэсси, – бережно промолвила Оливия. – Вам не актерская работа нужна, вот правда, – вам нужна терапия. Поработать над собой. Вам совершенно точно не нужно ломать себе карьеру и репутацию, вынося на публику свое согласие участвовать в переговорах через постель. Вы же наверняка понимаете, как это будет смотреться со стороны.

Кэсси улыбнулась. И затем, не проронив больше ни слова, встала и вышла.

Оливия Живанши забыла, в каком веке живет.

Еще десять лет назад – или даже семь – любую актрису, публично объявившую о своей связи с жирным уродливым стариком исключительно ради того, чтобы получить важную роль в кино, затравили бы как шлюху до полного карьерного забвения. Подобные аморальные сделки оставались гаденьким секретиком между хищником и инженю, о которых далее полагалось никогда не заикаться. Вся власть принадлежала мужчине, весь стыд ложился на женщину. Так было всегда и, как всем казалось, всегда и будет.

Да вот только нет. Правила гендерных взаимодействий, незыблемые с зари времен, оказались вдруг поколебленными.

Женщины принялись рассказывать свои истории.

Но и тогда никто не изложил свою историю так, как Кэсси. Кэсси пожаловалась не только на порочную систему, оставлявшую молодым женщинам исключительно трудный выбор, но и на то, что, совершив этот трудный выбор, женщина, блядь, оставалась ни с чем.

Как Кэсси сообщила миру, вот это уже было ого-го как #НеОК.

Вся сага #ЯТоже с этим сообщением вышла на радикально новый уровень, и Кэсси Триндер идеально подгадала по времени.

Ей неоткуда было знать, что свое заявление она сделала как раз в тот момент, когда латтелюбивые борцы за социальную справедливость из Команды Ко подняли свежайшую отчаянную инициативу по ребрендингу на мачту корабля “Мы с вами ланчуем”. И благодаря этому, когда Кэсси выступила против аморального отношения к себе со стороны “Мы с вами ланчуем”, ее слова со злорадным восторгом подхватили “Англия на выход”, а также остатки широкой прессы как очередное свидетельство возмутительной двуличности неолиберальной святейшей элиты Команды Ко.

Уж до чего убедительный у нее случай – у Кэсси. До чего отличная история. В ней было все: секс, власть, деньги и – в самой середке – неистовая, отважная, решительная дамочка, которая не собиралась больше это терпеть.

Когда агент Кэсси объявил, что еще одна пострадавшая от Вайнштейна собирается разговориться, медиа, конечно же, ринулись как ненормальные: этот конкретный кладезь пересох много лет назад, и появление новой жертвы легендарного чудовища из самого эпицентра эпохи #ЯТоже – золотая новость.

– Но только я с этим пришла не как жертва, – заявила Кэсси за круглым столом в “Вольных женщинах”[109]. – А пострадала я исключительно от того, что меня обули.

– Да вас, подруга, как есть обчистили, – сказала Дженет Стрит-Портер. – “Мы с вами ланчуем” отсутенерили вас – и привет с кисточкой.

– Вот, блин, именно, – согласилась Колин Нолан[110]. – Это всё мужики! Правильно я говорю, дамы?

Аудитория зааплодировала, а Кэсси гнула свое:

– Теперь-то мы поголовно говорим – “да все знали”. Теперь-то мы поголовно говорим, что Харви и ему подобные были секретом Полишинеля. Ну, раз все знали, следовательно, знали и Том с Биллом из “Мы с вами ланчуем”. Они знали о Харви Вайнштейне все. Не мне стыдиться! Им! Я сделала то, что считала необходимым для выживания в лютом патриархальном мире мужской вседозволенности, и желаю, чтобы заключенную сделку соблюли! Словесный договор был заключен. Заключен был оральный договор. “Мирамакса” в этом деле нет, но “Мы с вами ланчуем” по-прежнему работают и снимают мой фильм без меня, и вот это не ОК. Дженет? Колин? Я права?

– Чертовски права.

– Жми, подруга!

В истории “Вольных женщин” то была первая стоячая овация. Употребленное Кэсси “оральный договор” в значении “устный договор”, возможно, и ошибка, – а возможно, сознательный выбор. Так или иначе, это закрепило за ней репутацию крутейшей, неистовейшей, отважнейшей женщины, пережившей сексуальное домогательство, во всей этой депрессивной истории патриархата в шоу-бизнесе. Юридически договора у нее не было, но внезапно – и в пику всем прежним устоям – она заняла нравственную высоту. В голливудской секс-саге возникла освежающая новая грань.

“Мы с вами ланчуем” оказались совершеннейшими злодеями. Потворствующими. Отступниками. Насильниками. Жуликами. И, что еще хуже для компании, чей прирожденный стиль – обаятельная английскость, народ обвинил их в том, что они не джентльмены.

Колин Фёрт объявил, что “Мы с вами ланчуем” для него отныне в том же списке, что и Вуди Аллен[111], – в списке кинематографистов, с которыми он, Колин Фёрт, больше работать не станет.

Том и Билл корчились в муках. У них на носу основные съемки громадного фильма, а взбешенный интернет требовал, чтобы они уволили Петрушу Маллигатани и взяли двадцатипятилетнюю откровенную шлюху с внешностью барменши из “Молодых и неугомонных”[112] на роль принцессы-девственницы Елизаветы.

Петруша Маллигатани лезла из кожи вон, выдавая декларацию за декларацией, дескать, она горой за всех переживших все на свете. Каждому встречному и поперечному она готова была рассказать, что Кэсси Триндер – ее героиня и что из уважения к Кэсси и себе самой как к сильным, неистовым и отважным женщинам она все же снимется в “Королевском чулане”, но посвятит свою игру кампании #НеОК и перечислит часть своего гонорара в какой-нибудь женский приют в Мумбаи. Может быть.

И конечно, Команду Ко дрючили по-черному.

В который раз пиар-инициатива, нацеленная на то, чтобы объединить людей, оказалась отчаянно разобщающей. В который раз Команду Ко признали тугоухой к общенациональной повестке и не с той ноги в истории. Колоссальный шквал мемов, твитов и новостных постов сеял все больше раздоров в уже и без того напрочь смутной ситуации. Одно было бесспорно: Джим из Команды Ко (говоря со всей полнотой авторитета премьер-министра) дал ясно понять, что если Том и Билл желают хотя бы нюхнуть рыцарского титула, им лучше расхлебать эту кашу – да поживее.

Том и Билл кашу расхлебали.

За Петрушей ее роль в “Королевском чулане” сохранили, но Кэсси дали ведущую роль в “Черной кобре”, новом сериале для “Нетфликса”, – роль неистово неподкупного спикера Палаты общин, которая заводит лесбийский роман с замужней мусульманской главой антитеррористического подразделения ОВС[113] “Группировка Черная Кобра”. По мнению “Нетфликса”, Кэсси в свои двадцать пять была самую малость старовата для спикера Палаты общин, однако Том и Билл как гордые феминисты не отступились от принципов, и с долгим адом Кэсси было покончено.

43. Не уличишь

Мэтлок, Клегг и Тейлор вновь приехали в морг – туда же, где побывали семь недель назад, осматривая труп Сэмми Хилл. И две недели назад – труп Джералдин Гиффард. Лето было долгое и жаркое, но след того, кого или что они искали, оставался по-прежнему холодным.

– Никакой ДНК не нашлось, Кейт? – спросил Мэтлок.

– Если в смысле Вотана Оркобоя, Мик, – отозвалась патологоанатом Министерства внутренних дел доктор Кэтрин “Кейт” Галлоуэй, – то нет.

Обращение “Кейт” к доктору Галлоуэй, коллеге, которую он толком не знал и которая была вполовину его моложе, Мэтлок находил слегка неловким, а вот обозначать Оливера Толлетта Вотаном Оркобоем его положительно бесило. Но полицейские инструкции, касающиеся самоопределения, были предельно отчетливы: люди имеют право на обращение к ним так, как они сами решили, даже когда, по мнению Мэтлока, попросту выделываются. Мэтлок был железно уверен: ни единого орка Оливер Толлетт отродясь не сразил. Хотя тот, несомненно, заявил бы, что чувствует как раз обратное.

– То, как убили Крессиду Бейнз, очень напоминает убийство Сэмми Хилл, верно? – спросил он.

– Да, Мик, очень. Обе получили одиночный смертоносный удар по затылку неким инструментом, похожим на молоток.

– Молоток один и тот же?

– Наверное, полагаю. Думаете, убийца тут один?

– Ну, убийства-то очень сходные.

– Многих женщин вырубают ударом по голове, – сказала Кейт. – Не вижу никаких причин считать по умолчанию, что Сэмми и Крессида погибли от рук одного и того же мужчины.

– Мы ничего не считаем по умолчанию, однако один чистый удар, никакого другого насилия или вмешательства, и абсолютно никаких следов и никаких улик – изрядная редкость даже для одиночного случая, что уж говорить о двух.

– Там нашелся бумажник Вотана, – встрял Тейлор.

– Да. Бумажник нашелся. Довольно странно это – ухитриться не оставить совершенно никаких следов своего присутствия, не считая удостоверения личности. Я сам очень удивился бы, если б Вотан Оркобой оказался способен убить кого бы то ни было, но сказать хочу одно: если он прикончил Крессиду, тогда, основываясь на подобии, считаю резонным задаться вопросом, не он ли прикончил и Сэмми.

– Его досье однозначно указывает, что оба убийства – на почве ненависти, – сказала Клегг. – Он, несомненно, терпеть не может женщин.

– Из того, что я вижу, – заметил Мэтлок, – Вотан, кажется, терпеть не может вообще все и вся.

– Ага, но особенно женщин.

– Сэмми была транс-женщиной, – напирал Тейлор. – Я все твержу и твержу. Мужики из невольных воздержанцев убивают женщин, потому что считают, будто женщины обязаны обеспечивать секс, а они эту обязанность не выполняют. С транс-женщинами такие ребята секса не хотят.

Кейт фыркнула – всегда чуткая к оскорблениям и преступлениям на речевой почве, в данном случае – к бинарной презумпции природы человеческой сексуальности.

– Это очень спорное наблюдение, Бэрри, – произнесла она. – Нет никаких причин, почему бы гетеросексуальному цис-мужчине не испытывать влечения к транс-женщине.

– В принципе – никаких, – ответил Тейлор. – Но, если исходить из моего пусть и ограниченного опыта, я бы предположил, что такого влечения они не испытывают.

– Возможно, это фактор социальной обусловленности, – сухо заметила Кейт.

– А может, фактор неприкольности девчонок с перчонком, – огрызнулся Тейлор, – или девчонок, у которых раньше был перчонок.

– Мне подобный выбор слов не нравится категорически, Бэрри, – сказала Кейт. – “Девчонки с перчонком” – определение, разжигающее ненависть, и я прошу вас не повторять его. Вам не доводилось рассматривать возможность того, что цис-мужчину могут влечь к себе транс-женщины, однако он опасается общественного осмеяния, если признается в этом?

– Ой да господи боже мой!

– Полагаю, все это в конечном счете сводится к синим и розовым игрушкам, навязывающим жесткое гендерное самоопределение у дошкольников.

– Ага. Ну конечно. Ладно, как хотите. – Тейлор вздохнул.

– Мы отвлеклись! – сказал Мэтлок громче, нежели собирался, но у него просто голова шла кругом. – Вотан Оркобой. Теперь нам известно, что он ненавидит женщин. А еще он ненавидит всех леваков в целом. Ненавидит любой феминизм и, цитируя его самого, любых “квиров”. Думаю, довольно ясно, что ненавидеть транс-женщин он мог бы независимо от того, что они отказывают ему в сексе. Таким образом, на оба убийства у него есть мотив ненависти, а бумажник связывает его с одним из них.

Но Мэтлок просто следовал процедуре изложения версии. В глубине души он не сомневался, что убийца – не Вотан. В этом человеке полно враждебности, злобы и невежественности чуть ли не космического масштаба, но Мэтлоку не казалось, что Вотан способен хоть на какое-то убийство, что уж говорить о том, какой хладнокровной точности и безжалостной решимости потребовали бы поступки, подобные убийствам Сэмми Хилл и Крессиды Бейнз, – дважды. Вотан просрал бы все на свете при первой же попытке, и его бы взяли с поличным.

– Ладно, – продолжил Мэтлок. – Задвинем-ка на минутку Вотана. Я бы хотел еще раз глянуть на Джералдин Гиффард.

Хотя с кончины Гиффард прошло уже сколько-то времени, Мэтлок послал запрос, чтобы ее тело оставили в морге. Родственников, желавших срочно похоронить ее, не нашлось, а Мэтлок считал, что причину смерти и близко пока не установили, что бы там с виду ни казалось.

Кейт вытянула ящик с трупом и явила всем Джералдин – куда более умиротворенную, чем когда-либо при жизни. С трудом верилось, что неподвижная, безжизненная плоть, лежавшая перед ними, когда-то была грозой разговорных телепрограмм, шумной, потной и слегка пугающей. Женщиной, которая в разные времена своей жизни успешно танцевала, стряпала и садовничала на загляденье всей стране – и, более того, выслеживала, убивала и разделывала дичь. И конечно, сыграла основополагающую роль в становлении феминизма 1980-х.

– Странное дело, – проговорил Мэтлок, вглядываясь в жуткий рубец, оставленный веревкой у Гиффард на шее, – петля не сработала.

– В каком смысле? – спросила Кейт.

– Ага, шеф, – вклинился Тейлор. – Она же мертвая, не?

– Ага, да только вот при повешении шея ломается, не? В этом смысл петли – быстрый безболезненный перелом. К этому человек и стремится, когда совершает самоубийство. Безболезненный перелом, а не медленное удушение.

– Ну, в этот конкретный раз вышло неудачно, вот и все, – отозвалась Кейт. – С любительскими петлями такое часто бывает. Несчастная женщина умерла от удушья. Ужасно.

– Ага, я знаю. Мне достаточно видеть, до чего глубокий тут рубец. Петля затягивалась, и Гиффард сопротивлялась. Очень люто.

Мэтлок склонился поближе и присмотрелся к двум рядам из крошечных ранок в виде полумесяцев, заметным у Джералдин на шее.

– Это следы ногтей, – сказал он. – Вы уверены, что у нее под ногтями только ее кожа?

– Да. Только Джералдин. Не нападавшего, если вы на это намекаете, – ответила Кейт. – Я все это отразила в отчете. У нее под всеми ногтями кожа и кровь – и все это ее. Она явно повесилась, а затем передумала и вцепилась в петлю. Я такое вижу не впервые.

– Из того, что мне известно о Джералдин Гиффард, – сказал Мэтлок, – если она и передумала, это первый случай за всю ее жизнь.

44. Помним ее. И ее. И ее, и ее

На похоронах Крессиды Бейнз Родни Уотсон неизбежно оказался в центре внимания. Единственный мужчина, которому дали слово.

– Она была воительницей, – нараспев проговорил он, упиваясь глубокими переливами своего чудесно мягкого голоса, – и неистовой, неистовой поборницей ретроспективной справедливости для всех женщин. Она была мне вдохновением. Наставницей. И подругой. Свой отважный священный поход она совершала, попросту говоря, для того, чтобы “пробуднуть” прошлое. Не только списать сексизм на свалку истории желала она. Она желала сексизм из истории списать начисто. Да! В этом состоял ее неистовый, отважный поход. Поход, в котором мне досталась честь участвовать и которому я посвящаю мои теперешние гастроли спектакля “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом”. Этот спектакль вдохновила сама Крессида, и я продолжу вкладываться в него, распространяя франшизу на постановки по всему миру, пока всем скончавшимся пережившим домогательства того ужасного мужчины не будет воздано по справедливости. А самой Крессиде я посвящаю мой грядущий фильм “Королевский чулан”, который, как мне известно, ее очень воодушевлял. Крессида была мне путеводной звездой, а я – ей, я знаю. Она говорила: “Помним их”. А я скажу: “Помним ее!” Да! Помним ее! Помним ее! Помним ее!

Он, в общем, ожидал аплодисментов и, не услышав их, расстроился. Впрочем, это все же похороны, и, господи ты боже мой, не на нем одном сошелся свет клином. Люди просто ведут себя почтительно – и в этом очень правы.

По дороге к себе на квартиру Родни был слегка пьян. Семейство Бейнз устроило вполне приличные поминки, а поскольку Родни взял себе за жесткое правило никогда не уходить от дармового шампанского, дома он объявился ближе к вечеру.

Он задремал в просторном кожаном кресле и проснулся от телефонного звонка. И очень хорошо, потому что бог знает, сколько бы он проспал, а на вечер у него был запланирован приятный ужин с друзьями в “Вулзли”[114].

Звонила его агентесса.

– Дафни! – сонно пробормотал Родни. – Рад тебя слышать. В “Стэндард” ничего пока не появилось? Насчет моей речи на похоронах? Я знаю, что они там были, – заметил ту конченую профурсетку из отдела светских сплетен, которая сказала, что я нажрался на запуске новой “Суперзвезды” Эндрю[115].

– Роддерз, дорогой, – отозвалась Дафни, не обратив внимания на его вопрос, – кто такая Рут Коллинз?

Родни на миг задумался. Голова у него была не самая ясная.

– Рут Коллинз? – повторил он вяло. – Какой-то звоночек вроде звенит.

Звенел же отнюдь не звоночек. Звонил колокол – и звонил он по Родни.

– Это не она ли давала Беатриче моему Бенедикту[116] в Чичестере в восьмидесятые? – спросил Родни, пытаясь всмотреться в прошлое.

– Она не актриса. Она костюмерша. Судя по всему, работала с тобой на “Слишком женатом таксисте”[117] в “Танбридж-Уэллз” и на одних гастролях “Пипса”.

– О господи, ну да, конечно, – ответил Родни, ощутив легчайший намек на беспокойство. – Да, точно, она. Милейшая девушка. Как она поживает?

– Она только что написала в Твиттере, что ты при ней мастурбировал, пока она надевала на тебя парик.

– А. – Долгий, глубокий вдох. – Неужели?

– Поставила хештег #ЯПомнюЕго.

Родни выбрался из своего громадного кресла и налил восемнадцатилетнего односолодового из изысканного графина (подарок “Королевского Хеймаркета”[118]), стоявшего на тисненой кожаной подставке (подарок поклонницы – вот же дурашка, кучу денег небось стоило) на очаровательной инкрустированной тумбочке из орехового дерева (отдали по дешевке, антикварный рынок на Кингз-роуд, ездил просто поглазеть, но не смог устоять).

До чего приятная, приятная у него жизнь. Ну нельзя же ее целиком и полностью просрать? Или можно?

– Родни? – подала голос Дафни. – Ты здесь?

– Да. Здесь.

– Ты действительно мастурбировал в присутствии Рут Коллинз, когда она надевала на тебя парик на танбриджском показе “Слишком женатого таксиста”, дорогой мой? Важно, чтобы я знала.

Он в некотором смысле ожидал этого.

С тех пор как попер #ЯТоже, Родни задумался. Конечно же. А какой полнокровный славный старикан не задумался бы? Время от времени поздними вечерами он маялся припадками страха при воспоминании о каком-нибудь своем шаловливом поступке. Из тех, какие тогда были совершенно приемлемы.

Да. Он в некотором смысле ожидал этого. Даже Родни с его монументальной благочинной самоуверенностью задумывался.

Но она так долго выжидала. Он уж было счел, что пронесло.

Конечно же, Родни понимал, что, сделавшись публичным лицом движения #ПомнимИх, он идет на риск. Догадывался, что кое-какие скелеты в давно забытых шкафах загремят костями. Но выбора не оставалось: если бы он свернул “Пипса” – разорился бы. И, кроме того, он же ее никогда пальцем не тронул. Ну, почти. Он никого из них не трогал. Ну, почти. Только свой собственный хер. И он его просто мыл – тщательно мыл, а это совсем не то же самое, что мастурбация. До чего же грязные у людей мысли.

– Ох, боже ты мой, Дафни! – ответил Родни, опорожняя полстакана “Гленморанджи”. – Конечно же, нет.

– Ты совершенно уверен в этом, Родни?

Родни налил себе еще скотча. Рука у него дрожала. Немного алкоголя пролилось на инкрустированный столик.

– Родни?

– Послушай! Я иногда по-быстрому подмывался между спектаклями. Просто мыл эту чертову штуку, вот и все. Господи, потеешь же черт-те как под этими софитами. А “Слишком женатый таксист” – сплошной марафон. Я был у себя в гримерке. Может человек ополоснуть свой хер у себя в гримерке? Если девушка при этом, блин, смотрела на меня, это ее дело.

– Она заявляет, что ты регулярно спрашивал ее, не хочется ли ей ополоснуть его промеж ее прелестных здоровенных дынь.

Родни сделал еще глоток. Возможно, он это говорил. Но в шутку. Из шалости. Ничего более. Но теперь, блядь, шутки запретили. Ох ты батюшки, ни-ни. Шалость – это, блядь, домогательство в наше времечко, дорогуша.

– Девушка врет. Да ни в жисть я б. Господи, да она же небось мне во внучки годится.

– Хм-м. Думаю, об этом, вероятно, лучше людям не напоминать, Роддерз. Это в некотором смысле часть всей загвоздки. Если заглянуть в былое, тебе тогда было пятьдесят три, а ей восемнадцать.

– Бля.

– Хм-м. Мне выступить с опровержением, дорогой мой?

– А просто не обратить на это внимания и понадеяться, что оно само рассосется, мы не можем?

– Вряд ли в наше время что бы то ни было рассасывается само. Уж точно не вот такое. И уж точно не для пробуднутого дядьки – символа #ПомнимИх.

– Тогда да. Блядь, да! Выступи с пылким и полным опровержением.

– Повиси минутку на телефоне, Роддерз.

Возникла пауза. Родни казалось, что он слышит приглушенное пунктирное жужжание на том конце.

Словно телефон Дафни принимал сообщения.

– Не здорово, мой дорогой, – наконец произнесла Дафни. – Я подписалась на новостные уведомления с твоим именем. Еще четыре девушки пишут в Твиттер, что ты дрочил и на них.

– Мыл! Мыл, а не дрочил.

Еще одно приглушенное жужжание.

– Их уже пять, котик.

45. Перебор жертв, недобор подозреваемых

Мэтлок выписал три имени.

Сэмми Хилл.

Джералдин Гиффард.

Крессида Бейнз.

Связаны ли эти смерти? И если да, то как?

Записал еще два имени.

Роб.

Вотан.

Рядом с именем Роба добавил: “Любил Сэмми. Ненавидел Джералдин. Никакой очевидной связи с Крессидой”.

Рядом с именем Вотана добавил: “Ненавидит транс-женщин (Сэмми). Ненавидит феминисток (Джералдин и Крессида). Угрожал Крессиде расправой”.

Хоть какие-то крохи, о чем можно доложить начальству, но не более того. Прошло семь недель, а сказать толком нечего. Вообще-то, что удручало сильнее всего, докладывать было совсем нечего: по мнению самого Мэтлока, ни Роб, ни Вотан никого не убивали.

Он ни на миг не верил, что трепетный Роб или безмозглый несуразный Вотан способны на убийство. Не говоря уже о таких четко продуманных, как убийство Сэмми и Крессиды: эти преступления совершены с поразительной прытью и точностью и без всяких улик. Мэтлок допускал, что одно заполошное нападение на почве ненависти могло теоретически оставить по себе такое вот досадно бесплодное место преступления. Но два? Тут, похоже, ого-го какой умелый убийца поработал, мягко говоря.

А Джералдин? Ее даже заподозрили в связи с убийством Сэмми. Вероятно ли такое все еще? Погибла ли Сэмми от руки Джерри, а Джерри потом наложила руки на себя – из раскаяния? Хрень с маслом.

Джералдин была сильной, гордой женщиной. Самую малость вероятно, что она могла бы убить транс-женщину, ответственную за публичное шельмование Джералдин и конец ее карьеры, но все, что Мэтлок знал о Джералдин, говорило о том, что, соверши она подобное преступление, убивать себя из раскаяния она бы стала в последнюю очередь. А этот нелепый прощальный текст о том, что она убивает себя из-за травли, – он еще абсурднее. Джералдин Гиффард ни от единого своего принципа не отступалась. Ни разу за всю ее жизнь такого не случилось. Чего ж начинать в последний день?

А значит, текст с ее телефона выложил кто-то другой.

На нем обнаружили только отпечатки пальцев Джералдин. Вынудил ли ее этот кто-то отправить сообщение? Или даже набрал его ее мертвой рукой?

Если хоть что-то из всего этого правда, смерть Джералдин – убийство даже более впечатляющее, чем Сэмми и Крессиды. Поскольку, опять-таки, чьих бы то ни было обличающих следов, кроме покойной, на месте преступления не обнаружилось.

Мэтлок вычеркнул Роба и Вотана.

Никаких подозреваемых не осталось.

И три жертвы.

Чьи? Чего?

46. Павший герой

Опала Родни Уотсона сделалась, разумеется, колоссальной новостью. Уж очень много всего упоительного в ней было. Куда больше, чем заурядное чувство schadenfreude[119], какое охватывает нацию, когда кто-нибудь богатый и знаменитый масштабно обосрется. Это же, в конце концов, сам Родни Уотсон, напыщенный, самодовольный, показушно добродетельный пустобрех из #ПомнимИх. Человек, вещавший от имени всех женщин, с которыми обращались хамски, оказался настоящим Харви. Смачнее же не придумаешь?

К Рут Коллинз присоединились еще восемь театральных костюмерш – с искренними и гневными жалобами на блудливые руки, гадкие чрезмерно долгие объятия, сексуально заряженную непристойную лексику и, разумеется, обильное “мытье” гениталий.

Отговорки Родни стали настоящим подарком авторам заголовков в таблоидах.

“Ну и ПОЛАСКУН”

“У Родни чистая КОНЦОВКА!”

“Разминка и промывка”

Но загнанный в угол актер – зверь опасный, и, вопреки насмешкам, опозоренный рупор #ПомнимИх занял оборону.

“Я более чем опечален и глубоко оскорблен, – гласило заявление, сделанное Родни Уотсоном для прессы, – что совершенно невинная гигиеническая процедура, проводимая в гримуборной, оказалась истолкована вот так. Я – актер, и, служа своему чрезвычайно непростому и утомительному ремеслу, обильно потею, особенно играя исторические костюмированные роли, как мне это нередко доводится. Я живу в страхе пасть жертвой древнего проклятья гульфика, известного любому актеру как «смрадный хер», потому моюсь губкой и протираюсь полотенцем и в антрактах, и сразу после финального занавеса. То, что мои костюмерши сочли эту целиком и полностью невинную практику двусмысленной и непристойной, для меня полная неожиданность и причина глубокого расстройства и сожаления. Однако совесть моя чиста”.

Смелая попытка, однако то, что многочисленные молодые женщины, не договариваясь друг с другом, подтвердили, что яркая общая особенность “невинной гигиенической процедуры” Родни – громогласные реплики “Поздоровайся с Капитаном Крупняком” и “Вот это, я понимаю, стоячая овация, а, котик?”, – несколько подмочило оправдания знаменитого актера.

Но Родни продолжал настаивать на своей невиновности.

– Не уступай ни дюйма, миленький, – говорил он, глядя в зеркало для бритья. – Отпирайся, отпирайся, отпирайся.

Когда же бывшие костюмерши заявили, что он хлопал их по попам, когда они застегивали на нем исторические воротники, он сказал, что просто репетировал свои театральные жесты и, к сожалению, их попы оказывались под рукой. Любые другие объяснения возмутительны – он на самом деле совершенно не таков.

Когда пять женщин отдельно друг от друга упомянули о его привычке дуть им в декольте, когда они наклонялись приколоть ему парик, он заявил, что всю жизнь живет с полупограничной возможной астмой в мягкой форме, а потому склонен к одышке.

Его абсолютный и однозначный отказ от любых проступков под напором связных и едва ли не тождественных обвинений от многочисленных свидетельниц начал сеять сомнения в умах.

Послышались голоса в его защиту.

Не слишком ли далеко зашли #НеОК?

Когда уже закончится эта охота на ведьм?

Но тут выступили молодые актрисы и добавили свои истории к тем, что рассказали костюмерши Родни. Иронический пример искусства, повторяющего историю, – буквально: женщины, прежде игравшие служанку Дебору Уиллет при Пипсе в исполнении Родни, принялись рассказывать о домогательствах. Прежняя постановка подразумевала полноценный актерский состав – до того, как сокращение бюджета вынудило Родни играть спектакль одного актера, – и теперь выяснилось, что Родни обращался с актрисами, игравшими Деб Уиллет, практически так же, как сам Пипс обходился с исторической Деб Уиллет. Все они рассказывали одно и то же: их призывали в гримерку к Родни за “рекомендациями”, и там они заставали его за “мытьем” Капитана Крупняка, а попутно Родни наставлял их в сценическом мастерстве. Еще одно часто повторяемое обвинение состояло в том, что во время спектакля, когда Родни в роли Пипса лезет к Уиллет под платье, Родни пытался злоупотреблять так же, как в свое время и Пипс, – если верить его записям.

Но Родни все равно не сдавался. Он продолжал настаивать (и, судя по всему, верить), что он невиновен ни в каких серьезных проступках – и вообще на самом деле жертва. Жертва угрюмого, политкорректного мира, где недопустимо никакое баловство.

– Господи-блядь-боже-мой, – произнес он, измученно звоня своей агентессе, – можно подумать, я кого-то изнасиловал.

– Только, пожалуйста, эту отговорку публично не применяй, Родни.

– Само собой, нет. Я ж не идиот, миленькая.

Секундная пауза – и агентесса задала ему вопрос:

– А ты никого не изнасиловал, Роддерз?

– Нет!

– Но близко было?

– Нет!

Родни это сказал, но впервые с тех пор, как Рут Коллинз обнародовала свое первое обвинение, призадумался. Все так сильно поменялось. Правила теперь совсем другие. Господи, сексуальным домогательством теперь называют вообще что угодно. За долгие годы он уж точно зажимал по театральным углам скольких-то егозливых лялек, болбоча милую чушь и не давая им удрать. Возможно – вероятно – он даже немножко прихватывал их за запястья. Пришпиливал своим весом. А ладонь им поверх рта клал? Ему так не казалось.

– Нет! – повторил он. – Никого я, блин, не насиловал. Послушай, короче, что мне дальше делать? Каков наш план?

– Что, Роддерз? Наш план?

– Да. Что мы собираемся делать? Наверное, нужно выдать это, блядь, кошмарное заявление, что мне надо осмыслить себя, обдумать учтенное, и вся прочая хрень. Думаю, такое лучше пусть исходит от тебя.

– Родни. Ты мое заявление читал? Я в Твиттере выложила.

– Я сейчас в Твиттер не смотрю по очевидным причинам.

– Ой. Тогда надо тебе сообщить, дорогой: я тебя выкинула. Твои действия не отражают ценностей этого агентства. Это не то, каковы мы на самом деле. Прости, котик, но ты у нас токсичный, а раз токсичный, значит – сам по себе.

“Ты конченая, конченая пизда!” – чуть не завопил Родни.

– Попробуй взглянуть на это с моей колокольни. Токсичность – она жуть как заразна.

– Ах так! Ладно, пизда ты этакая. Сдамся Банти с Прю, они все равно то и дело пытаются меня прибрать к рукам. И не жди отчислений от моего гонорара за “Королевский чулан”, я их не выплачу.

– Ох, Роддерз, дорогой, – проговорила его бывшая агентесса, и голос у нее был по-настоящему печальный, – ты действительно не врубаешься, да?

47. Невиновный тролль

Мэтлок все равно собирался отпустить Вотана Оркобоя. По совести, ему не казалось, что можно удерживать Оркобоя и дальше, – уж до того Мэтлок был уверен, что Вотан никого не убивал. Да, это правда, что истребителя орков связывали с убийством Крессиды Бейнз нашумевшие злобные твиты, и, конечно, его бумажник – единственная улика, имевшаяся у Мэтлока, но Мэтлок попросту не верил, что это Вотан его там выронил.

В конце концов выяснилось, что алиби у Вотана все-таки имелось. Даже несколько. Слава Добру, Волчьему Акониту и Сэру Копию Гордому Клинку Риверморскому, первым трем из списка многих сотен залогинившихся в ту же игру, в которую играл Вотан в момент убийства Крессиды Бейнз.

Констебль Клегг представила эту новость Мэтлоку.

– Вотан был в сети в то время, какое он сам обозначил, со своего домашнего компьютера. Следовательно, только если Вотан не поволок двадцатичетырехдюймовый “делловский” монитор в парк, по которому шла Крессида Бейнз, не нашел способ подключиться к какому-нибудь местному открытому вай-фаю, а затем не ухитрился играть в “Подземную темень” онлайн, попутно лупя Крессиду по голове молотком, – он не при делах.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Мэтлок. – Я думал, он логинится тайно, с какого-нибудь фантомного темного сетевого сервера.

– Так и есть, но большинство людей, которые считают, что они незримы онлайн, вовсе не невидимки. По крайней мере, на взгляд настоящего умельца. Надо быть гораздо хитрее Вотана Оркобоя, чтобы уметь заметать свои киберследы. Надеюсь, он не смотрел ни на что неподобающее, – у отдела компьютерной криминалистики есть вся его поисковая история.

– Господи, воображаю, до чего это унылое чтение, – заметил Мэтлок. – В общем, лучше отпустить его, верно?

– Похоже на то, – согласилась Клегг. – И теперь у нас буквально ни единого подозреваемого, ни для одного дела, – нет даже тех, на кого мы и не думали. Не просто опять с нуля начинаем, а с чего-то такого, где нуль – даже не тема. Пойду чаю заварю.

– Моя же очередь, правда? – сказал Мэтлок.

– Шеф. Вы всегда это говорите.

– Ну так завариваю же, разве нет? Случается такое, – возразил он.

– Ой, конечно же. Случается.

– Довольно часто, по-моему.

– Ну, – снизошла Клегг, – уж точно чаще, чем Бэрри. Может, спущусь в фойе, добуду вам кофе из “Косты”. Что-то мне подсказывает, оно вам не помешает.

И точно: через полчаса Мэтлока вызвали в кабинет заместителя помощника комиссара. Дженин Тредуэлл из пресс-отдела тоже присутствовала. И вновь зампомком был недоволен.

– Какого черта вы его отпустили?

– Потому что это не он, – ответил Мэтлок.

– Его бумажник нашли на месте преступления.

– Его действия в интернете говорят о том, что во время совершения преступления он находился у себя дома перед компьютером.

– А я все равно считаю, что это он! – возразил зампомком.

– Да – и, боюсь, с вами согласен весь интернет, – вставила Дженин.

– Только потому, что мы объявили об аресте, Дженин. Вопреки тому, что я очень, очень просил этого не делать, – напомнил ей Мэтлок.

– Это я ей велел, – обиженно произнес зампомком. – Нужно было уверить общественность, что мы это чудовище поймали.

– Так не поймали же – поскольку он этого не делал.

Зампомком, очевидно, желал устроить Мэтлоку мощную выволочку, но никак не мог сообразить, на каком основании.

– Это расследование совершенно ни к чему не привело, старший инспектор, а вы берете и выпускаете этого фанатика-воздержанца! Этот мерзавец чуть ли не террорист!

– Он заглядывал на парочку их сайтов, не более того.

– Очень гнусных сайтов, Мик, – заметила Дженин. – Сайтов, где мужчины разговаривают о своем желании наказывать женщин за собственную половую несообразность.

– Именно! – рявкнул зампомком. – Чего еще вам надо?

– Каких-нибудь доказательств, что он совершил что-то, сэр. А я их не получу – потому что он ничего не совершал.

– Может, вы недостаточно тщательно искали! – сказал зампомком, багровея. – Этот человек в сети обращался к жертве с угрозами расправы!

– Ой, да ладно вам, сэр! – сорвался Мэтлок. Атмосфера накалялась теперь уже с обеих сторон. – Угрозы расправы – это, по теперешней моде, легкий укор. Люди разбрасываются ими за позднюю доставку пиццы.

– Тут Мик прав, – согласилась Дженин. – Одна участница жюри из “Отпекись”[120] только что написала в Твиттере, что ей нужна защита полиции, потому что она невысоко оценила популярный орехово-кремовый рулет.

Об орехово-кремовом рулете заместителю помощника комиссара беседовать явно не хотелось. Он был взбешен. Но что тут поделать? Заставить Мэтлока арестовать Вотана Оркобоя повторно он не мог, раз у человека есть алиби.

– Нам необходим результат, – прорычал он. – Общество стоит на ушах.

– Какое общество? – резко поинтересовался Мэтлок. – Настоящее? Типа такое, которое в уличных протестах участвует? Или онлайн-общество – которому больше нечем заняться в автобусе или в сортире, кроме как твитить всякое сердитое говно?

– Сеть – это, по нынешней моде, улица, старший инспектор! – гаркнул зампомком. – Нам не удается ограждать женщин, а когда мы наконец-то кого-то арестовываем – человека, который, по сути, самоопределяется как конченый сексист, агрессивный женоненавистник, мерзкий тролль-говнюк, мы тут же его отпускаем! Это очень, очень неудачно.

– Ну, если это вас как-то утешит, – сказал Мэтлок, – он только что позвонил и пожаловался, что получает множественные угрозы физической расправы. Кучу угроз. Требует полицейской защиты.

– Не давайте! Это будет смотреться адски отвратительно.

– Естественно, я не собираюсь. Я же вам говорил – онлайн-угрозы расправы не связаны с действительностью, как и все прочее в этом долбаном интернете.

48. Ребрендинг Великобритании (очередной)

Том и Билл из “Мы с вами ланчуем” объявили, что Родни Уотсона сняли с главной роли в “Королевском чулане”, поскольку его действия не отражают ценностей компании и того, кто Том и Билл есть на самом деле. Колин Фёрт отказался сразу, а потому они предложили эту роль Хью Бонневиллу. Тот отверг, они попросили Оливию Колмен и, наконец, Джеймза Кордена[121], но и те роль не взяли. Стало ясно – уже вторично в его бурной истории, – что “Королевский чулан” сделался необратимо токсичным.

А поскольку токсичность, как ни крути, заразна, токсичной оказалась и ассоциация фильма с #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании.

И вновь Команда Ко увязала себя с образом национального единства – и тут же увязла в скандале. Сперва “Остров любви”, затем мемориальные торжества по случаю Фолклендов, а вслед за ними и “Королевский чулан” оказались краеугольными камнями постоянного переосмысления общественного отношения к женщинам. И всякий раз кампания за Англию в составе единого Королевства смотрелась разобщающей, лицемерной и оторванной от злободневности.

Тоби, невероятно дорогого спеца по маркетингу, вновь призвали в безрадостный подвал под Министерством внутренних дел на очередное кризисное совещание с Джимом и Берил, министром референдумов и его оппозиционной тенью.

– Да, это довольно кучный пиздец, – признал Тоби, – но слушайте: что меня не убивает – делает сильнее. Я бы предложил поискать публичной поддержки у знаменитостей. Я сейчас веду переговоры с Take That[122]. Более гордого символа национального единства, чем Take That, не придумаешь.

– По-моему, приделать их к бренду Королевства было бы чудесно, – сказала Берил, большая поклонница.

– Но это непросто. Я почти уверен, что Гэри пойдет на такое ради рыцарского титула, но тогда и остальные двое захотят. А я совсем не убежден, что у нас получится приставить к ордену и их. Кроме того, не удивлюсь, если Гэри поставит условие, что в рыцари возьмут только его, потому что, будем честны, это его группа, и ему нравится отчетливо это обозначать.

– Уф-ф, сурово, – сказала Берил.

– Но, в общем, справедливо, – отозвался Тоби.

– Остальные двое? – сказал Джим. – А я думал, их пятеро.

Тоби и Берил обменялись жалостливыми взглядами. Тоби на самом деле заметно рассердился. Как, интересно, ему прокладывать курс к национальному единству, если один из ключевых голосов кампании не поспевает быть в курсе, сколько ребят все еще отираются по бокам от Гэри Барлоу в Take That?

Джим тоже рассердился.

– Слушайте! – сказал он, вплотную подойдя к тому, чтобы повысить голос. – Подходящее ли сейчас время обсуждать поддержку знаменитостей?

– Что, простите? – молвил немало потрясенный Тоби. – Бывает ли вообще неподходящее время обсуждать поддержку знаменитостей?

– Да! Как раз сейчас. Сейчас подходящее время обсудить задачи, – настаивал Джим. – Уже сентябрь, а в конце октября Англия рискует отвалиться от Королевства без какого бы то ни было плана. Наш долг – предъявить этот неприглядный факт обществу. Необходимо развернуть общенациональную повестку обратно, к взрослому совместному рассмотрению актуальных вопросов – катастрофических последствий для экономики, если Королевство перестанет существовать как юридическое лицо. Каждую сделку, каждый договор, каждый международный закон и каждую коалицию придется обсуждать заново – и с ООН, и с ВТО, и с МВФ. Буквально ничто не останется легитимным. Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия сохранят законный статус Объединенного Королевства, а Англии придется начать с нуля, заодно так или иначе выпутываясь из внутренней инфраструктуры. И ради чего? Ради каких-то там “солнечных вершин”, существующих только в чокнутом воображении болвана Трепа Игрива, в фантазиях об утраченной империи у Гуппи Джаба и безмозглой косности Подмаз-Свина. Вот о чем нам надо говорить. А когда “Англия-на-выходцы” орут нам в ответ “Проект Безнадега!”, с ними необходимо вступать в спор. Обнажать убожество их инфантильных кричалок. Заставлять их разговаривать по-взрослому о насущном. Вот чем должна заниматься наша кампания.

Повисло молчание.

Тоби на миг утратил дар речи. Министр совсем лишился рассудка? Этот человек всерьез предлагает вернуть политические дебаты к дням, когда происходило настоящее обсуждение насущных тем? Он буквально ебанулся с размахом, что ли? Как только любое правительство начинает работать исходя из того, что содержание и суть важнее, чем имидж и бренд, кто следующий? Би-би-си? НСЗ? И что, все эти причудливые транснациональные корпорации с названиями, каких никто никогда не слышал, перестанут снимать невнятно загадочную корпоративную рекламу, которую дают перед кинопоказами в самолетах? Этого психа, несущего пургу, надо остановить. Не только ради колоссально выгодного контракта лично у Тоби, но и ради миллионов других подобных контрактов. Тоби лицезрел ни много ни мало экзистенциальную угрозу всей маркетинговой отрасли. Десятки тысяч рабочих мест окажутся утраченными – и никто даже не заметит. Не считая, конечно, отрасли гостеприимства, поскольку деловые обеды в Лондоне попросту усохнут на корню.

Опасность настоящая и наблюдаемая. Тоби предстояло устранить это чудовищное мировоззрение – и как можно скорее.

И тут как раз зажужжал его телефон. Пришли цифры вчерашних телепросмотров. Тоби получал их по почте – они были одним из ключевых инструментов в его ремесле. А сейчас еще и спасительной соломинкой.

– “Остров радуги” – номер один, у всех возрастных категорий, – сказал он. – Видите, мы были правы с самого начала.

– Как это? – спросил Джим. – Как это мы были правы?

– Как это? Как это? – переспросил Тоби.

– Да. Как это?

– Присоединюсь к Джиму, – сказала Берил. – Как это?

– Да так – они ловят цайтгайст, вот как! Они ловят цайтгайст – и имеют его как хотят.

– О. Ну да, – проговорил Джим.

– Страна самовыразилась, и программа теперь – сплошная радужная смесь блистательных, чокнутых, клевых, зажигательных тусовщиков, всех оттенков гендерно-нейтрального, гендерно-любознательного, гей-, би-, три-, гетеро-, а также склонностей и экспериментов – и все, что в промежутке. Мы имели к этому отношение с самого начала и теперь пожинаем тройной урожай.

– Отношение к чему? – спросила Берил.

– К “Острову любви”, само собой, – или к “Острову радуги”, в его радикально ином цайтгайстном перевоплощении. Наша инициатива с “ЛюбОстровом” была именно об этом. Понимаете, да? Мы подтолкнули их!

– Да? – переспросил Джим.

– Абсолютно. В самом настоящем смысле их теперешний успех – наша идея.

– Да? – переспросила Берил.

– Бля, да! И теперь мы прыгнем им на хвост и получим свою долю трофеев.

– Но мы же свернули кампанию “ЛюбОстров”, когда Джемайма сделала заявление о поцелуях без согласия. Мы целиком размежевались с “Островом”.

– Вы что, не понимаете? Это-то и замечательно. Джемайма вернулась – вернулись и мы. У нас ребрендинг. Мы #РадужнаяБритания. Бля, да!

– Но мы только что сделали ребрендинг в #ВЕЛИКАЯБританияВсеДелоВНазвании, – возразила Берил.

– Выбросьте из головы. Полный вперед.

– В смысле – назад.

– Вперед. Назад. Какая разница? Все равно это целиком зависит от того, где вы сами стоите.

– Люди скажут, что мы флюгеры, без руля и без ветрил.

– А мы скажем, что прислушались и усвоили урок.

– Люди скажут, что у нас одна извилина, переходящая в прямую кишку.

– А мы скажем, что извилина у нас вовсе не одна, и в подтверждение предоставим несколько подробных исследований. Что тут непонятного? Мы тут сражаемся за референдум, и первое правило таково: говори что в голову придет, затем отпирайся от своих слов, а следом повторяй их. Нет никаких правил, только победители и проигравшие, а потому давайте покажем этим из “Англии на выход”, что референдум мы поимеем как хотим.

49. Тролльские

Кое-какие эпизоды российской поездки Малике понравились, а очень многие зверски взбесили.

Достопримечательности понравились. Дела Джулиана привели их в Санкт-Петербург, а не в Москву, и Малике было жаль, что они не повидали Кремль, зато Зимний дворец, несомненно, все исправил. Малика – девушка очень романтическая, а также консерваторша и монархистка, а потому чувство от имперской резиденции у нее осталось до боли пронзительное и печальное. Пока они с Джулианом там находились, у Малики не шли из головы те несчастные императорские дочки. Последние из семьи Романовых. Обреченные дочери обреченного царя. Такие хорошенькие, такие невинные, такие наивные. Такие уязвимые. Бегали по этому вот двору, где Малика сейчас стояла и впивала все вокруг, пытаясь выключить Джулиана, неотрывно глазевшего и тыкавшего в телефон, из этого мига. Царевны гоняли по этим самым коридорам, скакали и смеялись в своих одинаковых белых платьицах. Играли со своим болезненным братом-гемофиликом под вот этими великолепными потолками, четыре заботливые сестры, пристально следившие за тем, чтобы драгоценный царевич не ушибся.

– Ох эти прелестные царевны, – проговорила Малика едва ли не в слезах.

– Вообще-то царевнами их не называли, – заметил Джулиан с небрежной оттяжечкой, в свое время казавшейся Малике такой вальяжно-властной, а теперь – снисходительной и самодовольной. – На самом деле титул у них – великие княгини.

– Ага. Я знала, – отозвалась Малика.

Конечно, знала. Она про эту ужасную историю целую книгу прочитала. Но они были царевнами. Дочерями императора и правнучками королевы Виктории. Если называть их великими княгинями, получались какие-то благородные вековухи, а не четыре сказочные девы, запертые в своей царской тюрьме. Их история разбила Малике сердце. Никакие позолоченные привилегии не уберегли их от расстрела гнусными разбойниками в грязном подвале, как раз когда эти девы только-только расцвели в прелестных, изящных юных дам.

В Зимнем дворце Малике очень понравилось.

Особенно после того, как она решила предоставить Джулиана его мобильному телефону и отправилась исследовать дворец самостоятельно.

От всего остального же в той поездке – от трапез и светского общения – у Малики шел мороз по коже.

Малика открыто признавала, что к русским она вообще не очень-то прониклась. Ну или к тем, с кем ей довелось познакомиться. А знакомиться ей доводилось с богатыми. Спесивые, хамоватые, пьяные – так она их описывала (уверенная от понимания, что она, женщина пакистанского происхождения, для упреков в бытовом расизме бронебойно неуязвима). Малика не сомневалась, что русские в абсолютном большинстве совсем не таковы, однако те, с кем она сталкивалась, показались именно такими, и врать на этот счет она не собиралась. Такими они были и на улицах Церматта, где она получила опыт общения с ними, работая прислугой в шале, пока прохлаждалась в академическом отпуске. И такими же оказались двое, с кем она вынуждена была делить трапезу оба вечера, проведенные в Петербурге. На вид они, по ее мнению, были бандитами, простыми и незатейливыми, и Малика сочла их совершенно омерзительными. У них с трудом получалось выбрать себе что-то из меню и при этом не дать тебе понять, что им по карману весь ресторан, если захочется. И что они могут заказать убийство официанта, если он перепутает блюда, и начальника местной полиции, если он попытается их за это арестовать.

Что же касается их женщин – это просто что-то невероятное. В ледовых барах Церматта они щеголяли хотя бы наряженные с головы до пят в зверей, которым грозит исчезновение, а эти две, сопровождавшие, судя по всему, своих владельцев на их совместном ужине, были едва ли не голые. Малике с трудом удавалось поверить, что женщина способна выйти из дома в таком виде – или что найдется мужчина, который этого пожелает. Смотрелись они попросту нелепо – как прирученные стриптизерши. Будто весь свой гардероб закупали в “Энн Саммерз” и в “Викториа’з Сикрет”. По сути, они вышли поужинать в белье и на каблуках. Шестидюймовых. Ни та ни другая за весь вечер не проронили ни слова и от каждого блюда отъели не больше ложки. Малика тоже едва ли открывала рот, поскольку Джулиан и его шумные, грубые, не первой молодости спутники даже не пытались вовлечь Малику в беседу. Ела она, впрочем, как следует. Икра Малике полюбилась, и она для начала ела ее просто так – с луком, сметаной и блинами, а затем в соусе к рыбе и заказала бы вместо пудинга, если б такой вариант имелся в меню. Трапеза была превосходная, мужчины омерзительны, а женщины, по мнению Малики, глубоко несчастны.

От разговоров ей сделалось не по себе. По большей части она их не понимала, поскольку велись они на русском (которым, что впечатляет, Джулиан владел), но они с русскими употребляли немало английских слов и имен, чтобы Малика получила достаточно полное представление о том, что обсуждалось. Томми Черп и Ксавье Аррон мелькали довольно часто, и глумливое веселое презрение, с каким эти русские обычно держались, при упоминании Черпа с Арроном словно бы удваивалось. Понятие “английский референдум” возникало тоже нередко, вместе с именами всяких политиков, особенно Трепа Игрива, Гуппи Джаба и Плантагенета Подмаз-Свина. Было там и международное слово “хештег”, а из того, как Джулиан показывал на нее, когда это слово проскакивало, Малика заключила, что он объясняет, какую роль ее алгоритмы играют в том, что они обсуждают.

В общем и целом, когда подали десерт – изготовленный, судя по всему, исключительно из сливок со вкусом всевозможных спиртных напитков, – Малика всерьез забеспокоилась. Конечно, она уже более-менее догадалась, что за дела у Джулиана в России, но получить столь грубое подтверждение от столь грубых людей, мягко говоря, страшновато. Малика понимала, что эти русские обсуждают английский референдум и влияние на его результат и что Джулиан работает с этими русскими. Само собой, скрытое вмешательство России в западную демократию – не новость: этим отличались все выборы с тех пор, как подобное вмешательство заметили на выборах Трампа и при Брекзите в 2016 году, а началось оно, без сомнения, намного раньше. Однако Россия решительно отрицала это, а подозрительность и встречная подозрительность стали такими привычными, что серьезность угрозы почти целиком выскользнула из общественного внимания.

А теперь Малика стала тому свидетельницей.

Безусловно, едва ли не с первых дней работы в “Сэндвич-коммуникациях” она понимала, что Джулиан занимается темными делишками. Дезинформация, какую распространяли ее алгоритмы, была, очевидно, безнравственна и, как допускала Малика, еще и, вероятно, не очень-то законна. Кампания “Англия на выход” подчинялась британскому выборному законодательству, а методы, применяемые Джулианом как проплаченным агентом, должно быть, противоречили ему по всем статьям. Кроме того, речь шла и о вторичной кампании – “Круши Союз”, которая, самоочевидно, была мелкой сошкой при более вопиюще гнусной “Англии на выход”, а значит – незаконной пристройкой к их финансированию. Все это Малику не волновало. Политика – дело суровое, и если не отбивать жесткие подачи – получишь по заслугам.

Но тут все иначе. Иностранная сила весело и бесстыдно влияет на саму маркетинговую интернет-компанию, нанятую одной из сторон в английском референдуме, – это тянет на отсидку. Дружки Джулиана смеялись и хлопали его по спине в манере, какую можно было бы определить исключительно как хозяйскую, а это подразумевало, что они не влияют на интернет-кампанию “Англии на выход”, а попросту управляют ею.

Джулиан говорил, что, если Малика съездит с ним в Россию, она познакомится “со своим начальством”, и вот она с ним, очевидно, и познакомилась – ну или, во всяком случае, с представителями начальства. Поскольку влияние на иностранные выборы – это не про бизнес, это про политику, и политику серьезную. Пока Малика гоняла взбитые сливки по хрустальной креманке, ей подумалось, что она, пусть и не впрямую, но работает на российскую власть.

И ей это не понравилось.

Не понравилось ей и то, что беседа в конце концов перешла с политики Королевства на нее и двух других женщин за столом. Разговор, похоже, сводился к ухмыльчивому трепу на половые темы, к которому Джулиан явно присоединился. Все трое были пьяны, вместо шампанского уже пили водку, и традиционная череда тостов и опрокидываемых стопок шла полным ходом. Подруги русских не отставали от мужчин, стопка к стопке, во что Малика верила с трудом, поскольку обе были крошечными (за вычетом грудей) и едва ли вообще хоть что-то съели. Малику подначивали пить водку, но она отказывалась, что коллег Джулиана, похоже, раздражало. Один из них сердито помахал ей бутылкой – бутылка была золотая и вроде как с пояском из крошечных бриллиантов у пробки.

– Он говорит, что эта бутылка водки стоит десять тысяч долларов, – сказал Джулиан.

– Скажи ему, что я в этом не сомневаюсь, но с меня выпивки достаточно.

– Он говорит, всего стопку-другую.

– А я говорю – нет.

– Умничка! Правь, Британия.

Джулиан делал вид, что поддерживает ее, но затем повернулся к мужчине с бутылкой, и Малика всерьез заподозрила, что он сказал о ней что-то насмешливое и грязноватое: оба русских гнусно расхохотались и подняли стаканы, глядя на нее неприятно алчно.

Сперва братушки, потом девчушки, подумала она. Не очень-то клево.

Когда они вернулись к себе в апартаменты, Малика порадовалась, что Джулиан слишком пьян, ни на что не способен и просто рухнул без памяти на кровать.

Ей многое предстояло обдумать.

50. Христианские мученики

Мэтлок подумал, что если бы кто-то решил изыскать событие, качнувшее маятник общественного мнения от сусального всеприятия, каким отмечены были первые недели “Острова радуги”, к чему-то куда более мрачному, самоубийство Джокэма и Бренды Макрун могло бы оказаться как раз таким событием.

За несколько дней до этой удручающей находки действительно казалось, что настроение полного раздрая, охватившее страну, наконец-то чуть-чуть улучшилось. Вроде бы складывалось согласие, что блистательная “инакость” столь многих половых предпочтений и гендерных самоопределений, прохлаждающихся в купальниках и болтающих о жизни за розовыми и зелеными коктейлями, – штука, в общем, хорошая.

Очень британская штука.

Ну правда же это у нас получается лучше всего – упиваться собственными великолепными причудами. Возможно, это еще не полномасштабная нормализация всего спектра, на какую, видимо, уповали некоторые активисты ЛГБТК+, но все же получилось дружелюбно, с принятием, а это уже большой шаг в нужном направлении. Как счастливо заявил уполномоченный представитель “Стоунуолла”: “Мы примем все лайки, сердечки и поцелуи, какими народ пожелает нас одарить”.

Почти целую неделю в сети не происходило ни единой желчной истерии, угрожающей жизни.

Даже Команда Ко ощутила подъем. Их решение связать судьбу официальной попытки сохранить суверенную целостность Королевства с телевизионным реалити-шоу, казалось, приносит дивиденды. В другую стародавнюю эпоху – лет десять назад, скажем, – полная смена прежней позиции могла подорвать доверие к теперешним связям Команды Ко. Но это в те времена. В наш век, если политик выказывал абсолютную непоследовательность по некоторым или по всем своим позициям, этого не только ждали, но и – если эта непоследовательность грамотно преподносилась – считали свидетельством восхитительной “гибкости” и способности “прислушиваться” к “народу” и “усваивать урок”.

На самом деле уже не имело значения, что там говорит кто угодно из политиков, потому что народ не только не верил ни единому их слову, но и почти не сомневался, что назавтра те же люди скажут полностью обратное. Значение имело лишь то, какие в народе чувства, и пока, судя по некоторым признакам, к #РадужнойБритании в народе наблюдалась бо€льшая благосклонность.

Сама премьер-министр написала у себя в Твиттере: “Добро пожаловать, «Остров радуги»! Добро пожаловать, #РадужноеКоролевство”. Далее она подчеркнула, что после чудовищной разобщенности и фракционирования самоопределений, вызванных убийствами Сэмми Хилл, Латифы Джозеф и Крессиды Бейнз, а также самоубийством Джералдин Гиффард, “Остров радуги” оказался именно тем тонизирующим средством, какой необходим стране, чтобы объединить всех и “просто хоть немножко, черт возьми, порадоваться”.

Но какой бы фактор умильности ни породил начальный успех “Острова радуги”, настроение в народе помрачнело вновь, когда в гостиной камбрийского гостевого домика (известного как “Махонький закут”) нашли тела Макрунов. Обретшие мимолетную дурную славу хозяева свисали со стропил. Под их болтавшимися в воздухе ногами лежали сотни писем и распечаток твитов и обзоров с ТрипЭдвайзора – сплошь послания возмущенных активистов, упорно желавших наказать пожилую пару за отказ женатым гомосексуалам в комнате с двуспальной кроватью. А еще имелась аккуратно приклеенная к экрану телевизора на пластилин записка от покойной пары, в которой объяснялось, что они попросту не в силах больше сносить это и потому отправляются к Богу.

Случай с Макрунами уже выпал из общенациональной повестки, но среди тех, кого пресса именовала “гей-сообществом”, вроде как нарастало недовольство, что Макрунов не наказали, а закон-то Макруны нарушили. Это недовольство исходило не от Фредди и Джейкоба, обиженной гей-пары, они как раз отказались судиться и призывали публику проявлять терпимость к Макрунам, но те, кто продолжал забрасывать пожилую пару угрозами и оскорблениями, либо забыли о пожеланиях Фредди и Джейкоба, либо не обращали на них внимания.

Когда это непрестанное преследование обнаружилось, подтвержденное бумажками, разложенными при покойниках, оно неизбежно породило сильный отклик – и в прессе, и в сети.

“ПРЕСТУПЛЕНИЯ ГЕЙ-НЕНАВИСТИ” – так выглядел заголовок в крупнейшем британском таблоиде, а история под названием “ГЕЙ-ФУНДАМЕНТАЛИСТЫ ДОВОДЯТ СЕМЕЙНУЮ ПАРУ ДО САМОУБИЙСТВА ЗА ИХ ХРИСТИАНСТВО” стала передовицей в последней на всю Британию широкоформатной газете.

Возник молниеносный и неотвратимый, хоть и все равно шокирующий всплеск антигейской желчи у тех, кто и так был предубежден против гомосексуалов, а также вроде бы некая смена настроений и у более широких слоев населения. Не то чтобы народ считал, будто всех геев следует винить за пагубные действия меньшинства завзятых троллей, но во всех медиа взбухла волна обсуждений, не слишком ли далеко зашла эпоха вседозволенности самоопределения.

“ЧТО ПРОИСХОДИТ?” – вопрошала одна газета.

“КАКИХ ЕЩЕ БЛАГ ХОТЯТ ЭТИ ЛЮДИ?” – задавалась вопросом другая.

Согласно такой прессе, списку в корне меняющих общество требований не видать конца.

Транс-женщины силой пихают свои пенисы в дамские пруды.

Транс-мужчины заявляют, что писсуары – трансфобные устройства, поскольку транс-мужчины не могут ими пользоваться.

Гей-любовники нахраписто требуют у христианских пар предоставлять двуспальные кровати в их частных предприятиях.

Не кажется ли всем, рассуждали отдельные комментаторы, что постоянно ширящиеся требования к доступности и равенству у всех и каждого дали некоторым меньшинствам почувствовать, что захват господствующих высот нравственности уполномочил их загонять всякого несогласного с ними в могилу?

Политики правого толка вдруг осмелели и подали голос против законодательства, закрепляющего равенство, какое совсем недавно было целиком принято и укоренялось в народном сознании.

– По-моему, резонно, – заявлял Треп Игрив в колонке частных мнений последней общенациональной широкоформатной газеты, – что если я владею двуспальной кроватью, у меня есть право отказывать людям вольно долбиться на ней.

Гуппи Джаб и Плантагенет Подмаз-Свин соглашались.

Внезапно могучее новое продвижение Командой Ко #РадужнойБритании освистали как в лучшем случае отвратительно “тугоухое” к страданиям христиан, а в худшем – как пресмыкательство перед левыми забияками гей-сексуалами.

Виновность по ассоциации вскоре породила и обвинения, просочившиеся в сеть, что Команда Ко участвовала в преследованиях Макрунов. Когда обнаружилось, что многие сообщения, полученные Макрунами, предупреждали “гетеросексуальных белых фанатиков” о грядущей “Гейтопии”, широкая общественная настороженность усилилась еще на один градус. Не очередное ли это подтверждение новой фазы передела Британии?

Что за Гейтопия такая? Пидовая версия Исламского государства?

Они что, замышляют КВИР-ХАЛИФАТ?

Кампания “Англия на выход” стала, конечно же, флагманом негодования и исторгала неистощимый поток мемов и постов, из которых становилось совершенно ясно, что в независимой Англии ничего подобного произойти не могло никогда. Флаг святого Георгия украшал все больше и больше постов в Фейсбуке, а “Англия на выход” обнародовала в пику #РадужнойБритании Команды Ко свой девиз – #АнглияКраснаяБелаяИГордая – и объявила, что они тем самым “обеляют” слово “гордый” и, соответственно, “гордость”[123] от их связи с геями, раз в год разгуливающими по центральной улице разодетыми в одни лишь каблуки и стринги.

Работая допоздна в Оперативном штабе Скотленд-Ярда, Мэтлок чувствовал, что ему делается все более не по себе из-за этих последних событий.

– Вся эта штука с Макрунами чуток странная, – заметил он, открывая пиво для Клегг и Тейлора, – и, если честно, чуток, блин, подозрительная.

– Еще какая, блин, подозрительная штука, – отозвалась Клегг. – В смысле, ну очевидно, что идиотам, троллившим Макрунов, должно быть стыдно. Но в том, как люди рассуждают, будто нетерпимость – беда геев, имеется некоторый парадокс, мягко говоря. Внезапно из-за нескольких психов-маргиналов фанатики – это мы. Так же люди обобщают и по части мусульман. Иногда просто руки опускаются. Я сама гомосексуалка и знаю кучу гомосексуалов, и все мы сочли, что Макруны эти – старые жалкие мудаки, но я не видела ни единого человека, кто их действительно троллил.

– Ну, кто-то из ваших точно, – промолвил Тейлор. – Извини, но это так.

– Согласен с Сэлли, – сказал Мэтлок. – Ни разу не сталкивался ни с кем, кто гонит такую вот ненависть по сети. На какую бы то ни было тему. Видимо, кто-то это делает, но я с ними не знаком. Раньше думал, что это вот такие немногие психи типа Вотана Оркобоя, а беда в том, что пресса вечно их цитирует, и мир поэтому кажется более ебанутым, чем на самом деле. Но в действительности вроде как там миллион мелких троллей – сидят за миллионом невинных дверей в домах и желают смерти всем остальным.

– Угу. Печально, – проговорила Клегг, присасываясь к своему пиву.

– Хотя вообще-то, – продолжил Мэтлок, – я не антигейский всплеск имел в виду, когда сказал, что все как-то подозрительно.

– А что вы имели в виду?

– Макруны – христиане. Они же из-за этого и влипли, так? Настоящие христиане. Не как те, что говорят про себя такое, потому что хотят пролезть в какое-нибудь учебное заведение при Цэ-А[124], или потому что в Рождество так миленько, или чтобы при опросе населения хоть что-нибудь там вписать. Макруны были христиане приверженные. Люди, верившие в Библию. До того приверженные, что аж готовы разорить свое крошечное гостиничное дело только потому, что считают гомосексуализм грехом.

– Ага. Так. И что?

– Ну, самоубийство-то – грех, верно? Какой целиком приверженный христианин станет накладывать на себя руки?

– Может, они стремились к мученичеству.

– Может. – А затем, подумав секунду: – А не сгонять ли нам в Камбрию?

51. Не очень многоцветная радуга

Трагедия Макрунов и негодование, последовавшее за ней, стали громадной неприятностью для Команды Ко и ее кампании #РадужнаяБритания. А вот для “Острова радуги” все вышло наоборот. Внезапная волна антигейской риторики в социальных сетях и (несколько более приглушенно) в широкой прессе подействовала на программу в общем и целом положительно. “Остров любви” к скандалам привык. Он вечно поляризовал публику и заполучал в равной мере и презрения, и обожания. И потому, когда “Остров радуги” попал под раздачу у тех, кто либо счел, что этот новый подход с опорой на спектр слишком ПК, либо питал предубеждение к тому или иному участнику, Хейли отнеслась к этому открыто, упиваясь возникшим у программы статусом флагмана новой инклюзивности. Чудовищный случай с Макрунами и последующий антигейский всплеск вроде как придал “Острову радуги” цайтгайстности и культурной значимости как никогда прежде. Народ нужно было поддерживать в их принятии радуги. Программа стала не только развлекательной, но и влиятельной. Беда у Хейли была одна: день ото дня росла опасность, что второе растет все больше в ущерб первому.

И вот почему: да, солнце, горячие тела и бухло оставались в кадре, все как раньше, а вот сексуальная интрига – нет. Исчезли непрестанные стыковки и перестыковки предыдущих сезонов и неистощимое желание у большинства островитян – особенно у мужчин – “узнать поближе” как можно больше представительниц противоположного пола. Ревности, предательства, романтические драмы, отвержения и завоевания перестали быть обязательными сюжетами.

А причина очевидна, и Хейли, конечно, имела ее в виду, пока шел лихорадочный отбор небинарного состава участников для программы. У островитян оказалось попросту слишком мало вариантов выбора.

Стартовый состав был таков:

Одна гетеросексуальная цис-женщина. Джемайма.

Один гетеросексуальный цис-мужчина. Джонатон.

Одна гей-цис-женщина. Мария.

Один гей-цис-мужчина. Фрэнк.

Одна транс-женщина – лесбиянка (нравятся девочки). Буря.

Один транс-мужчина – гей (нравятся мальчики). Себастьян.

Одна гетеросексуальная транс-женщина (нравятся мальчики). Вероник.

Один гетеросексуальный транс-мужчина (нравятся девочки). Рок.

Один биологический мужчина небинарный гендерквир (сексуальный интерес к людям с любым и никаким гендером). Лето.

Одна биологическая женщина небинарная гендерквир (сексуальный интерес к людям с любым и никаким гендером). Каан.

Один человек-интерсексуал, определяющий себя как мужчину (сексуальный интерес к людям с любым и никаким гендером). Руперт.

Один человек-интерсексуал, определяющий себя как женщину (сексуальный интерес к людям с любым и никаким гендером). Флора.

Один биологический мужчина – асексуал-аромантик (без сексуальных чувств или склонностей и без всякого интереса к романтическим отношениям). Уинстон.

Одна биологическая женщина – асексуалка-аромантичка (без сексуальных чувств или склонностей и без всякого интереса к романтическим отношениям). Дакота.

Набор самоопределений получился, очевидно, красноречивым и занимательным, и большинство их ни разу прежде в массовой культуре толком представлены не были. Социальный коктейль вышел завораживающий, и первые несколько дней сложились поразительно интересно. Программу воспели и с общественной, и с культурной точки зрения как настоящий успех, и никаких сомнений не оставалось, что практически вся аудитория в первый же час показа узнала о размахе и многообразии человеческой радуги больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Как и Джемайма с Джонатоном, единственная гетеросексуальная пара. Они, что неудивительно, были самыми непосвященными во всевозможные тонкости и особенности аббревиатуры, которая, к их изумлению, расширилась до ЛГБТКИАПК+. Хотя, конечно, по этому поводу полного консенсуса у островитян не было, и в развлекательной игре у костра лишь у троих значение всех букв отлетало от зубов без единой запинки. Большинство претыкалось на последних четырех (интерсексуалы, асексуалы [и аромантики], пансексуалы и кинки[125]).

Справедливости ради стоит отметить, что все хорошенько нализались.

Еще одно преимущество нового стиля в “Острове радуги” состояло в том, что снялась загвоздка старого “Острова любви” – теперь не надо было силиться различать шаблонных Барби и Кенов, поскольку новые островитяне, все по-своему привлекательные, не все поголовно подпадали под типовые нормы “Острова любви”. Транс-женщина в бикини обычно смотрится совсем не так, как цис-женщина в бикини. Сверх того, волосы на теле или даже на лице у некоторых островитян, определяющих себя как женщин, вообще показывали по телевизору впервые. Прежде за всю историю острова не случилось ни единой волосатой женской подмышки. Еще точнее – не случилось ни единого одинокого волоса ни на какой части тела ни единой участницы программы, за вычетом безжалостно выщипанных и подрисованных бровей и вечных струящихся локонов.

Однако способность различить кого бы то ни было в аморфном стаде барбифицированных и кентастических среди степфордских[126] островитян вовсе не означала, что те, кого вы различили, вам нравятся, и на новом “Острове радуги” возможности для составления пар, как вскоре стало понятно, сильно урезаны. Прежде на “Острове любви” уравнение складывалось простое. Любому парню нравились практически все девушки, а каждой девушке нравились хотя бы некоторые парни.

На “Острове радуги” удовлетворение получалось далеко не по всем параметрам.

После первых трех серий Хейли составила схемку стыковок, и смотрелась она мрачновато.

Джемайма: не проперлась по Джонатону. И ни по кому другому. Без вариантов.

Джонатон: проперся по Джемайме. И по Марии. Без вариантов.

Мария: вполне проперлась по Джемайме и Дакоте. Без вариантов.

Фрэнк: отродясь такой пестрой компании не видал. Без вариантов.

Буря: вполне проперлась по Марии и Каан. Один вариант.

Себастьян: проперся по Фрэнку и Руперту. Один вариант.

Вероник: проперлась по Каан, Флоре и Дакоте. Два варианта.

Рок: проперся по Джемайме, Марии и Флоре. Один вариант.

Лето: пойдет на все. Один вариант.

Каан: пойдет на все. Три варианта.

Руперт: проперся по Каан и Себастьяну. Два варианта.

Флора: проперлась по Каан и Вероник. Два варианта.

Уинстон: без вариантов.

Дакота: без вариантов.

При первой “стыковке” сложились всего две шаткие пары. Все остальные основывались на дружбе и целесообразности. “Остров радуги” восхваляли как культурный эксперимент, но романтическое реалити-шоу из него получилось в итоге никудышное. И к тому же, после изначально доброжелательного и любознательного общения в группе постепенно возник тревожный раскол.

Джемайму с Джонатоном все больше отчуждали.

Возможно, Хейли проделала это сознательно, может, просто совпадение, а может, дело в культурном механизме, однако двое цис-гендерных гетеросексуалов на вилле вскоре оказались самыми консервативно настроенными участниками. Попросту не настолько свободными в своем мышлении, и политическом, и сексуальном, как все остальные. От недостатка лингвистической чуткости и от неспособности чтить местоимения они вечно попадали впросак. Особенно Джонатон постоянно переспрашивал транс-островитян об их гениталиях, что все остальные островитяне считали неприемлемо хамским.

Но то, что островитянам, которым приходилось жить с Джонатоном круглосуточно, казалось нечутким, а многим зрителям – реакционным, другие считали искренними вопросами парня, провинившегося лишь в том, что он – растерявшийся белый гетеросексуал в мире, который совершенно переменился, и никто Джонатона не просветил.

В сети послышались голоса, заявлявшие, что Джемайму с Джонатоном травят. Контрголоса заявили встречно, что отчуждение, которое Дж-Дж, как стали именовать совокупно Джемайму с Джонатоном, ощущают среди подавляющего большинства ЛГБТКИАПК+, – всего лишь то же самое, что люди ЛГБТКИАПК+ переживают в окружающем мире постоянно. В этих контрзаявлениях слышался смутный отзвук schadenfreude, что подлило масла в огонь возражений у клики, считавшей, что Дж-Дж травят. В отсутствие секса и флирта островитяне располагали богатыми возможностями для разговоров, и хотя политически островитяне ЛГБТКИАПК+ ни в какой мере не были однородны, они разделяли базово либеральные взгляды. День за днем Дж-Дж терпели поражение в любом споре, выглядели узколобым и, если честно, чуточку тупым меньшинством.

Практически ничто не могло сыграть лучше на руку “Англии на выход” и их параноидальной версии Королевства, где “нормальные” люди окажутся париями, и общественно, и культурно. Интернет вдруг затопило мемами и новостными постами, в которых людям сообщалось, что если они хотят знать, как будет смотреться Королевство завтра, им всего-то нужно сегодня посмотреть “Остров радуги”.

Островитяне этот намек, казалось, подкрепляли: в одном разгоряченном разговоре у костра всплыло, что единственные из всех на вилле, кто подумывает голосовать за английскую независимость, – это Дж-Дж. Джонатон собирался определенно, а Джемайма – “возможно”. Все остальные островитяне были за единое Королевство.

Томми Черп и Ксавье Аррон, проталкивая свою программу #БританияКраснаяБелаяИГордая, с трудом сдерживали ликование.

А Команда Ко погрязала в отчаянии. В попытке дать голос небольшим маргинализованным группам в обществе “Остров радуги” ухитрился подкрепить миф о том, что эти группы имеют непропорциональные привилегии и, более того, располагают властью.

52. В России без любви

Когда Джулиан проснулся наутро после их второй ночи в России, настроение у него было мерзкое, хотя он старался этого не показывать. Даже с тяжелого похмелья и, очевидно, в противоречивых чувствах насчет предыдущего вечера, как сейчас, он всегда пытался изображать насмешливое, полуотстраненное безразличие, будто ему похуй целиком и полностью.[127]

– Могла бы и подождать, дорогая, – сказал он, когда удалось сфокусировать мутный взгляд и осмотреться.

Малика уже какое-то время не спала и успела заказать завтрак. Сидела в невозможно толстом и пушистом белом халате, подбирала крошки от круассана и попивала минералку.

– Тут еще куча булок, на десятерых прислали, – сказала она. – Но, боюсь, то, что осталось от кофе, уже остыло. И к стопкам с малиновой водкой я не прикасалась, можешь выпить, если хочешь.

– Закажи еще кофе, а? – брюзгливо велел он. А затем, возможно осознав, что тон получился не насмешливый и полуотстраненно-безразличный, как ему нравилось, добавил: – В смысле, будь ангелом. – Он вылез из постели и отправился в ванную, прихватывая по дороге стопку с водкой.

– Ой-ёй-ёшки! Хорошо как. Куда лучше, чем “Кровавая Мэри”.

Джулиан был гол. Мужчины позволяют себе такое, подумала Малика. Не то чтобы она много с кем перебывала в постели, но успела все же заметить, что они словно бы всегда готовы шастать по спальне, помахивая своим добром. Она себя так вести не стала бы – и задумалась, много ли женщин повело бы себя так. Слишком уж привычно, что тебя оценивают.

Впрочем, Джулиан был в неплохой форме, лишь небольшое брюшко, и Малика забеспокоилась бы, не будь пуза совсем никакого. Любой мужик, у которого кубики при его-то полтиннике с лишним, – либо кинозвезда, либо конченый обсос с переизбытком свободного времени. Возможно, конечно, и то и другое разом.

Она слышала, как он мочится. Это еще одна подмеченная ею особенность. Мужчины не закрывают дверь. Иногда даже если гадят, что для Малики абсолютно за пределами допустимого. Она задумалась, что, возможно, это как-то связано у них с разметкой территории. Как стряхивать на пол.

Джулиан появился из туалета с полотенцем на поясе, а не в банном халате. Малика этому обрадовалась. В полотенце он выглядел довольно мило, а в халатах имелось что-то женское, на женщинах они сидят определенно выигрышнее, чем на мужчинах. Если придется трахаться, – а она подозревала, что, скорее всего, придется, – так будет убедительнее смотреться, что ей этого хочется.

Штука вот в чем: Малика знала, что накануне вечером они пересекли Рубикон. Она это понимала даже из того, как он теперь на нее смотрел. С налетом подозрительности. С налетом враждебности. Возможно, с налетом уязвимости – но лишь возможно. От уязвимости он все же старался держаться подальше.

– Заказала? – внезапно спросил он.

– Что, прости?

– Кофе? Ты заказала кофе? Мне нужен кофе. Прошлой ночью пил с русскими. Если вдруг не помнишь.

– Да. Помню.

К сути дела он перешел быстро. Они пили с русскими прошлой ночью, и он со своими спутниками, своим “начальством”, как он их назвал, обсудил очень много чего.

– Помню очень отчетливо, – продолжила Малика и добавила вполне осознанно: – Потому что была трезвая.

Она заказала кофе. Джулиан осушил еще одну стопку водки. Малика пожалела, что не выпила ее сама, – не потому что ей хотелось, а чтобы не досталась Джулиану. Пьяным его в этом разговоре она видеть не хотела.

– То есть ты теперь в курсе, – проговорил он.

Переспрашивать, что он имеет в виду, не было нужды.

– Да. Теперь я в курсе.

Оно в основном и так было ей понятно. Если работаешь в интернет-коммуникациях и твой начальник везет тебя в Россию на встречу с начальством, ты понимаешь, что работаешь не в обычной маркетинговой компании. Ужин накануне преобразил неуютные подозрения в вопиющую действительность. Не кампания косвенного влияния это: русские буквально правили бал.

– “Сэндвич-коммуникации” – инструмент российского шпионажа и скрытой пропаганды, – сказала Малика, – а ты, по сути, российский агент.

Джулиан сел напротив нее за маленький столик для завтраков. Отломил кусок сдобы с абрикосом и съел его. Затем облизал кончик пальца и принялся собирать им хлебные крошки и чешуйки с крахмальной льняной салфетки. Подобрав последнюю, он подался вперед и поднес палец к губам Малики – жирный кусочек булки налип на лоснившийся кончик. Жест вышел агрессивный – жест обладания и силы. Требование, чтобы она приняла его палец с прилипшей к слюне крошкой к себе в рот.

Она подчинилась, встречая его холодный взгляд таким же своим. Он сунул палец ей в рот, она его пососала, и ей удалось никак не выказать тошнотворного омерзения, какое она ощутила.

– Да и ты, моя милая. И ты, – наконец произнес он, извлекая палец, теперь уже мокрый от слюны Малики, а затем, прежде чем сунуть его себе в рот, добавил: – Ты тоже российский агент.

Малика понадеялась, что держит свой стойкий невозмутимый взгляд, но понимала: если ей удалось – это небольшое чудо, поскольку вообще-то она чуть не обделалась.

Нехилая история.

Малика позволила своей тяге к интриге и приключениям втянуть ее во все это, думая, что успеет нажать на тормоза и выбраться, если станет страшно. Но вчера вечером он сознательно наддал скорости. Он сделал ее сообщницей. Целиком. Жуткая правда состояла в том, что она действительно российский агент, если не выдаст все это властям. И отсюда и далее виновна в равной мере с Джулианом.

Зачем она это сделала? Из-за чертовой дурацкой бравады, вот зачем. Бля. Ну почему не поехала на год с рюкзаком в Южную Америку, как все остальные девчонки?

Если ближе к сути: зачем он это сделал? Он же мощно рискует. Рассказал младшей сотруднице свои жутчайшие секреты, пусть даже у них романчик. Сознательно втянул ее в самую сердцевину своей сети интриг, якшается с преступниками и шпионами прямо у нее на глазах. Ужасно безрассудно. Безумно. Зачем?

Судя по всему, ответ здесь может быть только один. Он хотел привязать ее к себе. В Малике имелось немало тщеславия. И она понимала, до чего глупо могут вести себя мужчины, когда мнят себя влюбленными. Возможно, Джулиан уловил ее крепнувшие сомнения в их связи. Учуял ли он, что его чары над ней развеялись? У него была к ней тяга, как ей казалось, – или, во всяком случае, эгоистичная собственническая влюбленность в нее, единственное романтическое чувство, на какое, предполагала она, Джулиан способен. Ему хотелось ее удержать. А устроить все так, чтобы она не могла его бросить, не скомпрометировав себя, – что может быть лучше? Запереть ее на замок тайны столь серьезной, что с каждой следующей секундой хранения этой тайны Малика становилась все ближе к Джулиану.

И все сработало.

Она увязла. Совершенно увязла. Это Россия, чертова Россия, и она влипла в самое гнусное, что есть в этой стране. В беззаконное, безнравственное, бессердечное, преступное. А Джулиан смотрел на нее поверх корзинки с плюшками, и Малика понимала, что если выкажет хоть тень чего бы то ни было, кроме воодушевленного согласия, если утратит его полное доверие, уехать отсюда ей не удастся – в этом она почти не сомневалась.

“Кошмарная трагедия, миссис Раджпут. Виню в ней себя. Малика настояла на самостоятельном осмотре достопримечательностей. Я ее предупреждал. Такая вот красивая девушка, как она… Надо было настоять. Ее похитили. Бог его знает кто. Остается только молиться, чтобы не секс-торговцы. Делаем все, что в наших силах…”

Далее – краткая суета, посольство, пресса. Пара британских полицейских вылетит в Россию помочь с расследованием. А затем о ней постепенно забудут, пока не останется лишь память родителей и друзей, ежегодные встречи в футболках “Найдите Малику” и обещания, что они никогда не перестанут надеяться.

Джулиан был на такое способен. Малика так считала. Он из тех, кто любит власть, особенно над женщинами, к которым его тянет и которыми он хотел бы владеть. Лучший вариант власти – трахать их когда заблагорассудится и пусть украшают вечер, когда им велено. Но если с этим незадача, наблюдать, как женщину утаскивают из твоих гостиничных апартаментов русские бандиты, может оказаться вполне приятным утренним занятием.

Малика понимала: нужно шевелить мозгами. И шевелить хорошенько. Он знал, что она сообразительна. И соображения ей хватит, чтобы понять: одно то, что она сидит у него в спальне, делает ее по крайней мере пособницей в невероятно серьезном преступлении. То, что она на него не стучит, удваивает преступление. А то, что продолжает на Джулиана работать, полностью осознавая характер его дел, превращает Малику в полноценную преступницу.

Оттолкнуть его она не могла – искренне считала, что это смертельно опасно. Но и приникать к нему чрезмерно рьяно нельзя. Он в такое ни за что не поверит. Надо проявить кое-какой страх, кое-какие сомнения, а также крепнущий пыл и воодушевление. И надо показать, что она под впечатлением. Изумлена. Возбуждена от всего этого. Возбуждена от Джулиана. Это защитит ее лучше всего.

Раздался стук в дверь. Малика вздрогнула. Что за бля? Господи! Сколько она медлила? Они уже пришли за ней?

Джулиан улыбнулся. Ему явно нравилось смотреть, как женщина выбита из седла. Напугана.

– Это кофе, – проговорил он с самодовольной томной ухмылкой. – Спаситель.

Они предоставили персоналу делать свое дело – выкатывать тележку с завтраком. Джулиан не увлекался завтраками.

– Оставьте кофе, и все.

Когда они ушли, он налил себе чашку. Только себе. Ей – нет. Никакого тебе Мистера Миляги, пока она не пройдет испытание. А если не пройдет – никакого Мистера Миляги, точка.

– Ну? – спросил он. – Что думаешь?

Вопрос подарил Малике стратегию. Все упирается в секс и власть. Ей выпала возможность предложить ему и то и другое – и наилучший, самый убедительный знак своего подчинения.

И это даст ей еще немного времени прикинуть варианты.

– Мальчишки девчонок про это спрашивают разве не после того, как выебут?

С этими словами она позволила халату распахнуться на себе.

Даже секс стал иным по сравнению с предыдущим разом. Джулиан был чуть жестче, малость грубее. Ни в коей мере не злоебля, но, несомненно, ебля силовая. Резкая. Само собой, у Джулиана было масштабное похмелье.

Когда все завершилось, он пошел налить себе кофе. Теперь уже принес чашку и ей.

– Ну? – повторил он.

– Что – ну? – отозвалась она, изображая довольное чувственное посткоитальное потягивание. – “Это было обалденно” – что еще.

Что такого в еще одной лжи?

Она видела, что ему это приятно. Мужчины и впрямь не способны определить, что девушка прикидывается. Во всяком случае, этот не способен.

– Ну. Что ты думаешь?

Вот теперь она была готова. Над ответом она работала, пока он трудился, лежа на ней.

– Я пыталась сообразить, сколько законов мы нарушаем. Список составляла, ты понимаешь – такой у меня упорядоченный математический ум. Начиная с мелочей. Сознательное распространение заведомо ложной информации – преступление? Или это всего лишь доносят в Комитет рекламных стандартов?[128]

– Хм-м. Не уверен, – сказал он, присев на край кровати, и сунул властную руку под одеяло и на бедро Малике. – Возможно, преступление, если совершать это по поручению официальной кампании перед референдумом. Но им придется это доказать. В смысле, что есть ложная информация, вообще говоря?

– Вранье? – подсказала Малика. – Мы рассылаем заведомые враки людям в их Фейсбуки и распространяем их в Твиттере.

– Ой, ну зачем сразу враки, фонарик, – отозвался Джулиан с деланой печалью. – Такое гадкое слово – и до чего обманчивое. Что такое враки, в конце концов? Если есть враки, значит, должна быть правда, а нам всем известно, что правда – это миф. Совершенно субъективное понятие, абстрактный идеал.

– Ну хорошо. Это назовем хулиганством, – с улыбкой сказала Малика. – Ой-й, смотри, они еще пару стопок малиновой водки принесли вместе с кофе, и на этот раз я хочу одну себе!

Она игриво ткнула его кулаком, и он забрал стопки с кофейного подноса.

– Но мошенничество на выборах – уж точно преступление, – продолжила она. – “Круши Союз” – это же, по сути, филиал “Англии на выход”, верно?

– О, разумеется. Мы его основали. Мы им управляем.

– В смысле, братцы Сталины им управляют.

– Да, через меня. Но прикидываются независимыми. Мозговой трест, прости господи.

– То есть это мошенничество, – сказала Малика, опрокидывая стопку в себя. – Потому что эдак Томми и Резакс оказываются далеко-далеко за пределами допустимых бюджетов.

– Ну хорошо. Это преступление. Одно. А еще что?

– Ну, нахер мелочевку, давай сразу по-крупному, э? – отозвалась Малика. – Содействие иностранной силе во влиянии на британские выборы. Враждебной иностранной силе.

Джулиан расплылся в этой своей хулиганской улыбке. Постепенно возвращался к себе обычному – самодовольному и радостному.

– Ой, мы не содействуем им во влиянии. Мы содействуем им в управлении.

– А это, как ты догадываешься, предательство родины.

– Предательство родины? А что, есть такая тема до сих пор? – спросил он. – В смысле, ну ты понимаешь, в глобальном неолиберальном мире?

– Да. Думаю, все еще тема. И все еще преступление.

– Вот мы злодеи-то.

– Господи, я думаю, что это, может, даже преступление, за которое предусмотрена высшая мера.

– Ой-ёй-ёшки два раза.

Малика взяла с прикроватного столика телефон, набрала вопрос.

– Нет, тут все нормально. За предательство родины людей перестали вешать в 1998-м. Но все еще можно получить пожизненное.

– Это нам совсем не годится.

Джулиан широко улыбнулся и уткнулся носом Малике в плечо. Он начал верить, как Малике казалось, в то, что она – его человек, и ей необходимо, чтобы он в это верил. Это вопрос жизни и смерти. Во всяком случае, пока они не вернутся в Британию.

Она решилась на couˆp de grace[129].

– Ну а если я в игре, – сказала она, – какая у меня доля?

Джулиан был в восторге.

– Умничка, девочка! Молодчина! Гениально. Я знал, что ты за меня. И потому уже открыл счет в одном швейцарском банке на твое имя.

– Да ладно!

– Да!

– Бля, Джулиан. Ну ты вообще гад!

Некоторый огонь в голосе даже изображать не пришлось, потому что, по правде говоря, вопреки тому, что отношение к Джулиану у нее менялось, она в определенной мере зажглась. Он был чрезвычайно опасным человеком, и она мало-помалу стала считать его общество все более неприятным, но своего рода стиль у него имелся. Ей хотелось приключений, и вот она сидит в Санкт-Петербурге, и ловкий преступник сообщает ей, что на ее имя теперь открыт счет в швейцарском банке, – это будь здоров какое приключение. Маму от всего этого с души бы воротило.

– Еще какой гад, моя дорогая. Да и ты. На том счете четверть миллиона швейцарских франков. Твой квартальный бонус.

Он пошел к своему чемоданчику. По-прежнему голый, заметила Малика. Большой человек с хуем наперевес. Явно же власть показывает. Вернулся со старомодной чековой книжкой.

– Они там у себя в Швейцарии по старинке все делают, ты понимаешь. Настоящая книжечка, – сказал он, вручая ее Малике, – с твоим именем на ней. Ну не милота ли?

Малика открыла ее. Деньги вписаны, все точно. Невероятная сумма. Но больше всего ее поразила дата внесения средств. И город, где оно было произведено.

Не Цюрих, как она ожидала, а Женева.

– Джулиан? Ты открыл счет месяц назад. В…

– Да. Именно. Я открыл его в выходные нашего первого свидания.

Довольно ошеломительное откровение. Сколько в нем высокомерия. Сколько самоуверенности.

Она понимала, какая тут уместна реакция, и потому повисла у него на шее и крепко поцеловала.

– Спасибо. Спасибо. Спасибо, – сказала она прямо ему в рот. – О боже, ты это в Женеве сделал! Ты знал, что мы в этом деле будем вместе. Миллион годового бонуса! Спасибо! Спасибо! И ты знал всю дорогу!

– Ой, да конечно знал, фонарик. Я ж разбираюсь в тебе.

Нет, нихуя не разбираешься, подумала она.

53. Гнетущие отношения

Хейли уже поняла окончательно и бесповоротно: план перевоплотить неимоверно популярное гендерно-бинарное гетеросексуальное романтическое реалити-шоу в упражнение по корпоративной показной нравственности с принятием полного спектра множественных сексуальностей потерпел масштабный провал.

Ну а что тут, задалась она вопросом, уложив в голове эту истину, могло не провалиться?

Программу сгубило почти полное отсутствие половой интриги. Хейли, в общем, догадывалась с самого начала, что так оно и случится, но, улаживая кризисную ситуацию, решаешь по одной задачке за раз.

Всяких параметров выходило уж слишком много, и вероятность того, что любые двое ухитрятся подойти друг другу по всем этим параметрам, чудовищно мала. А если островитяне не подходят друг другу по всем параметрам, вероятность, что они по-настоящему захотят узнать друг друга поближе, ничтожна.

И потому никто никого не клеил и не бросал. Никто не плел козни, не шептался тайком на свиданках, не предавал ничьего доверия и не целовался украдкой. Не разгуливали вокруг самодовольные павлины и не заявляли о своем праве повесничать. Не “чувствовали себя использованными” девчушки-неотличушки и не настаивали при этом попутно, что они неистовые и сильные. Вместо всего этого – сплошные солнечные ванны и дружеская болтовня. Немало происходило и общественно-политических дискуссий, что довольно-таки интересно, однако никак не заменяет засосов и противососов.

Программа в некотором роде удавалась поначалу, неделю-две, пока телеаудитория обвыкалась с “экзотическими” отрезками спектра, о которых прежде лишь смутно догадывалась. Но когда все уразумели, что люди, не вписывающиеся в традиционную норму гендера/пола, оказались на самом деле совершенно обычными во всем остальном, программа начала казаться скучной. Многие островитяне, определявшие себя как женщин, волосы красили в яркие цвета – приятное разнообразие после сплошных блондинок с редкими вкраплениями брюнеток. Пирсинга тоже было побольше, да и чернил на теле, особенно у островитян, определяющих себя как женщин. Но под татуированной кожей, как вскоре выяснилось, “радужные островитяне” примерно такие же скучные, как “островитяне любовные”. Без романтического напряжения, ради которого программа вообще существовала, она оказалась пустышкой.

Да, парочка осторожных возможных романов все же наклюнулась. Буря и Каан немножко пофлиртовали друг с другом, а Себастьян с Рупертом объявили, что они, наверное, “вместе”, но желают не торопиться и посмотреть, как все сложится. К сожалению, даже эти нежные ростки не смогли разжечь интерес аудитории, поскольку ни у одного из участников обеих потенциальных пар не имелось соперников. “Остров любви” выживал или погибал в зависимости от качества #Динамо, жара своих ревностей и предательств. Залипать на ком-то недостаточно – нужно было морочить предмету желаний голову. Но никто из островитян не ревновал ни Бурю, ни Каан с их робким флиртом, ни Себастьяна с Рупертом и их отсроченными перспективами, а потому не было и возможных жертв предательства. Все желали этим четверым добра и считали, что будет “очень клево”, если у них срастется, – вот и весь интерес. Более того, общее настроение среди островитян сложилось такое: лучше всем угомониться по этому поводу и дать людям возможность быть самими собой.

И вот из этого приличного реалити-телевидения не выходит, а потому рейтинги программы рухнули ниже плинтуса.

Хейли предстояло крепко подумать. Необходимо как-то расхлебать эту кашу и вновь сделать программу интересной.

Но сосредоточиться не получалось.

Потому что Годни начал всерьез действовать ей на нервы.

Суперкрутой, оттяжный, похуй-всё-Годни – складывает ноги в “найки” на ее, Хейли, кухонном столе, жрет ее еду, пьет ее вино и оставляет ссаки на полу у нее в туалете. И не опускает сиденье.

Он что, ни одной женщины-комика в глаза не видел?

Любовник-двадцатилетка сердил ее – и к тому же был ей скучен. Невзирая на то что он, блядь, грайм-художник. Хейли хотелось выставить его и из своей постели, и из своей квартиры. Помимо всего прочего, над ее музыкальными вкусами он буквально ржал в машине по дороге на работу. Что, блин, плохого в Тей-Тей?[130] Уж куда веселее и оттяжнее, чем Стормзи[131], это точно.

Хейли решила, что эти отношения следует прекратить. Ей нужна ясная голова и жизнь без усложнений. Тут телепрограмму спасать надо.

Но все сложно. А если его это заденет?

А вдруг у него зашквар начнется?

Она с ним трахалась. Она продолжала с ним трахаться – за отсутствием стратегии выхода – и только-только начала постигать, какую громадную долю власти сдала из-за дурацкой интрижки.

Годни, может, ничего не говорил вслух, однако Хейли чуяла, о чем он думает. По тому, что он больше не старался быть милым. Или чересчур обаятельным. По тому, как он давал ей понять, что секс ему наскучил – как и ее сорокашестилетнее тело. Хейли отчетливо понимала, что Годни чувствует свою силу.

Он на нее хештег затаил, и они оба это знали.

Конечно же, она знала, что Годни лично начхать на #ЯТоже и #НеОК, да и вообще на любой другой хештег. Он был юн, крут и желал оттягиваться, вот и все. По правде говоря, помимо обязательного: “Йо, братва! Больше уважухи женщ-щ-щинам”, – Годни раздражал нынешний фокус на угнетении женщин, как Хейли уверенно казалось. А как иначе? Он молодой черный мужчина из муниципальных жилых кварталов, с силой патриархата знаком не понаслышке: когда патриархат приходил за ним, на патриархате обыкновенно красовался полицейский мундир. Хейли знала, что останавливали и обыскивали его миллиард раз и по крайней мере дважды устраивали трепку. Хейли бывала с ним в разъездах и видела, с каким подозрением и страхом сталкивается Годни просто потому, что молод, черен и мужского пола. Большинство его друзей сидело без работы. Их все еще не пускали в клубы охранники, делавшие вид, будто ничего расового в этом нет. Когда же эти ребята озлоблялись в ответ, их арестовывали, а при аресте шансов оказаться в тюрьме у них было несоизмеримо больше, чем у других. И в тюрьму их отправляли судьи, которые, в отличие от судей в телевизоре, были исключительно белые. Но внезапно жертвы у нас – одни лишь белые женщины из среднего класса, причем в основном, судя по всему, актрисы, облаченные в платья по десять кусков за штуку, на красных ковровых дорожках, с воплями о том, до чего несправедлива жизнь. И, более того, внезапно его самого причислили к угнетателям! Потому что он парень! Хейли знала, что Годни думает по этому поводу, поскольку свое раздражение он иногда выказывал.

– Ну да, изнасилование – жесткач, без вопросов. Я б кастрировал их всех не заморачиваясь. Но если мы с братьями начнем значки на себя цеплять каждый раз, как нас побьют, или работу не дадут, или не заплатят вровень с другими, или не пустят в совет, бля, директоров компании, потому что мы какие есть, – бля! Да нас под этими значками не будет видно, бля!

И, что еще хуже, все это заварилось, как раз когда Годни потихоньку начал оттаивать. Какой-никакой успех обрел. Но, вместо того чтобы использовать это на всю катушку и ебаться до одури, как и полагается по праву рождения любому хипповому парню, у которого трек на Ай-Тьюнз лежит, Годни приходилось все делать с оглядкой, чтобы не огрести #Я-бля-Тоже и не сделаться в одночасье токсичным. Несправедливо. Хейли понимала, что уж кто-то, а Годни Рифмас, молодой черный мужчина из рабочей семьи, – самая настоящая жертва и выживший, неистовее которого не придумаешь.

Как раз выживанием он сейчас и занимался.

Хейли в этом не сомневалась. Не сомневалась, что ее используют.

К этому выводу она пришла, пролистав несколько электронных писем у него в почте во время одного из характерно долгих просеров Годни (в ходе которых он курил траву, игрался с телефоном и всегда забывал включать вытяжку). Ноутбук он оставил открытым, и она по-наглому сунулась. А что такого? Это корпоративный электронный адрес. Она вправе посмотреть. А потому, выяснив, что он не удосужился даже скрыть историю своих поисковых запросов на порнуху, она узнала к тому же, что с самого первого дня в “Острове любви” Годни пользовался своим положением, чтобы развивать свою карьеру музыканта и ведущего. Пытался наработать обширную базу медийных контактов, что его позиция личного помощника при Хейли позволяла, чтобы замутить себе выступление перед камерой – как музыкального ведущего или как автора документалок о “простой” шпане и о том, “как оно в натуре” “на самделе”. Годни Рифмас, очевидно, рассматривал свое положение личного помощника Хейли как не более чем ступеньку к чему-то более привлекательному.

Но никаких предложений не поступало. Интереса выказывали много, но ничего не предлагали. Все ответы – отказы. Несомненно, черные им нужны. Любой компании черные требовались – и срочно, не столько ради положительной дискриминации, сколько ради обратной к обратной дискриминации, из-за которой #СМИБелееНекуда. Неувязка для Годни состояла в том, что все искали черных женщин. Ну очевидно же, правда. Сразу две галочки поставить. Простая арифметика.

Годни, словом, сообразил, что – во всяком случае, пока – ему приходится искать работу в отрасли, где нанимают все реже и платят все меньше, день ото дня. Господи, повезло еще, что в его двадцать ему вообще платят. Большинство компаний именовало всех подряд младше двадцати пяти стажерами и заставляло работать бесплатно. Годни решил, что ему нужны гарантии.

И гарантией будет она. Тупая баба.

Тупая, тупая престарелая Хейли втюрилась в двадцатилетку – и показала это. Глазки ему строила. Улыбалась. Руку вовремя с его плеча не сняла. Слишком близко подалась к нему, читая вместе с ним какое-нибудь письмо.

И теперь он держал ее в кулаке. Она это понимала. Из-за Джемаймы и всей этой заварухи с #НикакихОттенковСерого Хейли уже по-крупному запятнала себя политически. Нельзя было попадаться на неподобающих и служебно-несимметричных шашнях с младшим сотрудником вдвое младше. Решать, когда эти отношения завершить, будет Годни, а не Хейли.

И чудовищная ирония состояла в особенной уязвимости Хейли, поскольку ее станут травить как половую хищницу, потому что она женщина! Она понимала, какие тут правила игры: куда смачнее обличить злоупотребляющую властью домогательницу, нежели очередного мужчину-прилипалу. Как ни крути, мужчин наизобличали прорву. Еще один – скучно и уныло. Когда это кончится? Все никак? Можно уже дальше жить, а?

Но злоупотребляющая телка? Во, совсем другое дело. Это новость. Хорошая новость.

#НеТолькоМужчины.

Кроме того – смазливый, обаятельный, молодой мужчина-жертва. Черный мужчина-жертва. Идеально. Пресса обожает жертв-мужчин. Когда б ни обсасывали какое-нибудь офисное домогательство авторы передовиц, они всегда писали, что жертвами оказываются многие женщины и мужчины. Ну что ж за фуфло-то! Ох, ну да, несколько случаев было, но скорее всего в основном гейское что-то – все равно мужская вседозволенность. Какая раскладка по цифрам между мужчинами, пристающими к женщинам, и женщинами, пристающими к мужчинам? Хейли готова была поспорить – примерно тысяча к одному.

Вот поэтому-то, попытайся она уволить Годни, он бы потащил ее в отдел кадров на обоснование увольнения, и пресса целую неделю заваливала бы Хейли грязными заголовками.

НИКАКИХ ОТТЕНКОВ СЕРОГО, НО ОНА НЕ ПРОТИВ ЧУТОЧКИ ЧЕРНОГО! Эге-гей! Охо-хо! Хейли-ханжа, половое чудовище.

Паучиху давить гораздо прикольнее.

Вот поэтому-то никуда не денешься: придется мириться с ним, пока он не решит, что Хейли с него хватит. Возможно, уже скоро. На самом деле она успела заметить, что он начал уделять пристальное внимание хорошенькой юной Дейзи из их команды, а та совершенно очевидно расплывалась перед ним жидкой патокой.

Ну в общем. Фиг с ним, с Годни, – раздражает, но это не катастрофа. Катастрофа – “Остров радуги”.

Однако у Хейли созрел план.

54. В ожидании поезда

– Надеюсь, вернемся до референдума. Всего полтора месяца осталось, и я начинаю подумывать, что можем не успеть.

Клегг с Мэтлоком стояли на платформе на станции Пенрит, а поезд опаздывал уже на четыре часа. Подобающий финал очень досадной поездки, в которой крепнувшие подозрения Мэтлока и не развеялись, и не подтвердились. И не в последнюю очередь потому, что он по-прежнему понятия не имел, кого или что он подозревает.

– Это могло быть самоубийство, – сказала Клегг невесть в который раз. – Выглядело совершенно точно как самоубийство. Совместная договоренность. Подписанное письмо. Кругом на полу вся эта дрянь от троллей. Идеальный сценарий для мученичества – пусть христиане, может, и не одобряют самоубийства, мучеников они любят. В конце концов, чтобы привлечь внимание к этому случаю и обратить волну гнева на своих гонителей, лучше способа им не придумать.

– Хм. Или кому-то еще.

– Но записка. Почерк однозначно их. Обоих.

– Могли заставить, – мрачно заметил Мэтлок.

– Ух. Готичненько, шеф. Кто-то заставил их написать письмо самоубийц, а потом повесил их.

Мэтлок пожал плечами. В такой формулировке выходило как-то маловероятно.

– А следом, – продолжила Клегг, – убийцам пришлось бы выбираться, не оставляя никаких следов. Домик – в глубокой глухомани, погода сырая, но ваши криминалисты прочесали все мелким гребнем и ни единого следа не обнаружили, ни пятнышка грязи. У входа в дом никаких свежих отпечатков пальцев, не считая Макруновских. Никаких намеков на то, что двоим людям угрожали, а затем жестоко убили и инсценировали самоубийство.

– Вместе с тем, – возразил Мэтлок, – если убийцы все же были, у них совершенно точно имелось навалом времени и свободы все это проделать и потом хорошенько прибрать за собой. “Махонький закут” далеко от всего так же, как Северный полюс.

– Верно. Но это все равно впечатляет. Что за человек провернул бы подобное?

– Кто-то охрененно умелый в этом деле.

Публика на запруженной платформе встрепенулась. Поезд наконец-то приближался. Табло показало, что подадут через три минуты.

– Они умерли так же, как Джералдин Гиффард. Повешены.

– И?

– Ничего. – А затем, через секунду: – С шеями у них так же. Отчет патологоанатома говорит, что над следами от веревки обнаружились оттиски ногтей.

– Ага. Я видела фотографии. Видимо, немножко бились в петле.

– То есть опять ни у того ни у другого петля не сработала. Умерли от удавления.

– Ну а кто умеет скользящую петлю-то делать?

– Можно глянуть, как это, и все устроить как надо, если уж решил повеситься. Кроме того, если они хотели умереть, чего им биться?

– Потому что удавление оказалось ужаснее, чем они думали, шеф. У вас буквально ни единой улики, указывающей на то, что этих двоих убили. Или что убили Джералдин Гиффард.

– Ну да. Я знаю. У нас ни на что нет ни единой улики. Тебе это странным не кажется?

55. Кризисное управление

Когда производственная группа “Острова радуги” наконец явилась, Хейли их уже ждала. Прежняя Хейли – первая-в-седле-возится-в-своей-мятно-зеленой-сумочке-поглядывает-на-часики. Пора браться за дело.

– Все на месте? – спросила она, когда команда ввалилась, держась за свои “Косты”, плещущие во все стороны.

– Кроме Годни, – услужливо подала голос Дейзи.

Об этом Хейли, разумеется, знала. Она оставила его в постели час назад, когда отправлялась на работу. Будить его было недосуг.

– Уверена, что он скоро появится, – добавила Дейзи, – и у него наверняка уважительная причина.

– Заткнись, Дейзи, – сказала Хейли. Так выражаться уже было нельзя, но Хейли плевать хотела. – Так! – рявкнула она. – Слушайте-ка все внимательно. Меняем курс. Новый поворот.

– Новый поворот, Хейли? – переспросил Дейв, который по юридическим делам и подобной же мути. – Зажигательно, по-моему.

– Пока тут не про “зажигательно”, Дейв, – отозвалась Хейли. – Тут пока про беспросвет. Наша программа всю дорогу ехала на половом напряжении, но, спасибо Джемайме-Вечной-Драме и тому, что из-за нее мы влезли не той ногой в историю, мы это напряжение забросили и собрали островитян с мятущейся сексуальностью. Предлагаю оставить попытки выдоить чахлые капли сплетен из смутного интереса мужчины-гея к гендерквиру, за отсутствием лучших вариантов, и найти что-нибудь еще, что заинтересует нашу аудиторию. Думаю, надо бросить поиски сексуального напряжения и взяться за напряжение социальное.

– Социальное напряжение? – переспросил Дейв. – Гениально. Фантастически. Хотя, если честно, я не врубаюсь. В каком смысле?

– Сейчас у нас есть тусовка развеселого радужного турья, которое не нарадуется друг на друга и свое квирное то и гендерное сё и что они все из себя такие, блядь, терпимые – уважают, блядь, все буквы алфавита поровну.

– Что, по-моему, очень-очень мило, – вставила Дейзи.

– Заткнись, Дейзи.

Теперь глаза у Дейзи начали намокать.

Хейли плевать хотела.

– Нам не надо “мило”, Дейзи, моя наивная зайка из Поколения Чмоттер, – нетерпеливо проговорила Хейли. – Из “мило” получается говно, а не телик. “Большой Брат” и “Я – знаменитость”[132] завоевали весь мир не тем, что были “милые”. Им это удалось, потому что они были злоебучими. Давили на то, что раздражает. Делали так, чтобы люди выглядели эгоистичными и самовлюбленными. Вот чем нам предстоит заняться. Если нам не удается заставить эту братию лизаться, мы вырулим так, чтобы они друг друга возненавидели. Заставим играть в игры, где одно чертово самоопределение бодается с другим. Назовем это Алфавитной войной! Уморим голодом, чтоб они злились друг на дружку за еду. Мы их напоим, чтоб к позднему вечеру становились слезливыми и сердитыми. Мы их разделим, смешаем, вывернем наизнанку и отымеем им мозги. Вот что мы сделаем.

Хейли была в своей стихии.

Генерила.

Выдавала на-гора.

Вот почему она – колосс отрасли с Серебряным призом Содружества Британской академии в сортире.

– Про эпоху самоопределений одно нам известно точно: все хлещутся своей терпимостью. Все выплясывают по улицам в блестящих бикини и обнимаются, потому что все такие, блядь, терпимые. Все разбрасываются сердечками, ставят лайки и развешивают радуги по всему Фейсбуку и рисуют смайлики на своей, блядь, пенке от латте, чтобы все железно знали: все кругом обожают всё и вся и, что самое главное, правда-правда терпимые. Ну так давайте докажем, что ни фига, а? Давайте докажем, что человечество, по сути, состоит из мерзких, злобных, самовлюбленных, гнусных ПЁЗД. Каким бы ни был у них гендер или их, блядь, драгоценная сексуальная ориентация, они все ПЁЗДЫ. Мы все пёзды. Вперед, крушить эту блядскую радугу!

56. Одно, другое и как их складывать

Поезд прибыл с опозданием на шесть часов. Клегг с Мэтлоком зашли в вагон и отыскали свои заранее забронированные места, которые чудом никто не занял. Первый класс, между прочим. Ну и что, блин. Пусть пресса ноет, если хочет. Они работают. И тележка с закусками предполагалась – громадный плюс.

– Пиво и сосиски в тесте, – сказала Клегг. – Пища богов. Ваше здоровье.

Они выпили и некоторое время жевали молча, погрузившись каждый в свои мысли. Интернет в поезде был, и Клегг подумала было взяться за телефон, а затем приняла суровое, но благодатное решение смотреть в окошко. Камбрийская провинция – волшебство. Клегг огляделась – любуется ли кто-нибудь еще, кроме нее? Никто. Почему люди пялятся в свои телефоны без передышки? Почему сама она пялится в него? Не придется ли ей когда-нибудь оглянуться на свою жизнь и осознать, что жизнь эта, в общем, упущена – из-за глазения в телефон? Клегг ощутила внезапный порыв сказать что-нибудь, встать, обратиться ко всему вагону, призвать всех посвятить виду за окном пять минут и посмотреть, не почувствуют ли они себя лучше. Ничего такого она, конечно, делать не стала.

И тут ее мысли прервал Мэтлок:

– Ну и как там все прошло с мамой Латифы?

– Что? – Клегг на миг растерялась, не понимая, о чем речь.

– Ну это все. Мать убитой черной женщины. Ты ходила к ней передать наши соболезнования.

– А, да. Ага. Очень печально.

– Еще б.

– И такое жуткое здание. Немудрено, что она обижена на полицию. Сразу видно, полиция туда вообще не суется.

– Да уж конечно. Я б тоже не захотел, будь я молодым легавым. Теми кварталами заправляют банды. Короче, спасибо, что сходила.

Разговор прервался. Клегг заметила коров. Множество коров. Часто ли видишь коров? Да никогда – в том числе и в провинции, если все время таращиться в телефон. И тут ей вспомнилось кое-что занятное.

– Вот что, – сказала она. – Помните тот сыр-бор? Заваруху с #ЯЭтоЛатифа, по поводу которой Дженин из пресс-отдела вся разволновалась? Собственно, причина, почему от нас вообще потребовалось ходить с соболезнованиями?

– Ага. Мощно было, да? Для своих пятнадцати минут.

– Ну вот она его не заводила.

– Кто?

– Мама Латифы.

– Правда? А я решил, что это она.

– Ага. И все так решили. Но это не она. Что любопытно, подумала я. В смысле, горе у нее частное, личное. Каким оно было когда-то. Публичное горе в этом случае – явление интернетное. С самого зародыша то горе взялось из виртуального, а не реального источника. Кто-то его произвел.

– Ага. – Мэтлок задумался. – И последующую ярость.

И впрямь любопытно. И, как Мэтлоку показалось отчего-то, значимо. Он задумался, отчего.

– Занятно то, – продолжила Клегг, – что мама Латифы решила, будто кампания “Англия на выход” завела тот хештег.

– Господи. Правда? Странно это, не? Черп и Аррон? Не то чтобы они очевидно сердобольные. Плохо себе представляю, что им есть дело до чужих бед.

– Верно, – согласилась Клегг. – Сострадание – не очень-то про них.

– Тогда что их референдумной кампании за дело до Латифы или ее мамы?

– Фиг знает. Может, она просто неправильно поняла. Бессмыслица какая-то.

– А с чего она взяла, что они к этому имеют отношение? Не объяснила?

– Сказала, что впервые увидела этот хештег в каком-то посте “Англии на выход”, который выскочил у нее в Фейсбуке.

– Просто так? Она их не поддерживает?

– Я не спрашивала, но, думаю, нет. Сказала, что до сих пор была за единое Королевство. А потом увидела этот пост, весь в сердечках и цветочках и все такое, и мощную поддержку #ЯЭтоЛатифа от братии “На выход”. Говорит, что тогда впервые этот хештег ей попался.

– Бэрри Тейлор тоже получает в ленту посты от “Англии на выход”, – проговорил Мэтлок.

– Я знаю. По-моему, это откровенный шлак.

– Он мне показывал кое-какие. Я никаких сердечек ни по каким убитым черным женщинам там не видел. И уж точно не видел #ЯЭтоЛатифа.

– Ух ты, – сказала Клегг. – То есть кампания целевая.

– Похоже на то.

– Вот, блин, умно же, вообще-то. Никогда бы не подумала, что эти двое болтливых мудачков из “Англии на выход” способны на такое. Или этот Треп Игрив со своей тусовкой великосветских обсосов. Обрабатывают черные беды в одном углу и науськивают расистов в другом. Вот это злодейство. Честно говоря, жутко.

Мэтлок пожал плечами.

– Да все жутко последнее время. – А затем через миг у него возникла мысль – поразительная, маловероятная и глубоко зловещая. Он извлек телефон. – Тейлор? – произнес он. – Ты еще в конторе? Хорошо. Достань мне отчеты по убийству Латифы. Помнишь? Черная женщина, по поводу которой интернет весь бурлил? Кажется, фамилия Джозеф… Ага, ага. Та, про которую говорили, что нам плевать, потому что она черная… – Мэтлок обратился к Клегг. – Где это было, напомни?

– В Хаммерсмите. Жилая высотка Барбары Касл. Кто уж она там.

Мэтлоку не удалось скрыть отчаяния. Кто уж там Барбара Касл? Первая женщина-министр и героиня лейбористов? Его никогда не переставало поражать, сколько всякой хероты молодняк не знает. Вернулся к разговору.

– Позвони в Хаммерсмитский отдел угрозыска, попроси подробное описание убийства. Срочно перезванивай, а если не пробьешься – продолжай пытаться. Я в поезде.

Через десять минут Тейлор перезвонил.

– Мало что есть сказать, шеф, – проговорил он. – Латифу Джозеф…

Поезд въехал в тоннель. Когда выбрались на свет, Мэтлок вновь набрал Тейлора.

– Блядь. Занято.

– Конечно. Вы же правило нарушили, – сказала Клегг.

– Правило?

– Когда вам кто-то звонит и связь пропадает, вы даете человеку перезвонить вам. А иначе встречно получится.

– Ох, херня какая, – сказал Мэтлок, набирая еще раз. – Черт! Занято.

– Говорю же. Он тоже перезванивает. Понимаете же, да? Он звонит вам.

– Ладно. Ладно! Не буду.

– Ага, но теперь вот и он не будет, потому что сообразил, что вы нарушаете правило. Звоните заново давайте.

– Мне ему позвонить? Это разве не против правила?

– Уже нет – потому что вы его нарушили. Но быстрее давайте, иначе через полминуты он решит, что вы сообразили, что нарушили правило, и перестали теперь его нарушать. И станет звонить вам, и опять встречно получится. Звоните сейчас же.

Мэтлок так и сделал – и прозвонился.

– Да, да, – проворчал он. – Я знаю, я нарушил правило. Клегг только что разложила мне все по полочкам. Что там с убийством Латифы Джозеф? Ты сказал, мало что есть. Выкладывай.

Мэтлок послушал миг-другой, а затем нажал на кнопку и завершил разговор. Вид у него был по-настоящему ошеломленный.

– Шеф?

– Латифу Джозеф убили одиночным ударом по затылку. Следов убийцы не было обнаружено никаких.

57. Угнетенные ЦГГ (цис-гендерные гетеросексуалы)

План Хейли не сработал. Во всяком случае, не сработал так, как она предполагала. Она вглухую не поняла Поколение Радуги. Она собиралась так помыкать островитянами, чтобы те показали, что, вопреки всем своим претензиям на терпимость и инклюзивность, они – такая же свора зловредных пёзд, как и кто угодно еще, но этот замысел не воплотился так, как Хейли хотелось.

Вовсе не обязательно, что они терпимее кого бы то ни было. Более того, в некоторых отношениях они даже менее терпимы, но для них криминализованной стала сама речь, и осудить тебя могли уже за то, что ты произнес.

И аккурат поэтому они никогда не произносили ничего крамольного.

Вот в чем вышла неувязка с планом Хейли.

Языковая инклюзивность оказалась у них в жестких прошивках. Уж во всяком случае в вопросах пола и гендера. Новая пуританская косность “допустимых” слов и выражений, какая людям постарше виделась озадачивающим минным полем, для них стала второй натурой.

Они уже не совершали типичной “дедовской” ошибки – необходимости сдавать назад, ляпнув что-нибудь игривое и предрассудочное: “Ой, наверное, так уже нельзя говорить”. Потому что они никаких ляпов не делали.

Что бы там ни чувствовали они в глубине души, обитатели #ОстроваРадуги владели допустимым инклюзивным языком политики самоопределений XXI века крепче, чем граждане Взлетной полосы № 1[133] – новоязом в “1984” у Оруэлла.

На воплощение плана Хейли имелись крошечные проблески надежды.

Гей Фрэнк, возможно, самую малость не очень терпим к некоторым проявлениям транс-ортодоксии. Даже язвителен. Он раз-другой выказывал малюсенькие трещины в своей типовой броне терпимости. Втихаря считал, кажется, что “операция” действительно важна для транзита, а это, конечно же, транс-ересь. Первое транс-правило – никогда ни у кого не спрашивать: “Ты до или после?” – потому что такая формулировка предполагает, что если ответ “до”, значит, гендерный выбор у человека неполноценный. Но Фрэнк, очевидно, не совсем это разделял. Он не вполне скрывал свои взгляды, поскольку Себастьян все еще обитал (по его собственному признанию) в биологически женском теле, он не имел права постоянно применять этот свой речевой тик – “говорю как мужчина-гей”. Но вслух Фрэнк никогда не возражал. Получить ярлык трансфоба на общенациональном телевидении он вовсе не собирался. Он лишь разок-другой вскинул недоуменную бровь. Этот разок-другой запечатлели камеры Хейли, и чуткие зрители заподозрили, о чем Фрэнк думает, но он был слишком хорошо натаскан в этикете тотального принятия и вслух ничего такого не произносил.

Как и все остальные.

У многих транс-островитян явно имелся некоторый зуб на Уинстона и Дакоту, которые, как и полагается асексуальным аромантикам, отказывались признавать, что гендер – это вообще “тема”. Если всю жизнь борешься с депрессией и предвзятостью у окружающих к твоим убеждениям о гендере, несколько возмутительно оказаться в одной куче в алфавитном супе ЛГБТКИАПК+ с людьми, которые отказывались признавать, что гендер вообще существует. У Бури, Себастьяна, Вероник и Рока случился один-другой тихий разговорчик о небрежном отношении Уинстона и Дакоты к гендеру – они сочли, что это просто “обезьянничанье” в струе новой моды. Сравнительно свежая идея, что “гендер закончился”, подрывала ценность их гендерных исканий.

Добротная ссора случилась лишь одна – из-за Флоры, которая ужасно пердела. Мария выступила с предложением, что, возможно, это следствие каких-то слесарных неполадок в нижних этажах, возникших в результате хирургической коррекции пола. Флора сочла это замечание оскорбительным и несколько минут по-крупному истерила. Но все вскоре завершилось всеобщими объятиями.

Ну и местоимения, конечно. Местоимения вечно создавали некоторое напряжение – столько их было разных.

Но в общем и целом выходило жидковато.

Конфликт, которого искала Хейли, попросту не материализовывался.

За одним могучим и смачным исключением.

Дж-Дж.

Джемайму и Джонатона начали ненавидеть все островитяне ЛГБТКИАПК+.

И когда Хейли это поняла, она осознала, что нащупала золотую жилу.

Началось все исподволь. Сперва незадача состояла только в том, что Дж-Дж уж слишком гетеро-. У всех остальных островитян байки оказывались куда интереснее. Истории о разбитом сердце и отчуждении. Отчаянии и торжестве. Растерянности и откровении. Предвзятости и искуплении.

Некоторые пережили насилие от рук воинствующих ханжей и хулиганов. Большинство на разных этапах жизни претерпевало одиночество и отверженность.

Всем довелось мучиться с выходом из чулана. Перед родственниками. Друзьями. Коллегами.

Джемайме и Джонатону ничего подобного рассказать не удавалось, и Хейли возблагодарила свою счастливую звезду за совершенный выбор. Она могла запросто ввести в программу двух цис-гендерных гетеро- с историями насилия. Вокруг полно цис-гендерных людей, переживших жестокость и надругательства. Но Хейли таких не искала. Как раз гетеросексуальная пара ей нужна была, в точности как мальчики и девочки с “Острова любви”, – очень гетеро- и незатейливые. Джемайма, понятно, участвовала в “Острове любви”, а Джонатона подбирали по типажу – высокого, смазливого, с бугристыми мышцами, квадратной челюстью, безупречно ухоженного, наманикюренного и медно-загорелого. Вообще-то Фрэнк отметил в первый же день, что еще двадцать лет назад Джонатон мог быть исключительно геем, но с тех пор как Дэвид Бекхэм нарядился в саронг[134] и тем самым начал эпоху метросексуальности, все мужчины гетеро- стали выглядеть как геи.

– Это ль триумф[135], – пробормотал Фрэнк.

Джонатон к тому же не был самым острым ножиком в серванте. Приятный малый. Приличный мужик. Ради тебя в лепешку расшибется. Недалекий.

С самого начала Дж-Дж оказались не у дел. Им попросту не хватало развитости, они хуже ориентировались в мире, не такие бывалые. Даже знаменитый случай столкновения Джемаймы с домогательствами и поцелуями без согласия как-то бледнел по сравнению с историями, какие водились у других островитян.

Поначалу это казалось даже милым – как Джонатон, затаив дыхание, лезет со своими вопросами, а все остальные терпеливо на них отвечают.

Но затем все стало потихоньку прокисать.

Джонатон попросту никак не мог успокоиться на тему гениталий. Он (худо-бедно) врубился в то, что такое “после”. Если тебе отрезали член и яйца, а вместо них устроили некую ямку, тогда ладно, пусть, называйся женщиной. Типа. Но вот что ему никак не удавалось уложить себе в голову, так это понятие о том, что твой гендер и то, что у тебя в штанах, может быть не одно и то же.

И он все долдонил и долдонил про это.

Все возвращался и возвращался к этому вопросу. В отличие от Фрэнка, который молча разделял его мнение, Джонатон своих взглядов не скрывал. И транс-островитянам это нравилось все меньше и меньше. И Хейли понимала, что это очень клевое телевидение.

Потому что люди во внешнем мире, как и Джонатон, были в большинстве, а объяснять приходилось людям ЛГБТКИАПК+, зато на “Острове радуги” все получилось наоборот.

– Идеальный шиворот-навыворот! – радостно вопила Хейли.

И пользовалась этим на всю катушку.

Первым делом она “обнажила” скрытое предубеждение Дж-Дж, “на слабо” отправив их на “свидания” с островитянами, чей гендерный выбор и сексуальные предпочтения Джонатону и Джемайме, по крайней мере формально, подходят. Хейли устроила ужины при свечах à deux (в чистом виде приемчик из “Острова любви” и тогдашних методов стыковки) для Джемаймы со всеми островитянами, определяющими себя как мужчин-гетеросексуалов, и то же самое – для Джонатона со всеми соответствующими женщинами.

Джемайма побывала на свиданиях с Роком, Лето и Рупертом.

Джонатон побывал на свиданиях с Вероник, Каан и Флорой.

Свидания эти успехом не увенчались. У Джемаймы получилось лучше – не замечательно, зато лучше. Двое из троих ее визави признали ее привлекательной, и хотя Джемайма однозначно дала понять, что это не взаимно, никакого очевидного отторжения тоже не выказала.

Джонатон держался не столь учтиво. Он не грубил целенаправленно. Продолжил масштабно и полностью “не врубаться”, вот и все. Даже выказал немножко отторжения.

– Ну в смысле, послушай, – втолковывал он Вероник, – в смысле, все клево – и ты сама, и вообще, мне все равно, что ты там говоришь про себя, кто ты, по-моему, это супер. Будь кем хочешь. Деваха – значит, деваха. Пофиг. Меня не парит. Но ты ж пацан. Ну то есть была пацан. В смысле, ты – пацан. В тех местах, где это считается. Типа. А я с пацанами на свиданки не хожу.

Все трое спутниц Джонатона вернулись на остров рассерженные и обиженные. Джонатон вернулся в полной растерянности.

– А что я такого сказал-то?

Хейли сделала своей ежедневной задачей вынуждать Дж-Дж проявлять отсталые замашки. Ввела игру “правда или действие”. Отменила игры с наградами в виде поцелуев. То, от чего на “Острове любви” возникало наэлектризованное половое напряжение, в “радужной” версии программы создавало один сплошной конфуз и расстройство.

Одна из самых гнусных затей Хейли – игра с детектором лжи, в которой из Дж-Дж выжали признания в ретроградных предвзятостях и обнажили ложь обоих участников, когда Джемайма попыталась свои предубеждения скрыть.

К концу игры островитянам открылась чудовищная истина, и им предстояло с ней жить. И Джемайма, и Джонатон оказались трансфобами. Они считали, что пол равен гендеру. Что гендеров всего два. И что люди рождаются либо с одним, либо с другим.

Вероятно, самое возмутительное вот что: Дж-Дж оба заявили, что, по их мнению, считать себя не того пола, который есть у тела, в котором родился, – “умственное заболевание”. Джемайма выплакала ведра слез, когда это вылезло наружу. Она знала, что€ ей полагается говорить, и попыталась соврать, но прибор вновь и вновь ловил ее на этом.

Джонатон в отношении своих взглядов никаких мук совести не испытывал.

– Да это ж, блин, ку-ку, ну? Желание отрезать себе хер и вшить манду вместо него? Это вообще как?

Хейли, конечно же, очень постаралась замести следы.

Она понимала, что играет с огнем, и со всеми остальными островитянами обошлась не менее сурово. Ей удалось поймать на отдельных припадках предвзятости даже их. При проверке на детекторе лжи Фрэнк уже не смог таить за вскинутыми бровями свою досаду на транс-мужчин. Свое признание он прикрыл рисовкой:

– Квиру нужен хер пацанский, а не фальшь-хер из клитора.

Но когда расшифровали данные с самописца, это все равно и ранило, и обидело. Более-менее все так или иначе показали некоторые отклонения от заявленных принципов. Но небольшие. В основном искренняя терпимость и принятие у Марии, Фрэнка, Бури, Себастьяна, Вероник, Рока, Лето, Каан, Руперта, Флоры, Уинстона и Дакоты ярко и вопиюще контрастировали с совершенно косными бинарными взглядами Джемаймы и Джонатона.

Жестокая каверза Хейли сработала. Рейтинг программы вновь попер вверх. Никаких больше невинных игр гетеро-охоты на поцелуйчики, вместо нее – болезненный эксперимент по обратной маргинализации. Пара, которой теоретически должна была достаться вся власть, оказалась в изгоях, в париях. И, к восторгу Хейли, их совместное отчуждение вынудило их признать, что параметров, по которым они удовлетворяют друг друга, немало (ну, по сути, два: цис-гендерность и гетеросексуальность), и они вступили в традиционный для “Острова любви” процесс “узнавания друг друга поближе”.

Несколько дней подряд общее отношение у телеаудитории было отчетливо на стороне радужной коалиции. Очевидны и неподдельны были обида и огорчение, которые Дж-Дж причинили своей упрямой неспособностью поддержать гендерные решения других людей, и публике это все показалось бездушным и гнетущим. Джонатон, понятно, был немножко вахлаком, но Джемайма разочаровала зрителей по-настоящему. Она же в свое время стала чем-то вроде героини #НеОК, отважной пережившей поцелуй без согласия и жертвой домогательств. А теперь оказалось, что из своего былого испытания она никаких уроков не извлекла. Никакой эмпатии и никакого понимания.

На третьей неделе сезона маятник вроде бы качнулся обратно. Социальная обособленность Дж-Дж начала смотреться грустновато. Одни-одинешеньки на людной вилле. Когда они проходили мимо крепко державшихся вместе маленьких групп, доносились шепотки. Веселые разговоры вымирали, стоило кому-то из этих двоих войти в комнату. Дж-Дж начали ощущать давление и жаться друг к другу, что смотрелось довольно трогательно. Некоторые комментаторы во внешнем мире начали замечать, что, как ни диковато это, люди ЛГБТКИАПК+ теперь обращаются с Дж-Дж так же, как с людьми ЛГБТКИАПК+, по их собственным жалобам, обращались исторически. Некоторые колумнисты со злорадным удовольствием отмечали, что это чистое ханжество: “Куда подевалась терпимость? – вопили они. – Где священный спектр, в котором найдется место всем? Очевидно, некуда в радуге приткнуться этой растерянной и маргинализованной гетеросексуальной паре, чье преступление сводится исключительно к тому, что они исповедуют ценности, привитые им с детства”.

Другие комментаторы заняли противоположную позицию – они подчеркивали, что пусть им и жаль Дж-Дж, все это, вероятно, наилучший способ показать зрителям, с какими предубеждениями приходится сталкиваться людям ЛГБТКИАПК+. “Может, цис-гендерным гетеросексуалам не помешает увидеть, как это переживают двое из них, чтобы по-настоящему врубиться, каково это”.

Одно было несомненно. На чьей бы стороне ты ни оказался, программа снова поднималась к своей вершине. И, более того, если раньше к ней относились как к надуманному эскапизму, то в новом воплощении она явно стала завораживающим социальным экспериментом, смелым исследованием тектонических трещин внутри Радужного Поколения.

Хейли прославляли как революционного телегения – ей блистательно удалось перевоплотить “Остров любви” из надира #НеОК в эту новую разоблачительную ипостась.

Хейли была невероятно счастлива. Впереди маячила премиальная пора.

Она решила, что теперь самое время забить гвоздь по шляпку – наддать жару. Организовать для Дж-Дж ночь в Любовном Гнездышке.

В “Острове любви” Любовное Гнездышко всегда играло громадную роль. Там имелась одна двуспальная кровать и давала потенциальной любовной паре провести ночь наедине, а не в общей спальне.

Немудрено, что на “Радужном острове” спроса на Гнездышко возникало маловато: это был первый раз. Конечно, Хейли надеялась на некоторые половые фейерверки, она никогда не возражала против такого, но, помимо того, решила, что Дж-Дж нужна передышка от других островитян – и островитянам от них. Все потихоньку делалось гадким. Из-за постоянной враждебности, какую островитяне выказывали Дж-Дж, у угнетаемых “цис-гетеров” выработалось что-то вроде менталитета осадного положения, и Дж-Дж заняли круговую оборону. Джемайме, некоторое время пытавшейся говорить правильные слова, надоело, что ее называют трансфобкой, гомофобкой и интерфобкой – и всевозможными другими – фобками, а потому она решила последовать примеру Джонатона и ничего не стесняться.

Больше не нужен был детектор лжи: между Дж-Дж и прочими островитянами началась открытая вражда. И – по крайней мере, со стороны Джонатона – намеки на физические угрозы. Хватит с него насмешек и высокомерия – да и голову ему морочить, честно говоря, хватит. Небольшая стычка у Джонатона уже произошла с Уинстоном, единственным островитянином, способным потягаться с ним в весе и силе, и оба Дж-Дж успели наораться в сварах, считай, со всеми остальными участниками.

Линии фронта проступили, и Хейли решила, что всем нужен перерыв – остыть. Ей не хотелось, чтобы ее вновь преуспевающая программа пострадала из-за потасовок. А если Дж-Дж решатся на утешительный трах, выйдет замечательный бонус.

И вот в назначенный час Дж-Дж собрали свои купальные принадлежности и зубные щетки, прошли по общаге мимо бара к доселе бездействовавшему Любовному Гнездышку. В предыдущих сезонах такое развитие событий всегда сопровождалось добродушными напутствиями, воплями ликования и свистом, пока слегка разрумянившаяся парочка шествовала мимо своих товарищей.

Но на “Острове радуги” такой любви не было.

Дж-Дж молча прошли мимо обиженных людей с враждебными лицами, мимо тех, кто ощущал до глубины души, что Дж-Дж представляют экзистенциальную угрозу самому их существованию в обществе. Дж-Дж, по мнению всех остальных, – подлые, вредные, жестокие и попросту злые. Дж-Дж отрицают право иных считаться людьми.

Они ненавидели Дж-Дж. И вся зрительская аудитория видела это.

А Дж-Дж ненавидели их – этих людей, которые навязывают им свои взгляды, насмехаются над ними и презирают за то, что Дж-Дж не врубаются, не поддерживают, противятся.

Но сегодня все отдохнут.

Дж-Дж вошли в Любовное Гнездышко.

И им там полюбилось.

Уж такое оно… не налюбуешься.

Как его не любить?

Безупречно белое покрывало, усыпанное лепестками цветов. Бутылка шипучего вина в ведерке. И, что самое главное, они одни. Вновь наконец-то в большинстве. И они бросились целоваться. Столь горячие, пылкие поцелуи способны растопить даже самое холодное сердце.

А затем они отправились в постель, и хотя Джемайма дала Джонатону понять, что не собирается делать с Джонатоном ничего, что не одобрил бы Джемаймин папа, потому что “он с катушек слетит”, чувства к Джонатону у нее все же есть, и она хотела бы узнать его поближе, поскольку он удовлетворяет ее по всем параметрам.

Джонатон ответил, что ни за что бы не хотел выказать неуважение к ней самой или спровоцировать ее папу на слет с катушек, но ощущает он к Джемайме то же самое. Она удовлетворяет его по всем параметрам. У него к ней однозначно чувства, и он однозначно желает узнать ее поближе.

– То есть просто обнимашки, да? – уточнили Дж-Дж.

– Ага. Просто обнимашки, честное слово, – ответили Дж-Дж.

– Честно? – переспросили Дж-Дж, нежно улыбаясь.

– Честно, – ответили Дж-Дж с благородной искренностью.

И они пообнимались, поцеловались и в конце концов уснули.

А затем, примерно часа через два, когда на вилле все стихло, произошло короткое замыкание и погас весь свет. В том числе и инфракрасный, в котором камеры наблюдали за сном Дж-Дж.

На несколько минут, пока производственная группа искала электрика, на “Острове радуги” воцарилась кромешная тьма.

58. Сложить одно с другим

В тот самый вечер Мэтлок, Клегг и Тейлор осмысляли свои неказистые успехи.

– У нас теперь на руках три идентичных убийства, – промолвил Мэтлок, выписывая имена на доску маркером. На оперативных совещаниях он все делал по старинке. Помогало сосредоточиться. Он не читал романы с “айпэда”. Вместе с тем, многие годы не сдаваясь Спотифаю, вынужден был признать, что Спотифай обалденно гениален. Там удавалось откапывать такие треки 2-тон и ска, о чьем существовании забыли даже те, кто их записывал.

– Латифа. Сэмми. Крессида. – Мэтлок писал и медленно проговаривал, как школьный учитель. – Так, помимо поразительного сходства метода, эти случаи кажутся, в общем, не связанными друг с другом.

– Возможно, это неспроста, шеф, – съехидничал Тейлор.

Мэтлок этой репликой пренебрег.

– По подозреваемым у нас есть очень мало что. Совсем никого по Латифе. По Крессиде у нас был Вотан, но теперь у него есть алиби. Остается Сэмми и ее напряженная связь с Джералдин, которая теперь покойница – судя по всему, вследствие самоубийства. Сэмми и Джералдин были знакомы и даже действительно поссорились. Можно допустить, что это стало одним из факторов крушения карьеры Джералдин.

– Ага – но лишь одним из факторов, шеф, – сказала Клегг. – В смысле, противостояние Джералдин транс-политике и феминизму четвертой волны было гораздо масштабнее и шире одиночной перепалки с Сэмми на тему доступа к пруду.

– Я что-то перестал понимать, – сказал Тейлор. – Феминизм четвертой волны? Сколько им тех волн надо вообще? Я думал, одной достаточно.

– Заткнись, Бэрри, – сказала Клегг.

– Во-во. Заткнись, Бэрри, – сказал Мэтлок.

– Будь я женщиной, вы б так не стали. Двойные стандарты, как по мне.

– Будь ты женщиной, мы бы не стали, потому что ты бы тогда не вел себя как дремучий мудак, – отозвалась Клегг.

– Быстренько движемся дальше, – встрял Мэтлок. – Ты права, Сэлли, стычка у пруда действительно не дает Джералдин достаточной причины для хладнокровного убийства Сэмми, а потому, как ни жаль, этот мотив придется вычеркнуть. А это означает, что у нас нет совсем ничего. Никаких очевидных связей между этими тремя убийствами. Никаких мотивов, никаких физических улик и никого в подозреваемых.

– Так и почему же мы их связываем? – уточнил Тейлор. – В смысле, я просто спрашиваю.

– Модус операнди, Бэрри. Во всех трех случаях насильственное действие свелось к одиночному смертельному удару по затылку и нападавшему удалось скрыться бесследно. Это означает, что либо трем разным непрофессионалам очень повезло, либо это один опытный уголовник. Я был готов принять – с большой натяжкой – вариант двух разных любителей, пока мы имели дело только с убийствами Сэмми и Крессиды, но когда обнаружилось, что и Латифа погибла в точности так же и ее убийца не оставил никаких следов, натяжка у моих допущений сделалась чересчур большой. Здравый смысл подсказывает мне вывод, что Сэмми, Крессиду и Латифу убил один и тот же человек.

Клегг с Тейлором понимали, в каком порядке работает ум Мэтлока, но услышать сказанное вот так впрямую все равно оказалось потрясением.

– Зачем кому бы то ни было убивать этих трех? – спросил Тейлор. – Думаете, какой-то серийный убийца-псих?

– Вероятно. Возможно, – отозвался Мэтлок. – Но вот ты понимаешь, я думаю, нам надо рассматривать шесть убийств, а не три. Нужно учесть и три самоубийства. Джералдин Гиффард и Джокэма с Брендой Макрунов.

– С чего это отделу убийств расследовать самоубийства? – поинтересовался Тейлор.

– С того, что это, возможно, не самоубийства.

– Простите, шеф, – сказал Тейлор. – Вы пытаетесь соединить самоубийство знаменитой скандалистки-фемки в Брикстоне с двумя самоубийствами христиан-евангелистов в Камбрии – и называете их убийствами? Вы не дунули, часом?

– Эти самоубийства тоже совершены идентично, – не уступал Мэтлок. – Все три жертвы решили повеситься и все трое вроде как пожалели о своем решении: они пытались не дать веревке себя задушить. Довольно серьезное совпадение.

– Да не очень, – заметил Тейлор.

– Ну, даже если не серьезное, то все равно совпадение. Итак, давайте пока допустим, что Джералдин не сама себя порешила – как и Макруны.

– Но зачем нам это допускать, шеф? – спросил Тейлор. – Желаемое за действительное, по-моему.

– Нет, Бэрри. Я следователь. Желаемое за действительное – это не ко мне.

– Ой, да ладно! По-вашему, это важно, что они все повесились? Да не очень-то совпадение. Методов самоубийства не слишком много, верно? И к тому же одно из них – двойное самоубийство, то есть итого два похожих случая, так? Потому что супружеская пара, совершающая двойное самоубийство, вряд ли выберет два разных метода, ну? “Ты давай вешайся, дорогая, если хочешь, а я себе вены вскрою”?

– Все верно, Бэрри. Молодец, – сказал Мэтлок, стараясь не растерять авторитетности. – Ты сомневаешься в моих выводах. Мне это нравится. Никуда не годится следователь, способный убедить только себя самого.

Он заметил, что Клегг улыбается.

– Да ладно, шеф, – сказала она, стараясь поддержать Мэтлока, но получилось немножко покровительственно. – Продолжайте. Брось, Бэрри. Я слежу за ходом мысли – ну типа.

Теперь уже улыбались и Клегг, и Тейлор.

– Смотрите! – сказал Мэтлок. – Способ убийства – не единственная тревожная особенность. На мой взгляд, ни Джералдин, ни Макрунам не требовалось убивать себя. Джералдин была суровейшей теткой из всех, какие появлялись в “Стриктли”, а Макруны – приверженные христиане. Более того, они тоже, как выяснилось, довольно крепкие ребята. Период самых жутких оскорблений пережили. Выдержали. Выстояли в бурю. Даже дело у них пошло опять, поскольку стало известно, что среди любителей пеших маршрутов по холмам есть много “заново рожденных” евангелистов, желающих поддержать гомофобный пансион. Чего вдруг теперь-то с собой кончать?

– Продолжайте, шеф. А я чаю заварю, – сказала Клегг. – Это лучше “Знаменитой пятерки”[136]. – С этими словами она отправилась на кухню ставить чайник и разживаться печеньем.

– Хорошо. Итак, допустим, что эти самоубийства были убийствами.

– Вы – допускайте, – сказал Тейлор. – А я не буду.

– Чисто теоретически, Бэрри, мы все это допустим. Допускаю я и то, что из-за идентичности модуса операнди можно связать случаи Джералдин и Макрунов друг с другом. Далее я предполагаю, что связь между Джералдин и Сэмми объединяет три самоубийства/убийства с нашими тремя другими убийствами. А это означает, что Латифа, Сэмми, Крессида, Джералдин и Макруны убиты одним и тем же человеком или людьми.

Тейлор больше не смог терпеть.

– Ой, да ну шеф! – чуть не заорал он. – Ну почему? Да ебте! Я знаю, что вы гениальный легаш, и я вас обожаю, шеф, вот честно, и все же это попросту от отчаяния. Наверное, я все же могу следовать за вашей логикой, но говорите вы все это лишь потому, что у вас больше ничего нет. Нам нужен прорыв, потому что, господь свидетель, у нас никакого прорыва не случилось, и вы его выискиваете там, где его нет. Ну правда. Какой тут общий мотив? Что может быть у одного и того же убийцы против этой совершенно смешанной толпы чудиков?

Клегг раздала чай.

Мэтлок макнул печенье в чашку. Уставился на имена и стрелочки, нарисованные на доске. Думал. Думал крепко. Он не сомневался, что напал на что-то, но, ей-ей, не мог даже начать понимать, на что именно.

– Возможно, мне есть что ответить, Бэрри, – проговорил он.

– На что ответить? – отозвался Тейлор. – Я не знаю даже, в чем вопрос.

– С чего вообще кому-то увязывать этих шестерых, – сказал Мэтлок.

– А есть со сливочным кремом, Сэлли? – спросил Тейлор.

– Нет, только цельнозерновые, – подчеркнуто терпеливо отозвалась Клегг. – Приноси свои, не стесняйся.

– Я приношу печенье! – возмутился Тейлор.

– Один раз, Бэрри, один раз! Года три назад – и с тех пор ссылаешься на ту пачку овсяных с шоколадом.

– Вы мне ломаете логическую цепочку, оба! – сердито оборвал их Мэтлок. – Заткнитесь уже про печенье и слушайте.

Клегг с Тейлором, старательно не смеясь, принялись за чай.

– Отвечая на твой вопрос, Бэрри: не думаю, что у нашего гипотетического убийцы было хоть к одной из жертв что-то личное. Думаю, возможно, они погибли из-за того, что собою воплощали.

– Воплощали?

– Из-за своего самоопределения. Или из-за своей связи с чьими-то самоопределениями.

– Не улавливаю, – молвил Тейлор.

– Я – с трудом, – проговорила Клегг, – но с большим.

– Сэмми была транс-женщиной – это самоопределение почти всегда в верху списков самых неблагополучных групп населения, а это значит, что недавно им вдруг досталось, вероятно, больше всего преимуществ в войнах самоопределений.

– Войнах самоопределений, шеф?

– Во всей этой заварухе с самоопределением людей по расе, гендеру и полу. Об общественных классах – да и о национальности – уже никто не заикается, верно? Все очень точно говорят о том, кто они такие. На дворе эпоха индивидуального.

– Шеф? Вы вообще к чему-нибудь клоните? – спросил Тейлор. – Потому что я целиком и полностью запутался.

Молчание Клегг намекало, что и она тоже.

Мэтлок понимал, что увяз в словах. Попытался сосредоточиться.

– Я вот к чему: Латифа, как и Сэмми, – представитель очень сильного самоопределения. Джералдин – та не так ярко. Белая обеспеченная цис-женщина. В этом у нее очков маловато. Однако пойдя поперек транс-политики, она внезапно обрела самоопределение, которое меняет жизнь.

– Блядской ТЭРФ, – изрекла Клегг.

– Именно. Сорок лет прожив радикальной феминисткой, она в одночасье превратилась в блядскую ТЭРФ, а это сделало ее эпицентром целой вселенной самоопределенческого негодования. Ее противостояние новой политике транс-самоопределения целиком определило саму Джералдин. Затмило все прочие ее заслуги. Стало тем, что она есть на самом деле.

– Шеф, – запротестовал Тейлор, – мы тут легавые или, блядь, социологи? По-моему, вы слишком начитались “Гардиан”.

– Дай мне договорить, Бэрри. Возьмем теперь Крессиду Бейнз. Как и Джералдин, она сама по себе в смысле самоопределения ничем особенным не была, просто еще одна белая цис-женщина из среднего класса…

– Божечки! – простонал Тейлор. – Мы сейчас о чем вообще?

Мэтлок гнул свое:

– Но она стала публичным лицом движения, занятого пересмотром всей нашей истории с позиций феминизма. Крессида определяла себя через свое противостояние патриархату. Она публично демонизировала белых мужчин-гетеросексуалов, хоть живых, хоть мертвых.

– Иисусе Христе, шеф! – вновь возопил Тейлор. – При всем моем уважении, вы вообще слышите, что говорите? Думаете, что один и тот же мужик убил Сэмми Хилл и Крессиду Бейнз, потому что они обе рассуждали о всякой современной херне, о которой рассуждают все подряд без продыху! И на которую, добавил бы я, насколько мне известно, срать и мазать на самом-то деле примерно всем, кроме горстки чокнутых обсосов в Твиттере.

– Да, – отозвался Мэтлок. – Именно это я и предполагаю. Взглянем на Макрунов. Они стали символом классического культурного разлома самоопределений. Старомодные консервативные нравственные ценности против нового принятия к геям. Макруны родились в мире, где белые христианские семейные пары – абсолютно могущественная вершина дерева, а гомосексуальность – вне закона, а умерли Макруны в мире, где они – парии, чуть ли не общенародно проклятые за то, что они белая христианская семейная пара, отвергающая гомосексуальность!

– И что, шеф? – не успокаивался Тейлор. – При чем тут это все? Применительно к нашему расследованию особенно. Чего, по-вашему, этот гипотетический один убийца пытается добиться? Если хочет, чтобы все перестали гнать эту самоопределенческую пургу – кто они да что они, и почему они все из себя особенные, выжившие и, блядь, герои, – ему придется убить примерно всех в стране, потому что никто ни о чем другом не разговаривает. С чего ему выбирать именно этих? Можно ж кого угодно? В чем смысл?

Ответа у Мэтлока не было. Он сказал все, что собирался, и дальше развивать свои доводы не мог. Никакой настоящей связи не наблюдалось. У Мэтлока имелось лишь чутье, прости господи, – чутье. Самое ненавистное ему – когда против доказательств пытаются выставлять чутье. Как подруга Нэнси, отказавшаяся прививать своих детей, потому что так ей подсказывало чутье. А теперь вот сам Мэтлок на него полагается.

Он плюхнулся в кресло и обреченно пожал плечами.

– При всем почтении, шеф, – сказал Тейлор, и получилось у него так, будто Мэтлока ему чуть ли не жалко, – думаю, вы впали в то, от чего вечно предостерегаете нас. Вы выдвинули некую парадоксальную теорию и теперь пытаетесь подогнать под нее все. Вы рассуждали о шести связанных между собой смертях, но правда в том, что лишь две из этих смертей имеют к нам отношение. Латифа – в юрисдикции Хаммерсмитского отдела угрозыска, и никто не предлагал нам заняться этим случаем. Джералдин убила себя сама – как и Макруны. Единственные убийства, которые нам сейчас поручены, – это Сэмми Хилл и Крессида Бейнз, и, кажись, все остальное надо выкинуть из головы и сосредоточиться на них. Как на отдельных убийствах. Совершенно не связанных между собой. Может, так нам удастся что-то нарыть.

И вновь Мэтлок не отозвался, потому что, опять-таки, не с чем. Теперь, когда он облек свои смутные подозрения в слова, все показалось таким слабым, таким нелепым. У него не было подозреваемого – и мотива тоже не было, а он, поди ж ты, пытается увязать воедино шесть смертей – при том, что три из них даже убийствами-то не считаются. Возможно, Тейлор прав. Надо вернуться к первым двум случаям. Заниматься только Сэмми и Крессидой. Порознь. И начать все сначала.

Клегг слегка отключилась. В конце концов, теория Мэтлока о всеобщей взаимосвязи ей была известна еще с их поездки на поезде из Пенрита. Поскольку ничего полезного добавить не могла, она позволила себе скользнуть взглядом к телефону и принялась листать новостную ленту.

До референдума оставался всего месяц, и теперь все начинало смотреться так, будто Англия может проголосовать за раскол Королевства. Клегг это изрядно пугало. Полемика поляризовала всю страну и вроде бы сводилась к следующему: верите ли вы в новаторское, прогрессивное единое Королевство или желаете более консервативную Англию “традиционных ценностей”? Англию, где шквал общественных реформ откатится назад силами Трепа Игрива и ему подобных, к удовольствию Томми Черпа, Ксавье Аррона и им подобных. Как женатая лесбиянка, Клегг знала, за какую страну ей голосовать, но не была уверена, что эту страну она и получит.

И тут к ней в ленту упала новость, изгнавшая из головы Клегг любые мысли о каких угодно референдумах.

Вот это новость.

Вот это по-настоящему серьезно.

– О господи! Ну нет же! Нет! Бля, нет! – завопила она.

– Что? – спросил Мэтлок.

– На “Острове радуги” убиты Дж-Дж.

59. Виновен по всем пунктам

Родни Уотсон был боец. Никогда не сдавался. Никогда, если дело касалось чего-то действительно важного.

Когда дело касалось принципа.

Тогда он вылезал на баррикады.

Он считал важным, чтобы люди это о нем знали.

И он им об этом сообщал.

Часто.

А еще он сказал Шер Бассет, бесстрашной обличительнице ханжей, в ее новостной программе “Гласность по полной ЙОУ!” на спутниковом телеканале.

– Виновен, – сказал он Шер в беседе, которую лучше всего было бы назвать битвой “серьезных мин”. – Виновен, Шер, виновен в том, что я мужчина, Шер, а это, судя по всему, очень скоро станет уголовным преступлением – в этой странной бледной тени страны, какую мы когда-то, как нам казалось, знали. И да, преступление из всех преступлений: белый мужчина. Белый? Это значимо? Для меня – нет. У меня цветовая слепота, Шер. Я не вижу цвет. Кто они, эти расисты, одержимые цветом? Я вижу исключительно человечество. А человечество, Шер, как мы оба понимаем, глубже одной лишь кожи.

– Тогда зачем вы применили сейчас расовый признак? – спросила Шер, кивая, словно бы соглашаясь с самой собой, и ответила на вопрос за него: – Потому что это стало оскорблением? Хамским эпитетом? Потому что вас порицают за то преступление, что вы белый?

– Да, Шер, да! За то преступление, что я гетеросексуальный белый мужчина, Шер. Вот что они говорят, бросая мне в лицо очередную отвратительную, мерзкую ложь. Они говорят: “Вот еще один белый мужчина-гетеросексуал, унижающий женщин!” Я. Шер, я за всю жизнь ни единой женщины не унизил. Ни единой. Я обожаю женщин, Шер…

– Это, насколько я знаю, широко известный факт, – согласилась Шер, несколько раз очень серьезно кивнув.

– Да! Да, именно так, Шер. Это широко известный факт, что я обожаю женщин. И при этом я виновен. Виновен по всем пунктам. В том, что я белый, мужчина и, господи на небеси прости, гетеросексуален – решительно гетеросексуален.

– Враг общества номер один.

– Враг. Точка. Общества. Точка. Нумеро уно, Шер. Мы все с ума посходили, что ли?

– Думаю, да, Родни. Думаю, чокнутый левацкий латте-заговор – некоторое сумасшествие.

– Я заигрываю, Шер. Я – мужик. Актерское дело – жутко требовательное призвание, и когда переживаю эмоциональную встряску, Шер, чтобы семьсот человек пережили духоподъемный вечер, я, вернувшись к себе в гримуборную, люблю расслабиться.

– Вы, стало быть, немного заигрываете.

– Я немного заигрываю, Шер.

– Кадритесь.

– Кадрюсь, Шер. Игриво кадрюсь. Судите меня. Убейте меня. Уничтожьте меня. Я всего этого заслуживаю, ибо виновен, Шер. Виновен в том, что белый мужчина и гетеросексуал. Мне нравится посмеяться, Шер. Нравится мне стянуть с себя костюмец, плеснуть озорного шардоне, протереться фланелькой и чуток покадриться.

– И за это вас уничтожают.

– Уничтожают, Шер. Мои гастроли с “Пипсом” отменены. Меня вышвырнули из “Королевского чулана”, для которого я подходил идеально – и это не я так считаю. Мне это много раз говорили.

– Это широко известный факт.

– Я тоже вообще-то так думаю, Шер.

Выражения лиц у Родни и Шер к этой точке сделались такими серьезными, что, объявись Четверо Всадников Апокалипсиса и сообщи о конце времен, еще более томную серьезность этим двоим изобразить было бы трудно.

– Но дело не в том, что мне разрушили жизнь в профессии, Шер, и, конечно, финансово, – продолжил Родни, – это ни фига не значит. Я старый актер, бедняга лицедей. На кусок хлеба как-нибудь заработаю. Актеры к голоду привычны. Дело в моей личной репутации – вот что украли у меня эти женщины. Я ЧЕРТОВСКИ РАЗГНЕВАН, Шер. Я взбешен адски. Потому что я ничего дурного не совершил. Эта охота на ведьм ловит хорошего человека, Шер. В свое время никто не жаловался. Ни одна из этих девушек не возражала. О, теперь они вольны говорить, что они травмированы. Что они похоронили те воспоминания. Но это ложь, Шер! Причина, почему они не сдали меня за мытье члена в моей же гримуборной, Шер, – в том, что в свое время их это никак не обижало. Я хороший мужик. Спросите кого угодно. Я хороший человек. У меня письма. Эти девушки утверждают, что они опасались за свою работу, что я был важнее для любого театра, чем случайная костюмерша на договоре с минималкой “Равенства”[137]. Чушь какая! Это все охота на ведьм. Простая и неприкрытая. Мне устроили ад, Шер. Ад. И больше я этого терпеть не стану.

Смелая попытка. Никто не ожидал, что Родни выдаст столь откровенное опровержение целой куче совершенно отдельных рассказов об идентичных домогательствах. Но в гладиаторские дни, когда либо “люблю”, либо “ненавижу”, правила боя для мужчины в его положении были однозначные. Отрицай, отрицай – и отрицай еще раз. И конечно, в силу его знаменитости, не было недостатка в трибунах, с которых Родни мог предъявлять свою энергичную самозащиту и сопровождающие доводы, что жертва – как раз он сам. Лоррейн и “Доброе утро, Британия” держались от него подальше – выбирали верить его обвинительницам, но хватало и многих других. Внезапно то, что поначалу казалось очевидным случаем домогательства, больше таким случаем не было лишь потому, что Родни неустанно и целиком отрицал злодеяние. Простой повтор этих опровержений придавал им некую легитимность. Родни даже объявил, что намерен последовать примеру Кэсси Триндер и засудить “Мы с вами ланчуем” за нарушение договора.

– Кэсси несправедливо выкинули из исходного “Королевского чулана” в связи с неким половым хищником, а меня по той же причине выперли из перезапуска.

То, что в его случае он сам был половым хищником, как-то потонуло в праведном гневе его опровержений, особенно когда у него взяла интервью для вечерней спутниковой программы “Гласность по полной ЙОУ!” Шер Бассет.

Даже в массовой прессе послышались голоса в его защиту. Довод Родни, что мужчин криминализуют за то, что они мужчины, нашел благодатную почву. Некоторые комментаторы зашли так далеко, что задались вопросами о мотивации жертв. Кое-какое расследование показало, что у всех этих девушек было по многу половых партнеров, а две даже служили костюмершами в эротических клубах. А это сделало из них едва ли не бывших секс-работниц. Такие ли уж они незапятнанно невинные, какими себя выставляют?

Споры в сети, конечно, продвинулись еще дальше. Новые посты и твиты с предупреждениями о “войне с мужчинами” делались все громче. Казалось, бабули тревожатся за судьбу внуков. Матери предупреждали сынков даже не заводить разговоры с девочками – из опасений угодить в тюрьму.

В общем и целом не возникало сомнений, что Родни больше никогда не предложат роль ни в одной костюмированной драме на Би-би-си, и, само собой, репутацию “пробуднутого” мужчины, какую он заработал как напарник Крессиды Бейнз с #ПомнимИх, он профукал, однако общенациональная повестка хотя бы отчасти, казалось, сдвинулась в его пользу. Он даже начал поговаривать о новом спектакле одного актера, который собрался назвать “Се – мужчина?”[138], где пообещал изложить свою версию всей этой истории.

А потому всю страну совершенно потрясло, когда Родни Уотсон наложил на себя руки. Его нашли повешенным в садике при милом жилом доме в Сент-Джонз-Вуд. В руке он сжимал записку, в которой еще раз заявлял о своей невиновности в сексуальных домогательствах и о том, что он прощает женщин, обвинявших его в этом.

“Дамы, – писал он, – я прощаю вас. Ибо и вы – жертвы. Не мои. А чокнутой латтелюбивой феминаци-ортодоксии, которая, возможно, еще уничтожит нас всех”.

60. В постели с дьяволом

Если бы алгоритмы были на это способны, у Малики они бы стучали, трепетали и сотрясались так, что это можно было бы мерить по шкале Рихтера.

Если бы интернет-источник темной пропаганды и липовых новостей умел махать лопатой, “Сэндвич-коммуникации” однозначно сворачивали бы горы.

Они наяривали. Они гребли к себе.

Необычайный двойной убой на “Острове радуги” и самоубийство “травимого” национального достояния и иконического Хитклиффа Родни Уотсона открывали доселе невиданные возможности для проказ.

Стоял сентябрь, и хотя до английского референдума оставалось всего три недели, это совершенно испарилось из общенациональной повестки, когда эти сокрушительные смерти – самоубийство Родни Уотсона и, особенно, потрясающее двойное убийство Дж-Дж – увлекли и старые, и новые медиа.

– Прикольно, да? – сказал Джулиан Малике.

Они сидели в громадной отдельно стоящей эмалированной ванне со скругленными углами, размещавшейся посередине просторной спальни Джулиана, занимавшей весь мансардный этаж переоборудованного складского здания в Уоппинге, которое он именовал своим домом.

– Прикольно? – переспросила Малика, желая, чтобы Джулиан убрал свою ногу из ее промежности. Он правда думает, что ей это кажется чувственным – что какой-то старый хрен мнет ей половые губы своей ступней?

– Ну, все высоколобые комментаторы и мудачье из Команды Ко стонут, что из-за Дж-Дж и этого сраного старого козла Родни Уотсона никто не обсуждает референдум. Говорят, демократия умерла, потому что, вместо того чтобы разговаривать о самом насущном вопросе, какой стоял перед Британией начиная с 1707 года, мы все говорим о парочке покойников из реалити-шоу и каком-то жеманном актеришке, который себя уделал, когда по правде референдум – единственное, о чем все на самом деле негласно и по-настоящему говорят.

– Не улавливаю, – промолвила Малика, стиснув зубы. Теперь он шевелил пальцами на ногах. Действительно думал, что это он ее так ласкает. Ага. Ну конечно. Потому что любая девушка, желающая, чтобы ей как-то там поласкали мандешку, предпочла бы, чтоб это делали ноги не первой свежести мужика с ороговелыми, мозолистыми пальцами в толстых ногтях.

– Каждый раз, когда кто-то читает наши посты, – продолжал Джулиан, – из наших гениальных новостных подборок о планах объявить мужчин вне закона, или заставить гетеросексуалов выполнять квоту по сексу с транс-людьми, или о “факте”, что называть участника сообщества, где занимаются склеиванием моделей самолетиков, “нёрдом” скоро будет считаться преступлением на почве ненависти, – а затем говорит своим друзьям: “Страна свихнулась”, – он говорит на самом деле о референдуме.

Джулиан взял Маликины ступни и принялся мастурбировать ими. Этот процесс усилил давление на ее промежность, в которую по-прежнему упиралась егозливая ступня. То, что было просто ужасно неэротичным, теперь сделалось попросту неприятным. Что поразительно, Джулиан явно считал, что делает им обоим одолжение.

– М-м-м, – простонал он, запрокидывая голову на округлый бортик ванны, отделанный пластиковой подушкой. – Хорошо тебе? – Можно подумать, что все это гнусное занятие – воплощение некоей обоюдно угодной фантазии.

– Вообще-то, лапуля, – отозвалась она, – я бы сказала, не очень. Либо мои ступни у тебя на члене, либо твоя ступня у меня между ног, но вряд ли и то и другое. У тебя ноги длиннее моих, и твоя ступня упирается в меня слишком сильно.

– Где твоя авантюрность? – проговорил он с деланым упреком, не убирая ни ее ног со своего хера, ни своей ступни из ее промежности.

– Джулиан, – сказала Малика, пытаясь придать тону и веселость, и уверенность, – убери свою ногу у меня из промежности, будь любезен.

– Да тебе нравится, – сказал он, все еще откинув голову и обращаясь к потолку. Наяривая ее ступнями. Наяривая своей ступней.

Малике предстояло решить, как себя вести.

С тех пор как они вернулись из России, решений она приняла много.

Малика понимала, что от Джулиана и “Сэндвич-коммуникаций” необходимо убраться подальше. Она оказалась втянута в очень, очень серьезное преступление. Она сознательно работала на иностранную власть с целью повлиять на исход британского выборного процесса, что может вылиться в многолетний тюремный срок. Но как убраться-то? Она сама – в заговорщиках. Джулиан железно обеспечил это, сперва поделившись с ней фактом, что Томми и Ксавье нешуточно нарушают правила предвыборного финансирования, а затем – несопоставимо более значимым откровением о российском следе. И Джулиан Малике платит. К громадной сумме, которую он положил на ее имя, она не прикасалась. Но сумма на счете лежала, и сумма эта принадлежала Малике. Малика сейчас владела ею – мощный компрометирующий фактор.

В том-то и дело. Джулиан хотел, чтобы компрометирующий фактор против Малики имелся.

Малика считала, что изначально Джулиан показал ей, кто тут главный, из тщеславия и определенного эротического куража. Прикольно и мощно – показать красивой ясноглазой девушке, какой же паршивец ее сверхбогатый любовник. Джулиан прикинул, что это ее должно разжечь, – и не ошибся. Но к тому времени, когда он взял ее с собой в Россию, его мотивы, как ей казалось, изменились. Он в некотором роде увлекся ею и пожелал оставить при себе. Вот и взял Малику в напарницы в серьезном преступлении.

Итак. Что теперь делать?

Нужно выбираться, но Малика предпочла бы осуществить это с наименьшим личным риском. Иметь во врагах российскую власть не хочется никому.

Все зависело от того, как она станет обращаться с Джулианом, которого уже на дух не выносила. Он за нею наблюдает, она это знала. Вечно начеку, ловит возможные знаки: а ну как ее преданность не абсолютна? Она иногда перехватывала его взгляды – в них виднелись ревность и страх. Он желал обладать и телом, и душой Малики. Он по-своему извращенно любил ее. Но вместе с тем и боялся ее, потому что в ее власти было отправить его в тюрьму.

А потому, пока она не приготовится сделать ход (а это предполагало, что она сперва решит, что за ход это будет), нужно заставить Джулиана поверить, что Малика по-прежнему охмуренная детка. Девушка, которую он целиком и полностью совратил своим сексуальным изощренным злодейством. Смазливый, падкий на еблю Фаустенок перед своим всепобеждающим сверхмачо Мефистофелем.

Он должен в нее верить.

Ну что ж. Как же в таком случае поступить с тем, что он все еще упирался ногой ей в промежность и попутно дрочил себе подошвами ее стоп?

Потерпеть? Позволить ему? Подыграть ему в его фантазии, что и ей нравится, когда с ней обращаются эдак неприятно и беспардонно, – вода выплескивается из ванны, задница Малики елозит по эмалировке, – и сопровождают все это звуками, средними между пердежем и туманным горном.

Не годится. Он ее заподозрит. Он знает, что она крута. Знает, что горда. Знает, что она – ни покорная инженюшечка, ни прагматичная шалава. Она сказала, что это неприятно. Если прикинется, что ей это по нраву, он сообразит, что она врет и, возможно, скрывает от него тайные враждебные мысли. Мысли, которые могут сделать из Малики угрозу Джулиану.

Так что же. Пусть продолжает? Пусть помыкает ее телом? Делает с ним что угодно, однако пусть понимает, что это исключительно его радости? Что ей это все нисколечко не нравится, но уж раз ее большой могучий мужчина хочет этого, пусть получит? Ему бы такое понравилось, несомненно. Она знала о нем в постели достаточно, чтобы усвоить: секс для Джулиана, как и все остальное, – это власть и главенство. Более того, Малика уверенно предполагала, что любовница неохотная заинтересовала бы Джулиана даже сильнее, чем рьяная. Не откровенное изнасилование, наверное, однако, несомненно, с креном в ту сторону. Да, ему это понравится, но он все равно не поверит Малике, потому что, несмотря на все свое тщеславие, в человеческих характерах Джулиан разбирался и понимал, что она ни за что не стала бы, бля, терпеть такое. Этим, как ей казалось, она его и привлекла. Потому что она крепкий орешек.

И потому она выдернула свои ступни у него из рук, подалась вперед и со всего размаху отвесила ему пощечину.

– Я сказала, убери свою ногу из моей пизды!

После чего вышла из ванны, схватила полотенце и начала одеваться.

Расчетливый риск. Джулиан – гордец и пижон, а такие люди бывают и хрупкими. Когда оказывается задетым их эго, они способны и сдачи дать. Но Малика понимала, что выбранная тактика – лучший вариант. Слабость против хамов не срабатывает. Поддавки лишь откладывают беду на потом. Малика решила, что по худшему сценарию в этой ситуации Джулиан рассердится и обидится, но это не подтолкнет его сомневаться в ее преданности ему и “Сэндвич-коммуникациям”.

На деле же это его возбудило. Малика допускала такой исход. Джулиан – хам достаточно изощренный, ему надо, чтоб возникал встречный отклик. Хлюпики не в его вкусе. Сыграв взбешенную, пылающую взорами, гордую искусительницу, она ему польстила. Малика – трофей, достойный усилий.

Конечно же, сейчас придется с ним трахаться, чего Малике не хотелось, но женщина, которую она желала для него изобразить, трахнулась бы. И Малике необходимо было вынудить его доверять ей, пока она не отыщет безопасный выход. А значит, необходимо подогревать в нем интерес посредством кнута и пряника. Кнутом она его угостила, теперь придется мириться с его пряником.

Позднее, уже лежа в его объятиях, она стала задавать ему вопросы. Решила, что чем больше она знает, тем Джулиан будет увереннее считать, что она скомпрометирована. Общее знание – общая вина. Она же сама считала, что чем больше ей известно, тем больше поблажек получит, если все дойдет до сделки с правосудием.

– Так, значит, Томми с Резаксом в курсе, что они пешки Путина? – спросила она. – Или это наша с тобой тайна? Очень прошу, скажи, что они не в курсе. Они же два самых больших обсоса на белом свете, и я очень, очень не хотела бы иметь их в сообщниках.

Он на миг задержал на ней взгляд. С подозрением? Не слишком ли далеко она зашла с вопросами? Нет. В самый раз выбрала формулировку. Высокомерно, борзо, цинично. Озорно.

Джулиан поцеловал ее в нос.

– О моя смуглая искусительница.

Он что, действительно это произнес? Смуглая искусительница? Бож-мой. Захотелось его стукнуть. Но она захихикала.

– Мата Хари. Это я. Экзотическая леди-шпионка. По-восточному манящая.

– Как рахат-лукум.

– Очень. Очень сладкая.

– И молочно-шоколадная.

И это, блядь, он тоже сказал? Шоколадная?

– Отвечая на твой вопрос – нет, – сказал Джулиан. – Эти два полных мудака, которых ты упомянула, не в курсе, до какой степени они пешки российского министерства грязных делишек. Я служу двум господам – и платят мне двое господ. Если бы хозяева мои меньшие знали о моем настоящем хозяине, они бы, наверное, чуточку напугались. Или, что хуже, пожелали бы взять на себя часть моих хлопот. В конце концов, это же их кампанией манипулируют русские. Но, уверяю тебя, этого не случится.

– Но они же наверняка возразили бы принципиально, так? В смысле, патриотизм – это их тема, верно?

– Вот поэтому-то они и пытаются расколоть Королевство? Ку-ку?

– Ну, я имею в виду английский патриотизм. Красный-белый-гордый и все такое.

– Батюшки, фонарик. Для такой смышленой и развитой девушки ты иногда ужасно туго думаешь, а? Ну конечно же, им нет дела до Англии. Им кажется, что есть, но на самом деле нет. Им есть дело до страны, превращенной в потогонную мастерскую с низкими налогами и низкими зарплатами, где профсоюзы запрещены, а требования по технике безопасности на рабочих местах сводятся к лейкопластырю у начальства в столе. Им есть дело до денег – и только до них. Как деньги эти добыть и удержать. Любой истинный консерватор печется исключительно об этом. Я тебе и раньше говорил, все прочие принципы они похерят. Сживутся с педиками, махнут рукой на институт брака, продадут это государство, предадут церковь и откажутся от лисьей охоты, если их оставят при деньгах. Потому-то правое крыло такое надежное. Они всегда действуют в своих личных финансовых интересах. Подальше стоит держаться как раз от людей, которые места себе не находят из-за всего подряд. Никогда не угадаешь, какая мутота взбредет им в голову.

– То есть и впрямь тут только мы с тобой? – переспросила Малика. – Мы действительно единственные, кто в курсе?

Вот теперь она уловила крошечную тень сомнения в мыслях у Джулиана.

– Многовато вопросов, милая. Тебе не кажется, что кое-чего лучше не знать?

– Может, тебе стоило подумать об этом до того, как ты вывалил мне всякую херню, за которую я могу загреметь в тюрьму? Ты об этом не думал? М-м-м? Может, было б лучше, если б я завела себе парня, который не стал бы совращать меня на предательство родины.

Кнут. Стой за себя. Лупи по его сомнениям. Не увиливай от них.

– Но конечно, тогда получилось бы не совсем так же сексуально, а? – добавила она.

А затем протянула руку вниз и взялась за него. И снова пряник. Малика сразу заметила, что сработало.

– Ты прекрасно понимала, что может означать твое согласие на поездку в Россию. – Он улыбнулся. – Ты вошла во все это с открытыми глазами, индийская ты вертихвосточка.

Малика понимала, что отчасти он прав. Понимала она и то, что ей предстоит выйти из всего этого. И поскорее.

– Пакистанская, – сказала она.

– Да пофиг, – отозвался он. – Разницы никакой.

Ей и впрямь надо отыскать выход из этой заварухи – и от этого козла.

61. Список удлиняется

Мэтлок настоял, что в Испанию поедет самолично и как представитель британской полиции поможет местным властям расследовать двойное убийство на “Острове радуги”. Вернулся же он ни с чем, если не считать беспошлинной бутылки скотча.

– И тот, и другая убиты одним ударом по затылку, неким инструментом, похожим на молоток, – произнес Мэтлок, откупоривая бутылку и разливая виски в три стакана.

– Иисусе, – сказал Тейлор, – это ж чокнуться можно.

– Бедные Дж-Дж, – сказала Клегг. – Еще и как раз когда они начали влюбляться друг в дружку.

– Испанская полиция пока удерживает всех остальных островитян, но, насколько они понимают, это может быть любой из них – или все, или ни один. Криминалисты на месте преступления абсолютно ничего не обнаружили, вообще. Ваше здоровье.

Все выпили.

Вечерело. Мэтлок смотался в Испанию и обратно одним днем. Болтаться там не было никакого смысла.

– Ну что, теперь у нас девять, – подытожил Мэтлок чуть погодя.

– Девять чего, шеф? – спросил Тейлор.

– Девять трупов.

Мэтлок подошел к доске. Имена, которые он выписал несколько дней назад, никто не стер. Две колонки. Первая – с заголовком “Убийства”. В ней значились:

Латифа Джозеф

Сэмми Хилл

Крессида Бейнз

Пониже Мэтлок добавил: Джемайма Тринг и Джонатон Рэдклифф.

Вторая колонка – “Самоубийства”, и в ней:

Джералдин Гиффард

Джокэм и Бренда Макрун

В ту колонку внизу Мэтлок добавил:

Родни Уотсон

– Настаиваете на своей теории, да, шеф? – спросил Тейлор.

– Это не теория, Бэрри. Если бы. За теорию я б убил сам. А это просто наблюдение. Двое молодых людей, участвовавших в “Острове радуги”, погибли так же, как Латифа, Сэмми и Крессида. Бум. По затылку – и дело сделано. Чисто, быстро, никаких следов. Ну же, Бэрри! Какова вероятность пяти разных убийств в таком вот духе?

– Больше, кажись, чем вероятность того, что это один мужик убил всех пятерых, – произнес Тейлор. – В смысле, эти двое были в “Острове любви”! Да бля, шеф! При чем тут Крессида Бейнз или Латифа Джозеф? Ну нет же связи. И при этом есть примерно пятнадцать очень сердитых людей, которые жили с убитыми и ненавидели их до мозга костей. В кои-то веки в подозреваемых никакого недостатка.

Мэтлок на довод Тейлора не ответил. Как и в прошлый раз, он пытался осмыслить положение, а лучше всего ему это удавалось, проговаривая свои мысли.

– И к тому же “самоубийства”. Родни Уотсон. С чего он вдруг с собой покончил? Он во всех новостях недели напролет рассказывает свою историю – и вдруг вешается. И опять, похоже, судя по тому, что говорит Кейт из лаборатории, шея у него не сломана. Задохнулся, пытаясь ослабить петлю. Теперь у нас четыре одинаковых самоубийства. И еще одна связь между ними и убийствами. Сперва у нас только Джералдин Гиффард была связана с Сэмми Хилл. А теперь еще Родни Уотсон и Крессида Бейнз. Они были напарниками в движении #ПомнимИх. Родни выступал на ее похоронах. Ну правда. Это ж довольно странно, разве нет? Когда мы в прошлый раз в этом копались, я пытался увязать самоубийства с убийствами, и вы оба ни в какую. А теперь у нас еще одно точно такое же самоубийство, связанное с одним из наших убийств.

– И еще два убийства, никак не связанных, блядь, ни с чем! – сказал Тейлор.

– И еще одно связанное, – проговорила Клегг.

Она смотрела в телефон, по-настоящему потрясенная.

– Убит Вотан Оркобой.

62. Солнечные вершины Трепа

Первой заговорила премьер-министр. Вмешательство на уровне знатных зверюг.

До этого момента она в основном держалась вне предреферендумных баталий. Она же, в конце концов, премьер-министр, ее дело – продолжать выполнять свою работу, то есть править страной.

– Меня на это, – любила подчеркивать она, – выбрал народ, и я намерена свое обещание выполнять.

То, что это она приняла катастрофическое решение созвать референдум и что задача “править страной” обычно не включает в себя поддержку развала этой самой страны, она старалась не вспоминать. Под нажимом она признавалась, как говорила и в самом начале, что референдум объявили в ответ на “волеизъявление народа” и его желание “снять вопрос об английской независимости на поколение вперед”. Разумеется, буквально каждый человек в Королевстве (“народ”) осознавал, что на самом деле референдум она назначила, чтобы помешать Трепу Игриву сагитировать малахольное крыло ее партии на невозможную, однако соблазнительную фантазию “установления власти” в маленькой стране посреди глобализованного неолиберального мира. Ни Треп Игрив, ни премьер-министр ни на миг не верили, что референдум даст положительный ответ. Референдум всего-навсего сводился к вопросу, кому лучше удастся направить лютую враждебность растерянного и озлобленного партийного ядра в своих личных интересах.

И забавно вышло вот что: премьер-министр и Треп Игрив, оказавшись лицом к лицу каждый за своей кафедрой на первых и последних своих теледебатах в кампании перед референдумом, стремились к одному и тому же результату.

Оба надеялись на трудную победу Команды Ко и уверенно ее предвкушали.

Для премьер-министра это представляло собой значительное сужение спектра ее личных устремлений. Назначая референдум, она ожидала недвусмысленных голосов уверенности в древнем Союзе, поскольку не имелось никаких серьезных экономических или социальных доводов в поддержку балканизации Британских островов с последующим злым и мелочным национализмом раздробленности. Премьер-министр надеялась, что этот сильный результат рано или поздно проткнет нарыв Трепа Игрива и его “умного” решения поставить на кон страну в надежде выиграть работенку получше для себя самого – или по меньшей мере ставку получше за его газетные колонки и более постоянное присутствие в сатирических новостных программах. Теперь-то премьер-министр понимала, что результат может оказаться куда менее гарантированным, чем ожидалось. Неспособность Команды Ко выдать “бренд” в “народ” – ужасная досада. Равно как и “удвоенные ставки” на грезу о “солнечных вершинах” у “Англии на выход” и циничная, но действенная стратегия называть любые факты и логические доводы “Проектом Безнадега”.

Но она по-прежнему думала, что выиграет. Верила в победу.

Все верили.

В том числе Треп Игрив. Он на нее рассчитывал. Какими бы ни были безмозглые фантазии XIX века, измышляемые вырожденцами-идиотами Гуппи Джабом, Плантагенетом Подмаз-Свином и им подобными, меньше всего Трепу хотелось выиграть и оказаться виновным в разрушении одной из самых преуспевающих стран на свете. Он никогда и не хотел победить – только пыль в глаза пустить. Он вообще всегда хотел лишь пускать пыль в глаза. И неожиданно близкий счет в игре, который все же принесет победу Команде Ко, – его личный результат мечты. Он ничего не “исцелит”, ничего не “решит”, но все же глубоко заденет премьер-министра и тем самым придвинет Трепа гораздо ближе к лидерству в партии и вероятности стать следующим премьер-министром по-прежнему довольно приличных размеров страны. Вот это результат, сын мой!

И вот они заняли свои места друг напротив друга в буквально самых важных политических теледебатах после предыдущих.

Первой заговорила премьер-министр – придерживаясь своей испытанной и проверенной всей ее карьерой стратегии употребления слов “решимость”, “стабильность” и “сила”.

А потом, когда все подумали, что с этим покончено, она повторила их еще раз.

И еще раз.

И лишь затем села.

Тут пришло время Трепа Игрива, уверенного в том, что настал его час, его лучший и последний шанс обеспечить “Англии на выход” убедительный результат. Последний рывок к тому, чтобы безнадежно запутать и разобщить нацию. В корзину мяч сам не полетит. Это Игрив понимал. Опросы по-прежнему показывали приличный разрыв с Командой Ко – не громадный, но все еще убедительный. Игриву представлялся последний шанс сократить этот разрыв.

Произноси он эту речь на старте кампании, он бы гнал “в струе”. Отмахнулся бы от сказанного премьер-министром как от “все того же старого «Проекта Безнадега»”, а затем изложил свое видение вершин, которые, он был с гордостью уверен, солнечны.

Но это уже не старт кампании. Земля у народа под ногами сдвинулась. Так или иначе – Игриву плевать было, как именно, – тектонические трещины в общенациональной повестке начали расползаться жуть как яростно разобщающе даже для годины негодования. Коварный пронырливый ум Трепа Игрива в ежедневных заголовках усмотрел для себя возможность. Игрив решил, что пришло время настоящей речи.

– Этот референдум, – начал он, – ставит вопрос о самоопределении. Мы много слышим об этом последнее время, не так ли? Премьер-министр и ее соратники на скамейках оппозиции рассуждают об этом непрестанно, поучают нас о правах таких и сяких групп. Но я бы хотел выступить в защиту одного самоопределения, на которое не обращают внимания в их генеральном плане, похоже. В их “Радужной Британии”, как они ее называют. И это самоопределение – англичане. Премьер-министр вообще допускает, что такая штука существует? Английскость – это вообще “тема”? Важная сама по себе? Я считаю, да. Что Англия – гордая нация. Самая гордая, думаю, на всем белом свете. Считает ли так же премьер-министр? Или она полагает, будто Англия – всего лишь коллективно взимаемые налоги и валютная зона, в которой множество разных самоопределяющихся групп блюдут свои интересы? Самоопределений, опирающихся не на общую национальность, а на пол, гендер, расу, религию и все прочее из того, чем кто-то “гордится”, по их словам, но среди них никто не гордится быть англичанами! Так вот, я горжусь тем, что я – англичанин. Да! Как вам это, э? Я представляю собой белого гетеросексуального мужика, но горжусь тем, что я англичанин! И будь я не белым гетеросексуальным мужиком, родись я геем, или черным, или в теле мужчины, но с душой женщины, или даже более крупным, чем есть и так, или веганом, или всем этим сразу, тогда этим я бы и был – и был бы счастлив. Но гордился бы тем, что я англичанин. Это самоопределение можно разделить не только с людьми, которые выглядят как я, или занимаются сексом как я, или покупают те же продукты, произведенные без жестокости, что и я, или носят одежду того же размера, – а со всеми! Со всеми возможными “самоопределениями” этого великого монаршего Альбиона, нашего всеобщего дома! Премьер-министр и ее Команда Ко любят стравливать разные самоопределяющиеся группы, сочиняют законы о том, кому ты обязан сдавать свою двуспальную кровать или с кем тебе делить уборную. И о том, какие анекдоты можно, а какие нельзя рассказывать – из опасения, что тебя арестуют за разжигание ненависти. И что ты обязан уступить свою работу и свою культуру всем и каждому, кто изъявит на них желание, а если ты против – ты расист. “Англия на выход” не признает никакие эти группы как особенные. “Англия на выход” утверждает, что у нас у всех одно самоопределение: мы все – англичане.

Аплодисменты. Сердечные. Искренние. Камеры – на премьер-министра. Лицо у нее по-прежнему несло на себе выражение скептического уважения, которое она обустроила в начале речи Трепа, но теперь в глазах у нее замаячил страх. Впервые за все время за свою пошлую, оппортунистскую, беспринципную карьеру Треп Игрив произнес полупристойную речь. Из пустого в порожнее, конечно. Под поверхностью – бессмысленный вздор. Но кто в наши дни заглядывает под поверхность? На поверхности это все звучало вроде как резонно. Более того – это звучало чертовски резонно. Треп Игрив выпустил наружу своего внутреннего, блядь, политика.

Седлал цайтгайст.

Имел цайтгайст как хотел.

Треп купался в аплодисментах. Но, что поразительно, ему удалось укротить свои природные инстинкты и не просрать завоеванное. Он не пижонил, не хорохорился и не цитировал латынь. Он знал, что где-то в его гнусной, самовлюбленной, раздутой, спитой душе водится крошечная потуга на Черчилля и ее нельзя профукать.

– Еще одно слово, которое мы последнее время слышим то и дело, – продолжил он, – это “сообщество”. У каждого самоопределения есть сообщество. Такое сообщество, сякое сообщество. На любой вкус и цвет сообщество найдется. И все их необходимо уважать! Но что же сегодня на самом деле есть сообщество в нашей стране? Каким будет сообщество в нашей стране, какой бы ни стала она, завтра? Основано ли оно на единстве географии? Это улица, деревня или городок? Нечто, связанное воедино общими институциями и нуждами? Услугами, рабочими местами, местной футбольной командой, пабом, школой, дамой, что торгует сластями? Вот что это такое, на мой взгляд. Вот что считает сообществом кампания за английскую независимость.

Премьер-министру захотелось рвануть со своего кресла. Хотелось выхватить микрофон и рявкнуть: “ТЫ ЖИРНЫЙ БЛЯДСКИЙ ВРУН! Это враки! – хотелось крикнуть ей. – Ты сам во все это не веришь. Ты считаешь, что сообщество – это источник дешевого незащищенного труда без всяких профсоюзов, чтобы привлекать под него иностранные инвестиции”.

Но этого она сказать не могла. Возможность ей предоставили, а она лишь повторяла и повторяла свои слова – “решимость”, “стабильность” и “сила”.

Трибуна перешла к Трепу. И, что поразительно, невероятно, он по-прежнему ничего не профукал.

– А что такое “сообщество” с точки зрения Команды Ко? – поставил он вопрос. – Они считают, что сообщество не имеет с географией ничего общего. Они считают, что сообщество есть нечто, основанное на типе тела, представлении о собственной персоне, гендерном самоопределении, на расе или попросту на разделяемых предубеждениях или невежестве.

“Нет! – хотелось крикнуть премьер-министру. – Это ВЫ. Это вы хотите создать консенсус, основанный на предубеждениях и невежестве. Это ВЫ”.

Но этого она сказать не могла. Она израсходовала все отведенное ей время на то, чтобы произносить слова “решимость”, “стабильность” и “сила”.

– Команда Ко, – гремел Треп, – не считает, что “сообщество” – это нечто из кирпича и цемента! Что это террасные дома, ратуша, библиотека и школа. Нет! Они считают, что это все – лишь физическое пространство, где существуют люди, принадлежащие к сотням разных сообществ. Не местных, а всемирных. Сообществ, основанных на чем угодно – от влагалищ до овощей. Сообществ людей, чьи соседи – не за дверью рядом и не в супермаркете, не в рыбной забегаловке и не у школьных ворот, а онлайн и в другом городе или стране. Сообществ людей, которые избегают своих настоящих соседей любой ценой и допускают их к себе под осторожный и подозрительный бок, лишь когда это совершенно необходимо. В таком ли сообществе народ желает жить? В едином Королевстве, где объединяют нас лишь наши бесконечно детализированные различия? Или же в Англии, где каждая английская личность независимо от расы, народности, гендера, сексуальности, религии или размера одежды сможет шагать вперед к солнечным вершинам, что ждут отважных! бесстрашных! АНГЛИЧАН!

63. Труп сурка

Вотана Оркобоя нашли завалившимся на его компьютерный монитор, одиночный смертельный удар был нанесен сзади, по затылку. Если совсем точно, то вообще-то погиб генерал Армии конфедератов Каменная Стена Джексон, поскольку таково оказалось самоопределение Вотана в игре, в которой он участвовал, когда на него напал душегуб или душегубы.

Убийца затем вывел на экран Вотанова компьютера новый документ “Ворда” и напечатал: “Это тебе за убитых женщин, гнусный ты воздержанец, #ВсеМужикиУбийцыВсеМужикиНасильники”.

Гибель Оркобоя стала совершеннейшим подарком для “Англии на выход” – произошла она аккурат в тот самый вечер, когда Треп Игрив зажигательно обличил новый трайбализм Британии. Убийство идеально сыграло в пользу довода, что Королевство – безнадежно расколотое сообщество. Что политкорректная латтелюбивая либеральная элита в своих башнях из слоновой кости в северном Лондоне создала нацию, где крошечные группы по интересам вроде радикальных мужененавистнических феминаци считают себя выше закона. Игрив оседлал волну общественного мнения, что все зашло слишком далеко и пора уже предпринять что-то радикальное.

– Уму непостижимо, люди считают, что убийство этого идиота – повод для развала Королевства, – говорила Клегг, пока Мэтлок в очередной раз вез их с Тейлором в полицейский морг. – Треп Игрив с Плантагенетом Подмаз-Свином небось целуются взасос, а Гуппи Джаб – посередке этого мудацкого сэндвича. Господи. Лучше не вышло бы, даже если б они это сами запланировали.

– Ага. Вот потеха, – задумчиво проговорил Мэтлок.

Далее последовало долгое молчание, в конце концов прерванное Тейлором.

– Ладно, шеф, – неохотно проговорил он. – Признаю€. Это и впрямь несколько странно.

– Считаешь? – спросил Мэтлок.

– Типа. Ага.

– То есть ты все-таки заметил связь, а? – вздохнул Мэтлок. – Ты – и каждый долбаный журналист в этой стране.

– Ну. Допустим. Наверное, – вымолвил Тейлор. – Вся эта дурацкая фигня с самоопределением и впрямь накручивает людей. Ну то есть можно же прям сказать, что все убийства – из-за этого. Люди так заводятся, что рано или поздно у какого-нибудь психа срыв.

– Пирс Морган в “Добром утре, Британия” сказал, что это симптом раковой болезни общества, – вставила Клегг с заднего сиденья. – Он считает, что страна спятила и нам нужна полная перезагрузка.

– Вот же ловко-то, – заметил Мэтлок, – говорить такое, когда у нас у всех на той неделе появится возможность устроить перезагрузку.

– Сюзанна Рейд спросила, не хочет ли он сказать, будто причина развалить Королевство – в феминизме и в правах ЛГБТ, и Морган ответил, что, как ни прискорбно ему говорить такое, но хоть у кого-то должна быть не тонка кишка признать это.

Приехали в морг.

– День сурка, – сказал Тейлор, пока Мэтлок парковал машину.

– Труп сурка, – поправил его Мэтлок.

Кейт Галлоуэй ждала их в холодильнике.

– Хей, Мик, – сказала она. – Хей, Сэлли. Хей, Бэрри.

– Хей, Кейт.

– Хей, Кейт.

– Хей, Кейт.

Вотан лежал в своем ящике. Лицом кверху, вид – совершенно умиротворенный. Тело нетронуто. Как и у всех остальных.

– Генерал Джексон получил одиночный удар по затылку инструментом, похожим на молоток, – сообщила Кейт.

Все трое полицейских опешили. Они не ожидали, что патологоанатом станет так неукоснительно придерживаться правил МВД в том, что касается уважения самоопределения. Мэтлок с Тейлором решили спустить это на тормозах, но Клегг попросту необходимо было высказаться.

– Вам не кажется, что называть его именем конфедератского генерала девятнадцатого века может в некотором роде сыграть на руку тем, кто утверждает, что вся эта история с политкорректностью зашла слишком далеко?

– Я не учитываю мнение этих людей и не подстраиваю под них свое поведение, – чопорно отозвалась Кейт. – Я уважаю любые самоопределения. Точка.

– Но вы тем самым неизбежно подрываете позиции транс-людей – это же очевидно. Вся вот эта история с уважением – она про уважение к серьезным выборам. Решение сменить гендер – выстраданный и меняющий всю жизнь человека шаг глубочайшего самосознания, а вы применяете эти же правила признания к игровым аватаркам?

– Многие люди осуществляют множественные самоопределения, – ответила Кейт, и в глазах у нее полыхнуло зарево битвы. – Не мне их оценивать.

– Ну так вот я считаю, что это, бля, дурь, – проговорила Клегг с неожиданным всплеском гнева, – и примерно поэтому страну развалят того и гляди.

– Вам необходимо управлять своим гневом и вдумчиво относиться к вербальному выбору, Сэлли, потому что я нахожу ваш гнев возмутительным.

Мэтлок прервал их.

– Мы здесь собрались, чтобы обсудить смертельный удар, а не референдум. Ты, Сэлли, зови его Вотаном, Кейт пусть называет генералом Джексоном, и, раз уж мы тут выбираем, я планирую именовать его Оливером Толлетом. И все трое мертвы. Так что давайте уже к делу, а? Вы сказали, что его пристукнули по затылку, верно? Так же, как и всех остальных?

– Да, – ответила Кейт. – Так же, как и всех остальных.

– Вот так совпаденьице.

– М-м. Или собезьянничали, может, – добавила Кейт. – Могли и собезьянничать.

Теперь уж и Мэтлок разозлился. На себя. Он понимал, что необходимо гнуть свою линию. Он, словно хомячок в колесе, бежит и бежит – и никак никуда не доберется. Он же старший следователь угрозыска в Скотленд-Ярде. Нужно разорвать этот круг. Сломать колесо. Найти, блядь, хоть какие-то улики, елки-палки.

– Доктор Галлоуэй? – произнес он.

– Кейт, – поправила его она.

– Нет. Я решил, что мне больше нравится доктор Галлоуэй, если не возражаете. Я старший инспектор Мэтлок, кем и останусь, пока мы не прекратим встречаться у трупов с проломленными затылками. После этого можем и на имена перейти, если захотите. Итак, вот что я прошу вас сделать, доктор: выдайте мне подробное исследование черепных ранений, нанесенных Латифе Джозеф, Сэмми Хилл, Крессиде Бейнз и Оливеру Толлетту. А также Джемайме Тринг и Джонатону Рэдклиффу, вместе известным как Дж-Дж. Прошу вас направить группу в Испанию и…

– Я вам уже говорила, они все…

– Идентичны друг другу. Да, я знаю. Мы уже неоднократно это констатировали. Поверхностно идентичны. Но я сказал, что хочу подробное исследование. И нешуточно подробное. Хочу эквивалент отпечатков пальцев – для костных и мягких тканей.

– Я выдала вам подробное исследование, старший инспектор, – рассердилась Кейт. – Вы подвергаете сомнению мою работу?

– Нет. Я всего лишь прошу вас выдать мне более подробное исследование, – рявкнул Мэтлок в ответ, – но, что куда важнее, я хочу сопоставительных подробностей. Хочу, чтобы вы сгребли в кучу шесть затылков, разложили их в ряд и сравнили. Хочу, чтобы каждая рана была изучена трехмерно. Хочу компьютерные симуляции того, под каким именно углом орудие опустилось жертве на голову в каждом случае, на какую глубину пробило и с какой силой. А затем я хочу, чтобы результаты сравнили между собой. Я ищу почерк. Ясно? Конкретные признаки сходства. А не просто что все это аккуратные удары по затылку. Вглядитесь в глубину ран и в толщину черепов и прикиньте, насколько сильной была рука, нанесшая каждый удар. Это одна и та же рука? Обдумайте повреждения костей в каждом случае, и хватит уже талдычить, что это был “инструмент, похожий на молоток”, – скажите мне, что это был, блядь, молоток. А если не молоток, то что? А если все-таки, блядь, молоток, тогда один и тот же ли это, блядь, молоток в каждом случае? Я вот думаю, что один и тот же. И что бы там ни измышляли себе этот козел Треп Игрив и весь интернет, эти убийства – не результат чокнутых случайных всплесков вседозволенности или убийств под копирку. Это все дело рук одного и того же гениального убийцы, который по причинам, известным только ему самому, кажется, на дух не выносит все, что именуется “культурой самоопределения”. Убийцы, который морочит нам голову.

64. Смешанные эмодзи

Еще раз встречаться с Маликой Сэлли Клегг не очень-то хотелось. Одно то, что ты с какой-нибудь девчонкой проучился вместе, потом не обязывает вас дружить, если вы вдруг возвращаетесь жить в один и тот же город. Они обе изменились. У каждой своя жизнь. Школа осталась в прошлом. И у них уже состоялась одна обязательная встреча выпускников – совершенно вымороженная.

Наверное, не надо было Клегг притаскивать с собой жену. Но, как ни крути, вроде как должна. Иначе жизнь стала б ни к черту. Даниэль – из ревнивых, и когда Клегг назначила встречу со своей старой институтской подругой Маликой, Даниэль настояла на своем участии.

– Я просто хочу с ней познакомиться, – твердила она.

Ага. Как же, как же.

Конечно, когда Даниэль обнаружила, что Малика, оказывается, роскошная, подтвердились ее худшие подозрения. Очевидно, никаких причин ревновать у Даниэль не было, но, как Клегг давно выяснила, ревность никакого отношения к здравому смыслу не имеет. То, что Малика – гетеро, тоже вроде как не играет роли. В таких условиях, с точки зрения Даниэль, покорение Малики, которое запланировала Клегг, еще заманчивее.

– Ты хочешь обратить свою школьную подруженцию. Ну сама же понимаешь.

Да и к тому же Даниэль считала, что женщин целиком гетеро не существует.

И тут вдруг, при том, что Клегг сказала, что с Маликой покончено, выясняется, что они увидятся вновь. Не упростило ситуацию и то, что Малика рвалась повидаться с Клегг наедине. Даниэль знала это, потому что они с Клегг располагали паролями от Фейсбука и почты друг друга, – об этой договоренности Клегг уже давно начала жалеть. Девушка имеет право хоть на какое-то личное пространство. Даже в нежном и моногамном браке.

В общем, Даниэль прочла сообщение Малики.

“Так здорово было познакомиться с Даниэль (эмодзи-сердечко), – писала Малика, – но, по-моему, ее наши разговоры о школе не развлекли (хмурый эмодзи). Я бы с радостью повидалась с тобой еще, но, пожалуйста, пусть Даниэль не думает, что обязана приходить. С ее стороны было очень мило в прошлый раз (эмодзи-ангелок), и я очень рада знакомству (еще один эмодзи-сердечко), но хочется просто поболтать о былых временах (эмодзи-школьница), и мучить этим Даниэль я ужасно не хочу (эмодзи-чмок). У меня есть обалденные фотки тебя, Сэлли, и нашей банды, хочу показать тебе. Ну мы там все такой восьмилетней давности. Нуачо! Там дофига такого, что я в Фейсбук ни за что не выложу. Тебе понравится. Давай, а! (Эмодзи-коктейльчик. Эмодзи – деньрожденные колпачки.) Давай еще разок увидимся – вдвоем (три эмодзи-сердечка в ряд)”.

– Буэ, какое, бля, жеманное, – постановила Даниэль. – А чего она еще больше эмодзи не наставила?

Даниэль права, подумала Клегг. И впрямь несколько жеманно. До странного. Не похоже на ту Малику, с которой они знакомы.

– Очевидно же, что она тебя хочет, – объявила Даниэль.

– Да не хочет она меня.

– А то, что ты отрицаешь очевидное, говорит мне, что и ты ее хочешь.

– Не хочу я ее.

– Ты с ней целовалась.

– Один раз! И нам было по четырнадцать. И все вышло из-за Кэти Перри[139].

– Она хочет добавки.

– Не хочет она добавок.

– А чего она тогда лезет встречаться? Чего шлет сердечки и чмоки?

– Там половина тебе предназначена!

– Ой, да отъебись.

Даниэль все же права, подумала Клегг. Действительно, чего это Малика шлет чмоки? Зачем ей встречаться повторно, когда и в первый раз отчетливо ощущалось, что этого раза достаточно? В свое время они были хорошими подругами, но даже в школе их развело врозь уже классу к шестому. Малика – девушка-тори, такая у нее была форма протеста. Она даже организовала выступление Плантагенета Подмаз-Свина в их Дискуссионном обществе. Даже в ту пору Клегг сочла это границей допустимого. То, что в четырнадцать смотрелось как отчаянный, вызывающий, блядский, антидобродетельный цинизм – “нахуй нищету, хочу быть богатой”, – в семнадцать выглядело самовлюбленным.

И с чего Малика взяла вдруг этот слюнявый девчачий тон? Не сыпала она сердечками и чмоками на их первой встрече. Более того, она никогда к тем, кто так общается, не относилась.

А теперь вот Малика вдруг отправляет ей за три дня аж три письма по электронке. Все утыканы эмодзи. Первыми двумя Клегг пренебрегла.

Но вот последнее завершалось словом “Бананы”.

Люблю нимагу

Малика Ццццц

ПС. Бананы! (испуганный эмодзи)

Их старое кодовое слово, с тех времен, когда им было по четырнадцать. “Бананы” означало “секрет”. В основном то, что Клегг – по девочкам. Но то уже не секрет – давным-давно. Когда они виделись последний раз, Клегг жену привела, господи боже. Бананы – уж точно не про сексуальные предпочтения Клегг.

Зачем тогда Малика пишет “бананы”?

Какой у нее новый секрет?

И почему эмодзи испуганный?

65. Прибавление в команде

Теперь, когда подтвердились подозрения Мэтлока о связи, основанной на самоопределении, между именами, которые он выписал на доску, старший инспектор осмелел и бросил все возможные ресурсы на то, чтобы выявить между ними связь настоящую, физическую. Связь между десятком смертей, которые административно значились пока что как совершенно разрозненные, а четыре даже не считались убийствами.

Но Мэтлок знал, что все они – части единой закономерности. Увязывали их и политики, и медийщики, хотя лишь как показатель болезни общества. Мэтлок же был убежден, что дело не в болезни общества, а болезни одного (или, вероятно, более чем одного) отдельного человека. В болезни серийного убийцы. Однако это предстояло доказать. Нужно было найти хоть какие-то физические подтверждения этой самой связи между ними всеми. Очевидно, только так оставалась надежда добраться до настоящего подозреваемого. Подозреваемого, которого толкали к действию, возможно, самые странные, размытые и случайные “мотивы” из всех, какие Мэтлок когда-либо соотносил с преступлением.

Почему за всеми этими преступлениями стоит один и тот же убийца, Мэтлок понятия не имел, но нутром чуял, что это один и тот же человек совершенно точно присутствовал при всех шести убийствах и всех четырех самоубийствах – или же присутствовали одни и те же люди. Модус операнди был попросту слишком похож, а безжалостная четкость – слишком безупречна, чтобы предположить в этом деле больше одного человека или единой клики душегубов. И даже пока без результатов обещанного Кейт Галлоуэй скрупулезного сопоставления шести смертоносных ударов Мэтлок нисколько не сомневался, что нанес эти удары один и тот же убийца.

И он пустил в ход весь бюджет отдела. Прежде в команде были, по сути, он сам да Клегг с Тейлором, а теперь с ним работала сотня людей, оснащенных сотней компьютеров. И первое задание, которое они получили, заключалось в том, чтобы вновь и вновь просматривать посекундно все съемки камер слежения, сделанные в радиусе километра от всех десяти убийств в те вечера, когда все происходило, и детально описывать внешность каждого человека, запечатленного камерами.

Замысел Мэтлока сводился к тому, чтобы описания составлялись с использованием двухсот пятидесяти ключевых фраз. Употреблять можно было только формулировки Мэтлока.

Выше пяти футов. Выше пяти футов пяти дюймов. Выше шести футов.

Двадцать – двадцать пять лет. Двадцать пять – тридцать лет. Тридцать – тридцать пять лет. И т. д.

Округлые очки.

Квадратные очки.

Темные очки.

Курит. Жует.

Гладко выбрит. Стильная щетина. Короткая борода. Полная хипстерская борода.

Длинные волосы. Короткие волосы. Крашеные волосы. Хвостик. Лысый.

Бейсболка “Найки”. Бейсболка “Адидас”. Шапочка “Кангол”.

Футболка. Толстовка. Худи. Шарф. Однотонный шарф. Узорчатый шарф.

Ноги колесом. Ноги иксом. Ходит вразвалку.

Марка сумки. Марка джинсов.

Ботинки. Сапоги. Гады. Кроксы.

Каждого из тысяч людей предстояло описать, употребляя только фразы из утвержденного лексикона, и зафиксировать соответствующие время и место. Далее решить простую компьютерную задачу – обнаружить совпадения. Конечно же, будут тысячи совпадений по отдельным элементам, чуть меньше – по двум элементам и так далее. Двое людей в бейсболках “Найки” – еще не один и тот же человек. Но двое людей в бейсболках “Найки”, с волосами, собранными сзади в хвост, примерно одного возраста в одинаковых очках, с ногами колесом, в сапогах “Доктор Мартенз” и с сумками “Спортс Директ” могут оказаться одним и тем же человеком.

Поскольку время на вес золота, Мэтлок принял большое решение: с самого начала поиск ограничили мужчинами.

Клегг в этом решении сомневалась – указала на то, что убийцами бывают и женщины.

– Ага, – сказал Мэтлок, – конечно, бывают, и я ни на миг не хотел бы показаться сексистом, предположив, что женщины не бывают такими же злыми и жестокими, как мужчины. Однако статистически подавляющее – подавляющее, подчеркиваю, – большинство преступлений, связанных с насилием, совершается мужчинами. Это и впрямь беда мужчин – если помнишь, я потратил целую пресс-конференцию на это утверждение. А поскольку убийства у нас происходят примерно по одному в неделю, я бы счел, что время нам терять нельзя совсем, и потому принял исключительно прагматическое решение пока предположить, что мы ищем мужчину, и одним ударом упростить нам поиски вполовину.

– Дальше возьмемся отлавливать людей в аэропортах. А следом вас уволят из полиции за то, что вы насчет бомб не обыскивали белых бабулечек в равной пропорции со смуглыми мужиками при рюкзаках.

– Заткнись, Бэрри, – проговорила Клегг. – Попробуй-ка быть мусульманином в Британии. Вряд ли тебе понравится, если тебя все время будут считать крайним.

– Да меня все время считают крайним. Я гетеросексуальный белый мужик. Ты не слыхала, что ли? Это же мы во всем виноваты.

– Потому что это вы во всем виноваты.

– В таком случае можно мы заберем себе и все хорошее, что мы сделали? Всю культуру, искусство, науку, медицину и центральное отопление?

– Нет. Потому что женщины и другие народности открыли бы все это сами, если бы вы не путались под ногами. Более того, вероятно, так оно и было, а вы просто присвоили заслуги себе.

– Заткнитесь – оба, – сказал Мэтлок. – У нас тут расследование убийств, а не…

– Студенческий дискуссионный клуб, – хором докончили фразу Клегг и Тейлор.

– Зарубите себе на носу.

Помимо изучения записей с камер наблюдения Мэтлок добился судебного разрешения запросить данные по звонкам у различных телефонных компаний и запустил свою команду перебирать десятки тысяч телефонных звонков, совершенных вблизи мест убийств, – в попытке выявить совпадение номеров между разными локациями.

А следом выдал указание банкам предоставить записи выдачи наличных по всем банкоматам рядом с местами убийств.

Мэтлок понимал: вряд ли хоть какой убийца, кому хватило ума и сноровки совершить множественные убийства и инсценировать несколько самоубийств и не оставить при этом никаких следов, допустит подобную глупость – воспользуется телефоном или купит курева рядом с местом преступления, но мало ли. Если это все же произошло, Мэтлок это засечет.

Достаточно и одного совпадения – фотографического или цифрового, и Мэтлок получит подозреваемого.

После первого дня возни поиск по видеозаписям оказался наиболее многообещающим. Немудрено, что спортивных маек в совпадениях нашлась прорва и много мужчин в формах футбольных команд попалось вблизи многих мест убийств. Реже встречались выездные футбольные формы команд, само собой, и еще реже – третьи формы.

Мэтлок штудировал результаты поисков с увлеченностью охотника на оленей и с некоторым восторгом заметил, что мужчина в очках, шерстяной шапке и в третьей форме клуба “Тоттенхэм” отыскался аж на трех местах преступлений. Конечно же, это запросто могли оказаться трое разных фанатов “Шпор”[140], а записи были слишком размазанными, никакой однозначности, но все же связь не исключена. Еще один из многочисленных приказов в Отдел цифровой криминалистики, пусть посмотрят повнимательнее.

Мэтлок осмыслял находки и напрягал мозги в поисках еще какого-нибудь направления поиска, и тут появилась Клегг. Она была накрашена и облачена в пиджак параднее обычного.

– Хорошо выглядишь, – заметил Мэтлок.

– У меня светский выход, – ответила она.

– Выход? – переспросил Мэтлок.

– Ага. Вечер.

– Но у нас же перезапуск, – восстал Мэтлок. – Расследование на новом витке, с новым пылом.

– Я все понимаю, шеф. Я присутствовала, когда вы заряжали на дело новеньких. Но все равно мне надо сегодня уйти. У вас тут сто сотрудников пялятся в видеозаписи и проверяют распечатки. Одним больше, одним меньше – большой разницы не будет. Беру отгул на вечер.

– Ну, надеюсь, хоть повод годный. И лучше б не терки с женой. Нэнси моя не видела меня неделю, но я, как видишь, отгул не беру.

– Нет, не берете. Просто без толку сидите да дергаетесь тут, а дело команда делает. И, так уж вышло, моя жена предпочла бы, чтоб я как раз сидела на работе, потому что иррационально ревнует меня к человеку, с которым у меня встреча.

– Ох уж эти женщины, э?

– Именно. А встреча-то необходима – что-то там нехорошее, похоже.

– Оно как-то относится к нашему расследованию?

– Я бы сказала, вероятность – миллиард к одному.

– Тогда кому какое дело? Оставайся.

– До скорого, шеф.

И Клегг ушла.

66. Рука помощи старому другу

Малика предполагала, что Джулиан читает ее электронную почту. Поэтому-то она и напихала столько сердечек и чмоков. И по той же причине рассказала ему, что ее старая школьная подруга теперь служит в полиции.

Он бы все равно узнал. Интернет есть интернет. Если Джулиан следит за ее перепиской, он, конечно же, слазил бы в профиль миленькой девушки, с которой Малика собралась встречаться. И первым делом увидел бы, что она – легавая. Лучше выложить все карты сразу.

– Ни у кого в голове не помещалось, когда мы про это узнали в свое время.

Малика красилась. Все еще сидела в нижнем белье. Обычно она в нижнем белье не красилась – сообразнее заниматься этим, когда уже натянула платье через голову, но ублажать Джулиана стало теперь частью каждого ее жеста. Его девчоночка-зажигалочка. Его лифчик, его трусы. Все куплено в Agent Provocateur[141] – буэ. Малика считала, что мужчины, покупающие девушкам сексуальное, но совершенно непрактичное белье, – жуткие пошляки. Сексуальное платьице – без вопросов, может, даже ночнушечку, но нательное белье девушкам нравится подбирать себе самостоятельно. Малика искренне предполагала, что в Джулиане больше стиля.

– Ну серьезно – полицейская! – продолжала она. – Во мрачняк, а! И она к тому же лесба. Всем шаблонам шаблон. Прям кошмарно политкорректный персонаж из какого-нибудь детективного сериала на Би-би-си. “Кэри Маллиган[142] играет энергичную лесбиянку-полицейскую в масштабном новом детективном сериале”. Господи, а сейчас вообще снимают детективные сериалы, в которых нет энергичных гомосексуальных женщин-полицейских?

Джулиан рассмеялся, но Малика видела, что он слегка не в своей тарелке. После их российской вылазки он день ото дня становился все большим собственником. Отчасти из-за его крепнувшей влюбленности, в этом Малика была уверена, – Джулиан был в некотором смысле влюблен в нее, а любовь для него означала обладание, – но чувствовалась в его настроении и тень страха. Малика сомневалась, что он хоть с кем-то за всю свою жизнь был столь же откровенен, как с ней. Странные штуки способна творить с мужчиной поздняя влюбленность. Он уж так лез из кожи вон, чтобы произвести на нее впечатление, – не унять. Однако теперь ему приходилось жить с тем, что его двадцатидвухлетняя подружка знает о нем такое, за что можно упечь надолго. Возможно, даже подвести под убийство, если его русские кореша решат, что он для них – влюбленное слабое звено.

И он знал, что деньги, которые он ей выделил, она не трогала. Разумеется, знал. Всего, что касалось бы ее онлайн, он не мог не знать. Джулиан был ей и любовником, и соглядатаем.

Да он и впрямую ее подначивал.

– Ты не прикасалась к своим деньгам.

– Зачем, если я могу тратить твои?

– Могла бы купить мне что-нибудь.

– Вот еще. Я девочка. У нас все по классике. Все покупаешь мне ты. Тэ-че-ка.

Она знала, что ему это нравится. Классика его возбуждала. Ну конечно, Детка Папочке подарочки не покупает. Она сама – подарочек.

Как-то раз, когда они по-настоящему напились, он сказал нечто особенно ужасное.

– Знаешь, я мог бы трахнуть феминистку, – пробормотал он ей в ухо. – Конечно, мог бы. Но только злоебуче.

Он думал, она рассмеется. И она рассмеялась, само собой, но внутри ей стало омерзительно. И она удивилась, до чего паршиво, как выясняется, он разбирается в людях. Только потому, что она – сосредоточенная на деньгах тори, не означает, что она по-своему не феминистка. Просто не левого толка.

– И когда же ты явишься домой? – спросил он.

– Ну не знаю, – ответила она, стараясь придать тону игривость. – Господи, Джулиан, я в одиночку не выходила проветриться уже целый месяц.

– Тебе разве не нравится проводить время со мной, малышка?

Вот в это все начало превращаться. Собственнические замечания в виде сладеньких мальчуковых обидок. Еще чуть-чуть – и он будет рассчитывать на то, что она станет усаживаться неглиже с коктейлем в руке, ожидая его появления дома. Сцена из “Безумцев”[143].

А вскоре после этого он притащит в дом другую роскошную двадцатидвухлетку и предложит сообразить на троих, на что Малике придется либо согласиться, либо терпеть бешеную пьяную истерику.

И в конце концов она ему осточертеет и он ее вышвырнет.

Да только вот с учетом всего, что ей известно, вышвырнуть ее он не сможет.

А потому, скажем, сперва убьет ее, а потом вышвырнет – в Темзу. Черт. Сможет ли? Действительно. Вроде маловероятно. Всего несколько месяцев назад он был ее чарующим, проказливым, начальственным мальчиком-хлыщом. Но чуть погодя она познакомилась с его друзьями-бандитами.

Выбираться нужно сейчас.

– Ну конечно же, я люблю проводить с тобой время, шикарный мальчишка, – сказала она, – и жалко, что нужно идти. Но она моя старая подруга, и, мне кажется, ей нужна кое-какая поддержка.

На лице сомнение.

Бля! Бля, бля, бля.

Он читал ее электронные письма – этого нельзя было не учитывать по умолчанию. Письма, в которых как раз она, Малика, совершенно определенно предлагала встречаться. Прямо-таки умоляла о встрече. Три сообщения за три дня. С сердечками-эмодзи.

– У твоей подруги депрессия? – спросил он – сплошная лукавая участливость. Лживый мерзавец. – Я не знал.

– Ну, она такого никогда не скажет, – отозвалась Малика, небрежно заканчивая с макияжем, – но как раз поэтому я и хочу с ней повидаться. Ее мама мне позвонила, говорит, Сэлли всех избегает и есть опасение, что у нее очередная темная полоса. У нее такое в школе бывало, она руки себе чуток попиливала.

– Господи, мрак какой. Хватит уже носиться-то так с собой. Терпеть не могу людей, которые талдычат без конца о своем, блядь, душевном здоровье. Попробовали бы при Дюнкерке.

– Точно. И напрочь отказывается пить таблетки. Почему? Принимай таблетки, подруга, да и все. Лишь бы чувствовать себя хорошо, все средства годятся, по-моему.

– Вот-вот. Таблетки счастья – то, что надо.

– Но она мне дорога, а потому я решила протянуть руку помощи, уговорить ее встретиться. Три письма отправила, с миллионом сердечек, лишь бы ответ был.

Улыбнулся. Удалось. Она видела, что ей это сошло с рук. Неплохая импровизация, впрочем, подумалось ей.

– Все же какой ты милый ребенок, – проговорил Джулиан, подойдя и стиснув ей задницу.

Он правда думает, что ей нравится, когда ее называют ребенком? Особенно когда суют пальцы ей в трусики. Она вывернулась.

– Не-а. Без вот этого! Позже.

Если очень повезет, он уже будет спать.

– Твоя полицейская девица тебя не заслуживает. Я тебя не заслуживаю. Прогуляйся с удовольствием и не задерживайся допоздна.

– Возможно, придется. Она в этих своих настроениях ужасна. Вероятно, предстоит нажраться, чтобы как-то это пережить.

– Ну, ты не забывай: она полицейская. Никакого праздного трепа, детка. Возможно, о российских вылазках лучше вообще не заикаться.

– Я, пожалуй, сделаю вид, что не слышала вот этого, поскольку если я это слышала, тебе прилетит по лицу еще раз. Я, блядь, не идиотка.

Хотя вообще-то, подумала Малика, идиотка, раз позволила втянуть себя во все это.

67. Ночной девичник

Малика и Клегг встретились в “Сохо Хаус”. Джулиан выхлопотал ей место в первых строчках кандидатского списка и купил ей членство в клубе – в подарок на двухмесячную дату их свиданий. Вполне славный такой подарочек, вынуждена была признать Малика, – гораздо лучше шелковых стрингов. Ей страшно нравилось иметь отношение к такому вот поразительно крутому месту, и она намеревалась остаться членом этого клуба и после того, как провернет то, что необходимо.

Понимала Малика и то, что здесь можно вести тайные разговоры и не обращать на себя ничьего внимания: столько вокруг гламурных да знаменитых, что никому и в голову не приходило глазеть. Кроме того, тут у всех свои тайные разговоры. В основном о возможных совместных проектах для “Нетфликса”, это уж точно. Может, один-два – даже презентации сценарных заявок о тайных российских кибер-атаках на западную демократию. Вот это была б ирония, а? – подумалось Малике, пока она ждала прибытия приглашенной.

На предложение Малики встретиться в “Сохо Хаус” Клегг отозвалась с легким восторгом – и не зря. Ни разу в жизни не бывала она в настолько крутых и навороченных заведениях (за вычетом одного случая, когда она была еще совсем юным констеблем и участвовала в антинаркотическом рейде, а это вряд ли считается). Она уже точно заметила Кейт Мосс и, возможно, Бруклина Бекхэма[144].

Малика позволила старой подруге удовольствие заказать чудовищно дорогой коктейль и кое-какие безумно соблазнительные закуски, после чего взялась за дело.

– Сэлли, – сказала она. – Ты заметила, что я написала “ПС. Бананы” в моем последнем письме?

– Да.

– Это для того, чтобы вытащить тебя повидаться.

– Я догадалась. Кстати, я совершенно точно собиралась ответить и на первые твои сообщения.

– Не ври. Мы обе понимаем, что наша последняя встреча оказалась скучной для всех участников. Твоя жена, очевидно, меня подозревает, а это очень дико. Ну то есть – с чего вообще? Никто из нас не имел никакого намерения видеться еще раз, но мне нужна твоя помощь. Отсюда и “ПС. Бананы”.

– Ты всегда такая очаровашка, Мал. Надо полагать, бананы – это не про то, что нам надо скрывать мою половую ориентацию.

– Нет. Думаю, “Сохо Хаус” – возможно, последнее место в Лондоне, где хоть кому-то нужно скрывать свою половую ориентацию.

– Тогда что же мы скрываем?

Принесли напитки, и это позволило Малике миг-другой собираться с мыслями. Как же тут вообще начать? Она подалась чуть вперед. Музыка звучала довольно громко, что хорошо для приватности, но вместе с тем говорить придется довольно громко и отчетливо. Странно это – произносить вот так смело то, что, как она думала, предстоит сообщать тайными полунамеками и шепотом.

– Я работаю на одну коммуникационную компанию, силами которой российские власти пытаются извратить ход референдума о независимости Англии.

Вот. Сказала. Пересекла Рубикон. Назад пути нет. Она сообщила сотруднику британской полиции, что, по сути, работает русским агентом. Очень странно. Она уже не первую неделю думает исключительно об этом, а теперь всего одна фраза – и дело сделано. Ее жизнь уже никогда не будет прежней. Тайна выдана.

– Что? – переспросила Клегг, склоняясь вперед, на лице – напряженная сосредоточенность. – Я ни слова не разобрала.

Блин. Придется все повторить. Малика усомнилась, что ей хватит решимости. Может, лучше усмотреть в этом знак. Не стучать. Вернуться к Джулиану в квартиру, вытряхнуть из него еще больше денег, а потом сбежать в Южную Америку.

Но нет. Больше, чем быть сказочно богатой, Малике хотелось одного – не угодить в тюрьму и не быть в списках разыскиваемых преступников всю оставшуюся жизнь. И, помимо всего прочего, – что скажет мама?

Она склонилась к Клегг еще раз и заговорила ей на ухо:

– Слушай меня, Сэлли. Ты меня слышишь? Отчетливо? Потому что это очень, очень важно.

Клегг кивнула.

– У меня большие неприятности. Меня втянули в серьезное преступление очень опасные люди. Мне надо выбраться. Я хочу сделать все правильно. Но если они заподозрят, что я их сдала, они, возможно, предпримут что-нибудь радикальное. В смысле… думаю, я действительно могу оказаться в настоящей беде.

Малика почувствовала, как Клегг подобралась. Ну хоть расслышала на сей раз.

– Я обратилась к тебе, потому что, когда соберусь действовать, нужно, чтобы все получилось абсолютно правильно. Возможность донести на них и уцелеть у меня будет всего одна. Как только я выйду из-под прикрытия, второго шанса мне не выпадет. А потому мне нужен совет, куда идти и кому сообщать. В полицию? В “Гардиан”, прости господи? В МИ, бля, пять?[145]

Малика осознала, что ее трясет. Она не из пугливых, но чтобы напугаться от того, во что она вляпалась, пугливой быть необязательно. Служба безопасности? Да просто произносить это – настоящая дичь.

– Малика, – сказала Клегг. – Ты о чем? Ты не сказала, что ты наделала.

Черт. Она это сказала в первый раз, ее не услышали, и она забыла это повторить. А придется. Как же трудно-то. Она огляделась, чуть ли не ожидая увидеть у себя за спиной Джулиана в сопровождении парочки мордоворотов с буграми под мышками их пальто.

– Я занимаюсь компьютерными программами для кампании “Англия на выход”, – сказала она. – Они вдвое перерасходуют предвыборные бюджеты, поскольку маргинальная группировка “Круши Союз” – никакая не маргинальная, это скоординированная часть их работы, а это уже предвыборные махинации.

– Ух ты, – отметила Клегг. – Это довольно серьезно. Ты и впрямь стукач, Малика.

– Погоди со своим “ух ты”, Сэлли. Эта часть – пока еще не “ух ты”. Это часть “я могла бы донести самостоятельно”. “Могла бы писануть в «Гардиан»” – такая вот часть. Настоящее “ух ты” будет дальше.

И она опять приникла к Клегг как можно ближе – чтобы выложить ту часть, которая действительно “ух ты”.

– Компания, на которую я работаю, финансируется и контролируется российскими властями. Задача компании – сеять разброд и смятение в Королевстве с конечной целью подтолкнуть Англию к выходу из Королевства.

Глаза у Клегг ошеломленно вытаращились – к удовлетворению Малики.

– Так, – произнесла она. – Это очень даже “ух ты”.

– Скажи, а?

– И ты в этом уверена?

– Сэлли, я была в России. Я встречалась с начальством моего начальства. Они неприятные люди.

– И ты хочешь их разоблачить?

И тут Малика заметила, что какая-то официантка показывает на них. Она говорила с элегантно одетым мужчиной в костюме и при галстуке. Малика замерла. Мужчина смотрел прямо на нее. Пошел к их столику и на ходу сунул руку за борт пиджака. Малику внезапно охватил ужас. Хотелось убежать, но сил не нашлось. Хотелось кричать.

– Малика, что случилось? – спросила Клегг.

Не успела Малика вновь обрести голос, мужчина уже встал подле нее, его рука появилась из пиджачного кармана.

– Расселл, – сказал он, протягивая визитную карточку. – Я представляю “Сохо Хаус”. Вы Малика? Супер. Джулиан попросил меня подойти поздороваться и убедиться, что у вас с вашей подругой все замечательно. И еще…

Теперь Малика заметила, что с Расселлом подошел официант с ведерком на подносе.

– “Круг”, 2011-й, – продолжил Расселл. – С наилучшими пожеланиями.

Малика взяла себя в руки и, пока открывали и разливали шампанское, поблагодарила Расселла.

– Мы очень рады. Джулиан такое чудо. Приятного отдыха.

И Расселл удалился.

– Черт, Мал, – вымолвила Клегг. – Вот что значит связи. Обалдеть.

– Он проверял.

– Что?

– Не бери в голову. Неважно. – Малика сглотнула и попыталась унять сердцебиение. Все в порядке. Ну, не совсем. Джулиан дал ей понять, до чего короток у нее поводок. Но хоть не хуже того. – Я говорила об этих чертовых русских, на которых косвенно работаю, и, нет, я не хочу разоблачать “их”. Не уверена, можно ли их вообще разоблачить, поскольку, ну, они же русские, так? Делают что хотят, а потом просто отрицают это, верно? Они даже отрицают свои вторжения в другие страны. С самого главного их мужика и ниже им там всем насрать по-крупному. А вот своего начальника я заложить хочу, потому что если не заложу, то, когда его наконец разоблачат, что, насколько я понимаю, рано или поздно произойдет во всяком случае, потому что он слишком высокомерный, чтобы прятать свои секретики, – я вляпаюсь не меньше, чем он. Правильно же?

– В общем, да. Наверное. Как пособница уж точно. Особенно если ты всем этим занималась, понимая, что оно незаконно. И да, кстати: чем именно ты занималась? Нарушениями норм работы с медиа и рекламой? Или настоящей подрывной деятельностью? Или кибертерроризмом?

– Не знаю. Всем сразу, наверное. Такая вот мощная попытка дурить всем головы.

– И как вам это удается?

Малика огляделась еще раз. Просто произнося все это вслух, она чувствовала себя уязвимой.

– Мы берем то, что уже вызывает распри и споры, и раздуваем это. А потом раздуваем еще раз. Преувеличиваем, распространяем враки, нагнетаем напряжение и недоверие, а затем вешаем все это на Команду Ко.

– Господи, так это все ты, Мал? Мой коллега видит кое-какие твои посты.

– Все видят наши посты. Они совсем не очевидны. Ты сама их тоже, скорее всего, получаешь. Иногда мы накручиваем вдвое, а то и втрое. Например, помнишь ту убитую транс-женщину – Сэмми Хилл? Наверняка помнишь – в свое время много шума было, все в интернете друг друга месили с дерьмом. Ну так вот девяносто процентов того дерьма постили мы. Участвовали с обеих сторон. Изображали взбешенных феминисток – и перепуганных трансух.

(Даже посреди этого поразительного разговора Клегг захотелось сказать: “Пожалуйста, не говори «трансухи»”, – но она воздержалась. Просто кивнула.)

– А дальше помнишь всю эту историю, связанную с нелепой показушницей, старухой-феминисткой? – продолжала Малика. – С той, которая покончила с собой, потому что все орали, что она убийца? Джералдин Гиффард? Это все мы. Это мы начали #ДжерриУбилаСэмми. Мы взяли это – и проработали.

– Да ладно!

– Да. Боюсь, это мы все устроили так, что типа трансы против всего мира. А затем – что фемки против трансов. И, конечно, старые фемки против новых…

– Но это же все есть и так, – перебила ее Клегг. – Не вы же это изобрели.

– Конечно же, все есть и так, Сэлли. Вся качественная дезинформация основана на правде как минимум наполовину. Мы просто добавляем основную часть желчи, злобы, яда и почти все угрозы расправы.

– Боже, Малика! А я все думаю, кто же там, к черту, всегда грозит смертью-то. А это ты!

– В основном. В смысле, психов, очевидно, и так навалом. Мы просто делаем так, чтобы казалось, будто вся страна только ими и населена. Мы сознательно сеем смуту и разногласия. Подталкиваем цис-людей думать, что транс-люди пойдут на них войной и что Команда Ко им в этом поможет.

– Господи, Малика. Но это же ужас. Тебе разве не стыдно?

Малика задумалась на миг.

– Вообще-то не было. Поначалу. Я – не как ты, Сэлли. Я не рвусь исправить этот мир. Думаю, мир ебанулся, а потому лучше получать удовольствие, пока дают. Ты же понимаешь, что мне платят кучу денег? Кроме шуток – кучу. И люди теперь все из себя праведное мудачье, защитнички-нытики, они заслуживают некоторой встряски. Уж очень серьезно все к себе относятся. Так или иначе, это ж интернет, ну? Каждый сам за себя. Они врут. Ты врешь. Все врут. И что? Чем больше, тем лучше. Нет уже никаких правил. Чего тогда мне стыдиться, что я им не следую?

Клегг теперь отчетливо вспомнила, почему они с Маликой когда-то перестали дружить.

– То есть когда с какой-нибудь самоопределяющейся группой происходит что-то нехорошее, ты в этом видишь возможность, верно?

– Именно так. Джулиан приходит ко мне – это мой начальник и, если совсем начистоту, сейчас еще и мой любовник, и как раз поэтому, конечно, я и вляпалась так масштабно.

– Ты спишь с этим мерзавцем?

– Ага. И жалею теперь об этом. Очень. Но ты представить себе не можешь, до чего он богат. Тебя бы такое не вставило? Нет? Ну что ж, разные у нас наклонности, видимо. Короче, он приходит ко мне и говорит: “О, тут одну черную убили, Латифу Джозеф. Давай раскрутим это чуток, пусть кажется, будто легавым больше дела до белой транс-женщины, чем…”

– О господи, Малика, так это ты запустила #ЯЭтоЛатифа?

– Это Джулиан – или кто-то из его черномагической банды. Он их называет Промысловым Флотом. Они засекают всякие негодования, а затем ловят на них стаи электората. Моя работа – выявлять подходящую целевую аудиторию, а это математическая задачка. Я пишу алгоритмы, которые определяют в Фейсбуке адреса людей, которых мы хотим накрутить. Помнишь ту феминистку-историчку, которую убили?

Малика вываливала все подряд. Так приятно хоть иногда говорить правду.

– Крессиду Бейнз? – уточнила Клегг. – Только не говори, что это вы запустили #ПомнимИх.

Малика рассмеялась вслух. Может, это коктейль и “Круг”-2011 подействовали.

– Нет. Даже Джулиан не смог бы до такого додуматься. В смысле, пытаться покарать Сэмюэла Пипса? Да ладно! Потому что это поможет сегодняшним жертвам половых посягательств, ага? Ну конечно.

– Вообще-то я считаю, что Крессида Бейнз выдвинула очень здравую точку зрения. Нам необходимо понимать, до чего глубоко коренится патриархальная вседозволенность.

– Ой да господи ты боже мой, Сэлли, вырасти уже, бля!

На миг им обеим опять стало по семнадцать. И тут Малика вспомнила, что она излагает женщине-полицейской историю о государственной измене. И пора заканчивать. Народу в клубе все прибывало. Громкие голоса. Мелькают лица. Каждый новенький может оказаться посланцем Джулиана, а подарок в следующий раз вдруг да будет не столь же приятным, как винтажное шампанское.

– Короче говоря, мы уцепились за ее кампанию – и накрутили ее. Это мы вбросили, что она пытается засудить Славных Павших и сдать Британскую империю под трибунал по понятиям Закона о расовой дискриминации 1965 года.

– Господи!

– Да! Но штука вот в чем… – Тут Малика еще раз пододвинулась поближе. – …это всё на самом деле русские. Всю дорогу это были они. Наши разногласия – это их разногласия. Когда убили Бейнз и феминистки принялись орать, что все мужчины убийцы, девяносто процентов интернет-трафика сгенерировали мы – но на самом деле это на девяносто процентов русские! Это они мутят воду в Королевстве – руками преступной банды, это они – заказчики у моего начальника. У моего мужика! Когда та странненькая пара христиан-гомофобов наложила на себя руки из-за гейской кампании онлайн… помнишь? Основная часть сетевых оскорблений была вообще не от самих геев. Это всё мы. Это всё русские, раскачивающие Среднюю Англию до праведной ярости.

– А “Остров радуги”? – спросила Клегг. – Это вы тогда нагнали возмущения? ЛГБТ против гетеро? Гетеро против ЛГБТ?

– Значительную часть, да. Хотя иногда достаточно просто пнуть, и оно само покатится. Многие люди сами по себе вот такие гнусные. Но после настоящих убийств мы действительно увязли. Вышло так, будто Команда Ко убила Дж-Дж собственноручно, прогнувшись под гей- и транс-фашистов и угробив “Остров любви”, а какая была классная программа, вообще-то, пока не погрязла в политкорректности. Ты видела, как Треп Игрив раскрутил в своей речи всю эту тему с самоопределением? Никогда б не подумала, что у него есть мозги. Он-то не знал, что это русские его вооружили.

Клегг помолчала. Она думала. И думала крепко.

– Ну в общем, – продолжила Малика, – фиг с ним, с тем, чем мы там занимаемся. Главное в том, что я хочу настучать. Но, понятно, я это хочу сделать так, чтобы остаться квитой с властями и чтоб ни русские бандиты, ни мой дружочек Джулиан не узнали, что настучала я. Вот поэтому мне и нужен твой совет. Мне нужно, чтобы ты от моего имени навела справки. Заключила для меня некую сделку. Выяснила, кому мне надо все рассказать, и уведомила их, что мне потребуется защита и, если можно, анонимность. Скажи им, что я не собираюсь компрометировать себя…

– Малика? – взволнованно перебила ее Клегг. – Я собираюсь задать тебе вопрос и прошу тебя хорошенько подумать, прежде чем отвечать. Эти кампании по дезинформированию, о которых ты мне рассказываешь. Они в основном возникали вроде как в ответ на те или иные довольно ужасные события. Убийств и самоубийств среди этих событий за последнее время было как-то чересчур много.

– Да. Это правда, – согласилась Малика.

– Насколько быстро, по-твоему, твой друг Джулиан и его Промысловый Флот способны были откликаться на подобные ситуации? В смысле, после гибели Вотана Оркобоя, например? Или Крессиды? Или Дж-Дж? Сколько времени проходило до того момента, когда Джулиан обеспечивал твоим алгоритмам первый поток липового негодования?

– Ой, очень недолго, – ответила Малика. – Они невероятно здорово справляются со своими задачами.

– Насколько недолго?

– За несколько часов. Да прямо за час вообще-то. Промысловый Флот всегда производит сильное впечатление. Запредельно быстрое реагирование.

– Явно. То есть в течение часа после гибели Крессиды Бейнз вы смогли поставить на уши миллионы людей в Фейсбуке своими поддельными новостями о том, что феминистки обвиняют в этом убийстве всех мужчин? А через час после объявления о смерти Вотана Оркобоя вам удалось сообщить миру, что чокнутые феминистки убили невинного мужчину?

– Да. Так и есть. То же и про Дж-Дж. Если задуматься, возможно, я выдала первые посты “Англии на выход”, сваливающие ответственность за смерти Дж-Дж к порогу Команды Ко, одновременно с появлением новостей в эфире.

Клегг уставилась на свою школьную подругу. Теперь уже Клегг поглядывала через плечо, чтобы проверить, не подслушивают ли их.

– Малика, – промолвила она, – тебе не кажется, что, судя по всему, эти разжигающие посты были подготовлены до того, как возникала новость?

Малика на миг растерялась.

– Да, – ответила она. – Наверное, так и есть. Но только это значит…

Клегг договорила за нее:

– …что твой мужик Джулиан знал, что убийства произойдут.

Дошло. У Малики отвисла челюсть. Она встревоженно вытаращилась.

– Ой бля, – сказала она. – Мне и в голову не приходило.

– Ну вот теперь пусть придет.

68. Слежка

Мэтлок, Клегг и Тейлор заняли позицию в пустом многоквартирнике напротив переоборудованного под жилье склада Джулиана. В бинокль им была видна входная дверь. Прошли ровно сутки с тех пор, как Клегг, завершив вечер в “Сохо Хаус”, возвратилась в Скотленд-Ярд.

Мэтлок с Тейлором ждали ее там.

Она написала им из такси: “Не расходитесь. Возвращаюсь в Скотленд-Ярд. Есть сенсационные новости”.

И впрямь. Она выяснила, кто стоит за десятью смертями, которые до недавнего времени считал взаимосвязанными один лишь Мэтлок.

– Российская ФСБ, – гордо объявила Клегг, сперва загнав Мэтлока и Тейлора в тихий угол Оперативного штаба, который, невзирая на поздний час, по-прежнему бурлил работой с видеозаписями. – Наш злодей – всего-навсего Владимир Путин! Ну или по крайней мере он нанимает злодеев.

Поначалу Мэтлок с Тейлором решили, что над ними издеваются, естественно, однако после того, как Клегг изложила им свой разговор с Маликой Раджпут, старшей программисткой в “Сэндвич-коммуникациях”, ни Мэтлок, ни Тейлор уже не могли отрицать, что во всем этом есть некий жуткий смысл. То, что работа у старой школьной подруги Клегг связана со вбросами дезинформации, контролируемыми Россией, в дискуссионное пространство референдума, дезинформации, использовавшей разобщающую суть произошедших разнообразных убийств, но эта дезинформация была подготовлена до того, как убийства совершились, – факт оглушительный. Но имелась в нем и мрачная логика.

Как ни крути, все сработало. Страна оказалась разобщена и разозлена гораздо сильнее, чем была до убийств и референдумной кампании. Речь Трепа Игрива целиком посвящалась этому.

А когда они узнали обо всех подробностях, которые Малика выложила Клегг о своем начальнике Джулиане Картере и об их поездке в Россию, стало ясно, что в деле поимки вожделенных преступников они сделали громадный шаг вперед.

Но как это провернуть? Как поймать хорошо обученных русских убийц, на которых у них нет буквально никаких улик?

Располагали они пока лишь устными показаниями одного очень нервного стукача. Более того, в ключевых вопросах это признание было косвенным: Малика Раджпут не знала ничего ни о каком из убийств. Рассказать она могла лишь об одном: по ее убеждению, кампанию “Англия на выход” финансируют русские. Предположение, что те же самые призрачные агенты по-настоящему убивают людей, чтобы обеспечить своей стратегии “разобщения самоопределений” остроты, выдвинула сама Клегг.

– Русское кибервмешательство в западные выборы – не новость, – сказал Мэтлок. – Оно со времен Трампа и Брекзита происходит. Никто, в общем, больше не морочится на эту тему, насколько я понимаю. Когда-то хоть парламентские запросы слали после выборов, но поскольку выхлоп минимальный, вряд ли у кого-то найдется сил еще раз в это ввязываться. Все просто учитывают, что это происходит, и живут дальше.

– Ага, но теперь силы нашлись бы, если б узнали, что все стало несколько более деятельным? – спросила Клегг.

Мэтлок подумал, что, видимо, нашлись бы. Русские сбили коммерческий авиатяжеловоз, и никто ничего по этому поводу не предпринял. Всем на все плевать, потому что никто ни во что не верит толком. Но его это не волнует. Он полицейский, а не политик, и забота у него одна: ловить преступников.

Однако доказательств у них не было никаких. Пока только стопроцентные предположения.

– И убийцы не оставили совсем никаких следов, – сокрушенно заметил Мэтлок, – а это наша беда с самого начала. Теперь-то мы хоть знаем, с чего они такие умелые. Это подготовленные профессиональные ликвидаторы с ресурсами самой активной шпионской сети в мире. Не то что в былые времена, когда русские были такое фуфло, что травили людей зонтиками и дверными ручками, а потом фотографировались в аэропортах. С тех пор-то научились уму-разуму, а? Ну то есть им даже удалось внедриться на виллу “Острова радуги” и убить Дж-Дж, не спалившись при этом.

– Да они просто вырубили свет, проникли внутрь, сделали свое дело и улизнули. Гениально, спору нет, – сказал Тейлор. – А потому я сомневаюсь, что они начнут палиться сейчас.

– Так что же нам делать, шеф? – спросила Клегг.

– Что б ни решили, делать это нужно немедленно, – сказал Мэтлок. – До референдума три дня. После чего, думаю, они свою лавочку на некоторое время свернут. А это значит, что убийцы либо уже покинули страну, либо собираются… либо…

– Планируют еще один удар? Чтобы уж совсем черт-те что и сбоку бант, – сказал Тейлор. – Они еще лобби инвалидов не раскачали. И людей больших размеров, и веганов. Будь я жирным веганом в инвалидном кресле, я бы занервничал.

– Не смешно, Бэрри, – осадил его Мэтлок. – Действовать надо сейчас же. Ключевая фигура, очевидно, этот гад Джулиан Картер. Он – связующее звено, единственный бритт, кому известна вся история целиком.

– Берем его? – спросила Клегг.

– На каком основании? У нас ничего, кроме подозрений – и рассказа Малики о пьянке в России. Будь уверена: деньги свои Картер запрятал поглубже. Мы их месяцами выкапывать будем – если вообще выкопаем. Скажет, что Малика – фантазерка, все придумала. Что он просто тяпнул водки со своими старыми русскими друганами. И те эту версию, естественно, поддержат. Если мы его дернем, он нам в лицо поржет. А мы тем самым профукаем единственный крошечный рычаг, который у нас на него есть, – что мы знаем о его подвигах, а он не знает, что мы знаем.

– Да и прикрытие Малики испортим, – добавила Клегг. – Мы же не хотим, чтобы она получила очередной никак не связанный со всеми предыдущими в точности такой же удар по затылку.

– Именно, – согласился Мэтлок. – Нам не заставить Картера сотрудничать, пока не добудем что-нибудь, из-за чего он сотрудничать захочет. То есть доказательство, что он работает с русскими, а поскольку мы знаем, что ничего такого не найдем, наша единственная надежда – повинная. Сэлли, тебе предстоит еще разок повидаться с подругой. Желательно сегодня вечером. Самое позднее – завтра.

– Будет сделано, шеф, – сказала Клегг. – Напишу ей. Ей это не понравится. Вид у нее был довольно испуганный.

Этот разговор произошел накануне вечером.

В вечер Маликиных откровений.

А теперь, двадцать часов спустя, в пустом многоквартирнике напротив превращенного в жилье склада Джулиана сидели трое полицейских, оснащенных наушниками.

69. Капкан

Вернувшись в квартиру после встречи со старой подругой, Малика с большим удовольствием обнаружила, что Джулиан уже спит.

Ей нужно было время для размышлений.

Толкование русских занятий Джулиана, предложенное Сэлли Клегг, усилило в Малике страх перед ее любовником тысячекратно. Она понимала, что Джулиан кувыркается с серьезными бандитами, но то, что вся его пропагандистская кампания опирается на череду хладнокровных стратегически спланированных убийств, вскрыло устрашающе новый уровень его преступной порочности.

Поначалу она пыталась не верить, что он на такое способен. Может, как-то так вышло и он даже не знал. И все же в глубине души она понимала, что знал. Как тут не знать? Он готовил отклики на убийства, которые, как ему было известно, еще не случились.

Когда они с Клегг расстались, та сказала Малике, что спросит совета у начальства, и дала слово, что сообщит Малике план действий, как только он будет готов.

– Я тебе как-то сброшу весточку до часу ночи, – пообещала Клегг.

И вот Малика сидела в гостиной громадной квартиры с открытой планировкой, совершенно одна, если не считать соучастника серийных убийств, спящего на кровати позади ванны. Малика держала телефон в руке и все проверяла и проверяла, точно ли он переведен в беззвучный режим.

Сообщение прилетело в двенадцать сорок пять. Нужно встретиться еще раз. Бля. Что, правда?

“Обязательно завтра, – писала Клегг. – Скажи во сколько. Где. Мы будем”.

Легко им требовать.

А вот организовать – непросто. Рабочий день. Они с Джулианом в контору поедут вместе. Работает Малика весь день. Джулиан заберет ее обедать. Он всегда забирал ее обедать – такой у них нерушимый ритуал.

“Никогда не пропускай обед, – говаривал Джулиан. – Царевич всех трапез. Куда веселее, вдохновеннее и бойчее Старика Короля Ужина. Цивилизованный человек относится к приличному завтраку как к случайной роскоши, а вот приличный обед – ежедневная необходимость”.

Ей это всегда нравилось. Обед – и потеха, и стиль. Классика. Бокал вина, добротная трапеза из одного блюда. Ну, может, немножко сыра. В целой вселенной от торопливого рулета из “Прета” за своим же рабочим столом, к чему так привык весь мир. Джулиан знал, что ей их обеды тоже по душе. Даже теперь, когда ее передергивало при мысли о Джулиане, их обеды она любила. Каждый день новый ресторан – познания Джулиана в лондонских едальнях оказались какими-то несусветными. Ее в нем это по-прежнему привлекало. Они оба ждали обеденного часа. Если она так внезапно отменит обед, он совершенно точно заинтересуется причиной.

А потом вспомнит, что Малика накануне выпивала с полицейской.

Но Малика занималась йогой.

Йогу свою она обожала. Йога была Малике дорога, и она решительно не уступала уговорам Джулиана бросить это дело, как он уболтал ее, чтобы она рассталась со многим в своей самостоятельной жизни, – так развивался его жутковатый проект присвоения Малики.

“Зачем тебе ходить на групповые занятия? Ты богата, – говорил он. – Я заплачу за частного преподавателя – за лучшего. Пусть сюда ходит”.

Но Малика уперлась. Ей нравились групповые занятия. Социализация.

Ее работа предполагала долгие часы уединенного сосредоточения. Домашняя жизнь вращалась исключительно вокруг Джулиана. Без занятий йогой ей едва ли перепадало бы хоть какое-то общение с людьми ее возраста.

Йога принадлежала ей, и Малика настаивала на том, чтобы это не менялось.

– Не хочу я учителя на дом, – заявила она. – И ты меня в перевернутой собаке видел? Да ни за что! Не собираюсь я кряхтеть и стонать на коврике, пока ты сидишь тут со стаканом скотча и извратно пялишься на меня. Йога – не зрелищный спорт. Ну и помимо всего остального прочего: время от времени приходится пердеть, ничего не попишешь, а я в присутствии мальчика не перднула ни разу за всю свою жизнь и никогда не пердну. Пусть это будет моей тайной.

Тот спор она выиграла, и ее занятия йогой обеспечили ей единственные периоды мира и покоя в ее теперь напряженном и нервном существовании. Запишется на завтрашнее занятие. Но она понимала, что ни мирным, ни спокойным оно не будет.

Клегг она ответила так: “4 вечера” – и назвала кафе рядом с танцевальной студией, где проходила йога. Лучше встречаться поблизости от лжи – на случай, если он предложит ее отвезти.

Отправив сообщение, она прилегла в постель к Джулиану. Но поспать почти не удалось. Ужасное это чувство – лежать голой под одним одеялом с убийцей.

Утром она изо всех сил старалась быть бодрой и веселой – и по пути на работу тоже. К счастью, Джулиан не был чересчур утренним человеком.

За обедом она походя заикнулась о йоге.

– Ага, извини, собираюсь уйти пораньше. Я же тебе говорила, ну? Джулиан, мне нужны эти занятия. Они мне помогают остаться в своем уме.

Он вроде вполне удовлетворился и, к счастью, подвезти ее не предложил.

Когда она появилась, Сэлли Клегг и Мэтлок уже ее ждали.

Она не знала, каким представляла себе начальника Сэлли Клегг, – может, что-то подобное Мэтту Дэймону в фильмах про Борна[146]. Уж точно не неуклюжего Мика Мэтлока, морщинистого старикана в футболке, джинсах в облипку и шерстяной шапочке. Подумала, что он немного похож на Эджа из “Ю-Ту”, – про Боно она услышала всего месяц назад, но оказалось, что у Джулиана это любимая группа. Малике в некотором смысле полегчало. Мэтлок смотрелся таким нормальным. Таким обыденным. Может, все не так страшно в конечном счете.

А затем он сообщил ей, чего от нее хочет.

Он хотел поймать Джулиана в капкан.

Мэтлок сразу перешел к делу.

– Нам нужно нащупать какой-нибудь рычаг воздействия на Джулиана Картера – пока что он неуязвим, – пояснил Мэтлок, пока они попивали капучино. – Надежнее всего послать вас с проводком, а вам попытаться добыть из Джулиана какое-нибудь признание, а мы его запишем.

Малика с трудом верила своим ушам.

– Вы, бля, шутите, что ли?

– Боюсь, что нет. Провернуть это можно только вот так.

– Ну конечно! Как же я сама-то не догадалась? Просто взять да и вытянуть признание, что он был пособником в убийстве! – возмутилась Малика. – Он ни за что этого не скажет – никогда. Он не идиот. Он со мной об этом никогда не заговаривал. Что он подумает, если я об этом заикнусь? Ни с того ни с сего? Особенно после того, как я провела вечер с полицейской.

Мэтлок заверил ее, что не требует от Малики проверять, как Джулиан относится к мысли, что все случившиеся смерти были убийствами. Мэтлоку нужен был разговор о русских связях, а это знание у Джулиана с Маликой уже было общим.

– Если у нас будет запись, как он признаётся в том, что ему платят иностранные власти, пока он работает на “Англию на выход”, – это доказательство государственной измены. Теоретически он может огрести за это пожизненное. Когда мы получим такое, можно его брать и предлагать досудебную мировую. Сдай свои русские связи – и будет срок поменьше, а может, и никакого срока, если стуканешь на убийц.

Малику перспектива исполнить то, о чем ее просят, повергла в совершеннейший ужас. Она попыталась отказаться.

– Нет! Это все чересчур. Я выдала вам сведения. Хотела только одного – найти правильного человека, которому все это можно выложить, а затем скрыться в самой глубокой норе, пока Джулиана не арестуют. Мне не надо во все это впутываться. Пытаться поймать его в капкан? “Проводком”? Он очень опасный человек – и гордый. К тому же считает, что я в него влюблена. Если обнаружит, что я его предала, понятия не имею, что он предпримет.

– Он не обнаружит. Мы все еще называем это “проводком”, а на самом деле никаких проводов там нет. В наши дни это крошечный аудиожучок. Будет вшит вам в одежду.

– Нет, не будет, блядь! – воскликнула Малика. – Это вообще законно? Это разве не подстрекательство к преступлению? Да не важно. Не буду я.

Мэтлок заверил ее, что его просьба – законный маневр и они будут слушать неотрывно. Если она попробует проделать одно лишь это, ее роль во всей этой истории будет закончена. Сегодня же.

– Иначе, – добавил он веско, – единственный человек, на которого у нас есть хоть что-то, – это вы, Малика.

– Что?

– Ваше признание. Констеблю Клегг. Что вы сознательно работали на русскую разведку. Да, тут только ваше слово против ее, но она полицейская, и любой судья предпочтет ее свидетельство вашему. Этого нам точно хватит, чтобы задержать вас, пока мы копаем. А когда найдем доказательства, Малика, – а мы их рано или поздно найдем, – вам может светить пять лет.

Уловка эта, конечно, очень мерзкая, и Клегг взъярилась на Мэтлока за то, что он к ней прибег. Но, как он потом объяснил ей, у него не оставалось выбора. Они охотились на убийцу, который уже совершил десять нападений и мог вскоре убить вновь.

– Я очень сомневаюсь, что вам что бы то ни было грозит от самого Картера, – сказал Мэтлок. – Он всего лишь ручной мальчик-хлыщ при русских. Почтенная личина очень гнусной возни. Сам он – вовсе не безжалостный убийца.

– Вы совсем его не знаете, старший инспектор.

Но Малика понимала, что выхода у нее нет. Либо помочь аресту Джулиана, либо оказаться под арестом самой.

Они снарядили ее там же.

Клегг отвела ее в туалет в кафе и вделала крошечный передатчик в бретельку лифчика Малики.

– Даже если тебе придется его снять, будем надеяться, что ты его сбросишь достаточно близко, чтобы передатчик ловил, – пояснила Клегг.

– Спасибо. Очень утешительно, а ты, Сэлли, – настоящая, настоящая дрянь. Ты меня сдаешь как шлюху. Блядь, из меня полиция шлюху делает.

– Нам нужно только одно: чтобы ты его разговорила. – Клегг старалась не встречаться взглядами с подругой. – Мы будем слушать поблизости и, когда запишем достаточно, чтобы ему это все вменить, – сразу придем и арестуем его. Когда сможем пригрозить ему наказанием за помощь иностранной державе, у нас появится рычаг, чтобы вынудить его сдать убийц. А ты будешь герой. Про тебя, может, даже кино снимут.

70. Финал отношений

Малика вернулась в квартиру Джулиана ранним вечером. Передатчик у себя в лифчике она ощущала как громадный проблесковый маяк, извещавший о ее намерении предать Джулиана.

– Хорошо йогой позанималась? – спросил он.

– М-м. Необходимая штука. Ты меня будь здоров гоняешь на работе.

– Да и бабла будь здоров у тебя за это.

– Ой да. Кайф.

Он принял ее сумку и поцеловал Малику.

– Я тебя разными способами гоняю будь здоров, правда, мой зайчик? – проговорил он. – Некоторые поприятнее прочих.

– Ой да. Тоже кайф.

Джулиан уже открыл бутылку вина и налил ей бокал.

Поболтали о пустяках, обсудили всякие текущие проекты. Он спросил Малику о ее матери. Она спросила Джулиана о его больной спине – та его время от времени беспокоила.

Он предложил какое-то место поужинать.

– Можем заказать что-нибудь.

– Погодя, наверное.

Надо было нащупать способ направить разговор к России. Но вместе с тем Малику обуревало ощущение, что если даже просто заикнуться об этом, оно прозвучит как набат.

В конце концов она не нашла ничего лучшего, как попросту ринуться в это с головой.

– Ты когда меня еще раз свозишь в Петербург? – спросила она. – И в Москву, между прочим, где я еще не была, а ты обещал.

Смелый зачин, и он показался ей ужасно фальшивым. Но Джулиан вроде как ничего не заподозрил.

– Ой, да в любое время, – сказал он. – Референдум того и гляди закончится, и тогда все очень поутихнет. Я бы тоже не возражал против отпуска. Водка и Большой. Красота.

– А нам не придется видеться с твоими жуткими дружками? Я бы очень была тебе признательна. Тогда себя чувствовала, будто я твоя проститутка.

– Да нормальные они, Малика, миленькая. Не будь такой снобкой. Это же коллеги.

– Они преступники, миленький.

Он не ответил. Черт, согласись он вслух, хоть как-нибудь, уже было б что-то. Она попыталась еще раз.

– Как тебя вообще угораздило связаться с такими бандюками? Ты не рассказывал.

Ну же, думала она. Давай-ка.

– Я тебе говорил. Они – коллеги.

Господи, как трудно-то. Этот козел полицейский рассуждал об этом так, будто ей достаточно задать вопрос – и Джулиан тут же все и выложит. Полицейский этот сейчас через дорогу. Слушает. Она надеялась, что он понимает, до чего непросто все будет. Попробовала опять.

– Ага. Коллеги, ну-ну. Когда они не бандиты, они работают на Владимира Путина, блин. А такое даже сказать-то страшно. Ты с ним самим когда-нибудь встречался?

Джулиан посмотрел на нее. Это подозрение у него во взгляде? Или у Малики паранойя? Возможно, конечно, и то и другое.

– Нет, с ним я не встречался. Был в одном помещении. Но помещение очень большое. Мы не столкнулись.

– Ну, видимо, он не в силах лично встречаться со всеми людьми, кто портит выборы по его поручению.

Бля. А вот это прямой вброс с целью заманить в капкан. Учует ли? Она постаралась произнести это небрежно, но изнутри оно звучало адски виновато.

– Ой, давай не будем болтать больше, а, зайчик? – проговорил Джулиан. – Я порядком устал.

Давай не будем болтать. Отлично. У нее диктофон в лифчике, а он болтать не хочет.

– Я знаю, чем хочу заняться, – сказал он. И вновь поцеловал ее. Она ответила на поцелуй. Ничего другого не оставалось. Первая попытка вытянуть компрометирующие показания провалилась. Возможно, Джулиан сделается более сговорчивым посткоитально.

Он принялся раздевать ее, снимая с нее одежду в гостиной зоне. Кровать располагалась в целых десяти метрах, за просторами отциклеванного пола, позади громадной железной ванны. Совсем уж вне доступа для ее передатчика. Если Джулиан разденет ее здесь, а затем трахнет в постели, что бы она из него ни вытянула, останется не записанным. Он расстегнул молнию у нее на платье. То упало к ее щиколоткам. Следующим окажется лифчик. Расстаться с лифчиком она себе позволить не могла.

– Пойдем в постель, – выдохнула она ему в ухо и двинулась было к кровати, но он ее удержал.

– Хочу раздеть тебя здесь, под люком. Это так красиво – красное вечернее солнце у тебя на коже. Она делается медной.

Придется согласиться, конечно. Не те это отношения, где можно в таком пожелании отказать. Джулиан потянулся ей за спину и, целуя ее, расстегнул на ней лифчик одной рукой – такой вот умелец. Упал на пол ее драгоценный, драгоценный лифчик, ее путь к побегу из этого отвратительного положения, он больше с ней не связан. Малика осталась голышом – трусиков на ней не было. Это она сделала намеренно – знала, что ему это нравится. Лучше всякого из Agent Provocateur.

А затем он взял ее за руку и повернулся, чтобы вести ее к кровати. Она попыталась настоять на своем. Не удаляться от лифчика.

– Нет, давай тут любовью займемся, – проговорила она, – в вечернем солнце.

– Я думал, ты в постель хочешь?

– Это до того, как ты сказал красивое про мою медную кожу.

Удачная попытка. Он улыбнулся. Что, получилось? Нет, не получилось.

– Солнце уйдет через пять минут, фонарик, да и не могу я уже на полу трахаться. Колени у меня, сама знаешь.

– Я буду сверху, – сказала она, порываясь уложить его на пол. Странновато выглядело, и она это понимала.

Он тоже.

– Ты в чудно€м настроении сегодня, – заметил он. – Пошли в постель.

Дальнейшее сопротивление точно смотрелось бы подозрительно. Выбора не оставалось – Малике пришлось подчиниться. Она позволила отвести себя нагую к кровати. За десять метров от передатчика.

Но хоть полицейские не услышат, как она занимается сексом, на который вынуждена поддаться – и обязана сделать вид, что он доставляет ей удовольствие. Джулиану нравилось, чтобы Малика немножко покричала, когда кончает (или прикидывается, что кончает, как это было с тех пор, как они вернулись из России). Чтобы называла его “папулей”. Ему нравилось, чтобы она приглашала его хорошенечко – прямо к себе в тугую маленькую писю, папуля.

Малика порадовалась, что в особенности этот спектакль прослушивать никто не станет.

По ее плану предстояло это пережить. Устроить пятнадцать минут девичьего лепета после секса, а затем встать и принести ему вина. По дороге к холодильнику она лениво наведет порядочек. Подберет платье, бросит его на диван. Так же небрежно подберет лифчик, но надеть его, возможно, не рискнет. Это покажется странным. Нет очевидной необходимости. Они оба уже в постельном режиме. Пьют вино. Треплются. Зачем натягивать дневное белье? Уж если она что на себя и надела бы, это была бы какая-нибудь просторная фуфайка, а не лифчик. Но, вероятно, ей сойдет с рук, если она рассеянно прихватит его, возвращаясь с вином. И небрежно бросит на пол возле кровати. Что, будем надеяться, окажется достаточно близким по времени к тому моменту, когда Малика стиснет зубы и примется за это ужасное занятие – попытки разговорить Джулиана о его русских нанимателях.

Таков был план. Но привести его в исполнение Малике не удалось.

Первую часть она провернула. Секс. И вторую – посткоитальный девичий лепет, который она шептала ему детским голоском, стараясь при этом не сблевнуть.

– Детка, это лучший раз получился. Ты все равно что двадцатилетний, когда меня трахаешь. Твоя девочка обожает, когда ее долбит здоровенный сильный папуля.

Но вот когда она вознамерилась выбраться из постели, он ее остановил.

– Не уходи. Полежи.

– Я вернусь, – сказала она изо всех сил небрежно. – Просто вина хочу тебе принести, миленький. Ты его заслужил.

– Нет. Не уходи. Не хочу вина.

– А я хочу.

– Нет. Никакого вина. Давай музычку послушаем.

Он потянулся к телефону. Джулиан обожал свою музыку. У него колонки “звук вокруг” повсюду. Он ткнул в Спотифай, и первая сторона “Дерева Джошуа”[147] затопила обширное пространство мансарды от края до края.

Малике оставалось быть, где есть. Обнять его. Понежиться. Попытаться его расслабить.

– Почему папуля не дает своей девочке вина?

– Хорошо йогой позанималась?

Она перестала тискать Джулиана и постаралась не выказать настороженности.

– Ты меня уже спрашивал.

– Угу. Решил спросить еще раз. Дать тебе еще один шанс ответить.

– Ответить что?

– Как прошла йога.

Уловил ли он ее напряжение? А как же. Она попыталась скрыть нервозность за более уверенным тоном.

– Что ж. Как я уже сказала тебе, Джулиан, занятие прошло отлично. В чем дело-то? И почему мне нельзя бокал вина?

– Энергично? Она тебе задала жару?

Малика не ответила. Ее прихватил страх.

– Она всегда задает, правда же? – продолжил он. – Довольно жесткая госпожа.

Малика постаралась разговаривать как ни в чем не бывало, не выдать, что вот теперь она испугана не на шутку. Что ему известно?

– Ну, приходится поднапрячься немножко, – сказала она. – Без труда не выловишь и рыбку, ну и все такое.

Но она поняла, что ответ его не интересует. У него имелся свой.

– Да просто я заглянул в твою сумку сразу после того, как ты домой пришла, пока наливал вино, – твои вещи все свежие и сложены опрятно. Не потные. Не мятые. Вообще не тронутые.

Он прикоснулся к телефону. Музыка стала чуть громче.

– Я… опрятная, – отозвалась Малика. – Сам знаешь. Ты к чему это все? У нас сегодня расслабленное занятие было. Медитация. Методика анусара.

– То есть не энергичная, значит? Ни труда, ни рыбки?

– Нет. И я не потела и свои вещи в сумку сложила, потому что решила, что не буду морочиться и стирать это все перед следующим занятием – считай, не пользовалась даже. Устраивает тебя это, Джулиан?

Неплохой заход – с бухты-барахты. Но, как выяснилось, впустую. Джулиан все знал.

– Нет, не устраивает, миленькая, – и позволь мне добавить, что ты разбила мне сердце.

– Что? Да ну! О чем ты, папуля? Я тебя люблю!

– Не опускайся так, Малика, прошу тебя. Неловко даже. Я сегодня организовал за тобой слежку. Я это сделал из-за вчерашнего. Когда ты вернулась домой, я не спал. Я наблюдал за тобой. Наблюдал, как ты сидишь и сидишь. Думаешь и думаешь. А затем тебе пришло сообщение. На которое ты ответила, а затем стерла и то сообщение, и свой ответ. Я знаю, что ты их стерла, потому что сегодня утром их там не было.

– Джулиан, прошу тебя, я могу…

– Нет, не можешь, миленькая. Не можешь ты ничего объяснить. А вот я могу. Ты не ходила сегодня на йогу. Ты еще раз встречалась со своей подругой. А она привела с собой друга. Тоже полицейского. Довольно знаменитого, между прочим. Я видел его по телевизору. Поразительно, что он явился лично. Зная, что его могут опознать. Но это, конечно, типично для полицейских. По-крупному, бля, тупые.

– Ты за мной следил?

– Я устроил так, что за тобой следили. И фотографировали. Желаешь взглянуть на снимки? Могу тебе на телефон отправить.

До ответа Малика не снизошла. Напряженно думала. Удастся ли убежать? Она же почти голая – ну и пусть. Лучше голая на тротуаре, чем мертвая в квартире. Но входную дверь они всегда держат запертой. Предстояло открыть два глухих замка и снять цепочку. Джулиан ее настигнет прежде, чем она успеет это все открыть, а если и успеет – это восьмой этаж. Он поймает ее, не успеет она оказаться на первом. Значит, бежать в кухню и, вероятно, схватиться за нож? Это уж в самом крайнем случае. Он в хорошей форме и гораздо сильнее ее. В драке с ним Малике ее перспективы не нравились совсем. Даже если удастся вооружиться. К тому же в кухне навалом такого, чем можно вооружиться, – сможет и Джулиан.

Ей оставалось лишь одно: сидеть голой на кровати рядом с ним, ждать и соображать по ходу дела.

– И вот ты вернулась со своей встречки, поцеловалась со мной, трахнулась со мной, – продолжал Джулиан. – И какой же у тебя был план, интересно? Так. Ты спросила меня о моих русских друзьях. Ты, может, при “жучке”? Надеялась меня записать?

Господи, вот же смышленый мудила. Все-то он вычислил.

– Теперь не получится. Ты же голая, так? На твоем прекрасном меднокожем теле никаких “жучков”, фонарик, – если только не в жопе. Я там не бывал, да? Ты меня туда не пускаешь. Может, через минутку побываю. Или он у тебя в одежде? В той, которую ты не хотела дать мне снять, перед тем как мы пошли в постель? В той, рядом с которой ты бы хотела остаться, когда предложила мне заняться любовью на полу?

Боже, да этот чувак мысли читает. Он разводил ее с самого начала.

Джулиан поддал еще немного громкости музыке.

– Я позже гляну. В платье он у тебя зашит, что ли? Наверное, в лифчике. Прикольно, да? Жучок в лифчике – игра слов. Печально это будет – копаться в твоей одежде. В твоем милом бельеце. В том, что я тебе купил. После того, как тебя не станет.

– Не станет?

– Я любил тебя, фонарик. А ты все испортила, тупая ты блядская сука.

– Джулиан, прошу тебя.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Достаточно громко, чтобы звук пробился сквозь пульсирующую музыку, источаемую фалангой ультрасовременных аудиоколонок.

– Друзья мои, – сказал Джулиан. – Русские друзья.

Малика понимала, что надо бежать в гостиную. Хватать лифчик и орать, чтоб поспешили на помощь. Лифчик – в десяти метрах. Возможно, крик долетел бы и от кровати, но не при такой музыке.

Блядь, до чего же умно это – врубить на полную громкость.

Она дернулась бежать.

Но он был наготове и легко ее остановил, схватив за руку. Развернул к себе и ударил кулаком по лицу. Господи, во сила-то. И бить тоже умел. Подготовка в частной школе, само собой. Там все еще занимались боксом. Но, видимо, больше не говорили никогда не бить девочек. Другой печальный аспект – новое гендерное равенство. Он сбил ее с кровати, и не успела она подняться, как он ее уже настиг. Перекатил, заломил руку, придавил к полу лицом вниз.

– Тс-с, моя малютка-шпионка. Никто тебя не услышит. Музыка.

Боно по-прежнему так и не нашел, что искал[148], а вот Джулиан – очень даже, равно как и русские, колотившие в дверь.

Малика закричала. Свободной рукой Джулиан схватил ее за волосы и ударил лицом об пол. Малика подумала, что, наверное, сломан нос. Возможно, выбиты кое-какие зубы. Во рту кровь. Кричать она больше не могла, даже если б хотела.

Музыка словно бы сделалась громче.

Джулиан вскинул Малику на ноги и повел, подволакивая, к двери. Не успели они миновать и полпути, она почувствовала, что отключается.

Малика осознала, что Джулиан выпускает ее из рук, что она падает на пол, а дальше – ничего.

71. Чем дело кончилось

Поначалу Мэтлок, Клегг и Тейлор поздравляли друг дружку, что все сработало так гладко. Передатчик транслировал великолепно. Они слушали, как Малика возвращается домой. Болтовня. Ее благородные попытки свернуть разговор на Россию.

– Неплохо, но рановато начала, – пробормотал Мэтлок. – Надо было подождать немножко.

Они слышали, как Джулиан заявил, что не хочет разговаривать. Услышали, как они занялись любовью.

Смогли вообразить эту сцену – как Джулиан начинает раздевать Малику, и ее попытки не расставаться с лифчиком.

– Мощная девчонка-то, – сказал Мэтлок. – Думаю, у нее все получится как надо.

Они поняли, что Малике не удалось остаться при передатчике, и потеряли связь, когда Джулиан настоял на том, чтобы они с Маликой отправились в постель.

Далее тишина. Понятно было, что передатчик работает, но никаких звуков вблизи него не раздавалось.

Оставалось лишь сидеть и ждать. Минут через сорок послышалась музыка.

– Бля, – сказал Мэтлок. – Музыка. Последнее, что нам тут надо. Между прочим, “Дерево Джошуа” у “Ю-Ту” – отличный альбом.

– Дедовская, – заметила Клегг. – Точно его выбор, а не ее.

Мэтлоку сделалось не по себе.

И тут музыка стала громче.

– Это намеренно? – сказала Клегг. – Вам не кажется, что он что-то подозревает?

Долго раздумывать над этим не пришлось: Тейлор, наблюдавший в бинокль, подал голос.

– В здание входят два мужика.

Мэтлок схватился за свой бинокль.

– Мать честная, – проговорил он. – Это не та ли футболка “Шпор”? Скажите мне, что не она.

Тейлор присмотрелся.

– Вообще-то, по-моему, она, – сказал он. – Одна из их выездных форм.

Где-то на полсекунды Мэтлок остолбенел. А затем схватился за рацию.

– Вооруженное подкрепление, срочно, – рявкнул он, а затем, суя рацию Клегг, бросил: – Дай адрес.

Ринулся к лестнице и загремел вниз, к выходу.

Клегг выкрикнула адрес в рацию, и они с Тейлором помчались следом за Мэтлоком.

На улице никого. Мэтлок бросился через дорогу и вбежал в открытую дверь в складское здание Джулиана.

Квартира наверху. Мэтлок это знал.

Лифт или лестница? Судя по табло, лифт на верхнем этаже. Очевидно, он только что доставил тех двоих, один облачен в ту же довольно необычную футболку, что и мужчина, которого заметили в записях с трех мест убийства.

Мэтлок перескакивал через три ступеньки за раз. Через несколько секунд вверх по лестнице понеслись и Клегг с Тейлором.

Оказавшись на верхнем этаже, они увидели распахнутую дверь. Дверь в квартиру Джулиана.

Вбежав внутрь, они увидели его перед собой.

Он лежал, растянувшись на полу, из одиночного удара по затылку сочилась кровь. Чуть поодаль приходила в себя Малика. Лицо у нее было в крови, но она была определенно жива.

Они услышали, как хлопнула внизу дверь. Подскочив к окну, Клегг увидела, как из здания возникли две фигуры, и тут же подкатил автомобиль. Убийцы явно спустились на лифте – по лестнице взбирались полицейские. Вскоре после прибыло первое вооруженное подкрепление. Слишком поздно – и для Джулиана, и для поимки его убийц.

72. Впоследствии

Мэтлок так и не смог потом уразуметь, почему те двое русских агентов не убили заодно и Малику. Скорее всего, думал он, им этого не поручали. Видимо, русские оперативники склонны подчиняться приказам. Никуда не денешься, если работаешь на тоталитарный режим. Теория у Мэтлока была такая: Джулиан Картер исчерпал свою полезность. Референдум состоялся на следующий день, и проказы “Сэндвич-коммуникаций” удались. Картер знал о российской операции во всех подробностях. К тому же и скомпрометировал себя: одной его попытки помочь избавиться от своей подруги хватило бы, чтобы убедить его кураторов, что он теперь для них обуза – и громадный риск для их текущих операций в Королевстве. А потому, когда он запросил, чтобы они устранили Малику, они решили вместо этого убрать его самого. Малика им ничем не угрожала. У нее ни с кем из них не было никаких контактов помимо того невинного ужина в Петербурге. Зачем ее убивать? Особенно при том, что она была без сознания и их не видела.

Конечно, не исключено, что ее спасло появление Мэтлока. Убийцы, вероятно, собирались Малику прикончить, но услыхали, как он несется по лестнице. Мэтлок немножко гордился этой возможностью. И тем, что он все еще в силах преодолеть восемь этажей вверх, по три ступеньки за раз.

Убийцам удалось скрыться, и хотя Служба безопасности позднее смогла установить их личности, к тому времени их уже умчали обратно в Россию. Путин, само собой, отрицал всякое знание об этих темных делишках и немедленно заявил, что все убийства совершила сама Служба безопасности, чтобы потом свалить на русских.

Малика полностью оправилась от увечий и далее содействовала в расследовании предвыборных махинаций. Это привело к тому, что Томми Черпа и Ксавье Аррона призвали к ответу перед парламентом, и эти двое повели себя чрезвычайно напыщенно, шумно и по-хамски. Дело ничем не кончилось. Всем плевать. Малика никому не рассказала о своем женевском банковском счете, о котором знала только она, да еще Джулиан и сам банк. Через месяц-другой она принялась потихоньку снимать деньги, уверенная, что полностью заслужила их. Полмиллиона швейцарских франков – довольно приличная увольнительная премия, особенно если учесть, что фунт рухнул так низко, что из тех швейцарских денег получилось больше трех миллионов британских.

Была для Малики и еще одна прекрасная новость: кинокомпания “Мы с вами ланчуем” приобрела права на ее историю и взяла на главную роль знаменитую индийскую красавицу-актрису. Все выходило очень славно – пока не послышались голоса из сообщества математиков: они жутко жаловались, что на эту роль не взяли настоящего математика. “Мы с вами ланчуем” обвинили в культурной апроприации и неспособности воздать должное яркому и выраженному самоопределению математиков. Разразилась Твиттер-буря протестов, и проект мгновенно сделался токсичным. Том с Биллом бросили его, как горячую картошку.

Роман Хейли с Годни исчерпал себя и завершился к обоюдному согласию. Вопреки худшим страхам Хейли, Годни не стал жаловаться в отдел кадров. Сказал ей, что надеется остаться друзьями, и даже предложил уйти из команды, если его присутствие ее смущает. Это предложение Хейли, само собой, не приняла. В попытке еще разок переизобрести формулу своей франшизы Хейли решила, что следующий сезон “Острова любви” будет с участием знаменитостей. Однако программа после убийства Дж-Дж сделалась такой токсичной, что уговорить каких бы то ни было знаменитостей Хейли не удалось. В порыве вдохновения она решила привлечь совершенно обычных людей и объявить знаменитостями их – в надежде, что никто не заметит. Поскольку никто все равно никогда не слыхал о знаменитостях, которые в таких программах участвуют, уловка сработала безупречно.

Мик Мэтлок уволился из полиции. Вроде собирался поработать еще несколько лет, но передумал. Смерть Крессиды Бейнз никак не пригасила всенародной жажды ретроспективного правосудия, и когда Мэтлоку выдали задание добиться преследования Ричарда II, женившегося в 1396 году на Изабелле Валуа, которой в то время было всего шесть лет от роду, Мэтлок решил, что с него хватит, – и ушел с работы. Теперь он проводит время с Нэнси и пытается воссоединить свою школьную панк-группу (“Цепкий прыщ”).

Клегг и Тейлор все еще работают вместе, и теперь, после того как Мэтлок уволился, ездят оба спереди. Клегг так и не устранила гендерное неравноправие в том, кто заваривает чай и приносит печенье, но очень намерена этим вскоре заняться.

“Англия на выход” выиграла референдум с маленьким перевесом, однако процесс выпрастывания Англии из Королевства оказался таким долгим и путаным, а солнечные вершины – такими призрачными, что в конце концов все просто по-тихому забыли обо всем этом и Британия продолжила ковылять себе дальше.

Ни один из троих знатных зверюг “Англии на выход” не воплотил своих властных чаяний. По-прежнему уязвленная и разобщенная партия сочла их диверсантами и решила придерживаться политики “стабильности и силы” вслед за премьер-министром, которая заварила всю эту кашу. Треп Игрив теперь постоянный приглашенный ведущий сатирических новостных программ, Плантагенет Подмаз-Свин – говорящая голова в документальных фильмах на канале “Наследие и история”, а Гуппи Джаб подался в “Стриктли”. В том сезоне его выперли первым.

Сэмюэл Пипс получил шестилетний срок, а его имя внесли в реестр половых преступников.

Примечания

1

Дэвид Хауэлл “Эдж” Эванс (р. 1961) – музыкант, гитарист, клавишник и основной бэк-вокалист ирландской рок-группы “Ю-Ту”, урожденный валлиец. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Моя вина (лат.).

3

Да здравствуют различия (фр.).

4

Политика “собачьего свистка” – обмен сообщениями политической направленности с использованием системы кодов и шифров, которые имеют один смысл для населения в целом, но одновременно – дополнительный смысл для целевой аудитории. Фраза часто носит негативную коннотацию. Название имеет аналогию с собачьим свистком, высокочастотный звук которого слышат собаки, но для людей он неуловим.

5

Джон Уильям “Пол” Уэллер (р. 1958) – британский рок-музыкант, автор песен, певец, гитарист, фронтмен (1979–1982) британской рок-группы The Jam (1975–1982).

6

Reclaim the Night (с 1977) – течение в Движении за освобождение женщин, началось в Лидсе и продолжалось вплоть до 1990-х; протестные марши в рамках этого течения требовали обеспечить женщинам возможность безопасно перемещаться по городу ночью.

7

Что за херня.

8

Пирс Стефан Пью-Морган (р. 1965) – британский телеведущий, журналист, писатель; ежедневную будничную телепрограмму “Доброе утро, Британия” ведет с 2015 года. Сюзанна Виктория Рейд (р. 1970) – британская телеведущая, журналистка; в программе “Доброе утро, Британия” с 2014 года (с запуска программы на канале Ай-ти-ви).

9

Томас Джонатан “Каменная Стена” Джексон (1824–1863) – генерал Конфедеративных Штатов Америки в годы Гражданской войны, один из самых знаменитых полководцев в истории США.

10

Политкорректность.

11

#MeToo – популярный хештег в социальных сетях, широко распространившийся осенью 2017 года по следам скандала с участием американского кинопродюсера Харви Вайнштейна (р. 1952). В постах с таким хештегом женщины по всему миру рассказывали личные истории пережитых домогательств и насилия. Тогда же или чуть позже возникло еще несколько хештегов, объединяющих посты на те же темы, например #TimesUp (“время вышло”) и #NoShadeOfGrey (“никаких оттенков серого”), но они оказались слабее кампании #MeToo.

12

Simple Minds (с 1977) – шотландская арт-, панк-, поп-рок-группа.

13

The Joy of Sex (1972) – иллюстрированное пособие по интимной жизни британского автора Алекса Комфорта.

14

Fleabag (2016, 2019) – британский комедийный мини-сериал на канале Би-би-си-3 и в интернете (“Амазон Видео”).

15

Протесты в 1989–1990 годах против общинных налогов, в народе именовавшихся “подушными”, введенных при Маргарет Тэтчер; самая крупная акция состоялась 31 марта 1990 года в Лондоне.

16

Найтсбридж – жилой район в центре Лондона, один из двух основных центров международной розничной торговли в городе. “Осколок” (Shard, с 2013) – 95-этажный лондонский небоскреб, на 95 % им владеет государство Катар.

17

Первый референдум по вопросу о независимости Шотландии состоялся 18 сентября 2014 года.

18

Travelodge (осн. 1985) – британская общенациональная сеть бюджетных гостиниц, располагает более чем 40 тыс. спальных мест.

19

Хью Джон Мунго Грант (р. 1960) – английский актер преимущественно комического кино, продюсер. Уильям Фрэнсис Найи (р. 1949) – английский актер театра и кино.

20

Имеются в виду оправы, которые Национальная служба здравоохранения Великобритании (НСЗ) предоставляла гражданам по предписаниям врачей бесплатно с 1948 по 1983 год.

21

Вероятно, прототип Томми Черпа – Тим Мартин (р. 1955), британский предприниматель, хозяин сети пабов “Уэзерспун” (осн. 1979), ныне их более 900 по всей Великобритании. Мартин был и остается ярым сторонником Брекзита, название сети перекликается с названием вымышленной сети пабов Томми Черпа (англ. Spoons); меню в “Уэзерспун” тоже довольно консервативное.

22

Cambridge Analytica (осн. 2013) – частная британская компания, использующая технологии глубинного анализа данных (в т. ч. добываемых в социальных сетях) для разработки стратегической коммуникации в ходе избирательных интернет-кампаний. “Кембридж Аналитика” участвовала в предвыборной кампании Доналда Трампа, а также, вероятно, повлияла на исход референдума по Брекзиту.

23

Let’s Stick Together (1962) – ритм-энд-блюзовая песня американского исполнителя Уилберта Хэррисона, в Великобритании завоевала громадную популярность в версии Брайана Ферри (1976).

24

Речь о британском реалити-шоу Love Island на канале Ай-ти-ви-2; первый период съемок и показа пришелся на 2005 и 2006 годы, современная версия стартовала в 2014 году и продолжается до сих пор.

25

The Smiths (с 1982) – британская инди-, постпанк-рок-группа из Манчестера.

26

Старинный традиционный вариант английского пряного хлеба, обычно со смородиной и изюмом; в состав теста входит смалец.

27

Поколение Z – обычно принято считать, что это поколение людей, родившихся между 1995 и 2012 годами.

28

Only Fools and Horses (1981–2003, в русскоязычной версии – “Дуракам везет”) – один из самых живучих и популярных телесериалов Великобритании; упоминаемый эпизод вышел в эфир 29 декабря 1996 года и собрал перед экранами 24,3 млн зрителей, абсолютный рекорд для комедийного кино на Би-би-си.

29

The Clash (1976–1985) – британская панк-рок-, постпанк-, регги-, ска-, рокабилли-группа.

30

“Снежинка” – возникшее в 2010-е годы осуждающее обозначение человека с чрезмерным чувством собственной уникальности, исключительных прав или же очень эмоционального и сверхчувствительного к мнениям, отличным от собственного. Бытует также понятие “поколение снежинок”.

31

Отсылка к лондонскому мюзиклу Lock Up Your Daughters (1959) и одноименному британскому фильму (1969), по комедии (1730) Генри Филдинга, известной под названиями Rape upon Rape, The Justice Caught in His Own Trap и The Coffee-House Politician; в рус. перев. К. Чуковского и Т. Литвиновой – “Политик из кофейни, или Судья в ловушке”.

32

Колин Эндрю Фёрт (р. 1960) – британский актер театра, кино и телевидения, знаменит, в частности, своими ролями в фильмах “Английский пациент” (1995), “Влюбленный Шекспир” (1996), “Дневник Бриджит Джонс” (2001), “Реальная любовь” (2003), “Моя ужасная няня” (2005) и мн. др. (все названия фильмов приводятся в соответствии с их вариантами в российском прокате).

33

Krug (с 1843) – марка дорогого французского шампанского, ныне принадлежит транснациональному конгломерату “Моэ Хеннесси – Луи Вюиттон”.

34

Оксфордский словарь включил понятие “токсичный” в список ключевых в 2018 году; в 2010-е годы это слово стало часто употребляться в переносном смысле.

35

Сэр Джеймс Уилсон Винсент “Джимми” Сэвил (1926–2011) – английский диджей, телеведущий, благотворитель; через год после его смерти полиции стали известны многочисленные сексуальные преступления сэра Сэвила, жертвы – преимущественно несовершеннолетние. Ролф Хэррис (р. 1930) – австралийский комик, актер, музыкант, художник; в 2013 году был обвинен в растлении малолетних, происходившем в 1960–1980-е.

36

Стив Куган (р. 1965) – английский актер, комик, продюсер; The Private Life of Samuel Pepys (2003) – британская телекомедия на канале Би-би-си-2.

37

The Ivy (осн. 1917) – лондонский ресторан, популярный среди богемных знаменитостей и театралов, расположен на Уэст-стрит в центре города.

38

Кевин Спейси (р. 1959) – американский актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер, певец; осенью 2017 года был обвинен в сексуальных домогательствах, совершенных в 1980-е годы, но летом 2019-го обвинения сняли, однако американская развлекательная компания “Нетфликс” (осн. 1997) успела расторгнуть все отношения со Спейси, устранив его из последнего сезона сериала “Карточный домик”, где Спейси играл одну из главных ролей, и заморозив биографический фильм “Гор”, тоже со Спейси в главной роли.

39

Отсылка к названию альбома британской панк-группы Sex Pistols (1975–2008) Never Mind the Bollocks, Here’s the Sex Pistols (1977).

40

Невольно воздерживающиеся (incel, от англ. involuntary celibate) – сложившееся в 1990–2000-е годы интернет-сообщество людей, подолгу не вступающих ни с кем в половые отношения не по причинам физической невозможности. Изначально миролюбивое сообщество одиноких в 2000–2010-х приобрело агрессивные черты и переродилось в почти исключительно мужское гетеросексуальное пространство с сильными мизантропическими, мизогинистскими и экстремистскими настроениями. С 2014 года в уголовных преступлениях, совершенных на почве ненависти людьми, причастными к группам невольно воздерживающихся, погибло несколько десятков человек.

41

От англ. Milkshake Duck – международный интернет-мем, возникший 12 июня 2016 года, обозначение человека или сетевого персонажа, который кажется поначалу обаятельным, но вскоре выясняется, что у него имеется какая-нибудь непривлекательная скрытая история. Оксфордский словарь английского языка включил это понятие в список самых значимых в 2017 году.

42

Грайм (от англ. grime – грязь, дрянь) – направление в цифровом визуальном искусстве: художник берет чей-нибудь фотографический портрет и средствами Фотошопа дорисовывает изображение так, чтобы получилось нечто похожее на зомби или иное человекоподобное чудище.

43

“Гластонбери” (с 1970) – пятидневный фестиваль современного исполнительского искусства, проводится в Пилтоне, графство Сомерсет.

44

Gangsta’s Paradise – песня дуэта американских рэперов Кулио (Артис Леон Айви-мл., р. 1965) и L. V. (Лэрри Сэндерз, р. 1960) из одноименного альбома 1995 года; в песне использованы сэмплы и мелодия припева из песни Стиви Уандера Pastime Paradise (1976).

45

Lorraine (с 2010) – телепрограмма на британском канале Ай-ти-ви, транслируемая в раннем утреннем эфире по будням, с ведущей Лоррейн Келли.

46

Mamma Mia! (с 1999) – британский мюзикл с либретто на основе 22 песен шведской поп-группы ABBA, ныне международная франшиза.

47

В 2013 году британский криптограф и пионер информатики Алан Тьюринг (1912–1954) получил посмертное королевское помилование: при жизни Тьюринга преследовали за его гомосексуальность. В 2017 году в Британии был принят закон об амнистии всех жертв, исторически пострадавших от подобных преследований.

48

Poldark – серия из двенадцати исторических романов британского прозаика Уинстона Грэма (1908–2003), опубликованная в 1945–1953 (экранизация 1975–1977) и в 1973–2002 годы (экранизация началась в 2015-м и продолжается до сих пор); время действия романов – с конца XVIII и до конца первой четверти XIX века.

49

От англ. mansplaining (“мужтолковывание”) – понятие, сложившееся в среде американских феминисток в нулевые, означает объяснение мужчиной женщине чего бы то ни было снисходительным тоном и в упрощенных понятиях.

50

Отсылка к строке из песни As Time Goes By (1931) американского композитора-песенника Хермана Гапфелда, которая обрела известность в 1942 году благодаря ее исполнению в кинофильме “Касабланка”.

51

От искаж. англ. bro (brother) code – неписаные правила дружеского поведения в рамках субкультуры бро, не определяемой отчетливо разновидности мужской дружбы среди современной молодежи любой расовой или этнической принадлежности. Это понятие популяризовал персонаж американского сериала “Как я встретил вашу маму” (2005–2014) Барни Стинсон.

52

Этот девиз популяризирован в дамском романе американской писательницы Кейт Хоффман “Могучее семейство Куинн. Броди” (2009).

53

От англ. influencer – влиятельное лицо.

54

О нескольких подобных случаях сообщала, например, газета “Ивнинг Стэндард” в 2016 году. Лондонский “Марди Гра” (от фр. “Жирный вторник”) – однодневный весенний фестиваль-карнавал со значительным ЛГБТ-участием.

55

Стоунуоллские восстания – серия беспорядков и спонтанных выступлений против полицейского произвола, начавшаяся в ночь на 28 июня 1969 года в гей-баре “Стоунуолл-инн” (таверна “Каменная стена”) на Кристофер-стрит в Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк; исторически первое сопротивление гей-сообщества узаконенной системе преследования сексуальных меньшинств, оно стало началом борьбы за права человека для ЛГБТ. Stonewall Equality Limited (с 1989) – британская благотворительная организация по защите прав ЛГБТ-сообщества.

56

Pret a Manger (с 1983) – изначально лондонская, а ныне международная сеть кафе-магазинов, торгующих готовыми бутербродами, салатами и другими закусками.

57

Oasis (1991–2009) – британская инди-рок-группа; Definitely Maybe (1994) – дебютный альбом группы.

58

Arctic Monkeys (с 2002) – британская инди-, психоделик-, постпанк-ривайвл-рок-группа.

59

В английском языке слово gay исторически означало “веселый, беззаботный, задорный”; смысловой сдвиг в сторону современного значения этого слова произошел в 1920-е годы.

60

Джордж Сорос (Дьёрдь Шорош, р. 1930) – американский трейдер еврейско-венгерского происхождения, финансист, инвестор, филантроп, создатель сети благотворительных организаций, известных как “Фонд Сороса”.

61

Дженет Стрит-Портер (р. 1946) – британская медийная персона, журналистка и телеведущая, в прошлом – редактор воскресной “Индепендент”; наполовину валлийка, происходит из простой семьи.

62

От фр. “очаровательная утка”.

63

Демографическая группа в Великобритании – “черные, азиаты, этнические меньшинства”.

64

Странник Новой эпохи – люди, обычно придерживающиеся мировоззрения нью-эйдж, а также культуры хиппи 1960-х; ведут кочевой или полукочевой образ жизни между музыкальными фестивалями и ярмарками; движение в основном распространено в Великобритании и Новой Зеландии.

65

Отсылка к американо-испано-итальянскому спагетти-вестерну The Good, the Bad and the Ugly (1966), в российском прокате – “Хороший, плохой, злой”.

66

По-английски слово “комиссар” пишется с буквы “с”, а устойчивый оборот c-word (англ. “слово на букву «с»”) – эвфемизм для одного из самых непристойных в современном публичном общении английского слова cunt (пизда).

67

Джермен Грир (р. 1939) – австралийская писательница и просветительница-интеллектуалка, один из главных голосов феминизма второй волны в ХХ веке (c 1960-х по 1980-е годы).

68

Newsnight (с 1980) – новостная аналитическая программа на Би-би-си-2, транслируется по будням с 22:30.

69

Дезмонд Джон Хамфриз (р. 1943) – валлийский журналист, теле- и радиоведущий, с 1981 по 1987 год был основным диктором передачи “Девятичасовые новости” на Би-би-си, с 1987 года – ведущий программы “Сегодня” (The Today Programme, с 1957) на Радио 4.

70

Keeping Up with the Kardashians (в российском прокате “Семейство Кардашьян”, с 2007) – американское реалити-шоу с участием членов обширной семьи Кардашьян, все светские львы, предприниматели, фотомодели, актеры. Кейтлин Дженнер (р. 1949, в прошлом – Уильям Брюс Дженнер) – спортсмен-легкоатлет, в мужском теле получил международную известность как десятиборец, золотой призер Панамериканских (1975) и Олимпийских (1976) игр.

71

Речь об обложке номера, увидевшего свет 31 мая 2015 года.

72

Череда протестных акций в виде палаточного городка, разбитого рядом с авиабазой “Гринэм-Коммон” в Беркшире. Акции начались в сентябре 1981 года, после того как группа валлийских активисток “Женщины за жизнь на Земле” приехали в Гринэм протестовать против решения британского правительства разрешить хранение на этой базе крылатых ракет.

73

Луи Си Кей (Луис Секей, р. 1967) – американский стендап-комик, актер, сценарист, продюсер, режиссер; скандал, связанный с обвинениями его в былых сексуальных проступках, случился в ноябре 2017 года.

74

Four Weddings and a Funeral (1994) – британская романтическая комедия режиссера Майкла Ньюэлла по сценарию Ричарда Кёртиса; стихотворение, о котором идет речь, – “Похоронный блюз” (“Часы останови…”, 1936, перевод названия И. Бродского) британского поэта У. Х. Одена.

75

Mumsnet.com (с 2000) – один из самых посещаемых британских сайтов, посвященных родительству, где обсуждаются всевозможные вопросы ухода за детьми, воспитания и многочисленные другие темы.

76

Madness (англ. “безумие”; 1976–1986, 1992 и далее) – британская ска- и поп-рок-группа новой волны. The Blockheads (англ. “тупицы”; c 1977) – британская постпанк-, фанк-, диско-группа. Rock Against Racism (1976–1982) – широкая кампания, организованная в Великобритании группой музыкантов в ответ на рост влияния в стране националистических групп, в том числе неонацистского Британского национального фронта.

77

Хайгейтские пруды расположены на окраине Лондона: это восемь искусственных водоемов, выкопанных в XVII и XVIII веках, в трех из них официально разрешено купаться. Скандал с Хайгейтским женским прудом действительно имел место в 2017 году; против допуска транс-женщин в женский пруд выступала британская радикальная феминистка Джули Биндел (р. 1962).

78

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия во время Крымской войны, общественная деятельница Великобритании. Мэри Джейн Сикоул (1805–1881) – ямайская медсестра, участвовала в Крымской войне, позднее возглавляла госпитали в Панаме.

79

Panorama (с 1953) – самая старая и живучая документальная телепрограмма на британском телевидении.

80

Hooray Henrys – в британской прессе так пренебрежительно именуют богатых рантье из аристократической верхушки, демонстративно подчеркивающих свое исключительное общественное положение; понятие возникло в американской литературе в 1930-е, а в британской – в 1950-е годы.

81

Отсылка к пятому кинофильму бондианы You Only Live Twice (1967; в российском прокате – “Живешь только дважды”).

82

Heat (c 1999) – лондонский развлекательный глянцевый журнал.

83

Optrex (с 1930-х) – британская торговая марка профилактических и лечебных средств для глаз.

84

The Pride of Britain Awards (с 2000) – ежегодная церемония награждения британцев, проявивших героизм, гражданскую позицию или совершивших тот или иной высоконравственный поступок с большой пользой для общества; трансляция церемонии происходит на телеканале Ай-ти-ви.

85

Каждое второе воскресенье ноября Кенотаф (с 1920), главный лондонский мемориал, расположенный на улице Уайтхолл, посвященный погибшим в Первой мировой войне, – памятник Неизвестному Солдату, – становится центром национального Дня поминовения; за несколько дней до этой даты многие британцы начинают носить на одежде значок в виде алого мака в память о жертвах войн. Матерчатый цветок красного мака самосейки с 1921 года стал символом памяти павших в любых войнах, с подачи американского профессора Мойны Белль Майкл (1869–1944) и французской благотворительницы Анн Герен (1878–1961).

86

Have I Got News for You (c 1990) – комедийная телевикторина на Би-би-си.

87

Отсылка к американскому кинофильму “Храброе сердце” (Braveheart, 1997) о предводителе шотландцев Уильяме Уоллесе, возглавившем первую войну с англичанами за независимость Шотландии (1296–1328).

88

Жаргонное уничижительное обозначение валлийцев и ирландцев соответственно.

89

Имеется в виду эпизод с участием американки Джастин Сакко, произошедший в декабре 2013 года.

90

Мадонна поцеловалась с Бритни Спирс (и с Кристиной Агилерой) на сцене во время церемонии вручения наград Эм-ти-ви 28 августа 2003 года. Кристен Джеймс Стюарт (р. 1990) – американская актриса, обретшая известность благодаря франшизе “Сумерки” (Twilight, 2008). Кара Джоселин Делевинь (р. 1992) – британская модель и актриса.

91

Речь о супружеской паре иконы британской поп-музыки сэра Элтона Джона (р. 1947) и канадского режиссера Дэвида Фёрниша (р. 1962).

92

В 2006 году Мел Гибсон был арестован за вождение в пьяном виде, при задержании актер вышел из себя и наговорил арестовывавшему его полицейскому антисемитских гадостей.

93

Имеется в виду частная лондонская психиатрическая больница “Прайори” (от англ. “скит”), основанная в 1872 году в здании 1811 года постройки. В клинике в разное время лечились разные мировые знаменитости.

94

Downton Abbey (2010–2015) – британский исторический телесериал на канале Ай-ти-ви, в 2011 году вошел в Книгу рекордов Гиннесса как самый обсуждаемый критиками телесериал в истории телевидения.

95

John Lobb Ltd (c 1866) – торговая марка очень дорогой английской обуви.

96

Strictly Come Dancing (зд.: “Непременно приходи потанцевать”, с 2004) – танцевальная программа на Би-би-си, в которой участвуют телевизионные и светские знаменитости в парах с профессиональными танцорами.

97

Островом Некер в архипелаге Британских Виргинских островов целиком владеет британский магнат сэр Ричард Брэнсон (р. 1950).

98

Кристен Стюарт, Роберт Паттинсон – исполнители главных ролей в кинофраншизе “Сумерки”.

99

На двоих (фр.).

100

Soho House (с 1995) – сеть гостиниц и закрытых клубов, исходно задуманная для деятелей искусства и медиа, но с недавнего времени допускающая и людей с “творческой душой”; исторически первый клуб расположен в Лондоне на Грик-стрит.

101

Маленькое черное платье.

102

Барбара Касл, баронесса Касл Блэкбёрнская (1910–2002) – британская политическая деятельница, член Лейбористской партии Великобритании, с 1965 по 1976 год занимавшая разнообразные социально значимые министерские посты.

103

Dunkirk (2017) – британо-американо-франко-нидерландский кинофильм об эвакуации войск союзников в 1940 году.

104

Имеется в виду британское судно “Эмпайр Уиндраш”, на борту которого 21 июня 1948 года в Великобританию прибыло около 800 иммигрантов из Ямайки и других стран Карибского бассейна. Название корабля в Британии стало символом послевоенной волны иммиграции.

105

La La Land (2016) – американская музыкальная романтическая комедия.

106

Луис Барт Майер (Лазарь Мейер, 1884–1957) – американский кинопродюсер, руководитель и один из основателей голливудской киностудии “Метро-Голдуин-Майер” и американской Академии кинематографических искусств и наук. Джуди Гарленд (Фрэнсис Этель Гамм, 1922–1969) – американская актриса и певица, лауреат премий “Золотой глобус”, “Грэмми”, “Тони”, номинантка на премию “Оскар”.

107

В американском широковещательном телевидении пилотный сезон начинается летом, когда основные сети, в том числе Эй-би-си, Си-би-эс, “Фокс” и Эн-би-си, получают около полутысячи сценарных заявок для новых сериалов, из них до стадии рассмотрения сценария доходит около семидесяти, и примерно на двадцать из них заказывают съемки пробной серии; начало съемок этих пробных серий обычно приходится на весну года, следующего за конкурсным.

108

Разговорные наименования австралийцев и новозеландцев соответственно.

109

Loose Women (c 1999) – британская дискуссионная телепрограмма на телеканале Ай-ти-ви, в которой приглашенные в студию известные женщины обсуждают разнообразные насущные темы.

110

Колин Патриша Нолан (р. 1965) – английская певица, телеведущая и писательница ирландского происхождения; одна из ведущих программы “Вольные женщины” (с 2013).

111

Объявление о том, что он более не намерен сниматься у Вуди Аллена, Колин Фёрт сделал в 2018 году, после того как было обнародовано заявлении Дилан Фэрроу, приемной дочери Вуди Аллена, о его домогательствах в 1990-е, когда она была ребенком.

112

The Young and the Restless (с 1973) – американская “мыльная опера” на канале Си-би-эс. Российское прокатное название – “Молодые и дерзкие”.

113

Особая воздушная служба Великобритании.

114

The Wolseley (с 2003) – ресторан на площади Пиккадилли; изначально (в 1921 году) построен как салон автопроизводителя “Вулзли Моторз”, позднее в здании располагалось отделение банка “Барклиз” (1927–1999); после реставрации пару лет здесь работал китайский ресторан, а в 2003 году открылось теперешнее фешенебельное заведение.

115

Речь о британском композиторе Эндрю Ллойде Уэббере (р. 1948) и его рок-опере “Иисус Христос – суперзвезда”, пережившей не один десяток разных постановок по всему миру.

116

Речь о пьесе Уильяма Шекспира “Много шума из ничего” (1600).

117

Run for Your Wife (1983) – комедия британского драматурга и актера Реймонда Джорджа Алфреда “Рэя” Куни (р. 1936); перевод названия М. Мишина.

118

Royal Haymarket (с 1720) – один из старейших ныне действующих лондонских театров.

119

Злорадство при виде чужой оплошности или неудачи (нем.).

120

The Great British Bake Off (или просто Bake Off, с 2010) – британская телепрограмма, соревнование пекарей-любителей.

121

Хью Ричард Бонневилл Уильямз (р. 1963) – английский актер театра, кино, телевидения и радио, знаменит ролями в фильмах “Завтра не умрет никогда” (1997), “Ноттинг-Хилл” (1999), “Доктор Живаго” (2002), а также в сериале “Аббатство Даунтон” (2010–2015). Сара Кэролайн Оливия Синклер (Оливия Колмен, р. 1974) – британская актриса, сравнительно недавно обретшая известность благодаря ролям в фильмах “Убийство в «Восточном экспрессе»” (2017) и “Фаворитка” (2018), а также в сериалах “Дрянь” (с 2016) и “Флауэрз” (2016–2018). Джеймз Кимберли Корден (р. 1978) – английский актер, телеведущий, сценарист и продюсер, знаменит в основном ролями в телепроектах.

122

Take That (1990–1996, 2005 и далее) – британский “мальчиковый” брит-поп-коллектив, самый громкий в Британии после “Битлз”; нынешний состав: Гэри Барлоу, Хауард Доналд, Марк Оуэн.

123

От англ. pride – так называют ежегодные гей-парады, проходящие во многих странах мира в память о Стоунуоллских бунтах 1969 года.

124

Церковь Англии.

125

Кинк (от англ. kink – зд.: сексуальная причуда, извращение) – человек с экзотическими сексуальными склонностями и интересами. В русскоязычной среде чаще встречается аббревиатура ЛГБТКИАПП+ (лесбиянки, геи, бисексуалы/ки, транссексуалы/ки, квиры, интерсексуалы/ки, асексуалы/ки, пансексуалы/ки, полиаморы/ки и пр.).

126

Отсылка к роману “Степфордские жены” (1972) американского прозаика, драматурга и поэта-песенника Айры Левина (1929–2007) и одноименному кинофильму (1975).

127

Отсылка ко второму фильму бондианы From Russia with Love (“Из России с любовью”, 1963).

128

The Advertising Standards Authority (с 1962) – автономная организация, финансируемая предприятиями в рекламном бизнесе Великобритании и следящая за исполнением британского Кодекса рекламной политики.

129

Зд.: решающий удар (фр.).

130

Тейлор Элисон Свифт (разг. Тей-Тей, р. 1989) – американская кантри-поп-исполнительница, актриса.

131

Стормзи (Майкл Эбенезер Куадьё Омари Овуо-мл., р. 1993) – британский хип-хоп- и грайм-музыкант.

132

Big Brother (с 1999) – нидерландское телевизионное реалити-шоу, созданное Йоном де Молем; чуть позднее стало международной франшизой. В 2018 году его закрыли в Великобритании, и ныне на английском языке и в исходном формате эта программа выходит только в Нигерии. I’m a Celebrity… Get Me Out Of Here! (обычно сокращается до I’m a Celebrity, с 2002) – британское телевизионное реалити-шоу выживания на канале Ай-ти-ви, прямая трансляция из Австралии.

133

По пер. В. Голышева.

134

Футболист Дэвид Бекхэм появился на публике в саронге поверх брюк в 1998 году на Кубке мира по футболу во Франции.

135

Вергилий, “Энеида”, кн. XI, стих 54, пер. С. Ошерова.

136

Famous Five (1942–1963) – серия детских детективных книг английской писательницы Энид Блайтон (1897–1968).

137

Имеется в виду Британский профсоюз актеров (British Actors’ Equity Association, с 1930).

138

Отсылка к Иоанн, 19:7.

139

Кэтрин Элизабет Хадсон (р. 1984) – американская поп-рок-певица, композитор, актриса.

140

Лондонский футбольный клуб (один из старейших в Англии) Tottenham Hotspur обычно называют запросто “Шпоры”.

141

Британская марка нижнего белья.

142

Кэри Ханна Маллиган (р. 1985) – британская теле-, кино- и театральная актриса.

143

Mad Men (2007–2015) – американский драматический телесериал на канале Эй-эм-си.

144

Бруклин Джозеф Бекхэм (р. 1999) – старший сын британского футболиста Дэвида Бекхэма.

145

MI5 – Служба безопасности Великобритании, государственное ведомство контрразведки.

146

Джейсон Борн (настоящее имя Дэвид Уэбб) – бывший агент ЦРУ, персонаж романов американского писателя Роберта Ладлэма (1927–2001) и нескольких кинофильмов, снятых по этим романам с 1988 по 2016 год.

147

The Joshua Tree (1987) – пятый студийный альбом группы “Ю-Ту”.

148

Отсылка к песне I Still Haven’t Found What I’m Looking For (“Я пока не нашел то, чего ищу”) из альбома The Joshua Tree группы “Ю-Ту”.

Content

Бен Элтон
Кризис самоопределения

1. #НеЕеВина

2. Числогрыз

3. Профессиональное покаяние

4. #ГордыйМужинист

5. “Пожалуйста, ну давайте не будем говорить об этом долбаном референдуме”

6. #НеСтолбиНочлегУМракобеса

7. Телефонист-разводчик

8. ЛюбОстров, по буквам: Эл-Ю-Бэ-О

9. Приручение цайтгайста

10. Тело в выдвижном ящике

11. Они теперь и флирт объявят вне закона!

12. Наплюй на херню

13. #НеОК

14. На Острове любви грядут бури

15. Местоимение имеет место

16. Побудочка

17. Поцелуй – это просто поцелуй

18. #НикакихОттенковСерого

19. Насмерть знаменитый

20. Я – это Латифа

21. Промысловый Флот

22. Оне иль не оне

23. Ведьма ТЭРФ

24. Спорная мотивация

25. Охота на поцелуй

26. Очередная битва за Британию

27. Остров ненависти

28. Смена хештега на переправе

29. Троллинг в пруду

30. Старая добрая свиданка

31. Павшие женщины

32. ПОРФ (предельно обозленная радикальная феминистка)

33. Дальнейшие бури на Острове любви

34. Насмерть популярный

35. Не УТЦИН

36. Слащавый поганец

37. Мама Латифы

38. Феникс восстает

39. Из чулана

40. Дело девицы боится

41. Помним ее?

42. И ее тоже помним

43. Не уличишь

44. Помним ее. И ее. И ее, и ее

45. Перебор жертв, недобор подозреваемых

46. Павший герой

47. Невиновный тролль

48. Ребрендинг Великобритании (очередной)

49. Тролльские

50. Христианские мученики

51. Не очень многоцветная радуга

52. В России без любви

53. Гнетущие отношения

54. В ожидании поезда

55. Кризисное управление

56. Одно, другое и как их складывать

57. Угнетенные ЦГГ (цис-гендерные гетеросексуалы)

58. Сложить одно с другим

59. Виновен по всем пунктам

60. В постели с дьяволом

61. Список удлиняется

62. Солнечные вершины Трепа

63. Труп сурка

64. Смешанные эмодзи

65. Прибавление в команде

66. Рука помощи старому другу

67. Ночной девичник

68. Слежка

69. Капкан

70. Финал отношений

71. Чем дело кончилось

72. Впоследствии

Примечания