А. И. Колганов

Путь к социализму: пройденный и непройденный. От Октябрьской революции к тупику «перестройки»

Предисловие ко второму изданию

Эта книга — продолжение работы, начатой во второй половине 80-х годов прошлого века. В 1990 году итоги проведенного исследования были опубликованы[1]. Однако с позиций сегодняшнего дня совершенно ясно, что содержание данного издания уже не может удовлетворять ни автора, ни читателей. Даже тогда ограниченный объем книги (около 10 п. л.) не позволил включить в нее анализ ряда теоретических вопросов и соответствующий фактический материал. За прошедшие более чем четверть века значительно уточнено наше знание о социально-экономических процессах советской эпохи. На этой основе продолжалось и углублялось исследование проблем возникновения, развития и упадка советского общества. Разумеется, и я сам не оставлял научную работу в данном направлении[2]. Поэтому необходимость в новом издании, существенно расширяющем и углубляющем наши представления о формировании социально-экономической системы советского типа, давно назрела.

Споры вокруг того, чем было советское общество, не утихают до сих пор. Эти споры ведутся на страницах солидных академических изданий, на научных конференциях, в застольных беседах, в блогосфере… К сожалению, в этих спорах, как у противников, так и у сторонников советской системы, присутствует слишком большой налет идеологической предвзятости. Моя позиция так же не является нейтральной, ибо в общественных науках нейтральность не может существовать в силу самой природы таких наук. Однако те или иные социальные предпочтения — отнюдь не обязательно синоним ущербного или однобокого взгляда на действительность. Если ученый видит свою задачу не в пропагандистской защите тех или иных идейно-политических установок, а в том, чтобы разобраться в реальных проблемах своего общества и найти пути их решения, то его социальные предпочтения являются лишь стимулом для более глубокого понимания реальности.

Например, в экономических науках ясное осознание Джоном Мейнардом Кейнсом своей позиции защитника капиталистической системы от тех грозных вызовов, с которыми она столкнулась в первой трети XX века, отнюдь не помешало ему увидеть противоречия капиталистической экономики, а, напротив, позволило дать некоторым из них теоретическое объяснение и предложить пути решения ряда острых проблем. В то же время многие его коллеги, претендовавшие на объективность и беспристрастность своего взгляда, продолжали убаюкивать себя и других красивой декорацией «рыночного равновесия», в упор не желая видеть, как эта иллюзорная картина тает, как дым, у них на глазах.

Отнюдь не желая уподобляться последним, я сосредоточу свое исследование именно на самых болезненных проблемах советского общества. Без анализа противоречий социально-экономической системы советского типа невозможно дать ответ на вопросы о том, почему она возникла именно в таком виде, каковы были импульсы ее развития, в чем причина той огромной человеческой цены, которую пришлось заплатить за ее успехи, почему эти успехи обернулись разочарованиями и разложением системы, и почему же, наконец, несмотря на такой итог, эта система сохраняет огромное число приверженцев?

Как сторонник социализма, я считаю своим долгом выяснить все те обстоятельства, которые повлекли за собой печальные итоги советского опыта, и сделать из них выводы, которые помогли бы перейти к обществу, во всех отношениях — экономическом, нравственном и умственном — стоящему выше современного.

Хочу сразу ограничить рамки исследования, чтобы читатели не ждали получить от книги того, чего в ней не будет. В ней не будет специального исследования предпосылок, причин и природы революции 1917 года, хотя данные вопросы, по необходимости, окажутся мною затронуты. В ней не будет и специального исследования истории развития советского общества от начала и до конца. Во-первых, я не историк, и, во-вторых, меня интересует в основном тот исторический материал, который характеризует процессы становления и закрепления основных характеристик социально-экономической системы СССР. Наконец, в ней не будет специального исследования кризиса и гибели «реального социализма», хотя и к этим вопросам я, тем не менее, обязательно обращусь.

Как я только что подчеркнул, я — не историк. Моя задача состоит не в расширении нашего знания о фактической стороне исторических процессов — эта работа велась и ведется профессиональными историками. Обращаясь к истории, я опираюсь на то, что уже добыто исторической наукой, ибо свою цель я вижу в теоретическом осмыслении исторических фактов. Мне предстоит изучить картину становления социально-экономической системы «реального социализма» и проанализировать этот опыт с точки зрения марксистской теории.

Но мною движет не просто исследовательский интерес. Я навсегда сохранил в своем сердце признательность к тем поколениям советских людей, которые в условиях мучительных, трагических противоречий совершили подвиг всемирно-исторического масштаба, показав, что даже в неимоверно неблагоприятных условиях попытка создать общество, свободное от социального угнетения, способна привести к поразительным и воодушевляющим результатам, несмотря на все понесенные жертвы.

Автор приносит свою искреннюю благодарность всем тем, кто оказал ему содействие в работе над книгой. Значительную роль сыграли обсуждения ее основных проблем с моим другом, коллегой и соавтором по многим работам А. В. Бузгалиным, а также дискуссии с М. И. Воейковым и Б. Ф. Славиным. Эта работа была закончена вовремя благодаря постоянной поддержке и просто присутствию рядом моей жены Ирины.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Что начал Октябрь 1917 года?

Глава 1

Природа и ход русской революции

1.1. Социально-экономическая система России накануне революции

Советская историческая наука традиционно определяла социально-экономическую систему Российской империи конца XIX — начала XX века как капиталистическую с сильными пережитками феодализма. Такое определение вызывалось желанием ретроспективно обосновать правомерность социалистической революции в России, «подогнать задачу под ответ». Ведь согласно марксистской теории социалистическая революция может быть лишь продуктом развития противоречий капитализма.

Достаточно очевидно, что Россия накануне 1917 года не была капиталистической — капитализм в ней был представлен довольно узким, хотя и быстро растущим укладом, постепенно проникающим и в общинное полунатуральное крестьянское хозяйство. Но до торжества капитализма было еще довольно далеко. Как же охарактеризовать общину, которую разлагал российский капитализм в процессе своего роста? Как остатки феодального хозяйства, пережитки его, уцелевшие после реформы 1861 года?

И этот ответ следует признать неверным. Существуют обоснованные сомнения, что российская крестьянская община перешла в пореформенную хозяйственную систему из феодализма. Даже если настаивать на характеристике дореформенного российского общества как феодального, стоит принять во внимание крайнее своеобразие этого феодализма. И уж во всяком случае, крестьянская община в России никак не может быть объявлена имеющей феодальную природу.

Что общего было у российского феодализма с западноевропейским? Крупное помещичье землевладение и система крепостничества. А дальше начинаются отличия. Наиболее фундаментальное из них состоит в том, что западноевропейский феодализм формировался на основе сельской (соседской) земледельческой общины, разлагающейся по мере развития феодализма и к концу его существования распадающейся на обособленные частные семейные хозяйства. Становление же российского «феодализма» начиналось с родовой общины, постепенно разлагающейся и переходящей в соседскую. Можно назвать и другие отличия — отсутствие в России системы вассалитета, сословных корпораций, свободных городов… Но одно только указание на разную природу общин, лежавших в фундаменте западноевропейского и российского средневекового общества, уже достаточно, чтобы оценить глубину различия между ними.

Чем же тогда было российское общество, вступившее в свой пореформенный период? Фридрих Энгельс в 1893 году давал ему такую оценку: «В России мы имеем фундамент первобытно-коммунистического характера, родовое общество, предшествующее эпохе цивилизации, правда рассыпающееся теперь в прах, но все еще служащее тем фундаментом, тем материалом, которым оперирует и действует капиталистическая революция (ибо для России это настоящая социальная революция)»[3].

Можно заметить, что более чем за десять лет до этого Карл Маркс давал российской общине иную характеристику. Во-первых, вопреки Энгельсу, он не характеризовал российскую общину последней трети XIX века, как родовую. «…Архаическая общественная формация открывает нам ряд различных этапов, отмечающих собой последовательно сменяющие друг друга эпохи. Русская сельская община принадлежит к самому новому типу в этой цепи. Земледелец уже владеет в ней на правах частной собственности домом, в котором он живет, и огородом, который является его придатком. Вот первый разлагающий элемент архаической формы, не известный более древним типам. С другой стороны, последние покоятся все на отношениях кровного родства между членами общины, между тем как тип, к которому принадлежит русская община, уже свободен от этой узкой связи»[4].

Во-вторых, К. Маркс не столь однозначно трактовал принадлежность земледельческой общины к первобытной (первичной) или архаической формации: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время переходной фазой ко вторичной формации, т. е. переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве»[5].

Таким образом, Маркс склонялся к тому, чтобы трактовать социально-экономический строй большей части пореформенной России (т. е. строй общинного крестьянского земледелия) как все еще переходный к вторичной формации, — несмотря на длительный период господства крепостнических отношений и начинающийся рост капитализма. Однако это ни в коем случае уж не первобытный родовой строй, как о том писал Энгельс.

Что же происходит с этим переходным общинным фундаментом российского общества далее? Энгельс был прав в том отношении, что на протяжении последней трети XIX и начала XX века в России постепенно разворачивается капиталистическая социальная революция, сильный толчок которой дали реформы 60-х — 70-х годов XIX века и в первую очередь крестьянская реформа. Однако и в начале XX века эта революция была еще весьма далека от своего завершения. Капиталистические производственные отношения охватили меньшую часть общественного производства. Промышленный переворот затронул лишь весьма узкий уклад фабрично-заводской промышленности, охвативший примерно 10-15 % занятых. Крестьянское землевладение примерно на 80 % оставалось общинным (что, впрочем, составляло уже менее половины от всего землевладения). Вовлечение крестьянства в отношения товарного производства, хотя и прогрессировало, но все еще затрагивало меньшую часть крестьянского производства, а многочисленные слои крестьянства затрагивало совершенно поверхностно — уклад их экономической жизни оставался добуржуазным. В товарной части аграрного сектора господствовало помещичье хозяйство, во многом основанное на полуфеодальных, или, точнее, докапиталистических методах эксплуатации крестьянства (отработки за долги, кабальная аренда)[6].

Тем не менее, разложение общины зашло достаточно далеко, чтобы уже не мог осуществиться прогноз Маркса об использовании общины как базы для социалистического преобразования русского общества. Поэтому социальные движения в Российской империи приобрели весьма сложную окраску. Для одних на повестке дня стояло продолжение капиталистической социальной революции, и использование буржуазной политической революций как рычага назревших социальных преобразований. Для других, наряду с этим, важнейшее значение имел протест против капиталистической эксплуатации наемного труда. Наконец, для третьих антибуржуазный протест был окрашен в тона патриархальной реакции против разлагающего влияния капитализма.

К 1905 году задачи буржуазной революции в области политической и юридической надстройки не были достигнуты ни в чем существенном (за исключением земского самоуправления и суда присяжных). «Либеральный» монарх Александр II весьма жестоко расправлялся с претензиями на завоевание политических свобод и социальных прав, а его преемник, Александр III, был еще более тверд в своей «охранительной» (по отношению к неограниченному самодержавию) политике. Правда, революция 1905-1907 гг. все же принудила монархию обзавестись некоторыми конституционно-парламентскими декорациями, были сделаны некоторые шажки вперед в отношении свободы печати и свободы союзов[7].

Неудовлетворенность сложившейся ситуацией испытывали все: и буржуазия (в том числе и мелкая), которая желала освободиться от стеснительных пут сословной монархии и всех ее атрибутов (в том числе общинных ограничений), и пролетариат, искавший разрешения острых противоречий, именовавшихся тогда «рабочим вопросом», и патриархальное крестьянство, страдавшее от малоземелья и искавшее спасения от разлагающего влияния капиталистического рынка. Эти стремления переплетались и накладывали отпечаток друг на друга, создавая взрывоопасную и крайне запутанную революционную смесь.

1.2. Буржуазная революция? Но какая?

Историки советской поры сходились в оценке революции 1905-1907 гг. и Февральской революции, как буржуазно-демократических. Думаю, это не совсем точно. Если основные задачи буржуазной революции еще не решены, говорить о буржуазно-демократическом этапе вроде бы рано[8].

Почему же не только советские историки, но и социал-демократы, участвовавшие в этих революциях, оценивали их, как буржуазно-демократические? Вероятно, потому, что основным политическим вопросом этих революций как раз стал вопрос о политической демократии как средстве проведения буржуазных преобразований. В этих революциях уже невозможно было сделать шаг вперед за счет политического компромисса дворянской монархии с буржуазией — ибо этот компромисс не обеспечивал условий проведения основных преобразований капиталистической социальной революции. Этому препятствовала контрреволюционная позиция большей части крупной и средней буржуазии, готовой смириться с сословно феодальными пережитками ради защиты своих социальных привилегий в деле эксплуатации пролетариата и крестьянства. В результате в революции сложился неформальный «демократический блок» пролетариата, мелкой буржуазии и добуржуазного (или полубуржуазного) крестьянства.

Итак, можно сделать вывод, что назревающая революция действительно была буржуазно-демократической, но с той особенностью, что буржуазно-демократические задачи в этой революции были поставлены еще до того, как были решены некоторые основные задачи буржуазной революции как таковой (ликвидация сословной дворянской монархии и помещичьего землевладения).

Другая особенность этой революции заключается в том, что это поздняя буржуазная революция. Она происходила в условиях, когда в странах капиталистического «ядра» не только уже прошли буржуазные революции, но и произошел промышленный переворот, выведший эти страны на доминирующие позиции в мировом хозяйстве. Поэтому российская революция не могла не встать перед проблемой не только буржуазно-демократических преобразований, но и поиска «места под солнцем» в мировом капиталистическом хозяйстве. Что делать, если мировой промышленный рынок уже поделен, и новую капиталистическую Россию на нем не ждут, тем более — с ее все еще довольно слабой промышленностью? На современном языке это называется проблемой догоняющей модернизации. И эта проблема наложила весьма глубокий и своеобразный отпечаток на ход и итоги буржуазной революции в России.

С точки зрения единства и непрерывности политического процесса Февраль и Октябрь, несомненно, представляют собой одну революцию. А в более широком контексте можно назвать революцией весь период с 1903 по 1922 год (как это сделал Теодор Шанин[9]). Однако у каждой революции есть этапы. Ведь мы не сводим Великую Французскую революцию только к 1789 или к 1793 году, и отчетливо видим, что у каждого из этих периодов было явное своеобразие (а за ними наступил еще и 1830-й и 1848-й…). Поэтому остановимся пока на том, что Февраль и Октябрь — это два различных этапа единой революции.

Но в чем же своеобразие этих этапов? А своеобразие этих этапов заключается в том, что в Октябре, во-первых, происходит передвижка классов, находящихся у власти: происходит, по определению Ленина, «рабочая и крестьянская революция». И, во-вторых, к власти приходит партия большевиков с социалистической программой.

Рассматривали ли сами большевики свою революцию как социалистическую? Поначалу — определенно нет. Они полагали, что пока им придется ограничиться только буржуазно-демократическими задачами, так и не разрешенными до конца Февралем. В апреле 1917 года (когда, согласно канонической «истории КПСС», Ленин провозгласил курс на социалистическую революцию), вождь большевиков однозначно заявил, отвечая на возражения оппонентов: «Я не только не „рассчитываю“ на „немедленное перерождение“ нашей революции в социалистическую, а и прямо предостерегаю против этого…»[10]. Для большевиков (так же, как и для меньшевиков) было вполне понятно, что Россия для социализма не созрела, что она даже в преддверии социализма не находится, что в это преддверие еще нужно придти, и путь этот небыстрый. «Неужели не ясно, — писал В. И. Ленин, — что в материальном, экономическом, производственном смысле мы еще в „преддверии“ социализма не находимся? И что иначе, как через это, не достигнутое еще нами, „преддверие“, в дверь социализма не войдешь?»[11].

Да и по объективному содержанию тех главных социально-экономических задач, которые действительно должна была решить Октябрьская революция — аграрная реформа в пользу крестьянства, широкомасштабная индустриализация, призванная обеспечить приближение к уровню передовых капиталистических держав, освоение всем населением европейской урбанистической культуры — речь может идти только о буржуазной революции.

Но не все так просто. В потенции большевики все же видели социалистическую перспективу своей революции, если… Если произойдет революция на Западе и Россия получит помощь от победившего пролетариата более передовых стран. Даже в этом случае российскую революцию следовало бы рассматривать как раннесоциалистическую, то есть революцию, базирующуюся на недостаточных социально-экономических предпосылках. И если проводить сравнение с самой ранней успешной буржуазной революцией — в Нидерландах XVI века, — то голландская революция имела более широкую и прочную социально-экономическую базу, ибо там большая часть населения принадлежала так или иначе к мелкой буржуазии и была в значительной мере втянута в товарное хозяйство. Необходимый же для совершения социалистической революции пролетариат — а тем более фабрично-заводской пролетариат — составлял в начале XX века в России явное меньшинство населения.

Октябрьская революция 1917 года ни по своим предпосылкам, ни по своему объективному содержанию, ни по своей классовой базе не была ни пролетарской, ни социалистической. Однако тезис о гегемонии пролетариата в революции все же имел под собой основания. Крестьянство, как массовая опора революционного процесса, было по своей классовой природе распыленным, не способным к организации в общенациональном масштабе социальным слоем, и потому ведущая роль в революции оказалась в руках гораздо более организованного рабочего класса. Цели и интересы этих двух основных социально-классовых сил революции — пролетариата и крестьянства — далеко не во всем совпадали. Кроме того, само крестьянство было неоднородно, включая в свой состав патриархальное крестьянство, сельскую мелкую буржуазию и сельский полупролетариат. Это создавало почву как для союза, компромисса, так и для конфликта между ними.

Партия большевиков, взяв власть, сразу провозгласила аграрную реформу, основанную на разделе практически всех сельскохозяйственных земель между крестьянами, провозгласила выход из войны и провела демобилизацию армии. Эти два шага обусловливали один другой, и в отрыве друг от друга провести их было невозможно. Передел земли требовал возвращения с фронта миллионов мобилизованных крестьян, демобилизация армии и возврат в деревню миллионов бывших солдат неизбежно вели к переделу земли.

Одновременно были проведены меры и в интересах рабочих — сокращение рабочего дня, введение прогрессивного трудового и социального законодательства и установление рабочего контроля над производством.

1.3. Оценка зрелости предпосылок социалистической революции в первой половине XX века

Я хочу заявить прямо: «строительство социализма» в первой половине XX века обернулось попыткой навязать производительным силам не адекватные для них производственные отношения. Индустриальный способ производства с его разделением труда, создающим из человека «частичного рабочего», с преобладанием вещных продуктов и потребностей, подчинением человека в производственном процессе машине является адекватной базой как раз для капитализма. На этой материальной базе возможно вызревание предпосылок социализма и она может стать отправной точкой революции, но никак не ее целью. Поэтому попытка построить «индустриальный социализм», начав с преимущественно доиндустриальной экономики, была чревата огромным риском так и не дойти до социализма, увязнув в ходе промышленного переворота в неизбежно прорастающих в таких условиях капиталистических отношениях, мотивациях и ценностях. И Ленин в статье «О нашей революции. По поводу записок Суханова» ошибался не в своей надежде создать материальные предпосылки социализма уже после захвата власти пролетариатом. Он ошибался в своем понимании этих предпосылок, сводя их только к тому, что создает промышленный капитализм.

Строительство «индустриального социализма» не могло само по себе привести к обществу, качественно превосходящему капиталистическое[12].

Однако этот факт не означает какого-то абсолютного исторического «запрета» на формирование социалистических отношений на незрелой материальной базе. Постольку, поскольку уже на индустриальной фазе капитализм развертывает все свои сущностные противоречия, поскольку развивается обобществление труда капиталом, то появляется и формальная возможность освобождения труда, то есть снятия этих противоречий в социалистических производственных отношениях.

Такая возможность может быть реализована, однако, лишь в определенных рамках. А именно, возможным является лишь формальное освобождение труда, но не реальное, поскольку для реального освобождения труда необходимы не только достаточные материальные предпосылки, но и переворот в способе материального производства[13]. Что же касается России, то там степень развития индустриального капитализма была весьма низкой. По оценкам различных специалистов, численность наемных работников в России перед революцией составляла от 10 до 14,6 % от всего занятого населения. Численность же фабрично-заводского пролетариата — 2-3 %[14].

Может быть, достаточными были предпосылки в более передовых странах, и тем самым была возможной победа международной социалистической революции? Судите сами. В начале XX века доля промышленных рабочих во всем населении составляла: в Германии около 13 %, в США — около 11 %, в Великобритании — около 20 %[15].

Здесь я вступаю в прямую полемику с позицией Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» (за которую несет ответственность и К. Маркс, поскольку соответствующий раздел был подготовлен ими совместно), утверждавшего, что в передовых странах материальные предпосылки социализма в последней четверти XIX века уже были достигнуты[16]. Я считаю это утверждение не соответствующим как основным положениям теории К. Маркса[17], так и другим высказываниям самого Ф. Энгельса.

Итак, с этой точки зрения формирование целостного социалистического общества в начале XX века было, с моей точки зрения, непосредственно не осуществимо не только в отдельно взятой России, но и в случае победы пролетарской революции в большинстве наиболее развитых стран. Движение к социализму даже для самых развитых стран требовало тогда долгого исторического пути достройки предпосылок социализма в том же духе, как это предполагал Ленин для России. И эта позиция уже противоречит общепринятому тогда среди большевиков представлению.

Итак, взяв власть, большевики встали перед необходимостью разрешить задачи буржуазно-демократической революции и подготовиться к решению в перспективе социалистических задач. За дело буржуазно-демократической революции они взялись достаточно рьяно: передали помещичьи, удельные, монастырские и т. п. земли крестьянам; ввели в России республиканской строй — установили республику Советов; узаконили рабочий контроль над производством… Но одновременно они столкнулись с тем, что их буржуазно-демократические преобразования встречают растущее сопротивление буржуазии. Против буржуазии им было известно только одно политическое средство — установление классового господства рабочего класса, т. е. диктатура пролетариата. А это средство — отнюдь не из арсенала буржуазно-демократической революции.

Разгромить контрреволюционную в целом буржуазию нельзя иным способом, кроме как с помощью установления диктатуры пролетариата и проведения в той или иной форме национализации производства, т. е. фактически социалистических преобразований. В результате социалистические преобразования выступили условием проведения буржуазно-демократических. Да, вот такой финт выкинула история у нас. Социалистическая партия осуществляла буржуазные преобразования не только под социалистическими лозунгами, но и социалистическими методами.

Чем дальше, тем больше большевики сталкивались с тем, что пролетарская власть может удержаться, только применяя меры, входящие в конфликт с демократическими задачами буржуазной революции. И в самом деле, как совместить такое развитие прав и свобод, которое предполагается буржуазно-демократической революцией, с ограничением прав непролетарских классов и социальных слоев, предполагаемым диктатурой пролетариата? Особенно, если учесть, что пролетариат представлял к тому же явное меньшинство населения.

Но эта политическая проблема, сама по себе крайне острая, дополнялась гораздо более серьезным социально-экономическим противоречием.

А именно: как довести до конца буржуазную социальную революцию вопреки буржуазии?

Другое дело, что это была весьма своеобразная буржуазная революция. Задачи разрешения противоречий капиталистического развития на путях догоняющей модернизации (что тогда означало индустриализацию) стали решаться без буржуазии, получившими политическую власть ее классовыми противниками, а потому и неизбежно во многом небуржуазными методами.

Почему проблема догоняющей индустриальной модернизации во многих странах решалась вполне в рамках капиталистической системы (хотя и со значительными отклонениями от либеральной модели развитого капитализма), а в России и ряде других стран модернизационный проект был сопряжен с попыткой выйти за пределы капиталистического строя? Потому что в этих странах буржуазия оказалась несостоятельной в решении данной задачи и вынуждена была уступить классовое господство.

Итак, Октябрьская революция, будучи по содержанию разрешаемых ею социально-экономических противоречий в первую очередь революцией буржуазной (буржуазно-демократической), с точки зрения «коренного вопроса всякой революции» — вопроса о власти — оказалась революцией пролетарской. А с точки зрения основных социальных сил, принимавших участие в революции, она была революцией рабоче-крестьянской (именно так и определил ее Ленин 25 октября 1917 в своей речи на заседании Петроградского Совета), то есть строилась на союзе пролетариата, полупролетариата, мелкой буржуазии и полубуржуазных (добуржуазных) мелких производителей (крестьян).

Поэтому ее итогом было формирование крайне необычного «буржуазного общества без буржуазии».

Глава 2

Формирование нового общественного строя

2.1. Получится ли строительство капитализма по-социалистически?

Каким же образом можно было создать этот капитализм без буржуазии? Ведь речь шла не только о том, чтобы обойтись без участия промышленных капиталистов в индустриализации страны, но и — в гораздо большей степени — о неизбежной в ходе развития буржуазной революции экспроприации большей части мелкой буржуазии и крестьянства в целом. А последний представлял собой основного классового союзника пролетариата.

Пойти путем добровольного кооперирования крестьянства, как предполагал Ленин? Но для этого нужна мощная материальная поддержка крестьянской кооперации со стороны высокоразвитой крупной промышленности. Откуда же возьмется эта промышленность и массовые кадры пролетариата для нее? История знала только один путь — пролетаризацию крестьянства…

Уже созданный в России капиталистический промышленный уклад представлялся большевикам готовой основной для создания уклада социалистического, что позволяло им контролировать в экономике «командные высоты» (банки, крупную промышленность, железные дороги, связь). Только социализация промышленности позволяла большевикам создать в стране социально-экономический противовес мелкобуржуазной стихии. Тем более, что капиталистическая буржуазия не пожелала участвовать в строительстве материальных основ социализма под рабочим контролем, и открыто выступила политическим противником пролетарской власти. И тогда в повестку дня встал переход от рабочего контроля к экспроприации буржуазии.

Стоит напомнить, что еще до Октября В. И. Ленин, даже не предвидя полностью масштаба грядущих проблем, все же сформулировал мысль, оказавшуюся верной оценкой той логики событий, которая толкала большевиков на «коммунистические опыты» и «скачки»: «нельзя идти вперед, не идя к социализму»[18].

Большевики сразу же после Октября 1917 года столкнулись с серьезнейшими проблемами в деле формирования социалистических производственных отношений даже там, где для них существовали наибольшие на тот момент предпосылки. В крупной фабрично-заводской промышленности после февральской революции шел отчасти стихийный, а затем отчасти направляемый большевиками процесс формирования самодеятельных органов управления производством (фабзавкомов, контрольных комиссий). Стоит сказать, что здесь большевики шли скорее за требованиями рабочих организаций, нежели стояли во главе движения. Как отмечает канадский историк Давид Мандель, «хотя рабочий контроль вскоре стал одним и центральных пунктов программы большевиков, Петроградский комитет партии только 10 мая формально призвал рабочих установить контроль на предприятиях. В своем воззвании ПК не скрывал, что он реагирует на самостоятельные инициативы фабзавкомов»[19]. Далее он цитирует соответствующую резолюцию Петроградского комитета РСДРП(б): «В ответ на ряд заявлений от заводских комитетов о необходимости контроля и его установления, решено рекомендовать товарищам рабочим создать контрольные комиссии на предприятиях из представителей рабочих»[20].

Сложность тех задач, с которыми столкнулись органы рабочего самоуправления после Октябрьской революции, достаточно полно сформулировал Д. О. Чураков: «Единственным общегосударственным аппаратом в руках правительства при переходе от войны к миру был аппарат, созданный самостоятельным рабочим движением периода революции. Хотя этот аппарат был вполне действенной реальностью, преувеличивать его организованность и возможности не приходится. Как можно видеть, его ослабляло сразу несколько обстоятельств. Главным из них, как легко предположить, было то, что до Октября органы рабочего самоуправления и рабочего контроля охватывали меньше половины предприятий. В период перехода власти к радикальным социалистам система рабочего контроля только начинала складываться через систему региональных и общероссийских конференций и регулирующих органов. Ей требовалась поддержка и немалое время для окончания процессов самоорганизации, вместо этого с первых же шагов его государственного бытия разворачивают на неподъемное для органов самоуправление дело, подгоняя отмеченными выше тенденциями огосударствления. Свою роль сыграла и национальная специфика рабочего самоуправления в России, в частности его связь с общинными традициями, о чем так же было сказано. С одной стороны ни до, ни после Октября не удалось преодолеть соперничество фабзавкомов, в деятельности которых общинные корни сказались особенно сильно, и организованных по-европейски профсоюзов»[21].

В силу этих обстоятельств почти сразу выявилось противоречивое отношение органов рабочего контроля к своим функциям — если одна часть рабочих стремилась ухватиться за возможность самодеятельной организации производства, то другая была не прочь переложить эту обязанность на плечи государства. Положение осложнялось тем, что переход власти в руки рабочего класса интерпретировался значительной частью этого рабочего класса как освобождение не только от ига капитала (что отражалось в требованиях немедленного и значительного повышения заработной платы), но и от фабричной дисциплины труда, что вело местами к полной дезорганизации производства, митинговщине и т. п.

В этих фактах находило свое отражение противоречие между достигнутой возможностью формального освобождения труда и отсутствием предпосылок для его реального освобождения. Освободив рабочего от «наемного рабства», революция пока не могла освободить его от «фабричного рабства». А значительные мелкобуржуазные и патриархальные следы в положении и социальной психологии пролетариата вели к тому, что это противоречие выплескивалось в протест против всякой дисциплины труда вообще.

В силу такой обстановки многие рабочие организации сами требовали проведения жесткого государственного контроля, национализации предприятий и централизованного управления производством.

Со стороны большевистского руководства отношение к органам рабочего самоуправления было неодинаковым, что порождало острые дискуссии в их среде, бывшие отражением разногласий по этому вопросу внутри самого рабочего движения[22]. Однако очень скоро стало преобладающим отчетливое желание централизовать управление промышленностью в руках Советского государства. Это стремление подогревалось обстановкой растущей гражданской войны, разрывом хозяйственных связей, потерей источников сырья и топлива, падением хозяйственной дисциплины, необходимостью конверсии военного производства в условиях «мирной передышки», созданной Брестским миром. В результате уже к весне 1918 года эти факторы определили переход к системе централизованного управления общественным производством. А летом 1918 года разгорающаяся гражданская война и необходимость концентрации оскудевших хозяйственных ресурсов на военных целях окончательно определили курс на жесткую централизацию и огосударствление управления промышленностью.

Эти же причины, наряду с широкомасштабным экономическим саботажем со стороны буржуазии, во многом обусловили отход от первоначально предполагавшейся постепенности в экспроприации буржуазии, что вылилось в практически полную национализацию крупной промышленности, причем быстро оказалась затронута национализацией также заметная часть средней, и даже мелкой. В значительной мере национализация выступала не как направляемый государственной властью процесс, а происходила по инициативе снизу. Частенько рабочие организации стремились таким способом снять с себя ответственность за организацию производства и возложить ее на плечи государства[23].

Но что получилось в результате экспроприации промышленной буржуазии? Если первоначально функцию социализации промышленности пытались взять на себя органы рабочего контроля, фабрично-заводские комитеты и отчасти профсоюзные организации, то буквально за несколько месяцев ситуация радикально изменилась. Рабочие организации в условиях гражданской войны не смогли быстро обеспечить жесточайшую концентрацию ресурсов на решении военных задач, и были быстро оттеснены от управления промышленностью — их функции взял на себя централизованный государственный аппарат. Поначалу он действовал в той или иной мере по соглашению с рабочими организациями, но уже к началу нэпа участие рабочих в управлении стало почти декоративным.

Таким образом, капиталистический уклад в промышленности был заменен не «свободной и равной ассоциацией тружеников», а системой государственного управления. Ведущей социальной силой нового промышленного уклада стали не работники, а государственные служащие. При той реальной степени зрелости пролетариата, какая была в России к началу революции, да еще и при условиях массового деклассирования пролетариата в ходе гражданской войны, это сделалось неизбежным.

Здесь, пожалуй, в наибольшей мере проявилось столкновение теоретических оснований социалистического проекта и реальных возможностей его осуществления. Первые попытки построить отношения в промышленности на основе рабочего контроля и самоуправления быстро столкнулись с тенденцией к государственной централизации управления. В условиях гражданской войны и острейшего дефицита хозяйственных ресурсов (потеря основных источников металла, угля, нефти, хлопка и т. д.) тенденция к централизации неизбежно возобладала.

2.2. Первая попытка: «военный коммунизм»

Рост хозяйственного напряжения в условиях гражданской войны привел к формированию экономической политики, получившей наименование «военного коммунизма». Этот термин был предложен А. А. Богдановым (Малиновским) на основе изучения исторического опыта регулирования экономики рядом буржуазных государств (прежде всего, кайзеровской Германии) во время Первой мировой войны в вышедшей в феврале 1918 года в Петрограде брошюре «Вопросы социализма». «Военный коммунизм» Богданов рассматривал, в отличие от позднейших взглядов «левых коммунистов», как милитаризованную модель государственного капитализма, а не как путь к социалистической организации хозяйства: «Организационная задача, которую решало и решило германское правительство при содействии всех общественных сил, была вовсе не та, которая выражается словами: „планомерная организация производства в его целом“»[24]. И далее он поясняет: «Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества— товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления — авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления. Смешивать не следует»[25]. В этой же работе Богданов весьма прозорливо указал и на иллюзии быстрого приближения к социалистическому устройству общества, порождаемые политикой «военного коммунизма»: «Это — идеологическое отражение колоссально развившегося военного коммунизма. Военный коммунизм есть все же коммунизм; и его резкое противоречие с обычными формами индивидуального присвоения создает ту атмосферу миража, в которой смутные прообразы социализма принимаются за его осуществление»[26].

Впрочем, и «левые коммунисты», например Ю. Ларин (Лурье), не отрицали родства этой политики с хозяйственной практикой кайзеровской Германии военного времени. «Вообще предварительный учет немецкого опыта, как высшей ступени организованности, до какой вообще доработался наш враждебный предшественник — капитализм, имел место не раз. Особенно это относится к организации „главков и центров“, т. е. к методам организации нами национализируемой промышленности и к нашим мерам в области „изъятия излишков“, продразверстки, „коллективного товарооборота“, классового нормирования пайков, вообще продовольственной политики советской власти в первые ее годы. Будущий историк советской революции, изучая формы и методы ее строительства, не сможет пройти мимо использования ею при этом „организационного наследства“ наиболее развитого в то время капитализма Европы — германского»[27]. Только выводы из этого делались иные — милитаризованные формы государственного капитализма рассматривались ими как прообраз социалистической организации хозяйства.

Передо мной не стоит задача сделать детальный экскурс в историю становления и развития хозяйственной системы «военного коммунизма». Эта задача в основном была решена до меня усилиями историков советской эпохи[28]. А то, что по политико-идеологическим соображениям осталось у советской исторической науки в тени, было восполнено работами исследователей на Западе и отечественными учеными постсоветского периода[29].

Предо мной стоит задача иного рода: разобраться, что в этой хозяйственной системе было порождено своеобразными историческими условиями Советской России той поры; что было отражением закономерностей перехода от капиталистической системы хозяйства, функционирующей в мелкокрестьянской по преимуществу стране, к социалистической системе; а что явилось следствием «революционного нетерпения» как верхов, так и низов[30]. Только на основе такого анализа можно понять, какой след, и почему именно, оставила эпоха «военного коммунизма» в процессе последующего формирования конструкции социалистической социально-экономической системы.

В промышленности система «военного коммунизма» опиралась на национализацию крупной, средней и части мелкой промышленности. Однако не следует поддаваться иллюзиям, будто в этот период было проведено некое всеобщее огосударствление промышленности. Если для крупных и средних предприятий это в основном верно, то значительная часть мелкого производства оставалась в частных руках. Проведенная 28 августа 1920 г. перепись учла 396,5 тыс. крупных, средних и мелких промышленных предприятий, включая и кустарно-ремесленного типа. Из них было национализировано 38,2 тыс. предприятий с числом рабочих около 2 млн человек, т. е. свыше 70 % всех занятых в промышленности[31]. Лишь к самому концу «военного коммунизма» была предпринята попытка расширить круг национализированных предприятий. Согласно постановлению ВСНХ от 29 ноября 1920 г. национализация охватила сферу мелкой промышленности. В кратчайшие сроки в руках государства сосредоточилось порядка 37 тыс. предприятий, из которых 67 % составляли заводишки и мастерские, имевшие от 5 до 15 рабочих[32]. Но, как видим, и после этого в частных руках оставались еще сотни тысяч мелких заведений.

В системе организации промышленного производства в конце 1917 — начале 1918 года происходили быстрые изменения. Органы рабочей самодеятельности (фабзавкомы, контрольные комиссии, профсоюзные комитеты) были отстранены от непосредственного управления производством и в лучшем случае оказывали некоторое влияние на формирование персонального состава и на решения государственной администрации. Управление промышленностью было сосредоточено в руках Высшего Совета Народного Хозяйства. При его организации был использован аппарат учреждений, регулировавших экономику при Временном правительстве. В частности, в ведении ВСНХ оказался весь аппарат бывшего Министерства промышленности и торговли. Значительная часть главков и центров (отраслевых главных управлений ВСНХ) — топливный, текстильный, спичечный, табачный и др., — была создана на базе аппарата прежних капиталистических синдикатов.

Свободная торговля промышленными изделиями была ликвидирована, и снабжение предприятий производилось по нарядам главков и центров ВСНХ, а также различного рода чрезвычайных органов, ведавших продовольствием (Наркомпрод) и снабжением Красной армии (Чрезкомснаб, Чусоснабарм и др.). Поскольку каждый главк и центр руководствовался при выделении ресурсов своими собственными соображениями, снабжение предприятий, осуществлявшееся по решениям различных главков и центров, не могло носить сбалансированного, комплексного характера, и характеризовалось постоянным наличием «узких мест», то есть недостатком тех или иных видов сырья, материалов или комплектующих изделий.

Разумеется, такая ситуация не могла не тревожить руководство большевистской партии. IX съезд РКП(б) в резолюции «Об очередных задачах хозяйственного строительства» констатировал:

«Нынешняя форма организации промышленности является формой переходной. Рабочее государство национализировало капиталистические тресты, пополнив их отдельными предприятиями той же отрасли промышленности, и по типу этих трестов объединило предприятия нетрестированных при капитализме отраслей промышленности. Это превратило промышленность в ряд могущественных вертикальных объединений, хозяйственно изолированных друг от друга и только на верхушке связанных Высшим советом народного хозяйства. В то время, как при капитализме каждое трестированное предприятие могло приобретать многие материалы, рабочую силу и пр. на ближайшем рынке, те же предприятия в настоящих условиях должны получать все им необходимое по нарядам центральных органов объединенного хозяйства. Между тем, при огромности страны, крайней неопределенности и изменчивости основных факторов производства, при расстроенном транспорте, крайне слабых средствах связи, при чрезвычайной еще неточности приемов и результатов хозяйственного учета, те методы централизма, которые явились результатом первой эпохи экспроприации буржуазной промышленности и которые неизбежно привели к разобщенности предприятий на местах (в городах, губерниях, районах, областях), имели своим последствием те чудовищные формы волокиты, которые наносят непоправимый ущерб нашему хозяйству»[33].

Согласно подсчету Ю. Ларина, число главков в конце 1920 года достигало 59. По его словам, их конструкция «бессистемно складывалась в течение трех лет при решении отдельных конкретных вопросов», они «нагромоздились друг около друга просто в порядке исторической конкретной случайности»[34]. Что касается планового начала в их работе, то, по свидетельству того же Ю. Ларина, «в 59 местах составлялись у нас куски того, что должно было бы быть единым хозяйственным планом и что не могло быть им при таких условиях. В 59 местах, сплошь и рядом параллельно и без связи занимавшихся одним и тем же изо дня в день, неустанно… ткалась у нас сеть хозяйственной путаницы, неизвестности, порядка, окончательных решений, несогласованности работы, растраты сил, неясности взаимоотношений»[35].

Известный экономист того периода, Н. Крицман, приходил к выводу, что во времена «военного коммунизма» в хозяйстве Советской России «не было самого плана, т. е. расписания того, кто (т. е. какой орган), что и в каком размере должен производить. Не существовало и органа для выработки и осуществления народно-хозяйственного плана: не существовало потому, что не было и соответствующей функции. Разумеется, у каждого советского хозяйственного органа был свой хозяйственный план; но свой хозяйственный план имеет и каждое капиталистическое предприятие, и даже каждое ремесленное. Наличие множества независимых друг от друга хозяйственных планов как раз и означало отсутствие единого народнохозяйственного плана, т. е. отсутствие планомерности»[36].

Такая ситуация заставляла руководство правящей партии ставить вопрос о компенсации пороков излишнего и хаотического централизма. Уже цитировавшаяся резолюция «Об очередных задачах хозяйственного строительства» IX съезд РКП(б) говорит:

«Организационная задача состоит в том, чтобы, сохраняя и развивая вертикальный централизм по линии главков, сочетать его с горизонтальным соподчинением предприятий по линии хозяйственных районов, где предприятия разных отраслей промышленности и разного хозяйственного значения вынуждены питаться одними и теми же источниками местного сырья, транспортных средств, рабочей силы и проч. Наряду с предоставлением местным хозяйственным организациям большей самостоятельности, необходимо увеличивать непосредственную хозяйственную заинтересованность местного населения в результатах промышленной деятельности»[37].

Однако и решение вопроса о развитии горизонтальных хозяйственных связей между предприятиями, и обеспечение хозяйственной заинтересованности населения оказались неосуществимыми в рамках системы «военного коммунизма».

Главным недостатком этой системы в сфере промышленности следует признать вовсе не запутанную конструкцию системы централизованного управления, и не отсутствие единого народнохозяйственного плана. Главная проблема заключалась в том, что в этой системе отсутствовали начала экономического расчета, только на основе которых можно было говорить и о выстраивании правильных взаимоотношений между различными секторами промышленности и отдельными предприятиями, и о формировании народнохозяйственного плана.

Этот недостаток был вызван вовсе не идеологическими установками большевиков, а подрывом системы экономических расчетов, вызванным необходимостью применения мобилизационных методов распределения скудных хозяйственных ресурсов. Обеспечить функционирование промышленности и снабжение армии в условиях войны, когда Советская Россия потеряла основные источники производства угля, металла, нефти, хлопка, хлеба, когда значительная часть квалифицированных рабочих была мобилизована на фронты, когда резко упала производительность труда, в том числе и из-за скудного снабжения продовольствием, можно было только за счет чрезвычайных мобилизационных мероприятий, что не оставляло места для «правильных» экономических отношений. И хозяйственная самостоятельность предприятий, и система денежных расчетов между ними были принесены в жертву необходимости любой ценой сохранить военное производство.

Предприятия были переведены на сметное финансирование, а расчеты между предприятиями были сведены к бухгалтерским операциям без реального движения денег. Финансовое обеспечение предприятий носило формальный характер: предприятия составляли сметы с росписью требуемых денежных средств, отраслевые главные управления (главки и центры) Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ) сводили эти сметы воедино, а Наркомат финансов собирал заявки от ВСНХ и других наркоматов и превращал их в сводные финансовые планы. Госбанк печатал необходимое количество денег, которые обесценивались с ужасающей скоростью…

По части распределения эпоха «военного коммунизма» характеризуется широким развитием нормированного распределения (в 1920/21 г. на государственном пайке состояло 37,5 млн человек, не считая армии)[38], а также постепенным переходом к формам безденежного распределения. В конце 1920 и в начале 1921 г. отменена была плата за продовольственные продукты, отпускаемые в пайковом порядке, за предметы широкого потребления, за пользование почтой и телеграфом, за топливо, за жилые помещения и коммунальные услуги, за медицинские средства, за фураж для скота, используемого для общественных работ, и за печатную продукцию[39]. Такая система снабжения неизбежно вела к значительной уравнительности в распределении, что отрицательно сказывалось на материальных стимулах к труду, и вынуждало государство прибегать к различным формам премирования за ударный труд. Это премирование, в условиях обесценения денег и развала рынка, носило, главным образом, натуральный характер.

Единственным налаженным аппаратом массового распределения продовольствия и предметов потребления, которым могло воспользоваться Советское государство, был аппарат потребительской кооперации. Именно поэтому после Октября 1917 года начинается борьба большевиков за огосударствление этого аппарата и контроль над ним, имевшая, впрочем, лишь частичный успех. Огосударствление потребительской кооперации, как и кооперации промысловой, объединявшей мелких ремесленников и кустарей, позволяло, с одной стороны, наладить распределение и использовать мелкое производство для нужд снабжения армии и городского населения. С другой стороны, эта тенденция имела пагубные последствия для эволюции кооперативной системы в последующие годы.

В отношениях с деревней система «военного коммунизма» строилась на применении системы продразверстки. Ее введение опять-таки определялось не идеологическими причинами, а отчаянным продовольственным кризисом. Брестский мир лишил поставок хлеба с Украины, а вспышка гражданской войны в мае-июле 1918 года привела к тому, что от Центральной России, находившейся под контролем Советского правительства, были отрезаны и другие основные хлебопроизводящие районы: Дон, Кубань, Северный Кавказ, Поволжье, Оренбуржье, Южная Сибирь. Напротив, под контролем Советского государства остались в основном промышленные, хлебопотребляющие районы, которые никогда не могли обходиться без привозного хлеба. В этих условиях на основе свободной торговли обеспечить городское население хлебом и иными видами продовольствия было попросту невозможно. Не оставалось иного способа, кроме введения продовольственной диктатуры.

Точка зрения о неэффективности и более того, полном провале политики продразверстки в деле снабжения населения не соответствует фактам. Вот как выглядит динамика хлебозаготовительных кампаний с 1916 по 1920 год: «В ходе хлебозаготовительной кампании 1916-1917 гг. (с августа по август) в стране было заготовлено 320 млн пудов зерна, в кампанию 1917-1918 гг. удалось собрать всего 50 млн пудов. С началом осуществления чрезвычайных мер ситуация была несколько улучшена. В хлебозаготовительную камланию 1918-1919 гг. сбор составил 107,9 млн пудов хлеба, крупы и зернового фуража (только по европейской части России), в 1919— 1920 гг. — 212,5 млн пулов. Из этого числа на Европейскую Россию пришлось 180.5 млн пудов. В ходе кампании 1920-1921 гг. было собрано 367 млн пудов хлеба»[40]. Следует учесть, что низкие заготовки 1918 года объясняются еще и тем, что они проходили на территории, сжимавшейся подчас до 1/12 прежней территории Российской империи.

Тем не менее, продразверстку нельзя назвать и вполне успешной. По данным А. Е. Лосицкого, результаты обследований, проведенных весной-летом 1919 года, показали, что снабжение городского населения хлебом лишь менее, чем наполовину обеспечивалось органами Наркомпрода, а остальное доставлялось «мешочничеством», то есть мелкой нелегальной торговлей[41]. Иногда на основании этих данных делается вывод, что отказ от хлебной монополии государства и разрешение свободной торговли хлебом могли бы лучше обеспечить население Советской России. Однако это иллюзия, поскольку тот уровень закупок продовольствия на «черном рынке», который сложился в годы гражданской войны, почти полностью отражал всю покупательную способность населения. Купить больше оно было не в состоянии, и поэтому именно поступления по части Наркомпрода спасали горожан от голодной смерти, а не наоборот, как представляется на первый взгляд, — не мешочничество восполняло недостатки пайкового снабжения. Кроме того, как видно из цифр, приведенных в предыдущем абзаце, в течение 1918-1921 года заготовки хлеба Наркомпродом возрастают в 3.5 раза, что значительно снижает роль мешочничества, остающуюся, все же, весьма значительной. Н. Д. Кондратьев отмечал, что «в 1919 году наметился новый перелом в сторону усиления организационной мощи государственного продовольственного аппарата»[42].

Разумеется, политика продразверстки, то есть фактически безвозмездного изъятия хлеба, никак не могла отвечать экономическим интересам крестьянства. Оно оказывало значительное сопротивление посылаемым в деревню продотрядам, и в конце 1918 — первой половине 1919 года можно было заметить значительные колебания в настроении крестьян не в пользу Советской власти. Обеспокоенность таким развитием событий привела уже в начале 1920 года к обсуждению в среде большевиков предложений о переходе от продразверстки к продовольственному налогу (предложение Л. Д. Троцкого), однако без установления прочного контроля над основными хлебопроизводящими районами проведение этой меры не дало бы ожидаемых результатов. Тем не менее, следует констатировать, что принятые в марте 1921 года решения X съезда РКП(б) о переходе к новой экономической политике были несколько запоздалыми (их можно было провести уже к ноябрю 1920 года), и не позволили избежать крупных политических осложнений (Тамбовское восстание, Кронштадтский мятеж).

Значительные масштабы огосударствления производства и распределения в годы «военного коммунизма» вели к соответствующему разбуханию административно-управленческого аппарата. В его формировании большевики столкнулись со значительными кадровыми проблемами. Специалистов хозяйственных органов прежних режимов явно не хватало, да и не все из них шли на сотрудничество с Советской властью, а многие прибегали к саботажу. Произошло поэтому массовое рекрутирование новых кадров из числа актива коммунистической партии и рабочих организаций. Но эти кадры, как правило, не обладали необходимым образованием, а нередко и способностями к выполнению хозяйствующих функций. Часто это были люди, и вовсе случайно поднятые на гребне революционной войны на те или иные руководящие посты. Необходимые в годы гражданской войны методы волевого нажима и прямого насилия усваивались ими достаточно легко, но что касается рационального хозяйственного руководства, то с этим дело обстояло гораздо сложнее.

Эта ситуация была прямым следствием узости социальной базы революции, не только в том отношении, что пролетариат составлял явное меньшинство населения России. «Историческая миссия пролетариата» требовала у него наличия такого уровня просвещения и культуры, которых в этом общественном классе недоставало и в развитых странах, не говоря уже о России. Поэтому новый государственный аппарат, создаваемый в ходе революции, неизбежно вовлекал в свои ряды не только специалистов, сформированных в дореволюционную эпоху, но и массу рядовых представителей прежнего служилого сословия. Понятно, что они не могли не нести с собой традиции, привычки и мотивы старого мира, которые в государственном аппарате царской России характеризовались высоким уровнем коррупции, угодничеством и чинопочитанием, сословным и корпоративным презрением к простонародью и вообще нижестоящим.

Все эти обстоятельства привели к нарастающей бюрократизации аппарата управления (как политического, так и хозяйственного). Фактически произошел раскол прежней коммунистической партии, состоявшей из борцов за утверждение нового общественного строя, на «рядовой» и «руководящий» слои, занимавшие объективно различное социальное положение при новом социально-экономическом строе. Эта перемена ощущалась крайне остро. Характерное свидетельство приводит Д. О. Чураков: «Критикуя на одном из заводских собраний новое „советское“ руководство своего предприятия, работница ткацкой фабрики Раменского района Таптыгина, делегатка Всероссийского женского съезда, так передавала отношение рабочих к подобным явлениям: „Только те коммунисты, — говорила она, — которые живут с рабочими в спальных корпусах, а которые в особняки убежали, это не коммунисты. Это уже не коммунисты, которые пишут у себя: без доклада не входить“»[43].

Именно у значительной части новых работников управленческого аппарата, сросшихся с системой «военного коммунизма», занявших в ней относительно привилегированное положение, и плохо представлявших себе иные подходы к организации общественной жизни, эта политика порождала представления о том, что она и есть столбовая дорога к социализму. Эти настроения поддерживались идеологами «левого коммунизма», трактовавшими марксизм примитивно-догматически, скорее по Лассалю и Родбертусу, чем по Марксу. Конечно, не стоит оглуплять теоретиков «левого коммунизма» — Бухарина, Осинского и других. Они вовсе не принимали «военно-коммунистические» порядки за готовые формы социалистического общества, и вполне отдавали себе отчет во множестве недостатков сложившейся социально-экономической системы. Однако они рассматривали «военный коммунизм» как необходимую ступеньку в переходном периоде от капитализма к коммунизму и видели в «военно-коммунистических» мероприятиях (милитаризация труда, переход к безденежным расчетам и т. п.) правильную тенденцию, ведущую к построению социалистического общества. Фактически под марксистскими лозунгами они протаскивали то, сам что Маркс именовал «казарменным коммунизмом», будучи свято убеждены в том, что видят верную дорогу к светлому коммунистическому будущему. Это как раз тот случай, о котором Маркс как-то заметил: «Этикетка системы взглядов отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца»[44].

Система «военного коммунизма» позволяла обеспечить функционирование военного производства, и сбор необходимых ресурсов продовольствия для обеспечения городского населения. Но она не создавала экономической заинтересованности ни у рабочих, ни у крестьян, ни у хозяйственников, а потому характеризовалась пышным расцветом разного рода нелегальных и подпольных форм экономических отношений, в том числе нелегального товарообмена между государственными предприятиями, разбазариванием ресурсов и бесхозяйственностью. К слову сказать, именно детальный разбор системы «военного коммунизма», проделанный Людвигом фон Мизесом, послужил источником вдохновения всем последующим (как зарубежным, так и отечественным) критикам экономических основ социализма, как заведомо неэффективной и нежизнеспособной хозяйственной системы. С прекращением чрезвычайных условий гражданской войны отказ от этой системы стал неизбежностью.

Итак, вернемся к вопросу о том, какие же факторы сыграли важнейшую роль в формировании системы «военного коммунизма»?

Я вижу три основных фактора, оказавших решающее воздействие на возникновение этой системы. Два из них относятся к обстоятельствам конкретно-исторического характера, а один является фактором исторически долговременным. Речь идет, во-первых, о гражданской войне и неизбежно сопутствующей ей обстановке чрезвычайных мер, этой войной вынуждаемой. Во-вторых, гражданская война и раскол территории фронтами враждующих сторон привели к крайнему оскудению хозяйственных ресурсов Советского государства, что повлекло за собой необходимость крайне жестких мер по мобилизации и рационированию этих ресурсов. Наконец, третий, долговременный фактор, заключался в том, что формы государственно-капиталистического хозяйства и государственно-капиталистического регулирования производства были накануне революции развиты весьма слабо и в очень узких пределах. Это стало причиной перевеса в применении самых примитивных методов прямого администрирования и силового нажима в ущерб методам экономического расчета и регулирования, в том числе и из-за узкой социальной (и, тем самым, кадровой) базы революционных преобразований социалистического характера.

Так что же, радикальные идеологические установки, по-моему, вообще не сыграли роли в становлении и развитии «военного коммунизма»? Нет, почему же, сыграли, и немалую. Вот только к числу причин формирования «военного коммунизма» их отнести никак нельзя. Меры «военно-коммунистического» характера были поддержаны широко распространенными настроениями низов, с воодушевлением воспринимавших «красногвардейскую атаку на капитал». Идеология «левого коммунизма», кроме того, сыграла существенную роль в том, что мероприятия в духе «военного коммунизма» продолжали углубляться, особенно к концу этого периода, когда нужда в них уже отпала, а их несоответствие сложившейся хозяйственной и политической обстановке стало достаточно явственным. Тем самым эта идеология привела к затяжке возврата от «военного коммунизма» к намечавшимся еще в начале 1918 года мерам в русле государственного капитализма, отсрочила введение новой экономической политики.

Оглядываясь назад, можно констатировать, что не предполагавшаяся в конце 1917 — начале 1918 года политика «военного коммунизма» была своеобразным ответом на вопрос о возможности движения к социализму в относительно отсталой стране, не поддержанной пролетарскими революциями в более развитых странах. Это было временное решение, позволявшее продержаться и победить в гражданской войне, но не открывавшее возможности формирования эффективной хозяйственной системы, движущейся в сторону социализма. То, что отказ от «военного коммунизма» непосредственно был вызван растущим недовольством крестьянства, отражает тот факт, что «военный коммунизм» не соответствовал условиям движения к социализму в стране, где даже капиталистический уклад еще не стал господствующим.

Сочетание объективных (положение пролетариата как меньшинства населения) и субъективных обстоятельств (гражданская война) привело так же к свёртыванию многих элементов советской демократии. Вслед за этим неизбежно последовало и ограничение демократии внутрипартийной.

В результате к началу новой экономической политики социально-экономическая система Советской России подошла с миной замедленного действия, подложенной под перспективу движения к социализму. Понимание социализма как свободной ассоциации тружеников было по существу отодвинуто в сторону. Вместо этого произошло утверждение системы жесткой централизации экономического и политического управления, сосредоточение всех властных и хозяйственных функций в руках партийно-советского аппарата, быстро бюрократизировавшегося. Отстранение рабочих от управления производством, вопреки программе РКП(б), принятой в 1919 году, вскоре было возведено в принцип.

2.3. Итоги «военного коммунизма»: так как же строить социализм?

Новая экономическая политика была, по существу, еще одним ответом на вопрос о том, как можно идти к социализму в отсталой стране, не поддержанной мировой революцией. Большевики вернулись к признанию переходного характера экономической системы Советской России, вновь, как в начале 1918 года, заговорили о пользе государственного капитализма, и решили удержать в рамках государственного сектора лишь командные высоты в экономике, допустив развитие рядом с этим сектором так же государственно-капиталистического, частнокапиталистического, мелкобуржуазного и патриархального укладов.

Однако самый болезненный вопрос, — обсуждение которого большевистское руководство чем далее, тем менее было склонно допускать, — состоял в следующем: чем обеспечивается социалистический характер самого государственного сектора, тех командных высот, которые оставались в руках государства? Даже Ленин открыто выражал сомнение в чисто пролетарском характере этого государства, определяя его как рабочее государство с бюрократическим извращением. Это означало, что пролетариат непосредственно не осуществляет политическую власть, а доверяет эту власть бюрократии. Проблема, соответственно, сводилось к тому, в какой мере рабочим удастся сохранить контроль над своей собственной бюрократией. От решения этой проблемы зависел и ответ на вопрос о том, какова будет социально-экономическая природа управляемого бюрократией государственного сектора хозяйства.

К сожалению, противостоящая бюрократии альтернатива в виде социальной самодеятельности рабочего класса оказалась не способна обеспечить функционирование экономики на основе принципа «свободной ассоциации». Тенденция к рабочему самоуправлению была весьма заметной, но явно недостаточно сильной и эффективной в своих усилиях, ибо под ней не было широкой социальной базы и прочных социальных традиций. Тем не менее, эта тенденция продолжала действовать и оставалась важным фактором функционирования хозяйственной системы на всем протяжении гражданской войны. Недостаточному влиянию этой альтернативы немало способствовало истощение сил рабочего класса и его значительное деклассирование в силу глубокой хозяйственной разрухи в 1918-1921 годы.

Из сочетания буржуазных специалистов и «красных директоров» в верхних эшелонах управления, тонкой прослойки квалифицированных рабочих, подвергшихся сильнейшей люмпенизации под влиянием войны — в нижних, не могло получиться всеобщего социалистического самоуправления трудящихся. Происходил рост бюрократической машины, тем более весомой, чем менее она была эффективна. Более того, не хватало социальной энергии и социальной базы даже для осуществления действенного контроля рабочих за своим (а первоначально он был для рабочих в основном своим) государственным аппаратом. Однако в определенных пределах такой контроль все же существовал — и именно в той мере, в какой его все же удавалось провести, общественные отношения эпохи революции окрашивались в собственно социалистические тона. И этот контроль проявлял себя в длительной борьбе за ограничение бюрократизма и изживание его наиболее нетерпимых крайностей.

Пролетарское государство (хотя в его пролетарском характере уже сомневались и сами его руководители) смогло, конечно, сравнительно легко национализировать крупную и среднюю промышленность. Но что делать дальше с этим разрушенным войной островком промышленности и в значительной мере деклассированным пролетариатом, окруженным морем мелкобуржуазного, а по большей части даже и патриархального крестьянства? Из чего тут, собственно, можно строить социализм?

Вместе со спадом революционной волны на Западе исчезли и надежды на помощь победоносного пролетариата развитых стран (по крайней мере, в ближайшую историческую перспективу). Что же делать? Отказаться от перспектив строительства социализма, вернуться к чисто буржуазной программе (как предлагали меньшевики)? Но в стране уже сложилась столь своеобразная конфигурация политических сил, что отказ от выдвижения социалистических целей становится для большевиков невозможным. Именно социалистические лозунги обеспечили им поддержку пролетариата и оправдывают их пребывание у власти. В противном случае, вместе с отказом от социалистических целей, они неминуемо теряют власть. А при тогдашнем политическом положении в России и в мире вместе с властью они не только неминуемо потеряли бы и головы, к чему, впрочем, большевики были готовы. Гораздо серьезнее их волновала перспектива с утратой власти превратить Советскую Россию в поле ожесточенного соперничества милитаристских клик, выпестованных «белым» движением, и находящихся в прямой зависимости от интересов различных групп иностранного капитала.

Признавая буржуазно-демократическую составляющую революции, большевики именно в достижении социалистических целей видели возможность вырваться из хозяйственной отсталости. А без решения этой последней задачи нельзя было надеяться на выживание страны в условиях международной политической изоляции. Но как построить социализм в стране, которая в материальном отношении еще и в преддверии социализма не находится?

Ленина весьма беспокоила эта коллизия. В конце концов, он предлагает выход, в общем, не находящийся в непримиримом конфликте с марксистской теорией. Пролетариат должен продолжать удерживать государственную власть, допуская в меру развитие капитализма под своим контролем. По мере того, как с ростом этого государственного (в данном случае — контролируемого пролетарским государством) капитализма будут развиваться и производительные силы, необходимо при помощи государственной власти концентрировать ресурсы на развитии современной промышленности, электрификации страны, подъеме культурного уровня народа, на вовлечении крестьянства в кооперацию. Тем самым, одновременно с ростом капитализма, и отчасти на основе этого роста, будут закладываться материальные предпосылки социализма, и обеспечиваться постепенный рост социалистического уклада. А там, глядишь, и революция на Западе дозреет…

Но получится ли осуществить эту идею на практике? Не будут ли растущие хозяйственные силы буржуазного уклада (вместе со значительной частью крестьянства, вовлеченного в товарный оборот) направлены против сковывающей их политической оболочки пролетарского государства? Эта угроза мелкобуржуазного термидора осознавалась Лениным как «основная и действительная опасность»[45]. Впрочем, Сталин справился с этой опасностью,… но открыл дорогу другой.

2.4. Переоценка шансов с позиций сегодняшнего дня

Сегодня эта постановка вопроса Лениным выглядит как чрезмерно оптимистическая. И дело здесь — с точки зрения марксистской теории — не только в известном теперь конечном результате попыток строительства социализма в СССР. Накал классовых противоречий пролетариата и буржуазии в условиях только что утвердившегося на Западе промышленного капитализма привел к ошибочной оценке степени готовности капитализма к социалистическим преобразованиям. Между тем в начале XX века развитие материальных и экономических предпосылок социализма — в том виде, как они были обоснованы в марксистской теории[46] — не давало еще достаточных оснований для такого вывода.

Поэтому ошибка Ленина заключалась не в его идее провести «достройку» совершенно недостаточной материальной базы для социализма руками капиталистов и мелкой буржуазии под контролем пролетарского государства. Такая идея при определенных условиях могла бы сработать — хотя она была очень рискованной и никаких гарантий конечного успеха не давала. Ошибка заключалась в оценке уровня тех задач, которые надо было решить, чтобы создать для социализма необходимые материальные основания.

Два основных пункта, на которые напирал Ленин — «крупная промышленность, способная преобразовать и земледелие», и всеобщая грамотность населения — такими основаниями не являются. Они — адекватная материальная база для промышленной стадии капитализма, а не для социализма. В лучшем случае они являются предпосылками перехода к социализму. И опереться на них для движения к новому способу производства можно тогда, когда они вырастают в результате длительного развития промышленного капитализма — такого развития, при котором промышленный капитализм не только вплотную подходит к исчерпанию своих возможностей, но и создает внутри себя материальные и экономические основы для нового, более высокого хозяйственного уклада. Итак, предпосылки социализма складываются на материально-технической базе зрелого капитализма. В России же и предпосылки капитализма накануне Октябрьской революции были еще недостаточно зрелыми, поскольку не были устранены глубокие пережитки феодализма и даже патриархальщины, а сам капитализм поэтому представлял собой хотя и ведущий, но количественно отнюдь не господствующий уклад.

Приходится констатировать, что в первой четверти XX века даже и победоносная пролетарская революция в странах Запада, если бы она произошла, ничего не могла бы исправить в этом отношении. Социалистическая революция осталась бы преждевременной.

Между прочим, классики марксизма, хотя и переоценивали близость социалистической революции, все же достаточно хорошо понимали все опасности преждевременного взятия власти пролетарской партией. Можно напомнить то, что писал Энгельс в 1853 году применительно к Германии (и что в еще большей степени оказалось верно по отношению к России):

«Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы — надо надеяться, только в физическом смысле, — наступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже»[47].

Так что же, большевики попали в совершенно безвыходный политический и экономический тупик? Не совсем. Оставались шансы и на успешное продвижение к основам социализма внутри страны, и возможности, связанные с развитием мирового революционного процесса. Последующее развитие событий — мировой кризис 1929-1933 годов и связанное с ним противоборство левых, социалистических, и праворадикальных проектов выхода из этого кризиса, — показало, что борьба за социализм в Европе не снята полностью с повестки дня. Несколько иное развитие событий внутри СССР могло бы дать дополнительный импульс социалистическому движению в Европе в ходе схватки с фашизмом…

Однако Выход, реализованный на практике, был произведен уже не на основе большевистской программы и, в конечном счете, партией, которая и по своим идейным основам, и по своей организационной структуре была уже не той партией большевиков, что брала власть в 1917 году.

Уже в годы гражданской войны большевики, вопреки своей программе, все дальше и дальше двигались по пути отстранения рабочих и их организаций от управления производством. Этот период явственно продемонстрировал нам превращение замысла «свободной и равной ассоциации тружеников» в систему «государственного социализма». Бюрократия в этих условиях оказалась и более эффективным способом организации управления, и более активным и энергичным социальным слоем.

Задачи буржуазной революции вместо буржуазии стал решать не столько рабочий класс, выстраивающий социалистические отношения, сколько бюрократия[48]. Пока она была тесно связана по происхождению с пролетарской властью и подчинялась господствующей большевистской идеологии, можно было еще вести речь о том, что перед нами бюрократизированное рабочее государство, где бюрократия выступает от имени пролетариата, и, в общем, в его интересах. Но что же связывало интересы бюрократии и интересы рабочего класса?

Механизм политической власти? Вряд ли. Окончательно сложившаяся к 1922 г. абсолютная монополия большевистской партии на власть сделала демократический механизм республики Советов формальностью. И даже в той части, где рабочие еще могли воспользоваться своими политическими правами, они на деле были мало способны реализовать эти права. А чем дальше, тем больше сконцентрированная в рядах большевистской партии бюрократия (в полном согласии с бюрократией беспартийной) выхолащивала возможность контроля над собой со стороны пролетариата.

Стремление к социализму? Революционный порыв 1917 года еще не угас полностью, и такого рода настроения, вполне очевидно, были свойственны как части рабочего класса, так и части партийной бюрократии. Однако, по своему объективному положению в системе общественного производства, достигнутому уровню культуры и сложившейся в начале 20-х гг. социальной психологии никакой особой необходимости в полном достижении социалистических целей (интерес в их частичном осуществлении, несомненно, был!) ни один из этих социальных слоев, как целое, не испытывал. И уж, во всяком случае, многие из них не считали необходимым жертвовать своими текущими интересами ради борьбы за социализм — вне зависимости от того, в чем эти люди были субъективно убеждены и какие лозунги провозглашали.

Тем не менее, общие настроения и интересы, связывающие бюрократию и рабочих, были. Во-первых, это их общее нежелание допустить реставрацию частнохозяйственного капитализма. Во-вторых, их общая заинтересованность в росте промышленности. И, в-третьих, идеология, обосновывающая предыдущие два пункта, и унаследовавшая некоторые традиционные марксистские лозунги.

2.5. Эволюция социально-экономического строя Советской России от военного коммунизма к нэпу

Социально-экономическая политика советской власти в первые пятнадцать лет ее существования претерпела несколько серьезных и крутых поворотов.

В 1917-1918 гг. произошел кратковременный взлет, а затем упадок органов рабочей самодеятельности, начавшийся с осуществления рабочего контроля над производством и попыток наладить непосредственное рабочее управление. Этот же период был периодом наибольшей активности Советов, опиравшихся на социалистическую многопартийность. Гражданская война нанесла удар как по рабочему самоуправлению, так и по советской демократии. В течение 1918 года произошли перемены, заставившие В. И. Ленина охарактеризовать Советскую Россию как рабочее государство с бюрократическим извращением. К концу гражданской войны сначала фактически, а затем и формально была ликвидирована советская многопартийность.

Следует, однако, специально подчеркнуть, что обрисованная мною тенденция к бюрократизации управления страной и ослабления прямого влияния на аппарат управления со стороны рабочего класса была и не единственной, и внутренне противоречивой. Аппарат Советской власти — и политический, и хозяйственный, и военный, — функционировал при опоре на массовую активность рядовых рабочих и служащих. Более того, без такой массовой поддержки этот аппарат не мог бы справиться с возложенными на него задачами. Без социальной самодеятельности низов была бы невозможна ни победа в гражданской войне, ни налаживание функционирования хозяйства в сложнейших военных условиях. Ведь, несмотря на социальную пестроту государственного и партийного аппарата, ведущую роль в нем играли участники революции, профессиональные революционеры, активисты рабочего движения, люди, весь прежний уклад жизни которых нацеливал их на социально-преобразующую роль и на взаимодействие с трудящимися массами.

Разумеется, превратившись в государственных служащих, они изменили свой социальный статус, который стал оказывать воздействие на их социальную и индивидуальную психологию. Но человек с сформировавшейся личностью не так просто меняется под давлением обстоятельств: хотя бытие и определяет сознание, но лишь в конечном счете.

Поэтому советская и партийная бюрократия, с одной стороны, стремилась эмансипироваться от контроля снизу, а с другой стороны, вынуждена была допускать и даже развивать некоторые формы такого контроля в качестве средства повышения эффективности работы самого аппарата управления. Наконец, хотя я и констатирую постепенное угасание роли рабочей самодеятельности и рабочего самоуправления, социальное творчество масс еще долгое время оставалось важнейшим фактором развития советского общества, отчетливо проявившим себя в годы первых пятилеток и во время Великой Отечественной войны, не исчезнув полностью и в позднейшие времена, даже в эпоху «застоя».

Сама природа хозяйственной и политической бюрократии Советского государства, получившей полномочия именно для социалистической организации производства, вынуждала ее опираться на реальные атрибуты социализма, формируемые в интересах и при участии широких масс, на импульс Великой Революции, ибо иной широкой социальной опоры у нее попросту не было. Вся последующая история СССР характеризуется развитием острых противоречий между тенденцией к бюрократизации общественного строя, и прорастания через бюрократическую корку ростков реального социального творчества масс. И лишь спустя многие десятилетия эти противоречия были разрешены самым мрачным образом…

Политика «военного коммунизма», введенная под влиянием гражданской войны, имела своим первоначальным импульсом необходимость концентрации всех материальных ресурсов на решении военных задач и обеспечила выживание советской власти. Эта эпоха характеризуется наработкой первого опыта управления экономикой в народнохозяйственном масштабе. Именно тогда были опробованы первые шаги плановых методов управления производством, балансовых расчетов, распределения продукции и организации снабжения населения в плановом порядке. Стоит напомнить, что знаменитый план ГОЭЛРО был создан именно в период «военного коммунизма» — и от него впоследствии вовсе не отказались. При всех недостатках планового администрирования эпохи «военного коммунизма» оно все же экономически обеспечило существование страны в горниле гражданской войны, и, более того, военно-экономическую победу над белым движением, поддержанным интервенцией «великих держав».

Одновременно, однако, эта политика породила иллюзии, что жесткая всеохватывающая централизация управления экономикой — это и есть прямой путь к социализму. Несостоятельность этой сверхцентрализации и отказа от использования денежных экономических критериев хозяйствования для решения задач мирного экономического развития стала очевидной сразу по окончании гражданской войны.

По данным Государственной Плановой комиссии, производительность промышленности в эти годы резко сократилась (см. табл. 1).

Таблица 1

Индексы промышленного производства в России, 1916-1920 гг., 1913 г. = 100

Годы | Цензовая промышленность | Мелкая промышленность | Вся промышленность

1916 | 116,1 | 88,2 | 109,4

1917 | 74,8 | 78,4 | 75,7

1918 | 33,8 | 73,5 | 43,4

1919 | 14,9 | 49,0 | 23,1

1920 | 12,8 | 44,1 | 20,4

Источник: Сборник «За 5 лет», М., 1922, стр. 240. http://istmat.info/node/48820

При анализе данных таблицы следует учитывать неполную сопоставимость данных: если в 1916 году показано производство на территории всей Российской империи, то в 1920 году — без Польши, Финляндии, Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии, Закавказья и Дальнего Востока. Таким образом, реальные масштабы сокращения промышленного производства по этим данным сильно преувеличены. Однако факт многократного сокращения выпуска промышленных изделий неоспорим.

Особенно резкое недовольство политика «военного коммунизма» (политика продразверстки) вызывала у крестьянства, что, в том числе, обернулось сокращением посевных площадей во многих крестьянских хозяйствах до потребительской нормы. Поэтому переход к новой экономической политике стал неизбежным.

Новая экономическая политика стала в определенном смысле возвратом к той линии, которая намечалась в конце 1917 — начале 1918 года. Эта политика признавала развитие товарных отношений и капитализма под государственным контролем, допускала в ограниченных масштабах частную собственность на средства производства при сохранении командных высот (крупная промышленность, банки, связь, железнодорожный транспорт, национализация земли) в руках государства.

Однако нэп не привел ни к восстановлению советской демократии, ни к оживлению органов рабочего управления производством. Многопартийность была ликвидирована, а линия на отстранение рабочих от участия в управлении получила официальную санкцию. Фактически оформилась концентрация управления политическими и хозяйственными делами в руках бюрократии, что неизбежно вело к дальнейшему отстранению пролетариата от экономической и политической власти. В правящей большевистской партии эти тенденции не встретили серьезного сопротивления. Отстранение рабочих от решения хозяйственных вопросов последний раз стало предметом внутрипартийной полемики на X съезде ВКП(б), во время так называемой дискуссии о профсоюзах, когда с критикой официальной линии выступили «рабочая оппозиция» и группа демократического централизма, оказавшиеся в незначительном меньшинстве.

Политическая власть, представляющая классы, составляющие меньшинство общества (если оно не заключает с большинством устойчивого социального компромисса), не может опираться на последовательную демократию. Компромисс между городскими средними слоями, рабочим классом и крестьянством, достигнутый в ходе революции, исчерпал себя к началу нэпа, а сделанная нэпом уступка крестьянству делала его терпимым к власти бюрократизированного рабочего государства, но не делала его политическим союзником этой власти.

Однако свертывание демократии в условиях власти меньшинства, если принять во внимание социальную структуру этого меньшинства в условиях СССР начала 20-х годов, имеет свою неумолимую логику. Политический контроль внутри правящих классов сосредотачивается в руках бюрократии, чтобы не допустить какого-либо размывания твердости политической власти, возможного в силу борьбы разных течений внутри пролетариата и между этим последним и бюрократией. Власть рабочего класса подменяется властью его авангарда, о чем политические вожди СССР как-то раз даже неловко проговорились, заведя речь о диктатуре партии на XII съезде РКП (б), а Г. Е. Зиновьев даже заявил о диктатуре ЦК: «Нам нужен единый, сильный, мощный ЦК, который руководит всем. <…> ЦК на то и ЦК, что он и для Советов, и для профсоюзов, и для кооперативов, и для губисполкомов, и для всего рабочего класса есть ЦК. В этом и заключается его руководящая роль, в этом выражается диктатура партии»[49].

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Нэп: продолжение революции или отступление?

Глава 1

«…Основная и действительная опасность»

Новая экономическая политика до сих пор служит блестящим образцом гибкого подхода к объективным экономическим условиям. Ленинские идеи того времени до сих пор являются источником, в котором ищут ответы на вопросы современности, желая найти опору в том умении, с которым В. И. Ленин ставил на службу строительству социализма все и всяческие экономические формы, чрезвычайно далеко выходящие за рамки социалистического идеала и даже прямо враждебные ему.

«…Все должно быть пущено в ход, чтобы оживить оборот во что бы то ни стало. Кто достигнет в этой области наибольших результатов, хотя бы путем частнохозяйственного капитализма, хотя бы даже без кооперации, без прямого превращения этого капитализма в государственный капитализм, тот больше пользы принесет делу всероссийского социалистического строительства, чем тот, кто будет „думать“ о чистоте коммунизма, но практически оборота не двигать» — писал В. И. Ленин в 1921 году в своей брошюре «О продовольственном налоге»[50].

Эти слова и сейчас звучат своевременным предостережением тем, кто больше всего озабочен изображением лика социалистической непорочности, нежели изысканием действенных путей подвести под движение к социализму более прочную и надежную экономическую основу, нежели та, которой он обладал в СССР. Ведь без решения этой задачи невозможно рассчитывать на новый прорыв к социализму, который не споткнулся бы о те преграды, которые привели к гибели советскую модель.

Я в свое время и сам успел отдать некоторую дань стремлению не допустить нарушения чистоты социализма, которое за вполне теоретически обоснованным сомнением скрывало собственное неумение встать на почву трезвой практической постановки вопроса. Жизнь, однако, хороший, хотя и не всегда вежливый учитель.

Поэтому, отказавшись от былого скептицизма по поводу товарного производства, пожалуй, не грех кое-что напомнить и тем, кто ищет в успехах новой экономической политики универсальную отмычку от всех проблем современности. Ведь нэп принес с собой не только выход из разрухи и голода, терзавших Советскую Россию. «…Это есть отчаянная, бешенная, если не последняя, то близкая к этому, борьба не на жизнь, а на смерть между капитализмом и коммунизмом»[51] — вот как оценивал обстановку нэпа В. И. Ленин в 1922 году. И так же смотрели на нэп люди по другую сторону баррикад. Об этом В. И. Ленин счел необходимым сказать немало резких слов на XI съезде РКП(б).

«…Приходит номер „Смены Вех“ и говорит напрямик: „У вас это вовсе не так, это вы только воображаете, а на самом деле вы скатываетесь в обычное буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками“… Такую вещь очень полезно посмотреть, которая пишется не потому, что в коммунистическом государстве принято так писать, или запрещено иначе писать, а потому, что это действительно есть классовая правда, грубо, открыто высказанная классовым врагом»[52]. Но главное, по В. И. Ленину, заключается здесь не в том, что сказанное Устряловым было выражением желаний классового противника. Мало ли каких реставраторских мечтаний не возникало по поводу Советской власти! Дело в другом: «Сменовеховцы выражают настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников новой экономической политики. Это — основная и действительная опасность»[53].

Но прав ли был В. И. Ленин, оценивая опасность нэпа именно таким образом? Как известно, буржуазное перерождение тогда не состоялось, наоборот, — с преодолением нэпа нас поджидали опасности совсем иного рода. Не призрак ли буржуазной опасности сыграл злую шутку с экономическим курсом Советской власти, побудив отбросить рациональные, расчетливые и доказавшие свою эффективность приемы и методы новой экономической политики?

1.1. Производственные отношения, возникающие на базе незрелых предпосылок социализма

Возникавшие в ходе революции действительные социалистические элементы производственных отношений (и социально-экономических отношений вообще, и надстройки) представляли собой лишь неорганические фрагменты возможного социализма, то есть «проекта» выращивания объективно возможного общества как продукта развития и кризиса позднего капитализма. Когда я говорю «неорганические фрагменты», я имею в виду нецельные и самостоятельно нежизнеспособные социально-экономические элементы, не подкрепленные ни соответствующим уровнем производительных сил, ни адекватной политической формой, а потому внеэкономически сращенные с несоциалистическими формами. Из подобного сращивания и получилось то, что можно назвать деформированными переходными отношениями (или «мутациями») — бюрократическая планомерность, экономика дефицита, уравниловка, административный патернализм. В таких условиях социалистическая тенденция развития поддерживалась, с одной стороны, классовым составом и политической ориентацией органов государственной власти, а с другой — массовой поддержкой этой власти снизу и ростками участия трудящихся в контроле и управлении. Однако между этими двумя линиями существовал определенный разрыв, создаваемый различием социального статуса между рядовыми работниками и служащими аппарата управления. Вот такая система отношений и вела к формированию «реального социализма».

Его можно было бы охарактеризовать как социально-экономическую систему, переходную между капитализмом и социализмом (не «от… к…», а именно «между»), имевшую очень малые шансы успешно завершить процесс перехода, а сам этот переход мог начаться лишь в виду огромной силы первоначального социально-политического революционного импульса. Ведь социально-экономические предпосылки и элементы капитализма в этой системе были сильнее, чем предпосылки социализма (в экономическом отношении мы даже в преддверии социализма не находимся — напомню слова Ленина). Более того, строя мостик в это «преддверие социализма» (то есть в капитализм, а далее и в государственно-монополистический капитализм — ибо никакого иного «преддверия» у социализма нет), советская система сама в своем развитии неизбежно укрепляла и разворачивала материальные предпосылки капитализма в гораздо более широких масштабах, нежели предпосылки социализма.

Таким образом, моя позиция расходится с позицией тех, кто определяет экономические основы советского строя только в рамках дихотомии «государственный капитализм — не государственный капитализм». Категорически отвергаю я и позицию тех, кто считает возможным употреблять слово «социализм» для характеристики советского общества — будь то социализм казарменный или мутантный[54], деформированный или переродившийся… За такого рода терминами можно признать лишь статус образных выражений. Я вижу наличие в советском обществе значительных элементов социализма, но это еще не дает достаточных оснований называть само это общество, как целое, социалистическим. Поэтому я готов признать правомерность применения упомянутых выше терминов лишь к тем элементам социализма, которые наличествовали в советской системе, но не к самой этой системе в целом.

Диалектика экономических основ советского строя заключалась в том, что это была пестрая смесь добуржуазных, раннебуржуазных, зрелых капиталистических (в том числе и государственно-капиталистических) экономических отношений, сквозь которые пытались прорасти отдельные ростки социализма. Социалистические производственные отношения развивались при недостаточных для них материальных предпосылках, но в силу революционного изменения структуры экономического строя, в силу факта насильственного вторжения в производственные отношения и отношения собственности, они пытались распространиться на все общественное производство. В результате не только социалистические производственные отношения оказывались деформированы, но были подвержены деформации и все несоциалистические элементы, которым в острой борьбе навязывалась социалистическая оболочка. Таким образом, все экономические элементы данного переходного общества носили несформировавшийся, нецелостный, фрагментарный характер[55].

Так, например, в национализированном (государственном) секторе можно уже в 20-е годы видеть смесь отношений государственно-капиталистических (коммерческий расчет, форма найма, сдельная зарплата), социалистических (различные формы участия работников в управлении, использование доходов предприятий и государства на социальное развитие работников, выходящее за рамки оплаты цены их рабочей силы) и даже добуржуазных (подсобные хозяйства предприятий и их работников). И ни одно из этих отношений не охватывает этот сектор во всей его целостности, и не образует самостоятельной подсистемы экономических отношений. Эти частичные отношения переплетаются друг с другом, «врастают» друг в друга, образуя своеобразные (в силу деформированности складывающих их отношений) переходные экономические формы.

В том, что касается ростков социализма, их фрагментарность и де-формированность определялась не только отсутствием для них адекватного материального базиса внутри России, но и невозможностью придать строительству социализма международный характер. Буржуазные (и добуржуазные) отношения также были деформированы как в силу своего рода «поглощения» их формальными социалистическими отношениями, так и в силу своеобразных социально-классовых и политических условий развития советского строя. Эти же условия определили возможность существования той пестрой, мозаичной, фрагментарной системы отношений, которую я обрисовал выше.

В такой обстановке рабочее государство, испытывая к тому же давление со стороны частнокапиталистического и мелкотоварного укладов, имеет объективные предпосылки для перерождения, а экономическая система переходной экономики — для обратной эволюции. Именно эту опасность В. И. Ленин назвал основной опасностью, которая заключена в нэпе. Однако иной возможности движения к социализму, тем более в условиях капиталистического окружения, для нас не существовало[56].

Единственный шанс укрепления, а не разложения социально-экономических основ социализма состоял в проведении активной экономической политики, направленной на преобразование хозяйственных форм таким образом, чтобы превратить их в формы социально-экономического творчества пролетарских масс. Только такое массовое творчество составляет надежную основу для формирования социалистических производственных отношений. Но на начальном этапе строительства социализма неизбежна опора пролетарского движения на аппарат государственной власти, диктатуры пролетариата для регулирования экономических отношений. Поэтому именно в таком регулировании экономики аппаратом рабочего государства было бы логично искать противовес монополистическим и бюрократическим тенденциям, порождаемым элементами госкапитализма в социалистическом секторе. Нагрузка, возлагаемая на государственное регулирование экономики, была тем более велика, что требовалось не только создать противовес стихийным действиям «советских монополистов», но и обеспечить концентрацию их ресурсов и их усилий на задачах коренной реконструкции материально-технической базы промышленности. А такой переворот во всей структуре производства не мог быть произведен лишь на основе трестовской самодеятельности в рамках хозрасчетных методов хозяйствования.

1.2. Монополизм и бюрократизм в нэповской хозяйственной модели

О противоречиях экономики переходного периода написано достаточно много и не стоило бы вновь обращаться к этому, в принципе, казалось бы, достаточно ясному вопросу, если бы не одна деталь. Экономические противоречия переходного периода от капитализма к социализму и историками, и экономистами рассматривались в советскую эпоху почти исключительно как противоречия между различными экономическими укладами. Важнейшую роль среди этих укладов играл сектор, именовавшийся социалистическим, хотя точнее было бы назвать его социализированным, ибо социалистическим он был лишь в потенции. Совершенно справедливо утверждение, что от развития экономических отношений и экономических противоречий между социализированным и капиталистическим, социализированным и мелкотоварным секторами, от решения вопроса о том, за кем пойдет большинство крестьянства, зависела судьба социализма. Но не менее справедливо, что характер разрешения этих противоречий едва ли не в определяющей степени зависел от того, как будут развиваться социально-экономические противоречия внутри самого социализированного сектора. Вот эти-то противоречия и оказалась оставшимися в тени для официальной советской науки, а после демонтажа советской системы интерес к анализу внутренних противоречий государственного и кооперативного секторов свелся почти исключительно к выискиванию промахов, ошибок и неудач. А между тем в понимании этих противоречий лежит, пожалуй, корень решения всех последующих проблем развития советской экономической системы.

Переход к новой экономической политике позволил большевикам вернуться к первоначальному замыслу экономических преобразований на переходный период, сформулированному еще в начале 1918 года, но не осуществившемуся из-за гражданской войны. Нэп, разумеется, характеризовался и учетом того опыта, как позитивного, так и негативного, который был наработан за 1918-1920 годы. В частности, были учтены как достижения, так и ошибки и промахи «военного коммунизма», а также экономические преобразования, проведенные коалиционным социалистическим правительством Дальневосточной республики (ДВР) еще до перехода к новой экономической политике в остальной Советской России.

Восстановление экономики на основе переходных отношений, опирающееся на признание значительной роли товарного производства и капитализма, требовало как налаживания товарооборота между городом и деревней, заменяющего былую продразверстку, так и обслуживающего этот оборот денежного обращения. Денежная реформа Сокольникова, несомненно, учитывала опыт восстановления золотого стандарта в ДВР в 1920 году. Однако Советская Россия не располагала такими запасами золота, которые позволили бы стабилизировать рубль на основе прямого размена на золото. Поэтому был избран путь постепенного, ограниченного введения в оборот устойчивой валюты (червонца), курс которого лишь частично обеспечивался золотом (причем оригинальным способом — путем скупки государством червонцев за золото на «черном» валютном рынке), а частично — другими высоколиквидными товарами.

Второй составляющей реформы Сокольникова было, выражаясь современным языком, введение жестких бюджетных ограничений для государственных предприятий, путем перевода их на хозяйственный расчет. Расходы государственного бюджета подверглись жесткой ревизии в сторону сокращения, но Сокольников этим не ограничился — он также наладил эффективную налоговую систему, позволявшую создать для бюджета надежную доходную базу.

Нэповские преобразования достаточно быстро сказались на росте крестьянского производства, интересы которого были в значительной мере удовлетворены предоставленной свободой хозяйственного оборота и перехода на нормальные налоговые отношения с государством. Промышленность, в силу ее более высокой капиталоемкости, восстанавливала свою работу несколько медленнее, и со значительными проблемами (высокая безработица, борьба за преодоление убыточности множества предприятий, борьба за устранение излишних издержек производства и элементарной бесхозяйственности и т. д.).

Переход государственных трестов и предприятий на начала хозяйственного расчета отнюдь не дал таких очевидных и немедленных результатов, какие были достигнуты всего за год-два благодаря внедрению начал новой экономической политики в сельскохозяйственное производство и заготовки. Более того, после краткого периода восстановления «нормального» рынка и стабилизации рубля погоня гострестов за прибылью привела к непомерному вздутию цен и кризису сбыта в условиях жестокого товарного голода в стране. Возникла знаменитая проблема «ножниц цен» — резкого расхождения завышенных цен на промышленные товары, производимые в основном социализированным сектором, и заниженных — на продовольствие и сельскохозяйственное сырье, являвшиеся продукцией мелкокрестьянского производства.

Однако и промышленность вскоре уверенно ступила на дорогу экономического роста. Не следует забывать, что при этом был обеспечен высокий темп восстановительного развертывания промышленности, которая уже в 1925 году достигла довоенного уровня производства. Однако жесткие условия хозяйственного расчета оказались не только мощным стимулом хозяйственной инициативы, но и поставили промышленность СССР под удары непредсказуемых колебаний рыночной конъюнктуры. И не только ее. Ведь рынок должен поступать, вроде бы, как автоматический регулятор: если товары не расходятся, не находят покупателей, то производитель вынужден снижать цену или менять ассортимент, пока рыночное равновесие не восстановится. Этого, однако, не произошло. Кризис сбыта не желал рассасываться сам собой. Потребовалось государственное вмешательство, государственное давление на промышленные цены в сторону их снижения, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Но в 1925/26 году вновь произошел скачок цен — розничные цены на промтовары выросли на 10-11 %[57]. Снижение себестоимости в промышленности остановилось. Если в 1924/25 году она снизилась на 13,3%, то в 1925/26 году — выросла на 1,7 %[58]. Раствор «ножниц цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами вновь увеличился. И опять понадобились меры давления на промышленные цены в сторону их понижения.

Почему же так Произошло? Почему «не захотел» работать автоматический регулятор — рынок, на безотказную работу которого и по сей день возлагается столько радужных надежд? Таким вопросом не преминули задаться и экономисты того времени (отнюдь не уступавшие, к слову сказать, современным, в умении ставить острые вопросы и искать ответы на них).

«Но как же кризис сбыта, так сказать сам не повлек снижения цен?» — ставил вопрос Н. И. Бухарин в журнале «Большевик». — «А очень просто: в силу стопроцентной монополии в промышленности, которая имела до тех пор гарантированный государственный кредит и поэтому не имела достаточных стимулов к завоеванию рынка путем более дешевых цен.

Это привилегированное положение, уже породившее явления монополистического загнивания и застоя…»[59].

Только государственное регулирование цен оказалось способным преодолеть отрицательные стороны этого монополизма, заставив промышленность, под угрозой еще большего падения прибылей в результате сжатия кредитования и снижения цен, повернуться лицом к нуждам потребителя и найти возможность сократить себестоимость производства (и торговые издержки). «Сломлено было монополистическое чванство, которое социалистическую добродетель видело не в усилиях по улучшению смычки с крестьянином, а в административных прерогативах, позволяющих брать что угодно, как угодно, а в случае затора и торгового главзапора идти в госкассу и получать кредиты за заслуги перед социалистическим отечеством»[60].

Такую же оценку давала произошедшему и XIII конференция РКП(б): «Возникшие в борьбе за овладение рынком и установление единых цен синдикаты явились непосредственными проводниками этой политики высоких цен. Эта политика явилась несомненным результатом неправильного использования монопольной организации отдельных отраслей промышленности при недостаточном развитии регулирующих органов»[61].

Следует заметить, что высокий уровень промышленных цен в середине 20-х годов был вызван не только монопольными эффектами, но и изменившейся структурой издержек производства по сравнению с дореволюционной. Доля оплаты труда в себестоимости продукции выросла, но этот рост был далеко не главным фактором, повлиявшим на раздувание издержек. Значительно возросли потери из-за прогулов, простоев и брака, но более всего распухли накладные расходы, что свидетельствовало о неэффективной организации аппарата управления государственной промышленностью. Те же проблемы затрагивали и сферу обращения — государственную и кооперативную торговлю, вносившие свой вклад в высокий уровень конечных цен реализации продукции. Монополизм же позволял переложить эти выросшие издержки на потребителя, а не бороться за рост производительности труда и снижение себестоимости изделий. Не случайно борьба за эти показатели приняла не столько экономическую форму, сколько форму napi-тийно-политических кампаний.

Государственный хозрасчетные тресты очень быстро поняли экономические выгоды монопольной организации снабжения и сбыта. За период 1923-1926 годов происходил быстрый процесс объединения сбыта продукции в отраслевых синдикатах (см. табл. 2).

Таблица 2

Доля синдикатского забора продукции в общем объеме производства данной отрасли (в %)

Отрасли | 1923/24 | 1924/25 | 1925/26

Текстильная | 34,6 | 39,5 | 64,6

Металлическая | 20,5 | 27,7 | 33,7

Нефтяная | 98,2 | 98,9 | 99,0

Кожевенная | 49,8 | 49,3 | 54,4

Силикатная | 33,8 | 33,0 | 42,4

Рыбная | — | 45,8 | 74,0

Соляная | 68,0 | 74,6 | 92,4

Масложировая | 11,0 | 20,0 | 40,0

Спичечная | — | — | 11,9

Махорочная | 13,2 | 31,8 | 37,0

Крахмалопаточная | — | 72,0 | 81,1

Источник: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1973. С. 160.

Итак, все беды — от синдикатов, превратившихся в мощные отраслевые монополистические объединения? «Здравый смысл» экономиста тут же подсказывает очевиднейшее решение — разукрупнить синдикаты, разделить на части и заставить их конкурировать между собой, обеспечив тем самым восстановление «нормального», саморегулирующегося рынка с «нормальной» конкуренцией и безо всяких монополий. Совет был бы всем хорош, да вот беда — монополии-то вовсе не являются продуктом чьих-то злонамеренных административных предписаний и административными предписаниями же с ними не справиться. Что поделаешь — монополии рождаются из объективной тенденции к обобществлению производства и основанному на нем планомерному регулированию рынка. Советские синдикаты также не были результатом вмешательства в объективные экономические процессы, а были образованы по собственной инициативе входивших в них государственных трестов. И первоначально конкуренция трестов подчас приводила к тому, что они ликвидировали созданные ими синдикаты. Так, например, летом 1923 года распался табачный синдикат, 29 января 1924 года — спичечный синдикат[62]. Но затем они были воссозданы вновь.

Развитие обобществления производства давно привело капиталистическую систему хозяйства к образованию монополий, что потребовало такой централизации капитала, которая с треском ломала довольно-таки прочные перегородки частной собственности. Тем более закономерным было возникновение монополистических объединений крупнейших товаропроизводителей, а затем консолидация вокруг них более мелких производственных единиц в условиях образованного новой экономической политикой рыночного механизма хозяйствования. Ведь здесь перегородки частной собственности уже были сняты, и ничто не могло помешать совместным действиям хозрасчетных трестов и предприятий, если в том возникала заинтересованность.

А такая заинтересованность была немалой. Именною экономические мотивы вели к созданию советских синдикатов. Вот как характеризовались условия, толкавшие предприятия к совместным действиям по планомерному регулированию снабжения и сбыта: «каждая отдельная производственная единица… работала на свой страх и риск, не имея представления о том, что делает и предполагает выпускать на рынок родственное ему предприятие…»[63]. С созданием синдикатов ситуация коренным образом изменилась: «…с объединением 100 % сбыта в синдикаты и с переходом к предварительным заказам синдикаты делаются решающим фактором в деле регулирования производства…»[64].

Однако в условиях хозяйственного расчета первого периода нэпа такое планомерное регулирование производства, снабжения и сбыта не могло не приобретать черт монополистического регулирования. Это определялось неизбежным в таких условиях стремлением предприятий и трестов обеспечить себе наилучшие хозрасчетные итоги своей деятельности, т. е. наибольшую прибыль. Поэтому возведение позиций монопольного диктата и стремление стричь купоны, укрепившись на этих позициях, могло вызвать у руководителей трестов разве что сомнения Этического или идеологического характера. С точки зрения же места хозрасчетных трестов в хозяйственном механизме создание и использование выгод монопольного положения представляется средством, вполне соответствующим тем целям, которые ставились государственным «Положением о трестах» от 10 апреля 1923 года и директивами зам. Пред. ВСНХ Г. Л. Пятакова (широкую известность получил его приказ от 16 июля 1923 года, диктовавший ориентацию трестов на политику максимальной прибыли).

Итак, монополистические приемы были следствием вполне объективного стремления товаропроизводителей-трестов ограничить конкуренцию между собой, и перейти к согласованному регулированию условий рынка — начиная от установления синдикатами отпускных цен и кончая распределением ими заказов, конвенционными соглашениями об условиях сбыта и политикой финансирования трестов. В 1927/28 году синдикаты охватили 82,3 %, а в 1928/29 году — 90,6 % сбыта продукции государственной промышленности[65]. Через синдикаты распределялась основная часть кредитов промышленности, синдикаты вели зачет взаимных обязательств трестов, что привело к сокращению, а во многих случаях — к ликвидации внутреннего вексельного оборота. «Тресты оказались на пороге передачи своего финансового хозяйства синдикатам»[66].

Обусловленность монополистических тенденций экономическими причинами не означает, однако, что с этими тенденциями надо было смириться и сидеть, сложа руки. Монополистическое регулирование, представляя собой предпосылку развития планомерной организации производства, само по себе обеспечивает лишь неполную планомерность. Неполнота эта двоякого рода. Во-первых, монополистические группировки обеспечивают планомерное регулирование производства лишь в локальных масштабах — сверхкрупный капитал при всех своих гигантских размерах все же остается частным и не охватывает все общественное производство. Во-вторых, этот сверхкрупный капитал регулирует производство в своих частных интересах, а не в интересах всего общества или хотя бы большинства.

Консервация «советского монополизма» поэтому выступала препятствием на пути перехода от неполной монополистической планомерности к полной социалистической. Тем более, что «советский монополизм» нес с собой и другие последствия, более опасные, нежели, скажем, повышение цен на промышленные изделия. Речь в данном случае идет не о застое и загнивании, свойственном монополии, и проявляющимся всегда в сочетании с создаваемыми монополистической концентрацией производства новыми возможностями для экономического и научно-технического роста. Речь идет о таком спутнике монополии, как бюрократизация.

Уже при капитализме сосредоточение в руках монополистических объединений неизмеримо больших, чем прежде, объемов производства, закупок и сбыта, сопровождаемых еще более заметным возрастанием числа экономических связей, концентрируемых монополией, требует качественного изменения характера управления этими массовыми хозяйственными процессами. Капиталистическая монополия расстается с одинокими фигурами капиталистов-предпринимателей, или заменяющих их наемных управляющих, ставя на их место иерархическую пирамиду, состоящую на верхушке из советов директоров и наблюдательных советов корпораций, а внизу — из многочисленной армии управляющих, экономистов, инженеров, бухгалтеров, клерков, экспертов и т. д. и т. п.

Вся эта масса служащих корпораций обслуживает интересы финансовой олигархии и постольку противостоит интересам рабочего класса. Аппарат управления общественным производством поставлен монополистической верхушкой в привилегированное положение по сравнению с рабочими и оторван от них, а частично также обособлен и от капиталистов-собственников. Все эти черты роднят систему управления в монополистическом объединении с бюрократическим аппаратом эксплуататорского государства, также оторванным от общества, противостоящим ему и приобретшим привилегированное положение.

Социалистическая революция ломает аппарат политической власти буржуазии, затем устраняет финансовую олигархию, всю верхушку монополистического капитала, лишает сохраняющиеся некоторое время прослойки капиталистов прямого влияния на государственный аппарат управления народным хозяйством. Происходит радикальная передвижка в классовой базе, на которую опирается этот аппарат. Однако, если сама система политической власти подвергается в ходе революции качественному изменению («слом буржуазной государственной машины»), то революция не может сразу радикально перестроить аппарат управления производством. Вот что писал В. И. Ленин об этом аппарате: «Этого аппарата разбивать нельзя и не надо. Его надо вырвать из подчинения капиталистам, …его надо сделать более широким, более всеобъемлющим, более всенародным»[67]. Но хотя теперь служащие этого аппарата становятся служащими пролетарского, советского государства и работают под его контролем, преодолеть его отрыв от трудящихся масс, обеспечить его ориентацию на интересы именно трудящихся не так-то просто.

Как отмечал В. И. Ленин, «социализм есть ни что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, и постольку переставшая быть капиталистической монополией»[68]. Но кто сумеет «обратить» ее на пользу всего народа? Это возможно лишь по мере того, как сами трудящиеся овладеют искусством хозяйственного управления, не только делегируя в управленческий аппарат своих лучших представителей, но и приобретая способность деловым образом контролировать их деятельность, а затем постепенно осваивая навыки самостоятельного участия в разработке, принятии и осуществлении управленческих решений. «Главная трудность пролетарской революции есть осуществление во всенародном масштабе точнейшего и добросовестнейшего учета и контроля, рабочего контроля за производством и распределением продуктов»[69].

До сих пор в мировой практике осуществить успешный рабочий контроль в сфере производства, и тем более — участие рабочих в управлении, удавалось лишь эпизодически и в локальных рамках. Тем сложнее обстояло дело в первые годы Советской власти. Аппарат хозяйственного управления (состоявший в значительной мере из старых специалистов и чиновников) обладал во многом безраздельными привилегиями образования, культуры, опыта и навыков работы в этой области. Более того, части этого аппарата советская власть вынуждена была предоставить и экономические привилегии, вводя повышенные ставки оплаты для специалистов. Если учесть к тому же, что этот аппарат по своему составу сохранял если и не социальную ориентацию на буржуазию, то уж во всяком случае, привычки и традиции буржуазного прошлого, в чем-то поддерживаемые условиями нэпа, а российскому пролетариату предстояло затратить еще немало усилий для овладения даже первыми навыками образования и культуры, то опасность бюрократизации этого аппарата становилась несомненной.

Монополистические же тенденции в экономическом механизме промышленности, дающие возможность в какой-то мере почивать на лаврах, используя выгоды монопольного положения, разумеется, могли дополнительно способствовать бюрократизации хозяйственного аппарата, ведя к расцвету наиболее ярких сторон бюрократизма: волокиты, неповоротливости, консерватизма и инертности, взяточничества, бумажного стиля руководства. Эта бюрократизация препятствовала втягиванию рядовых работников в процесс принятия хозяйственных решений, в процесс управления, и тем самым препятствовала превращению неполной (монополистической) планомерности в полную.

Можно ли считать эту ситуацию фатальной? Отнюдь. При всей прочности позиций советской бюрократия в хозяйственном аппарате, она была лишена собственной социальной опоры в лице финансовой олигархии и крупной буржуазии, и находилась под контролем политической власти, принадлежащей рабочему классу, вынуждена была, если и не всегда за совесть, то хотя бы за страх служить этому классу. Поэтому монополистические тенденции в советской экономике, порождая бюрократизм, не давали ему стопроцентной гарантии выживания. Как отмечал в 1927 году И. И. Микоян, «отличие монополии в советской экономике от капиталистической монополии заключается в том, что судьба загнивания не является неизбежной для нас. Однако возможны известные, отдельные пункты монополистического загнивания». Анастас Иванович не склонен был тогда преуменьшать опасность, ясно отдавая себе отчет в связи бюрократизма экономического и политического: «Речь идет об опасности бюрократизации наших хозяйственных органов, об ослаблении стимулов к дальнейшему их улучшению и развитию, об отрыве от масс и пренебрежении их повседневными нуждами. По существу дела опасность бюрократизации наших хозорганов представляет собой главнейшую часть общей опасности бюрократического перерождения нашего государства, борьба с тенденциями которого является основной задачей нашей партии и рабочего класса»[70]. Запомним эти слова — «основной задачей». Это — повторение ленинской тревоги: «Вся работа всех хозорганов страдает у нас больше всего бюрократизмом. Коммунисты стали бюрократами. Если что нас погубит, то это»[71].

1.3. Противоречия интересов между рабочими и администрацией госпредприятий

Обособление экономических интересов предприятий и хозяйственных ведомств, неизбежное в условиях товарного хозяйства — ибо именно этот обособленный интерес выступает важнейшим стимулом эффективного ведения производства — при наличии рыночного монополизма порождает и монополистическую бюрократию. Это положение является источником внутренних противоречий в социализированном секторе, когда особые интересы хозяйственной бюрократии приходят в столкновение с общими интересами рабочей массы. Возможность такого рода противоречий была отмечена В. И. Лениным еще на заре нэпа. В «Проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики», подготовленных к XI съезду РКП(б), В. И. Ленин, говоря о переводе государственных предприятий на хозяйственный расчет, отмечал: «Это обстоятельство, в связи настоятельнейшей необходимостью поднять производительность труда, добиться безубыточности и прибыльности каждого госпредпрятия, в связи с неизбежным ведомственным интересом и преувеличением ведомственного усердия, неминуемо порождает известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат. Поэтому и по отношению к госпредприятиям на профсоюзы ложится обязанность защиты классовых интересов пролетариата и трудящихся масс против их нанимателей»[72].

Рабочий класс в период становления социализма обладает весьма многообразной и противоречивой гаммой экономических интересов. Рабочий класс выступает пока как особый класс, не превратившийся еще в общенародную ассоциацию тружеников, но развивающийся в этом направлении. Отсюда проистекают его экономические интересы как собственника средств производства и направителя производства — и со стороны надзора за эффективным использованием этих средств производства хозяйственным аппаратом, и со стороны непосредственного участия в организации и управлении производством, и со стороны поддержания производственной дисциплины в своих собственных рядах. Другая часть интересов рабочего класса связана с его положением как получателя заработной платы и отсюда вытекает ревнивое, а подчас и болезненное внимание к соблюдению равенства труда и его оплаты. Наконец, часть рабочего класса несет в себе эгоистические мелкобуржуазные привычки, сохранившиеся от капитализма, частично поддерживаемые и относительным обособлением рабочих от непосредственного участия в хозяйских и распорядительных функциях, что противопоставляет социальные роли рабочих и хозяйственников. Отсюда отношение к общей собственности, как к чужой, к труду, как к казенной повинности, что ведет к широкому диапазону настроений отчуждения — от рвачества до иждивенчества.

Хотя хозяйственник служит интересам рабочего класса, стремясь увеличить в условиях хозрасчета производство прибыли, идущей, в конечном счете, на обеспечение интересов рабочих, это происходит именно в конечном счете. А непосредственно интересы хозрасчетного звена, его руководителей и его трудового коллектива могут не совпадать, и, как правило, не совпадают полностью. Не говоря уже о том, что непосредственно движение прибыли и заработной платы имеют противоположные тенденции, хозяйственник и по своему личному доходу ориентирован более на рост прибыли, нежели заработной платы. Кроме того, на этой почве усугубляется тот барьер между рабочими и хозяйственниками, который создается со стороны рабочих боязнью ущемления администрацией их интересов, а со стороны администрации — боязнью некомпетентного вмешательства рабочих в управление. Разумеется, этот барьер может преодолеваться по мере возрастания степени компетентного участия рабочих в управлении, но на всем этом пути он дает о себе знать.

Эти противоречия' интересов нагляднее всего выступали, например, через монопольное завышение цен, противоречащее классовым интересам пролетариата, как в части негативного влияния на его материальное положение, так и в части угрозы смычке с крестьянством, а также через пренебрежительное отношение администрации предприятий к нуждам трудовых коллективов, к снабжению рабочих, к обоснованности нормирования труда. Связанные с этим разногласия между рабочими и администрацией нередко приводили к трудовым конфликтам.

Такое развитие противоречий нельзя считать, чем-то экстраординарным. Более того — в условиях, когда имеются отлаженные демократические формы разрешения этих противоречий, они служат импульсом дальнейшего совершенствования производства и экономического механизма. Однако в нэповских условиях рыночный монополизм и порождавшийся им хозяйственный бюрократизм оказались сращены с моментами административного монополизма хозяйственных ведомств, и бюрократизмом, выраставшим из административного регулирования производства. Именно этот второй лик монополизма и бюрократизма был связан с ограничениями демократических механизмов в экономике. Поэтому нормальные формы защиты интересов рабочих через профсоюзы оказались блокированными ведомственным давлением на эти организации, которое вело к бюрократическому перерождению и самих профсоюзов. Это быстро сказалось на их позициях в трудовых конфликтах.

Хотя число этих конфликтов было не столь уж велико, и быстро снижалось, тревожным симптомом было фактически полное самоотстранение профсоюзных организаций от руководства этими конфликтами. Так, в 1923 году на государственных предприятиях общее число конфликтов составило 286, из них без ведома, санкции и вопреки решению профсоюза — 96%. В 1924 году общее число конфликтов на госпредприятиях сократилось до 132, но уже 98,5 % из них состоялось без ведома и вопреки решению профсоюз. При этом 46 % конфликтов вообще не являлось предметом обсуждения в руководящих профессиональных организациях[73].

Вот характерные высказывания рабочих, отражающие сложившуюся ситуацию: «…устанавливают нормы, с рабочими их не обсуждают, вывешивают объявление, и тем дело кончается…»; «Товарищи, мы толкались, толкались во все союзные организации… Никто ничего не сделал, и мы создали свою комиссию»; «…если фабком не примет надлежащих мер, то рабочие будут вынуждены создать свой комитет»[74]. Отрыв профсоюзов от трудящихся усугублялся методами командования профсоюзам со стороны парторганизаций. «Создается обстановка разложения органической работы», руководители не думают о рабочих, «а направляют свои усилия на то, чтобы не портить личных отношений с руководителями парторганизаций», — отмечалось в журнале «Большевик»[75].

Эти явления обсуждались на пленуме ЦК РКП(б) 3-10 октября 1925 года. В принятой резолюции был осужден курс некоторых профорганизаций, выразившийся «в огульной защите профессиональными органами и их представителями всех мероприятий и предложений администрации хозорганов перед рабочими.

Это особо вредно и опасно потому, что превращает профсоюз в придаток, в политотдел при хозорганах и ведет к забвению им его важнейшей функции — представителя и защитника экономических интересов рабочих…»[76].

Безусловно, когда профсоюзные органы автоматически становятся на сторону администрации, это чрезвычайно затрудняет борьбу рабочего класса с бюрократическими тенденциями в хозяйственных органах, поскольку рабочие лишаются организационной опоры в этой борьбе. Когда, например, дирекция начинает воздействовать на рабочих методами огульного администрирования, вынося выговора полутора сотням рабочих разом, а фабком профсоюза реагирует на это лишь словами «у нас давно так заведено»[77], то противоречия интересов не находят в такой ситуации нормальной формы разрешения, а загоняясь вглубь, лишь еще более обостряются. Неслучайно, что в такой ситуации рабочие чрезвычайно болезненно реагируют на факты корыстного злоупотребления своим служебным положением со стороны администрации предприятий, развиваются настроения недоверия рабочих к действительно большой деловой экономической работе, проводимой многим хозяйственниками.

Еще XII съезд РКП(б) вынужден был специально обратить внимание на необходимость «помочь рабочей массе понять, что директор, стремящийся к получению прибыли, в такой же мере служит интересам рабочего класса, как и работник профессионального союза, стремящийся поднять жизненный уровень рабочего и охранить его здоровье»[78]. Как мне представляется, реализовать эту необходимость можно было лишь при двух условиях. Первое — если профсоюзы обеспечат надежную защиту интересов рабочих от бюрократических извращений хозорганов, так, чтобы рабочие не смотрели на администрацию лишь как источник нажима, ставящего под постоянную угрозу их материальное положение. Второе — если профсоюзы обеспечат совместную деловую работу рабочих с хозяйственниками по решению вопросов улучшения производства, его рационализации, борьбы за режим экономии и т. д. Тогда рабочий приобретал бы не только доверие к профсоюзу, но и понимание коренной общности тех забот, которые возложены на работников социалистического производства, независимо от того, где они делают свое дело — у станка или в конторе.

Но такая общность вряд ли может возникнуть благодаря одной лишь пропаганде. Действительная общность возникает, прежде всего, как результат практического опыта участия в совместной работе. Коммунистическая партия поэтому совершенно справедливо стремилась сделать профсоюзы школой хозяйствования, школой управления. Надо отдавать себе отчет в чрезвычайной сложности этой задачи, связанной и с культурной отсталостью, и с мелкобуржуазными привычками в рабочем классе, усугубленными размыванием кадрового пролетариата в период гражданской войны и интервенции.

В силу этих условий участие трудящихся в управлении попытались осуществить в начале 20-х годов через производственные совещания — т. е. через вынесение различных хозяйственных вопросов на обсуждение рабочих собраний, которые могли на основе этого обсуждения вырабатывать свои предложения, обращенные к администрации. Производственные совещания не обладали никакими решающими функциями, играя роль, скорее, формы производственной, пропаганды, производственного просвещения рабочих. Однако чисто совещательный характер этой формы, не связанной ни с непосредственными экономическими интересами рабочих (единственное, что здесь можно отметить — эпизодические премии за удачные предложения), ни с обязательностью решений этих совещаний для администрации, предопределил их недостаточную эффективность. Многократно отмечались такие явления, как отсутствие производственных совещаний на многих предприятиях, нерегулярность их созыва, неучастие в их работе представителей администрации, игнорирование администрацией решений этих совещаний, подмена совещаний с широким участием рабочих производственными комиссиями узкого состава, забвение использования материальных стимулов и т. д.[79] В 1927 году делегат XV съезда ВКП(б) М. Г. Богачев с Балтийского завода в Ленинграде прямо заявил о производственных совещаниях: «Нам кажется, что по этому вопросу произнесено больше всего речей, имеется самое большое количество резолюций и т. д., но все же дело не ладится»[80]. По его мнению, работа совещаний оставалась зачастую вовсе бесплодной из-за полного игнорирования хозяйственниками решений этих совещаний[81].

Создание по решению XV конференции ВКП(б) временных контрольных комиссий на предприятиях также не имело заметного успеха, который зависел от наличия на предприятии активных и авторитетных партийной и профсоюзной организаций, и встречного желания администрации к налаживанию совместной работы3[82]. Боевитость же профсоюзных организаций по-прежнему оставляла желать много лучшего. XIV съезд ВКП(б) вынужден был вновь отметить факты «уродливого блока отдельных органов и работников профсоюзов и хозорганов на почве некритического, огульного одобрения и огульной защить профессиональными органами и их представителями всех мероприятий и предложений администрации хозорганов»[83].

Следовало бы ожидать, что такая резкая постановка вопроса приведет к активизации деятельности профсоюзов, к развитию демократических начал в их деятельности. Однако решить эти задачи в полной мере не удалось. Противоречия между рабочими и хозорганами, возникавшие на почве как бюрократизации последних, так и не преодоленных еще в рабочем классе мелкобуржуазных тенденций, прорывавшихся в виде либо уравнительных, либо рваческих настроений, профсоюзные организации, будучи сами поражены бюрократизмом, не смогли должным образом урегулировать, найти необходимые формы для разрешения этих противоречий. Вот как вырисовывалась ситуация в 1928 году: «Неподготовленность и бюрократичность некоторых хозорганов особенно выпукло видна была там, где в связи с нормами и расценками назревали „волынки“. Администрация терялась, внезапно находила дополнительные средства, которые до того „никак нельзя было найти“. Это правильно вселяло в рабочих убеждение, что они имеют дело с бюрократом, на которого надо „поднажать“, чтобы добиться большего, Извращения линии со стороны хозяйственников союзы никак недолжны были брать под защиту. Наоборот, их следовало разоблачать. Бывали, однако, случаи, когда для „спасения“ хозяйственника и в защиту его предложений выступали представители профсоюзов. Нетрудно догадаться, что они такой позицией лишь дискредитировали себя»[84].

Меньше всего я хотел бы возлагать ответственность за складывающуюся ситуацию только на профсоюзы. Бюрократические перекосы в их работе, их подлаживание к бюрократическому стилю работы хозорганов были следствием общей обстановки сложной борьбы с бюрократическими тенденциями и в экономике, и в государственном аппарате, и в партии. Так, передовая статья журнала «Большевик» самокритично констатировала: «На профсоюзах при этом мы должны сделать особое ударение, потому что здесь еще ни разу партия за годы нэпа не проводила кампании за оживление массовой работы с той широтой и в том масштабе, какой необходим»[85].

Рассмотренные здесь экономические противоречия свидетельствуют о том, что социалистический сектор народного хозяйства претерпевал сложный процесс развития переходных производственных отношений. Путь развития социализма, в особенности в условиях Советской России, где преобладало мелкокрестьянское производство, и большим удельным весом обладали докапиталистические и раннекапиталистические формы производства, с необходимостью предполагает движение через целый период широкого использования государственно-капиталистических отношений. Способны ли были «ростки социализма» укрепиться и занять доминирующее положение в окружении государственно-капиталистических, частнокапиталистических, мелкотоварных и патриархальных отношений? Это было возможно в силу особых социально-политических условий, созданных революцией, и обеспечивавших политическую поддержку развитию именно социалистической тенденции, поддержку со стороны государственного аппарата.

Но как же обстояло дело с самим рабочим государством, в какой мере оно было готово выполнять эти объективно назревшие задачи? И как к обеспечению этих задач подходила монопольно правившая в Советском государстве коммунистическая партия?

1.4. Отражение социально-экономических противоречий нэпа в конфликте внутри правящей партии. Формирование левой оппозиции

Свертывание политической и хозяйственной демократии в Советском государстве неизбежно вело к тому, что объективно существовавшие конфликты социальных интересов стали отражаться в политической борьбе внутри правящей (и единственной) большевистской партии. А необходимость политической консолидации партии, представляющей меньшинство общества, предотвращения глубоких разногласий внутри нее, чтобы не утратить власть, неизбежно вела к свертыванию и внутрипартийной демократии (запрет фракций на X съезде, переход от выборности к фактическому назначению секретарей парторганизаций «сверху» в новой редакции устава партии, принятом на XII всероссийской партконференции).

Только когда это свертывание внутрипартийной демократии вполне определилось, протест против него принял довольно массовые масштабы, получив отражение в «письме 46-ти» и статье Л. Троцкого «Новый курс». По вопросу о внутрипартийной демократии и бюрократизации партии в 1923 году развернулась острая дискуссия. Руководство партии с трудом сумело одержать в этой дискуссии организационную победу над критиками лишь ценой формального признания правомерности большинства их требований.

Другим предметом острых разногласий послужил выдвинутый И. В. Сталиным тезис о возможности строительства социализма в СССР независимо от революций в развитых странах капитализма. Этот тезис легитимизировал пребывание большевиков у власти, оправдывал ее образом «светлого будущего». В самом деле, зачем нужна у власти коммунистическая партия, если она не собирается вести страну к социализму?

Оппоненты И. В. Сталина, несмотря на их обращение к достаточно основательным традиционным марксистским аргументам против возможности социализма в изолированной Советской России, не нашли убедительного ответа именно на последний вопрос. Сталин, кроме того, оказался убедительнее и в ответе на вопрос о том, какова должна быть экономическая политика коммунистической партии в мелкокрестьянской стране. Все другие ответы на этот вопрос, предлагавшиеся как внутри РКП(б)—ВКП(б) — сторонниками левой оппозиции и бухаринцами, так и вне ее (меньшевики, сменовеховцы, евразийцы…), оказались недостаточно прагматичными, недостаточно учитывавшими реальные социально-экономические условия и реальную расстановку социально-политических сил.

Однако значительной частью партии линия И. В. Сталина — отчасти осознанно, отчасти интуитивно — оценивалась как стратегическая угроза социалистическим целям. Создавая под вывеской «социализма» то общество, которое реально можно было создать на основе линии партийного большинства, Сталин был готов делать это едва ли не любой ценой, осуществляя тем самым дискредитацию «социалистического эксперимента». Грандиозные исторические последствия этой дискредитации мы можем в полной мере оценить только сегодня, но многие в РКП(б)—ВКП(б) уже тогда испытывали обоснованные опасения по поводу того, каков будет результат проекта «социализм в отдельно взятой стране». Главное сомнение заключалось в том, а что же останется от социализма в случае реализации — пусть и успешной — сталинской линии?

Разумеется, сомнения партийного меньшинства вовсе не означали его отказа от борьбы за социализм в СССР. Однако перспективы этой борьбы для оппозиции не только ставились в контекст международных условий, но и были обусловлены последовательной опорой на использование собственных преимуществ социализма, что приводило ее к резкому неприятию политики движения вперед «любой ценой». Чисто мифологические обвинения оппозиции в том, что она готова-де превратить СССР в дрова для костра мировой революции, были позднейшим изобретением сталинистов, подхваченным и растиражированным позднее монархистами и право-консервативными националистами.

Тем не менее, большая часть и партийного руководства, и рядовых членов партии стояла за проект «строительства социализма в отдельно взятой стране», видя в нем единственную осуществимую возможность, как для укрепления социально-экономических позиций страны, так и для своей личной самореализации. Надо сказать, что и в теоретической оценке этого проекта так же не все было однозначно. Партийное большинство могло опереться на признанный авторитет В. И. Ленина, поскольку его позиция в этом вопросе оказалась довольно расплывчатой. Не отказываясь от прежней точки зрения, обусловливающей возможность движения России к социализму революцией в развитых странах, В. И. Ленин в своих последних работах (особенно в статье «О кооперации») сделал ряд заявлений, которые можно было интерпретировать, по меньшей мере, как поиск путей самостоятельного движения Советской России к социализму.

Столь полярный характер воззрений на условия строительства социализма в СССР не мог не привести к острой внутрипартийной борьбе и к расколу большевистской партии.

Взгляд на перспективу строительства социализма в отдельно взятой стране при этом не стал центральным пунктом разгоравшейся полемики. Баталии вспыхивали так же вокруг ряда конкретных вопросов аграрной и промышленной политики, оценки эволюции нэпа, вокруг политики Коминтерна. А наиболее острыми оказались вопросы бюрократизации партии и государства. И это не случайно — бюрократическая консолидация партии и государственного аппарата, укрепление бюрократического централизма в хозяйственном и политическом управлении по существу рассматривались лидерами партийного большинства как необходимое и желаемое (или хотя бы неизбежно допускаемое) политическое условие форсирования хозяйственного развития и решения неотложных задач экономики. Для оппозиции же именно эта тенденция свидетельствовала об опасности вообще сойти с социалистического пути.

В течение 1921-1927 годов происходила борьба партийного большинства за последовательное ограничение внутрипартийной демократии. Одновременно происходила консолидация несогласных с этой линией, приведшая, после ряда внутрипартийных дискуссий («дискуссия о профсоюзах», дискуссия по «письму сорока шести») к оформлению «левой оппозиции» во главе с Л. Д. Троцким, затем к появлению отколовшейся от прежнего партийного большинства «новой оппозиции» во главе с Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. Однако слабым местом этих оппозиционных течений была неспособность отчетливо сформулировать свою особую линию в сфере социально-экономической политики. Ходя в ряде случаев разногласия носили четко выраженный характер, многие конфликты между оппозицией и большинством выглядели как надуманные споры при принципиальной общности их платформ (особенно это касается выступления «новой оппозиции» на XIV съезде).

Партийное большинство легко пошло на свертывание внутрипартийной демократии и передачу монополии на политическую власть в руки партийной бюрократии ради борьбы с оппозиционными течениями под флагом «единства партии» (что было непререкаемым тезисом и для оппозиции). В результате борьба завершилась вытеснением «левой оппозиции» из партии, что в условиях однопартийности ставило оппозицию вообще вне рамок легальной политической борьбы и открывало дорогу для репрессий против несогласных из числа бывших товарищей по партии. Представители партийного большинства еще не подозревали, что они тем самым подготовили почву для собственной политической (а для многих — и физической) гибели.

Таким образом, у вождей партийного большинства были развязаны руки для произвольного манипулирования «волей партии» и «генеральной линией». Это сразу же проявилось в «год великого перелома» (1929 год), когда вопреки всем прежним решениям съездов партии и Пленумов ЦК была провозглашена политика проведения в кратчайшие сроки массовой коллективизации и раскулачивания, что неизбежно влекло за собой применение силовых методов в отношениях с крестьянством и означало фактическое сворачивание нэпа. Начала нэпа были ликвидированы так же в промышленности и в кооперативном движении (а значительная часть кооперативного сектора — крестьянская кооперация, ссудно-сберегательные товарищества, потребительская и жилищно-арендная кооперация в городах, и т. п. — вскоре была просто ликвидирована).

Победа над левой оппозицией позволила сталинской группе в руководстве партии сравнительно легко преодолеть и возникший в связи с отказом от нэпа раскол внутри правящего большинства по вопросу уже не о возможности строительства социализма в одной, отдельно взятой стране, а по вопросу о том, как должны строиться отношения с несоциализированными секторами на пути строительства социализма. Концепция Н. И. Бухарина, предполагавшая длительную эволюцию нэпа и движение к социализму через государственный капитализм, и экономический компромисс с крестьянством, была отвергнута и заклеймена как «правый уклон» (тем более что вожди этого течения не решились на организованное политическое сопротивление и быстро капитулировали).

Победа Сталина и стоявшей за его спиной партийной и советской бюрократии была не случайна. На дилемму, принявшую вид спора о строительстве социализма в одной стране — и построить нельзя, и не строить тоже нельзя — он нашел прагматический ответ.

Предполагаю, что для Сталина на первом месте стояли задачи укрепления величия (в его собственном, конечно, понимании) той державы, в которой он получил верховную власть. При этом захват и удержание личной власти были важны для него не сами по себе, — вероятно, им двигало убеждение, что это выступает непременным условием укрепления советской державы. Но в результате вопрос о реальной социально-экономической природе советского строя оказывался для него не первостепенным. Над ним не тяготела необходимость непременно воплощать в жизнь какие бы то ни было теоретические постулаты или идейные принципы. В этом смысле Сталин не был доктринером, и это была его сильная сторона в борьбе с соперниками, у которых доктринерство оказалось существенной частью их мировоззрения.

В тоже время идеологическое оформление своей власти не было для него вопросом второстепенным. Он понимал, или, во всяком случае, догадывался, что легитимность власти правящей бюрократии, а вместе с нею — и его самого, освящается революцией, совершенной под социалистическими лозунгами. Поэтому позиция Троцкого, довольно убедительно доказывавшего, что вне мировой революции перспектив победы социализма в СССР нет, Сталина категорически не устраивала. Только демонстрация победоносного движения к социализму могла обеспечить ему статус признанного народного вождя.

Вопрос о формировании подлинно социалистических общественных отношений никогда не волновал Сталина сам по себе. Какая разница, каковы могут быть прагматически необходимые отступления от программных социалистических целей и установок — лишь бы провозглашенное движение к социализму укрепляло мощь державы, которой он руководил. Но при этом надо непременно уверять, что строишь именно социализм, а затем — заявить об успешном завершении его строительства. Можно решать задачи догоняющей индустриализации любыми, сколь угодно варварскими методами, разумеется, доступными в тех своеобразных условиях, когда рабочий класс составляет одну из важнейших социальных опор власти, но обязательно уверять, что это и есть движение к социализму.

Таким образом, поскольку чисто буржуазная модернизация в СССР была уже невозможна, а социалистическая самодеятельность рабочего класса, да еще и с прицелом на международную социалистическую революцию была, мягко говоря, труднодостижимым идеалом, и к тому же категорически отвергалась бюрократическим прагматизмом, Сталин сделал единственно возможный для него выбор. Выбор был таков: индустриализация на основе бюрократической централизации экономики, при отстранении рабочего класса от реальных рычагов политической и экономической власти, но с сохранением за ним некоторых социальных привилегий, при экспроприации не только капиталистического класса, но и мелкой буржуазии, и даже добуржуазного крестьянства. Это создавало возможность как максимальной концентрации хозяйственных ресурсов на задачах индустриализации, так и дополнительной мобилизации этих ресурсов за счет всех основных социальных слоев советского общества. Таким образом, Сталин нашел реалистический ответ на вопрос, как завершить широкомасштабный капиталистический промышленный переворот в относительно отсталом государстве без участия буржуазии.

Противники Сталина и слева, и справа не имели такого прагматического ответа. Программа Бухарина — программа движения к социализму через широкое развитие государственного капитализма — тут же оборачивалась риском капиталистической реставрации в условиях неизбежного роста буржуазных социальных слоев. Кроме того, она существенно ограничивала возможности обеспечить догоняющую модернизацию принудительной мобилизацией хозяйственных ресурсов, как за счет крестьянства, так и за счет рабочего класса. И даже если предположить возможность лавирования, позволяющего как-то обойти эти затруднения, эта программа могла осуществляться лишь постепенно, требуя для своей реализации слишком долгого времени, которым Советская Россия не располагала.

Программа Троцкого (которая к тому же еще не была внятно сформулирована к середине 20-х гг.) — ограничивать рост буржуазных слоев, а основную ставку сделать на форсированное развитие социалистического сектора на основе развития инициативы и самодеятельности пролетариата (увлекающего за собой и крестьянство) — была довольно выверенной с точки зрения общих положений теории социализма, но практически, в условиях России, не реалистичной. Не было в тогдашней России (да и не могло быть) столько и такого рабочего класса, который смог бы поднять задачу, возложенную на него идеологами «левой оппозиции». Некоторые из их лидеров позднее начали догадываться об этом обстоятельстве. В одном из писем Христиана Раковского можно найти довольно верную (хотя и не продолженную развертыванием дальнейшего анализа) постановку вопроса о состоянии советского рабочего класса, объясняющую его неспособность противостоять сталинской бюрократии.

«Что случилось с активностью партии и нашего рабочего класса, куда исчезла их революционная инициатива, где делись идейные интересы, почему столь много подлости, трусости, малодушия, карьеризма и многого другого, что я прибавил бы со своей стороны, — писал Раковский. — Как получается, что люди с богатым революционным прошлым, несомненно честные, лично дававшие многократно примеры революционного самоотвержения, превратились в жалких чиновников»?[86] Но Раковский лишь начал отвечать на этот вопрос: «Я считаю, что прежде всего следует отметить тот факт, что, когда мы оперируем понятиями „партия“ и „массы“, следовало бы не упускать из виду то содержание, которое вложила в них десятилетняя история. Ни физически, ни морально ни рабочий класс, ни партия не представляют из себя того, чем они были лет десять тому назад. Я думаю, что не очень преувеличиваю, если скажу, что партиец 1917 года вряд ли узнал бы себя в лице партийца в 1928 году. Глубокая перемена произошла и в анатомии, и в физиологии рабочего класса»[87].

Он продолжает: «Говоря о рабочем классе, нужно бы найти ответ на ряд вопросов, как, например: какой процент рабочих, занятых теперь в нашей промышленности, поступил в нее после революции и какой процент был занят в ней до революции; какой процент из них участвовал в революционном движении в старое время, участвовал в забастовках, был в ссылках и тюрьмах, участвовал в гражданской войне или в Красной Армии; какой процент рабочих, занятых в промышленности, работает там непрерывно, какой временно, каков процент полупролетарских, полукрестьянских там элементов и т. д.»[88]

Однако вопрос о том, мог ли рабочий класс, каков он был до гражданской войны, обеспечить контроль над бюрократией, выдвинувшейся, в том числе и из его рядов, Раковский так и не поставил. В конечном счете, основные слабости рабочего класса, помешавшие ему реально контролировать политическую власть, Раковский свел к расколу по социальному положению между рядовыми рабочими и партийцами, и руководящей верхушкой. Он сетовал на неправильную позицию партийного руководства, не занимавшегося воспитанием партийных масс в духе участия в управлении государством, а, напротив, отталкивавшего массу от государственного руля. Получалось, что в неспособности рабочего класса контролировать государственный аппарат виновна бюрократия, не организовавшая пролетарского контроля над самой собой.

Таким образом, совокупность черт, указывающих на слабость «социальных мускулов» советского рабочего класса, не осознавались лидерами оппозиции как объективное препятствие для самостоятельного исполнения рабочим классом ведущей роли в социалистическом преобразовании общества по линии не только политического, но и экономического господства.

Между тем споры о выборе пути социалистического строительства протекали в условиях острейших противоречий хозяйственного развития СССР. Успешный ход восстановительного процесса, приведший к тому, что в 1926 году был достигнут довоенный уровень производства, не означал простого решения всех экономических проблем. Советское хозяйство середины 20-х годов характеризовалось более высоким уровнем цен, нежели довоенный, что было вызвано и более высокой себестоимостью производства многих товаров. Не удавалось обеспечить роста объемов сбора зерновых — хотя он и держался на уровне, не ниже, чем в среднем за 1909-1913 годы, но вот расти никак не желал. Кроме того, потенциал быстрого промышленного роста, заложенный в восстановительном процессе, по достижении довоенного уровня промышленного производства уже не мог служить источником дальнейшего экономического развития. А промышленность, восстановленная в основном на старой технической базе, не могла служить опорой для того, чтобы сравняться с наиболее передовыми странами.

Таким образом, вставал вопрос о том, что нужны какие-то новые решения, позволяющие обеспечить материальную базу для социалистической реконструкции промышленности.

Глава 2

На пороге технической реконструкции

2.1. Планомерность и стихия

Тот факт, что к 1925-1926 годам восстановительный процесс в промышленности уже исчерпал себя, показывали не только примерные прикидки уровня использования производственных мощностей, но и более сложные экономические расчеты. Анализируя на примере капиталистических циклов динамику материальных и экономических элементов воспроизводственного процесса, известный экономист В. Базаров показал сходство этих элементов в советской экономике 1925-1926 годов с кризисной стадией капиталистического цикла, свидетельствующее о падении эффективности использования материальных элементов основного капитала и необходимости их массового обновления. На этом основании им был сделан вывод о затухании восстановительного процесса. Хотя книга Базарова подвергалась довольно серьезной критике за чересчур уж буквальное перенесение закономерностей капиталистического цикла на социалистическую экономику, ее основной конечный вывод не подвергался сомнению. В докладной записке, направленной в СНК СССР 20 апреля 1926 года, Ф. Э. Дзержинский, председатель ВСНХ СССР, отмечал: «Наследство, полученное нами от капиталистического строя, близится к использованию. Рядом с проблемой управления и улучшения работы существующих и действующих предприятий встает во весь свой грандиозный рост проблема создания в плановом порядке новых промышленных предприятий, капитальной реконструкции существующих, создания промышленных организмов такой мощи и качества, которые были бы достаточной базой социалистического преобразования страны. Эта проблема требует громадной и углубленной разработки многолетних перспективных промышленных планов, тесной увязки их как с общей народнохозяйственной обстановкой, так и с текущей хозяйственной деятельностью»[89].

Необходимость централизации в руках высших хозяйственных органов государства значительной части ресурсов накопления для обращения их на дело индустриализации страны была весьма важной, очевидной и никем не оспаривавшейся причиной усиления плановых начал в экономике СССР. Однако эта ближайшая видимая причина дополнялась другими, может быть, не столь очевидными, но значительно более существенными. И главная из этих причин состояла в том, что сделать из России нэповской Россию социалистическую можно было лишь тогда, когда будет создана не только мощнейшая индустриальная база, но и новая система общественных отношений между людьми в определяющей сфере их жизни, в производстве.

Люди сами начнут творить свою историю лишь по мере того, как ход экономического развития общества оказывается подвластным их обшей воле, если в движении экономики будут реализовываться их общие интересы, если рабочий человек станет не только хозяином своей зарплаты (пусть и не урезываемой более паразитическим потреблением эксплуататорского меньшинства), но и хозяином всего общественного производства. Но одной только централизацией управления экономикой этого не достичь. Если эта централизация проводится «сверху», помимо и независимо от интересов всей массы трудящихся, то в этом, собственно говоря, нет ничего социалистического. Такая плановая централизация возможна и в капиталистической монополии Социалистический плановый централизм реализует себя лишь через опору на трудящихся и их контроль над «центром».

Разумеется, эта опора и этот контроль могут реализовать себя не через фантастическое поголовное и одновременное участие всех трудящихся в разработке и принятии всех решений в «центре». Проблема заключается в создании системы отношений, позволяющей интересы отдельных тружеников, трудовых коллективов, их различных общественных и хозяйственных объединений сделать активными самостоятельными факторами, влияющими на решения регионального, отраслевого и народнохозяйственного уровней. Эта система отношений должна была подняться над стихийным компромиссом интересов, который обеспечивается рынком, заложив основы сознательного добровольного союза трудящихся для планомерного ведения их общего хозяйства.

Оставался вроде бы «пустяк» — привести в движение многомиллионную массу полуграмотного пролетариата и сплотить его вокруг тоненькой прослойки не столь уж опытных и квалифицированных хозяйственных и партийных кадров, приведя их совместными усилиями в действие механизм планового хозяйства. А как конкретно должен выглядеть этот механизм? И как из системы товарного хозяйства перескочить в систему планового хозяйства? Отменить декретом закон стоимости и… Впрочем, такого рода подход, кажущийся сейчас едва ли не выдумкой, пусть и не в такой карикатурной форме, но все-таки имел весьма ретивых сторонников.

Нэп рассматривался ими только как временное отступление от «кавалерийской атаки» на капитал, а не как единственно нормальный путь к социализму в мелкокрестьянской стране. Представления эпохи «военного коммунизма» оказалась крайне живучи. Признав, скрепя сердце, нэп как неизбежный в сложившейся ситуации тактический ход, часть Коммунистической партии жила надеждой на грядущий переход к непосредственному социалистическому строительству, понимаемому не в духе Маркса, а в духе Родбертуса. Решение сложнейшей проблемы о постепенном выращивании конкретных экономических основ непосредственно общественного производства подменялись мечтанием о скорейшем и полном разрыве со всеми экономическими формами прошлого, а недостающий экономический механизм нового общества заменялся верой во всесилие организаторской воли пролетарского государства. Этот подход, фактически революционный утопизм в духе «грубо-уравнительного коммунизма», нашел ясно различимую социальную базу в незрелости российского пролетариата, в преобладании полупролетарских и маргинальных элементов в среде рабочего класса. Его влияние, несомненно, сказалось еще в 1918-1920 годах и на руководителях Коммунистической партии, не исключая и В. И. Ленина, нанося немалый ущерб выведением политики «военного коммунизма» за рамки того, что с необходимостью предписывалось чрезвычайной обстановкой.

Среди партийных экономистов 20-х годов этот подход зачастую подогревался высказываниями их идейных оппонентов, придававших положениям, вполне верным для периода нэпа, универсальный характер, и тем самым вызывавшим в ответ противоположную крайность.

Посмотрим, что говорилось, например, на заседании президиума Госплана 21 ноября 1923 года В. А. Базаровым: «…Основные предпосылки нэпа, т. е. наличие рынка и хозрасчет, суть предпосылки всякого возможного планирования… Только рынок позволяет в теперешних условиях создать автоматический контроль над правильностью всех действий, автоматический счетчик, показывающий результат деятельности каждой отрасли хозяйства, каждого предприятия в отдельности»[90]. Ту же идею продвигал Н. Д. Кондратьев: «Рынок и цены несомненно являются предпосылкой построения плана, хотя бы потому, что в противном случае мы теряем всякую возможность соизмерения хозяйственных явлений»[91].

Скепсис автора по поводу такого рода позиций основан вовсе не на «коммунистическом чванстве» по отношению к рынку и закону стоимости, а еще менее — по отношению к тем, кто этих позиций придерживался. И Базаров, и Кондратьев, и некоторые другие сторонники опоры на автоматический регулятор рынка были выдающимися экономистами, а позиция их была продиктована основаниями более серьезными, нежели просто неверие в социалистическое плановое хозяйство (которое у них, несомненно, было).

Сейчас более, чем когда бы то ни было, ясно, что критиковать эти взгляды, вставая в архипринципиальную позу — «либо план, либо рынок» — весьма сомнительно даже с точки зрения построенного социализма, не говоря уже о переходном периоде. Ведь в те годы планомерное регулирование общественного производства неизбежно должно было использовать прежде всего рыночные рычаги — цены, зарплату, кредит, налоги и т. п. Тем не менее, вопрос об отношении к элементам рыночной ситуации мог решаться по-разному. Можно было приспосабливать планы к стихийному движению рыночной конъюнктуры, а можно было активно воздействовать экономическими регуляторами на эту конъюнктуру. И действительный водораздел позиций проходил именно по этой линии.

Плановое хозяйство мыслилось тогда большинством марксистов отнюдь не в виде бюрократического идеала всеобщего административного усмотрения. Член Госплана С. Г. Струмлин писал в газете «Экономическая жизнь» 7 ноября 1924 года: «…поскольку мы планируем в рамках товарно-денежного хозяйства, наиболее целесообразными методами… должны быть признаны методы, непосредственно вытекающие из условий развития именно этой формы хозяйства»[92]. Ф. Э. Дзержинский также отмечал, что промышленные планы имели больший успех тогда, когда они «прежде всего базировалась и опирались на анализ бюджетно-финансовых возможностей, технических и рыночных возможностей»[93].

Собственно говоря, это был общепринятый курс, зафиксированный в официальных партийных документах[94]. Реальная незрелость социалистических производственных отношений ставила плановое хозяйство в такие условия, когда планомерность еще не выработала собственных экономических форм, а проявлялась в основном через регулирование производства методами, присущими товарному хозяйству. Так, Н. И. Бухарин отмечал 8 февраля 1922 года, в «Правде»: «…Понятие социалистического хозяйства предполагает строго проводимую планомерность всего хозяйственного процесса, тогда как у нас, в особенности при условиях новой экономической политики, момент планомерности отступает далеко на задний план перед моментом приспособления к рыночной конъюнктуре»[95]. Таким образом, планомерность в условиях переходной экономики могла осуществляться только таким образом, чтобы, не ломая рамок товарного хозяйства, оказывать на его параметры такое экономическое воздействие, чтобы корректировать рыночную конъюнктуру в желаемом для нас направлении. Нэп в этом отношении оказывался предвосхищением позднейшей практики программирования и планификации экономики в капиталистических странах: не отказываясь от основ товарно-капиталистического хозяйства, воздействовать на экономические интересы производителей для достижения некоторых общегосударственных целей. Разница заключалась в том, что в Советской России общегосударственные задачи вырабатывались, ставились и достигались не буржуазным государством, а государством, опиравшимся на пролетарскую классовую базу.

Сложность заключалась в другом: если мы из России нэповской хотим сделать Россию социалистическую, а значит, обеспечить и «строго проводимую планомерность», то на какие объективные экономические основы ее можно опереть, когда будет отходить на задний план приспособление к рыночной конъюнктуре? Не приведет ли рост планового централизма к нарастанию бюрократического произвола?

Вопрос, как показывает весь, более чем 70-летний опыт Советской власти, вовсе не праздный, и на этот вопрос имелся и имеется вполне определенный ответ. Угроза волюнтаристского администрирования действительно потенциально заключена в развитии планомерной организации производства, если это развитие приобретает однобокую форму роста только планового централизма. И эта угроза была весьма реальной в экономике СССР середины 20-х годов, хотя говорить о всеобъемлющем плановом централизме было преждевременно. Планы (годовые, иных тогда по существу не было) составлялись по отдельным отраслям фактически путем суммирования планов трестов, единый же народнохозяйственный план был еще задачей будущего. Но и в таких условиях бюрократические тенденции накладывали на судьбу планов немалый отпечаток.

План треста союзного подчинения проходил минимум 8 инстанций, республиканского — 16, местного — значительно более 16[96]. Рассмотрение этих планов занимало 6-8 месяцев и они приобретали законную силу едва ли не к концу того года, на который составлялись. Естественно, что в таких условиях активная организующая роль высших хозяйственных органов не могла иметь серьезного значения. Ставить на такой реальной основе вопрос об усилении планового начала можно было, только опираясь на коренные изменения в характере планирования. Составление плана путем отправления его в плавание по канцеляриям превращает план в бюрократическую игру.

И корень вопроса здесь заключается не в сокращении числа инстанций. Никакое «писание планов», пусть даже производимое весьма компетентным и быстродействующим аппаратом, не создает еще планомерности. План становится формой ее развития лишь в том случае, если он выражает реальные планомерные отношения, складывающиеся в хозяйстве, т. е. представляет собой продукт реального совместного творчества трудовых коллективов, отдельных тружеников, различных их общественных объединений. Их реальные экономические интересы должны открыто сопоставляться, согласовываться и балансироваться ими самими при помощи экономически и технически высококвалифицированной экспертизы центральных экономических и плановых органов, действующих по поручению и под контролем трудящихся, их коллективов и общественных объединений.

Рост обобществления производства, превращение в объект планомерного управления массовых экономических связей народнохозяйственного масштаба требовал и соответствующего массового субъекта планомерной организации производства, создавая объективную потребность в постепенном движении в сторону всеобщего участия трудящихся масс в управления.

Охват планированием всего общественного производства означает необходимость концентрации в руках центральных плановых и экономических органов регулирования огромной массы хозяйственных явлений и хозяйственных связей. Не сползти на путь бюрократического командования в этих условиях можно лишь в том случае, если общегосударственные планы будут не продуктом кабинетного творчества высших эшелонов управления, а результатом совместной работы огромной армии хозяйственников, рядовых экономистов, инженеров, рабочих, ученых, выражающих и согласующих различные экономические интересы. А рамки плановых заданий должны ограничиваться лишь теми параметрами, которые, во-первых, поддаются реальному экономическому контролю сверху, и, во-вторых, подкрепляются реальной экономической заинтересованностью исполнителей. Только тогда план сможет опереться на учет действительной экономической ситуации и предоставить достаточный простор для гибкого приспособления к этой ситуации тем, кто экономически в этом заинтересован.

Необходимость именно такой постановки проблем планового хозяйства начинала сознаваться уже в 20-е годы. Однако говорить, например, о массовом привлечении рабочих к плановой работе было тогда преждевременно. Ведь прежде чем рабочий сможет принимать участие в планировании, он должен овладеть сначала простейшими ступенями планомерных отношений, начиная со всенародного учета и контроля. А ведь и эта ступень еще не была пройдена.

Именно под этим углом зрения следует оценивать позицию председателя президиума ВЦСПС М. П. Томского, высказанную им на XIV съезде ВКП(б), когда он выступил против того, чтобы передавать планы на рассмотрение производственных совещаний, предоставив им право изменения этих планов[97]. Томский считал необходимым прежде всего наладить более деловую работу производственных совещаний, затрагивающую сначала наиболее насущные, близкие для рабочей массы вопросы, а не превращающуюся в пустое говорение вокруг «общих» вопросов[98]. В то же время Томский резко критиковал отрыв профработников вместе с администрацией от рабочей массы, осуждая такие явления, когда «представители партии — партийной ячейки или партийного коллектива, фабзавкома, а порой и вышестоящей организации, и хозорганов представляли собой тесно сплоченную группу, согласовывающие между собой все вопросы, но забывающие согласовать эти вопросы с рабочей массой»[99]. Поэтому Томский ополчился против бюрократического «согласования» планов с профсоюзами, когда оно достигается соглашением ВСНХ и ВЦСПС: «…Этого шарлатанства не нужно и нельзя допускать профсоюзам (Голоса: „Правильно!“). Профсоюзы должны с начала до конца, от фабрики и завода идти по пути составления этого плана»[100].

Попытки впоследствии обвинить Томского в недооценке участия профсоюзов в хозяйственной работе и противопоставлении этой работы задаче защиты интересов рабочего класса не только плохо вяжутся с фактами, но и не учитывают того, что только на основе надежной защиты интересов рабочих профсоюзные организации могли приобрести авторитет, необходимый для втягивания членов профсоюзов в хозяйственную работу, не сводя ее только к шумихе, производимой профсоюзным активом. Работу эту надо было вести основательно, продуманно и постепенно, не хватаясь сразу за высшие ее формы.

Другой массовой организацией трудящихся, которая также давала возможность их вовлечения в экономическое регулирование народного хозяйства, были потребительские общества. Потребительская кооперация, объединяя в своих рядах массу населения и привлекая его возможностью удовлетворения своих насущных жизненных интересов — получения предметов потребления по возможно более низким ценам и в широком ассортименте, могла использовать общественную инициативу для улучшения работы товаропроводящего аппарата. Объединение как денежных средств, так и общественной инициативы пайщиков кооперации создавало потенциальную возможность широкого общественного контроля за распределением и потреблением, широкого учета потребностей пайщиков и, через целевое планирование промышленности, экономического воздействия на формирование ассортимента производства.

Но этому в значительней мере препятствовали бюрократические тенденции в работе потребкооперации, связанные с уже анализировавшейся выше обстановкой нэпа, ведшей к противопоставлению непосредственной борьбы за прибыли борьбе за экономические интересы трудящихся: «Прибыльный торговый оборот, а не обслуживание в первую очередь потребительской массы, стал целью кооперативных организаций и в значительной степени самого Центросоюза»[101].

Все же потребкооперация, экономически заинтересовывая своих членов возможностью «приобретать необходимый ему товар в своем кооперативе не только дешевле, чем у частника, но и дешевле, и доброкачественнее и в более полном объеме, чем получает его некооперированный»[102], смогла в какой-то степени образовать кооперативный актив, хоть и в недостаточной мере, но все же участвующий в экономической работе кооперации, в том числе и по снижению цен. Поэтому могла быть поставлена задача: «К каждому организационному рычагу, к каждому звену, дающему возможность тянуть за собой всю цепь снижения цен, надо привлечь десятки, сотни тысяч потребителей рабочих, крестьян, служащих, чтобы в разрешении этого узлового вопроса экономики и политика сегодняшнего дня мы могли бы добиться реальных положительных результатов»[103].

Оживление массовой работы потребительской кооперации и рост масштабов ее деятельности (к концу 20-х годов кооперация охватывала подавляющее большинство рабочих и основную часть торгового оборота) позволили ставить перед нею задачи, непосредственно выводящие ее на плановую работу, в том числе и в общегосударственном масштабе. Переход с 1925 года к системе генеральных договоров потребительской кооперации с синдикатами создавал потенциальный канал влияния кооперированных трудящихся на определение объема, ассортимента, сроков поставки и цен потребительских товаров[104]. Доля кооперации в синдикатском сбыте выросла с 13,6 % в 1922/23 году до 48% в 1925/26 году[105], что создавало основу для того, чтобы потребительская кооперация оказывала существенное воздействие на формирование планов промышленности, как крупнейший оптовый покупатель.

Кооперация постепенно занимала все большее место в синдикатском сбыте. Генеральные договора синдикатов с кооперацией (т. е. договора о сбыте данного вида продукции целиком только кооперации) превращались постепенно в ведущую форму сбыта (см. табл. 3.).

Таблица 3

Оптовые операции синдикатов по гендоговорам (по 12 синдикатам)

| 1925/26 | 1926/27 | 1927/28

в % к реализации на внутреннем рынке | 27,5 | 35,5 | 45,0

в % к реализации через кооперацию | 45,6 | 61,7 | 76,9

в млн рублей | 511,2 | 1111,4 | 2003,8

Источник: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1973. С. 180

Однако в этой форме связи производителей и потребителей также давали себя знать отрицательные стороны монополистических тенденций. Генеральные договора носили верхушечный характер (Центросоюз — синдикат), без участия низовых звеньев кооперации, что препятствовало определению реальной потребности в товарах. Участие множества звеньев кооперации в продвижении товаров к потребителю вело к росту накладных расходов и, соответственно, цен. А синдикаты, лишенные собственного розничного аппарата, не могли в этой ситуации конкуренцией повлиять на снижение цен.

ВСНХ СССР и Всесоюзный Совет синдикатов выступили за переход к генеральным соглашениям, которые предусматривали только общие условия поставки, а в их рамках заключались локальные договора (договора исполнения). Наркомторг и Центросоюз отстаивали сохранение прежнего порядка. Постановление СТО СССР от 3 июля 1929 года закрепило практику ВСНХ, сочетавшую генеральные договора и локальные договора с районными союзами потребкооперации, вводилась обоюдная ответственность сторон, устанавливалась материальная ответственность за сроки отгрузки товаров[106].

Такое развитие экономического механизма позволяло возлагать надежды на то, что потребительской кооперации удастся сыграть серьезную роль в обеспечении массовой работы в части планомерной организации производства и распределения потребительской продукции.

С этой целью начали практиковаться различные формы планомерного учета потребностей населения с участием кооперативного актива. Здесь можно назвать проведение особых дней, недель, месячников выявления потребительского спроса. Актив потребкооперации занимался сбором заявок пайщиков, которые затем суммировались и обобщались. В правлениях, магазинах и лавках потребкооперации появились книги учета покупательского спроса, куда записывались необходимые пайщикам товары, отсутствующие в продаже. Заявки низовых звеньев потребкооперации обсуждались на общих собраниях пайщиков[107]. На этой основе стало возможно, не строя бюрократических утопий, «резче и выпуклее ставить перед кооперированной массой новые принципы, новые порядки в ведении советской торговли, которая мыслится нами в форме планового распределения между трудящимися по плану заказанных и изготовленных промышленностью товаров»[108].

Потребительская кооперация, тем самым, потенциально может рассматриваться как экономическая форма, способная втягивать массу своих участников в создание канала планомерной связи между производителями и потребителями. Вообще планомерное производство возможно только в том случае, если оно опирается на массовый учет экономических потребностей всего населения. Поэтому стоит задача перехода от учета потребностей населения через торговлю, через рынок, к выработке собственных, свойственных планомерному ведению хозяйства форм такого учета. И в этом смысле потребкооперация открывала возможность формирования массовой социальной базы такого учета.

Такая же массовая социальная база была необходима для всех отраслей плановой работы. И поэтому реальный охват плановой работой промышленности и всего народного хозяйства мог идти на основе не одного лишь совершенствования учета, статистики, технических приемов плановой работы, но прежде всего в меру установлении реальных массовых связей между производителями и потребителями при участии плановых органов. Поэтому, не преувеличивая реальных достижений в этой области, задачи роста планового ведения хозяйства можно было ставить с сугубой осторожностью.

«Легко себе представить, — писал С. Г. Струмилин в 1925 году, — что это за архибюрократическое произведение получилось бы, если бы Госплан СССР, сидя у себя, в Москве, на Воздвиженке, взял бы себя роль всесоюзной няньки или какого-то попечительного провидения по отношению к каждому захолустному тресту, до которого в три года не доскачешь»[109]. Сами работники высших хозяйственных органов прекрасно осознавали, что плановое хозяйство нельзя провести, не опираясь на инициативу и самостоятельность на местах. Ф. Э. Дзержинский в одном из своих выступлений перед хозяйственниками подчеркнул: «Плановое хозяйство не должно быть рассматриваемо так, что там есть Главметалл, ВСНХ, он за нас думает. Наш плановый централизм должен заключаться в том, что мы должны объединить нашу инициативу, инициативу наших хозяйственников, и вместе с тем нашим хозяйственникам давать указания, в каком направлении, для каких целей они должны планировать. Следовательно, у нас должно быть объединение и плановой инициативы и планового ведения хозяйства на местах»[110].

Думается, далеко не у всех хозяйственных кадров было столь трезвое понимание плановых задач, и немалое влияние имели отголоски эпохи «военного коммунизма», сводившие едва ли не всю задачу планирования к «писанию планов», надеясь в их практическом осуществлении вряд ли на что-либо более глубокое, чей энергичный организационный нажим. Тем более, что вполне обоснованная тяга к высоким темпам экономического роста могла дополнительно подстегивать такого рода настроения.

Думается, во многом прав был профессор Н. Д. Кондратьев, когда нападал на этот плановый фетишизм. «Действительно, — писал он в 1927 году, — мы, в сущности, не знаем, велики ли у нас фактически посевные площади интенсивных и других культур, мы не знаем, каково у нас фактическое количество скота, мы не знаем, ошибаемся ли мы в этих фактических цифровых данных на 5 или 25 %, и тем не менее строим детальные погодные цифровые расчеты на длительное будущее, строим их с точностью до десятых процента, убеждая себя и других, что вскрываем реальные перспективы интенсификации и т. д.»[111].

Думается, небесполезно было бы прислушаться к предложениям Н. Д. Кондратьева давать плановые наметки не в однозначном цифровом выражении, а с указанием вероятной ошибки; делить плановые задания на те, где желательно превышение заданий, и те, где, наоборот, желательно снижение против плана (показатели материальных и финансовых затрат)[112].

Выступления Н. Д. Кондратьева подвергались в то время резкой критике, и часто, на мой взгляд, — за дело. Скажем, в уже цитированной выше статье он так ставит проблему планирования; «Совершенно очевидно, что мы должны иметь объективный критерий, руководясь которым было бы возможно сказать, что из наших отдаленных задач и в какой форме может быть реализовано в ближайший отрезок времени. Откуда же может быть взят этот критерий? Этот критерий мы можем почерпнуть только из анализа действительности, т. е. из анализа положения хозяйства и возможностей его стихийного развития, с одной стороны, и из анализа имеющихся у нас объективных средств воздействия на этот стихийный ход развития в смысле направления его по желательному руслу — с другой»[113]. Итак, по Кондратьеву, план опирается на систему мер воздействия на стихийный ход развития. С этим необходимо согласиться применительно к воздействию социализированного сектора на мелкотоварное крестьянское хозяйство, вообще на несоциалистические сектора, но ведь Кондратьев распространял это положение на все планирование.

Поэтому имела свои основания отповедь, данная ему С. Г. Струмилиным: «В отличие от проф. Кондратьева характерной особенностью всякого хозяйственного плана мы считаем не элементы вкрапленного в этот план научного предвидения, а целевую установку плана как системы хозяйственных заданий и предуказаний… Концентрировать и мобилизовать коллективную волю производителей на тех или иных хозяйственных задачах — вот в чем видим мы основное назначение плана»[114]. Обосновывая свой подход, он разъясняет: «Уже теперь мы не видим в СССР таких отраслей хозяйства, в которых бы целиком господствовали не зависящие от нашей воли законы хозяйственной стихии. А раз это так, то за начало координат при постройке наших планов мы можем и должны брать не то, что может быть предусмотрено в порядке прогноза, а то, что может быть предуказано в порядке целевой установки»[115].

Однако Струмилин забегает в этом утверждении далеко вперед по отношению к текущему положению дел, выдавая желаемое за действительное. Нельзя также в этой связи пройти мимо того факта, что он разделял иллюзию отсутствия в социалистическом хозяйстве не зависящих от нашей воли законов. Пока эта иллюзия сочеталось с сознанием «необходимости реального учета наших объективных возможностей»[116], она играла роль чисто теоретического заблуждения. В дальнейшем, однако, роль этой ошибки стала отнюдь не такой безобидной…

Более взвешенные подходы также широко дебатировались в тогдашней печати. В 1925 г. известным партийным публицистом Вронским в «Социалистическом хозяйстве» была напечатана статья «Элементы стихийности в нашем хозяйстве», посвященная контрольным цифрам Госплана на 1925/26 хозяйственный год. Он подчеркивал: «Наш контрольный хозяйственный план в большей еще степени, нежели бюджетный план, подвержен влиянию скрещивающихся стихийных напоров. И эти стихийные давления тем сильнее, чем слабее все наше хозяйство, а в особенности та его часть, которая находится в руках государства и которая только в части своей может быть регулирована согласно определенным планам руководящих наших органов, хотя и в этой даже части приходится считаться с элементами стихийности»[117].

В статье В. Базарова, датированной 1924 годом, можно увидеть отход от той полной апологии рынка, с которой он выступал на Президиуме Госплана годом ранее; намечается различение стихийных и сознательно определяемых процессов, генетических и телеологических подходов при составлении плана: «План восстановления и реконструкции той части национального производства, которая находится в непосредственном заведывании государства, должен строиться не генетически, а телеологически: не путем проэкцирования в будущее фактической динамики настоящего, а путем целевого построения таких преобразований современной промышленности, при существовании которых ее фактическая динамика впервые может стать выражением тенденций здорового и прочного развития. Иначе обстоит дело с сельскохозяйственной продукцией, Здесь государство не является хозяином и может лишь косвенно стимулировать те или иные естественно намечающиеся тенденции мерами экономической политики. Уже по одному этому целевая конструкция была бы в данном случае лишена всякого практического значения. Перспектива сельскохозяйственного развития может быть построена лишь генетически»[118].

Впрочем, в то время еще не стало общепринятым под предлогом ошибочности теоретической установки того или иного ученого, или неприемлемости его классовых позиций, отказываться от учета высказанных им дельных замечаний. Так, в решениях XV съезда ВКП(б) «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства» указывалось: «Опыт планового руководства доказал, что плановые предположения не раз нуждались в более ила менее существенных поправках, что они неизбежно должны были носить относительный и условный характер… Зависимость от урожая и невозможность предварительного точного статистического его охвата; зависимость от рыночной стихии, которая все более взнуздывается плановым началом, но еще не укладывается целиком в его рамки; колебание конъюнктуры мирового рынка и зависимость от этого последнего; наконец, внеэкономические факторы… — все это обусловливает собой относительность значения плановых и цифровых предположений вообще»[119]. Как видим, тревога Н. Д. Кондратьева во поводу фетишизации цифр, и предупреждения В. Базарова и М. Вронского о наличии значительных стихийных элементов в советской экономике была не чужда и съезду партии.

Прочный переход экономики на рельсы планового развития, а тем более коренная техническая реконструкция всего народного хозяйства были весьма сомнительным делом, пока в сельском хозяйстве оставалось господствующим мелкокрестьянское производство. Во-первых, на основе мелкого крестьянского хозяйства невозможно было в короткие сроки нарастить производительность в аграрном секторе, что было необходимо с точки зрения обеспечения продовольственных, сырьевых и людских ресурсов для индустриализации. Во-вторых, в мелком крестьянском производстве действовали стихийные экономические процессы, на которые с очень большим трудом могло воздействовать государственное плановое хозяйство. Именно поэтому проблема кооперирования крестьянства приобрела в 20-е годы столь большое значение.

2.2. Как созревал кооперативный план

Колебания сельскохозяйственного производства и конъюнктуры рынка сельскохозяйственных продуктов доставляли немало трудностей социалистической промышленности. Снабжение городского населения хлебом, промышленности — сельскохозяйственным сырьем, сосредоточение ресурсов для экспорта — все это требовало гибкой политики хозяйственных органов пролетарского государства на крестьянском рынке, который к тому же далеко не во всем зависел от этой политики. Теми не менее хозяйственным органам удавалось неплохо справляться с весьма сложными задачами.

В самом простом виде задачу взаимодействия промышленного и аграрного секторов («города и деревни») можно сформулировать следующим образом. В обмен на хлеб крестьяне должны были получить из города промышленные товары. Значит, чтобы извлечь из деревни большее количество хлеба, его производство и продажу надо было стимулировать возросшим встречным потоком промтоваров, — и, соответственно, больше заплатить за этот хлеб, чтобы крестьяне в состоянии были предъявить возросший спрос на промтовары. Но вдруг неурожай? Цены на хлеб и так поползут вверх, к тому же крестьяне будут стремиться пополнить свои собственные запасы. А ведь производство предметов потребления не растет по мановению волшебной палочки. Хлебные заготовки в результате сократятся в значительно большей мере, чем упало производство хлеба. А если высокий урожай? Хлеб пойдет на рынок потоком, крестьянство предъявит опять-таки возросший спрос на промтовары, и не найдя их в нужном объеме, свернет продажу хлеба.

Однако лавировать приходилось не только между этими противоречиями. Крестьянское хозяйство жило вовсе не по азбучным истинам учебников экономической теории, выдержанных в либеральном духе. Как показали работы российских аграрников (Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова и др.), крестьянское хозяйство (в особенности русское) реагирует на повышение цен иначе, чем обычный капиталистический производитель. Крестьянин, хозяйство которого основано на изнурительном ручном труде, при повышении цен на его продукцию предпочтет не расширить производство в погоне за дополнительным доходом, а напротив, сузить, чтобы хоть как-то облегчить муки сверхинтенсивного труда. Тем более это верно для российского крестьянина, у которого, в силу природно-климатических условий, существуют очень узкие «окна» для проведения основных сельского хозяйственных работ (пахота, сев, уборка), что требует огромного напряжения сил в короткие сроки.

Но даже в тех пределах, в каких крестьянские хозяйства были ориентированы на рыночный сбыт производимого зерна, влияние динамики хлебных цен на их хозяйственные решения было далеко не очевидным. Дело в том, что большинство крестьян (кроме тех наиболее зажиточных хозяйств, которые специализировались на сбыте зерна), получало основную часть своих денежных доходов вовсе не от выращивания пшеницы или ржи, и даже не от производства сельскохозяйственных культур в целом.

Если взять данные бюджетных обследований 1924-1925 годов крестьянских хозяйств района именно зерновой специализации — Центральночерноземного района — то окажется, что менее 60 % (от 53,7 % до 57,7 %) чистого дохода крестьяне всех социальных групп получают от сельского хозяйства, а в доходах от сельского хозяйства доля доходов от полеводства составляет от 41,3 до 54,8 %. Таким образом, поступления от продажи зерна занимали в доходах этих хозяйств явно менее 30 %. В их денежных доходах преобладали иные источники: доходы от животноводства (более 30 % по всем группам), далее идут отхожие промыслы, а у зажиточной прослойки — торговля и собственные мелкие заведения (мельницы, крупорушки, маслобойки и т. д.)[120]

При этом даже самый примитивный, «лобовой» путь к сбалансированию рынка обменов между городом и деревней — поднятие промышленных цен — был исключен, тем более, что они и так сложились в 20-е годы на уровне, превышавшем дореволюционный, что означало перераспределение созданной в сельском хозяйстве стоимости в пользу промышленности. Более того, завышенные цены могли и вовсе отпугнуть крестьянина от рынка промтоваров, соответственно ослабив и стимулы к продаже хлеба. Нельзя было злоупотреблять в целях стимулирования крестьянского производства и повышением цен на хлеб, ибо это означало бы рост крестьянского спроса и резкий дефицит на рынке промтоваров, сокращение как хлебного снабжения городов, так и хлебного экспорта.

Поэтому непосредственный маневр ценами был допустим лишь в небольших пределах. Но в руках у государства были и другие рычаги — близкое к монопольному положение на хлебном рынке, сосредоточение в руках государства крупных запасов хлеба и промышленных товаров. Далеко не сразу хозяйственные органы научились эффективно маневрировать на рынке при помощи этих рычагов. Мешала и бюрократическая неповоротливость аппарата, и конкуренция между различными государственными заготовителями, и просчеты в размахе кредитования заготовительных операций.

Очень неповоротливым оказался аппарат кредитования сельских производителей, в особенности в том, что касалось зерновых ссуд для середняков и бедняков. Получение этих ссуд требовало значительной бумажной волокиты, поездок в волостные и уездные центры, затем организации доставки зерна с государственных складов (а не у каждого крестьянина имелась лошадь с телегой). Поэтому крестьянам оказывалось проще обратиться перед севом за зерновой ссудой к своему соседу-кулаку, позволяя тем самым кулацкой прослойке накапливать в своих руках запасы зерна, значительно превышающие их собственное производство.

Стимулирование сдачи хлеба встречной продажей потребительских товаров и сельхозинвентаря также хромало на обе ноги. Отмечены случаи, когда у организаций потребкооперации плуги и бороны пылились на складах, а на село поступали такие товары, как губная помада, — вещь тогда совершенно чуждая обиходу сельских жителей.

Несмотря на эти недостатки, в течение ряда лет удавалось поддерживать не только нормальные экономические отношения с крестьянством, но и добиваться некоторых успехов в регулировании рынка сельскохозяйственных продуктов. В 1924-1926 годах удалось значительно сгладить сезонные колебания цен на хлеб. В 1925/26 году, несмотря на неурожай и просчеты при организации плановых заготовок хлеба, удалось приостановить рост хлебных цен за счет сокращения кредитования заготовок, уменьшения размеров экспорта, жесткого лимитирования и согласования заготовительных цен между различными заготовителями. Но в результате невыполнения плана хлебозаготовок и экспорта (а, соответственно, и импорта) произошло сокращение производства в легкой промышленности на 8,8 %, в тяжелой — на 4,5 %[121].

В урожайном 1926/27 году, несмотря на снижение хлебных цен, заготовки значительно превысили уровень 1925/26 года. Однако в следующем, 1927/28 году положение вновь обострилось. Это было связано с целым рядом обстоятельств. Во-первых, валовой сбор зерна лишь однажды превысил уровень 1913 года. И хотя сборы превосходили средний урожай 1909-1913 годов, никакой тенденции к росту они не испытывали — скорее, наоборот (см. табл. 4).

Таблица 4

Валовые сборы зерна в СССР (млн центнеров)

В среднем за 1909-1913 | 1913 | 1925 | 1926 | 1927 | 1928

625 | 765 | 724,6 | 768,3 | 723,0 | 733,2

Источник: Сельское хозяйство СССР. М.: Госстатиздат, 1960. С. 196; Социалистическое строительство СССР. М., 1934. С. 203; Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1966. С. 20.

Во-вторых, товарность зернового производства, составлявшая в 1909-1913 годах 25,5% к валовому сбору, в 1925/26-1928/29 годах составляла примерно 19-21 %[122].

Наконец, хотя заготовки зерновых в общем-то не снижались — в 1924/25 году было заготовлено 52,5 млн ц., в 1925/26 — 89,1 млн ц., в 1926/27 — 116,4 млн ц., в 1927/28 — 110,3 млн ц[123]. — но произошел резкий рост затрат хлеба на внутреннее плановое снабжение, что определялось значительным ростом промышленности и связанным с этим ростом городского населения, при быстром росте заработной платы и городского спроса в целом (См. табл. 5).

В 1927 г. вновь упала урожайность, и экспортная программа снова была сорвана. Экспорт хлеба составил в 1927/28 году 17 % к предыдущему году[124]. В этих условиях государство вынуждено было пойти на применение чрезвычайных мер при хлебозаготовках.

Таблица 5

Затраты хлеба на внутреннее плановое снабжение

Хозяйственные годы | млн. ц. | В %% к предыдущему году

1925/26 | 62,8 | 100

1926/27 | 78,9 | 125

1927/28 | 101,7 | 130

Источник: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 29.

Хотя решения XV съезда ВКП(б), собравшегося в декабре 1927 года, не обнаруживают еще никаких признаков тревоги за ход хлебозаготовок, зимой-весной 1928 года пришлось применять такие меры, как проведение самообложения, увеличение налогов на зажиточную часть деревни (если в 1926/27 году доля хозяйств, облагавшихся по повышенным ставкам, составила 0,9 %, то в 1927/28 году — 5,96 %; если в 1926/27 году одно зажиточное хозяйство уплачивало в среднем 100 руб. 77 коп. сельхозналога, то в 1928/29 году — 267 руб. 43 коп)[125]. Самой серьезной мерой было применение 107 статьи УК РСФСР (и соответствующей статьи УК УССР) к тем, кто укрывает запасы хлеба для спекуляции. Этот шаг уже содержал в себе нарушение законности, ибо нельзя судить как за спекуляцию за одно лишь намерение спекулировать, тем более, что намерение устанавливалось на основе одного только факта наличия хлебных запасов. Этим открывался простор для возрождения методов продразверстки.

Чрезвычайные меры означали разрыв, хотя бы и временный, с новой экономической политикой, построенной на том, чтобы создать хозяйственную заинтересованность крестьянства в союзе с рабочим классом. Всякие предложения административного или экономического нажима на деревню отвергались поэтому по принципиальным соображениям. Е. Преображенский в «Вестнике Коммунистической Академии» из правильной посылки, что «чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, т. е. тем меньше она будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности»[126], делал потенциально опасный вывод, который легко было интерпретировать в антикрестьянском духе — «задача социалистического государства заключается не в том, чтобы брать с мелкобуржуазных производителей меньше, чем брал капитализм, а в том, чтобы брать больше…»[127]. Этот подход был подвергнут дружной критике. Во всяком случае, поначалу всякие предложения троцкистской оппозиции относительно того, чтобы увеличить нажим на крестьянство — путем ли повышения промышленных цен, путем ли изъятия хлебных запасов зажиточной части села — решительно клеймились как левацкая вылазка.

С одной стороны, партийное большинство, группировавшее вокруг Сталина, вполне удовлетворяли темпы восстановления народного хозяйства и та экономическая стабилизация, которые обеспечивались новой экономической политикой. Поэтому Сталин в полном согласии с Бухариным был горячим защитником нэпа, не стеснялся принимать в 1925 году резолюции о необходимости поддержки хозяйственного роста всего крестьянства, делая уступки даже и кулачеству (расширение свободы найма рабочей силы и аренды земли). Именно это дало повод «новой оппозиции» в декабре 1925 года поднять крик на XIV съезде о недооценке кулацкой опасности.

С другой стороны, над ними висела, как дамоклов меч, необходимость найти источники ускоренной модернизации российской экономики. А тут крестьянство однозначно выступало и как ресурс, и как неизбежная жертва такой модернизации. Недаром партийное большинство подвергло столь резкой критике концепцию Преображенского о первоначальном социалистическом накоплении — он посмел вслух произнести то, о чем, по мнению этого большинства, болтать не следовало. Вопрос состоял в том, как побудить крестьянство к жертвам во имя индустриализации страны? Заинтересовав его экономически в сотрудничестве с «городом» через кооперацию, и тем самым подтолкнув смириться с определенным экономическим нажимом, как надеялся Бухарин? Или все же не удастся решить эту проблему без жесткого силового давления — разумеется, опираясь и на расслоение самого крестьянства, и на использование насилия в оболочке привычных крестьянину общинных методов мироустройства?

Второе решение оказалось неизбежным, ибо для проведения в жизнь первого варианта нам очевидным образом не были отпущены историей необходимые сроки.

Заслуга Преображенского заключалась в том, что он открыто поставил перед собой проблему — где взять источники накопления для индустриализации, если приток капитала из-за рубежа нам в больших масштабах не грозит, колоний мы не имеем, а собственные внутрипромышленные накопления весьма ограничены узкими масштабами самой промышленности? Он увидел только один ответ — взять дань с крестьянства.

Такой ответ сразу же вызывал естественное возражение — а что тогда будет с рабоче-крестьянским союзом, на котором держится СССР? И как развиваться промышленности, если мы своими руками будем сужать для нее крестьянский рынок, составлявший тогда наибольшую часть нашего рынка сбыта вообще? Поэтому можно было понять пыл Н. И. Бухарина, с которым он бросился возражать Преображенскому. Бухарин полагал, что Советская власть, ведя неустанную работу по поддержке крестьянского хозяйства, по его втягиванию в кооперацию, по оказанию ему агрономической и зоотехнической помощи, через льготное снабжение сельхозтехникой, может поднять его производительность и укрепить влияние обобществленных форм хозяйства. Это дало бы нам возможность использовать крестьянские накопления для индустриализации, — против необходимости чего Бухарин вовсе не возражал, — но не на основе ограбления крестьян («внутренняя колония» по Преображенскому), а на основе роста крестьянской производительности.

Можно было бы поставить бы крест на идеях Преображенского и обеими руками проголосовать бы за программу Бухарина, если бы последний нашел способ, как заставить растущую сельскую и городскую буржуазию возлюбить социалистическое строительство, а ведущие империалистические державы — наперебой предоставлять нам долгосрочные кредиты, снабжать новейшей техникой и отбросить любые замыслы насчет развязывания новой войны. Слов нет, программа Бухарина выглядит как проект самого гладкого и наименее конфликтного движения к социализму, которая могла бы позволить избежать значительных хозяйственных потерь. Могла бы… Вот только не было у нас тех 30-40 лет, которые, по самой скромной мерке, требовались бы для реального воплощения этой программы в жизнь. Нам и двадцати лет не было отпущено!

Но как же быть с программой Преображенского? Неужели он прав, и у нас не было другого выхода, кроме как ограбить крестьянство во имя выживания революции, рискуя развязать нешуточный конфликт внутри страны? Надо ясно отдавать себе отчет: опасность такого исхода по вполне объективным обстоятельствам могла стать (и, к сожалению, стала) печальной и неизбежной реальностью.

Однако пока до решительного разрыва с началами нэпа в сельском хозяйстве дело еще не дошло. Председатель Совнаркома СССР А. И. Рыков на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля — 9 августа 1927 года подчеркивал: «смотреть на факт образования крестьянских хлебных запасов, как на попытку кулака бороться со строительством социализма, совершенно неправильно»[128]. Принятая резолюция звучала еще более категорично: «…объединенный пленум ЦК и ЦКК отвергает вздорные, рассчитанные на создание дополнительных трудностей в развитии народного хозяйства демагогические предложения оппозиции о насильственном изъятии натуральных хлебных излишков…»[129].

Причины, побудившие партию реализовать на практике не свои собственные решения, а «вздорные, демагогические предложения оппозиции», заключались в общем в действии тех же факторов, что привели к затруднениям в хлебозаготовительную кампанию 1925/26 года. Рост покупательной способности деревни не был в достаточной мере уравновешен предложением промтоваров, и это позволяло кулакам и частным торговцам взвинтить цены на хлеб на частном рынке, оттянув хлеб от плановых заготовителей.

Неудача хлебозаготовительной компании, безусловно, поставила тогда нас перед неизбежностью принятия чрезвычайных мер, чтобы избежать грозящего хозяйственного кризиса. Но серьезную опасность представляло обнаружившееся стремление к превращению этих мер в универсальную отмычку, перехлестывавшее всяческие границы партийных решений, социалистической законности и просто хозяйственной целесообразности. Причем стремление это имело корни не только на местах. «Боевой темп работы, большие задания и нажим центра (подчеркнуто мною. — А. К.) привели к применению со стороны местных работников таких мер, как обход дворов, обыски, закрытие базаров и т. п. Весной и летом при хлебозаготовках были уже задеты страховые запасы середняка, в ряде мест мы переадминистрировали по отношению к середняку»[130].

Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 года вынужден был дать детальную квалификацию этим явлениям: «Сюда относятся все методы, которые, ударяя не только по кулаку, но и по середняку, фактически являются сползанием на рельсы продразверстки, а именно: конфискация хлебных излишков (без всякого судебного применения 107 статьи); запрещение внутридеревенской купли-продажи хлеба или запрещение „вольного“ хлебного рынка вообще; обыски в целях „выявления“ излишков; заградительные отряды; принудительное распределение облигаций крестьянского займа при расчетах за хлеб и при продаже дефицитных товаров крестьянству; денежные выдачи по почтовым переводам, когда часть посылок выдается облигациями займа или другими бумагами; административный нажим по отношению к середняку; введение прямого продуктообмена и т. д. и т. п.

Объединенный пленум ЦК и ЦКК самым категорическим образом заявляет, что такого рода извращения партийной линии не имеют ничего общего ни с партийным курсом вообще, ни с теми экстраординарными мероприятиями, которые ЦК проводил в жизнь в связи с особыми трудностями, обнаружившимися во время текущей хлебозаготовительной компании»[131].

К сожалению, не прошло и двух лет, как эти слова были забыты, а еще через два года то, что было осуждено пленумом, оказалось возведено в ранг партийной добродетели.

Ведь не случайно уже тогда, в 1928 году, так и остался повисшим в воздухе вопрос, заданный Владимиром Маяковским:

Всё

в порядке разударном,

в спешном,

в экстренном

и в срочном.

В доску

выплющились

люди,

как не плющились давно.

Хлеб достанем,

хлеб добудем!

Но…

Шум такой,

по-моему, нелеп.

Вопросом

в ушах

орание:

Разве

то,

что понадобится хлеб,

мы

не знали заранее?[132]

А почему эта ситуация сделалась столь неожиданной? Неужели трудности в хлебозаготовках были и совершенно неизбежными, и не поддающимися никакому предвидению? Нет. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 года указал, что затруднения «не имели бы места при своевременном правильном сбалансировании основных элементов хозяйства и устранении недочетов хозяйственного и партийного аппарата»[133]. Вместе с этим «по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер»[134].

Неустойчивость в сфере государственных хлебозаготовок подталкивала руководство партии и государства к форсированию создания крупного обобществленного производства в сельском хозяйстве. Трудности хлебозаготовок в начале 1928 года дали этим намерениям дополнительный толчок. Однако в вопросах коллективизации единоличных крестьянских хозяйств в 1928 году еще не просматривалось решимости пойти на крайние меры — для этого не было ни экономических, ни социально-политических возможностей, как не было и единства мнений в Центральном комитете ВКП(б). Поэтому первым шагом в создании противовеса зависимости в хлебозаготовках от настроений крестьянства, особенно влиятельной в деревне зажиточной прослойки, было избрано формирование новых зерновых совхозов. Предполагалось, что они сделаются высокоэффективными «зерновыми фабриками» и позволят, наряду с другими мерами (контрактация крестьянских посевов, сбыт зерна по договорам с кооперативными организациями и т. д.), создать определенные гарантии в сфере хлебозаготовок и возможность влиять на хлебный рынок.

Однако ход обсуждения этой проблемы на июльском (1928 года) пленуме ЦК ВКП(б) показал рост настроений, впоследствии пагубно сказавшихся как на коллективизации села, так и на выполнении первого пятилетнего плана. В деле создания новых совхозов пытались рвануться вперед без должного расчета, без ориентации на данные агрономической науки, при недостаточной материально-технической и кадровой базе. Раздавались, правда, на пленуме трезвые голоса, указывавшие на то, что без должной механизации сельскохозяйственных работ в новых совхозах придется прибегать к найму крестьян с тягловым скотом (лошадьми, волами), что вовсе не позволит превратить совхозы в эффективные «зерновые фабрики». H. М. Анцелович, председатель ЦК профсоюза работников земли и леса (Всеработземлес) обращал внимание на противоречащее рациональным севооборотам стремление занять земли этих совхозов пшеницей в течение многих лет подряд, что приведет к истощению почв[135]. При этом выступавший на пленуме руководитель ЦСУ Н. Осинский (В. В. Оболенский) указывал на то, что американские «зерновые фабрики» строились как раз на хищнической эксплуатации почв, что, после временного успеха, привело к их упадку и ликвидации[136]. Он призывал к созданию комплексных хозяйств, с наличием плодосменных севооборотов и развитием животноводства. Отмечал он и риск возрастания издержек производства зерна при предполагавшемся размещении совхозов в засушливой зоне.

Однако большинство участников пленума отнеслось к этим предостережениям шапкозакидательски. Одни ссылались на ряд агрономов, утверждавших, что на целинных и залежных землях можно 5-7 лет сеять зерно по зерну, и лишь затем переходить к правильным севооборотам. Другие вообще ограничивали свою аргументацию подчеркиванием политической важности создания крупного государственного зернового производства, а от ссылок на проблемы, связанные с решением этой задачи (нехватка техники, кадров, необходимость выработки рациональной агротехники и т. д.), просто отмахивались. И. В. Сталин свою аргументацию в пользу скорейшего создания зерновых совхозов также подкреплял в основном ссылками на преимущества социалистического хозяйства в деле организации крупного сельскохозяйственного производства[137]. Чем подобное нетерпение, вместо тщательной проработки и организации дела, сказалось впоследствии, мы еще увидим.

Сложность, однако, состояла в том, что прежними, чисто нэповскими методами, достичь ликвидации хлебозаготовительных затруднений и в само деле было невозможно. Приведенные выше данные показывают, что валовые сборы зерна целый ряд лет топчутся на месте, не в силах превзойти уровень 1913 года. Дальнейший рост сельскохозяйственного производства, отвечающий качественно возрастающим требованиям бурно развивающейся промышленности, возможен был лишь на базе новой техники. Применить же эту технику мелкое крестьянское хозяйство было не в состоянии, и даже зажиточные его слои были способны на это в весьма ограниченных пределах. Поскольку ставка на развитие крупнокапиталистических и интенсивных фермерских хозяйств была и политически неприемлема для партии, и требовала значительного времени для своей реализации, единственным выходом оставалось формирование крупного сельскохозяйственного производства на основе кооперации крестьянских хозяйств, экономически связывавшей их с социалистическим сектором. Это должно было обеспечить необходимое наращивание сельскохозяйственного производства и планомерное снабжение города сырьем и продовольствием.

Кооперативный замысел В. И. Ленина далеко не сразу получил в партии однозначное (не скажу категорически — правильное) толкование. Хотя на необходимости кооперирования крестьянства сходились все, в том числе и экономисты немарксистского направления, в понимании природы и направлений развития кооперации существовали значительные расхождения. В наиболее яркой форме это различие трактовок проявилось в разногласиях между двумя видными представителями экономической теории того периода — Н. И. Бухариным и Е. А. Преображенским, в работах которых столкнулись противоположные подходы к оценке главного направлении развития кооперации в деревне.

Е. А. Преображенский ставил вопрос следующим образом: «Когда Ленин в статье „О кооперации“ говорил о том, что кооперативные предприятия при нашей системе не отличаются от предприятий социалистических, он имел в виду не кооперацию в обмене, опирающуюся на мелкое товарное хозяйство в производстве, а производственную, являющуюся продолжением государственно-планового хозяйства»[138]. Соответственно этому Е. А. Преображенский, прежде всего, выдвигал на первый план задачу непосредственного производственного кооперирования крестьянства.

В этой концепции подчеркивается социалистический характер производственной кооперации, однако она лишается собственной, «кооперативной» специфики, будучи рассматриваема как всего лишь продолжение «государственно-планового хозяйства». Вопрос же о природе кооперации в обращении[139] не может быть сведен лишь к указанию на то, что она объединяет мелкие товарные хозяйства и, следовательно, как можно из этого заключить, имеет государственно-капиталистическую природу. Этот вопрос, как будет показано далее, гораздо сложнее.

Что же противопоставлял этой позиции Н. И. Бухарин? «Здесь нет кооперации в обращении, — пишет он в ответ на предложения Преображенского развивать коллективные хозяйства, — через которую, при помощи наших командных высот, мы втаскиваем массу крестьянства в общесоциалистическую хозяйственную систему. Вместо этого тов. Преображенский выставил второстепенные по своему значению и непосредственно производственные „с.-хоз. коммуны“. Слона тов. Преображенский не приметил»[140].

Итак, Н. И. Бухарин увидел значение кооперации в обращении как экономической формы связи крестьянского хозяйства с социалистическим сектором. Вот эту-то проблему вовсе проглядел Е. А. Преображенский, делая ставку на полное растворение коллективных хозяйств в государственном плановом хозяйстве, и не видя никакого социализма в «непроизводственной» кооперации. Но почему Н. И. Бухарин так скептически настроен по отношению к производственным кооперативам? Выходит, он и в самом деле был противником колхозов?

17 апреля 1925 года Н. И. Бухарин выступил с докладом на собрании актива Московской партийной организации. Именно там прозвучал печально-знаменитый лозунг, обращенный ко всем, в том числе и к кулацким слоям деревни: «Обогащайтесь!»[141] Там же им было заявлено, что не создание колхозов есть столбовая дорога крестьянства к социализму[142].

Итак, Н. И. Бухарин действительно против производственного кооперирования крестьянства…

Откуда же тогда в его докладе взялись следующие слова: «…снабжение тракторами и расширение электрификационной сети дадут возможность перейти от кооперирования в процессе обращения к процессу производства»[143]? Может быть, действительная позиция Н. И. Бухарина состояла не в агитации против производственного кооперирования крестьянства, как стали ее позднее интерпретировать? Может быть, действительная его позиция состояла в том, чтобы сначала обеспечить кооперирование крестьянства в обращении, экономически связать его с социалистическим сектором, привить первые навыки общественного ведения хозяйства, а уже затем, по мере создания еще и необходимой технической базы, переходить к производственному кооперированию, не делая ставку сразу на насаждение колхозов? Ведь именно такой подход разделялся тогда многими экономистами и имел под собой серьезные основания.

Во-первых, вплоть до конца 20-х годов крупное производство в сельском хозяйстве не имело материальной основы, обеспечивающей его индустриализацию, и носило, по определению экономистов того времени, мануфактурный характер[144]. В таких условиях нельзя было в достаточной степени выявить преимущества крупного производства, сделать его настолько экономически притягательным для крестьянства, чтобы обеспечить добровольный его переход к коллективному производству и создать на этой основе гарантированное снабжение города сельхозпродуктами. Поэтому скептицизм по отношению к быстрому росту колхозов как столбовой дороге к социалистическому сельскому хозяйству был оправдан отставанием материально-технической базы колхозного строительства.

Во-вторых, вполне оправданным является и сомнение в том, что крестьянство может и должно непосредственно переходить к высшим формам производственной кооперации, минуя ее первоначальные формы, не проходя более или менее длительной «школы» сбыто-снабженческой, кредитной, потребительской и т. п., кооперации. Именно этот последний путь является наиболее логичным, именно так вопрос ставился и в партийных решениях, подчеркивавших, прежде всего, роль кооперации в обращении. В решениях XIII съезда РКП(б) говорится: «…задача развитая кооперации есть прежде всего задача вытеснения из торговли частного капитала и тем самым создания сплошной связи между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью»[145]. Отмечая, что «кооперация должна организовать крестьянина и как производителя, и с этой точка зрения развитие сельскохозяйственной кооперации имеет колоссальнейшее значение»58, резолюция «О работе в деревне» в то же время предостерегала: «Действительные массовые успехи в области кооперирования процессов производства при нынешних орудиях труда могут быть достигнуты только с течением ряда лет. Именно поэтому съезд предостерегает против всякой нерасчетливой спешности, излишней регламентации, всякой погони за формой и за числом, часто могущих задержать действительное кооперирование крестьянства»[146].

В целом среди советских экономистов нечасты были нигилистические настроения по поводу первоначальных форм кооперации, подобные тем, какие высказывал Е. А. Преображенский. Однако сомнения в социалистической природе кооперации в сфере обращения имели широкое распространение. А. Гольцман считал социалистической только производственную кооперацию. Кооперация, с его точки зрения, приобретает социалистический характер лишь тогда, когда удается «сделать эти организации экономически зависимыми от рабочего государства»[147].

Колхозы же выступали для него как наиболее желательная форма кооперирования из следующих соображений: «Здесь в особенности налицо благоприятные условия для внедрения государственной власти в имущественные взаимоотношения между членами колхозов, снабжение инвентарем, семенами, рабочим скотома и проч., могут здесь привести, при более развитых формах, к прямому участию государства в качества главного руководителя и собственника средств производства. Поэтому эта форма является наиболее подходящей для проведения такого кооперирования населения, при котором в дальнейшем будет иметь место обобществление средств производства руках государственной власти»[148].

Редакция журнала «Большевик» (возглавлявшаяся тогда Н. И. Бухариным) сделала к цитируемой статье примечание: «Редакция радикально расходится с основными положениями автора. Она считает их и теоретически и политически ошибочными, требующими критического преодоления»[149]. Можно, однако, заметить, что именно эти теоретические положения во многом послужили фактической основой политики коллективизации и колхозного строительства в 30-е годы.

«Некоторые из наших экономистов склонны думать, — отмечалось в журнале „Большевик“, — что только производственное объединение крестьянства в коллективы можно отнести к социалистическому строительству, что же касается торговой деятельности кооперации, то, по их мнению, влияние ее на крестьянское хозяйство, пожалуй, ничем не отличается от влияния частной торговли, т. к. и та и другая способствуют развитию этого хозяйства как частного хозяйства»[150]. Ошибочность такой позиции хорошо показал Л. Н. Крицман: «Товарищеское объединение мелких хозяев может стать переходным моментом на пути к социализму, но может стать переходным моментом и на пути к капитализму (превращение в паевое товарищество мелких капиталистов); станет ли оно тем или другим, зависит прежде всего оттого, частью какой хозяйственной системы оно становится»[151].

Этот методологический подход был развит М. Беленьким: «Через сельскохозяйственную кооперацию оказывают организованное воздействие на крестьянское хозяйство социалистическая промышленность, система государственного кредита, объединенный потребитель и, наконец, государственные регулирующие и планирующие органы…»[152]. А это воздействие было довольно-таки существенным. Через сельскохозяйственную кооперацию государство закупило в 1927 г. 30,7 % хлеба, 35 % льна-волокна, 85 % сахарной свеклы, 89 % хлопка, 94 % молокопродуктов и масла. Через кооперацию проходило 78 % средств производства, направляемых в сельское хозяйство.

Сейчас мы имеем возможность более четко, нежели экономисты того времени, провести деление различных проявлений кооперативного движения на такие, которые имеют государственно-капиталистическую, переходную, либо социалистическую социально-экономическую природу. Принципиально это деление может быть проведено примерно следующим образом.

Когда возникают островки кооперируемого населения, — по снабжению ли, по кредитованию или по производству — ориентированные только на прибыль и рыночную конъюнктуру, то в социалистическом (рабочем) государстве это государственно-капиталистическая форма, поскольку она облегчает государству контроль и регулирование условий частного производства и обращения.

Когда мы имеем широкую сеть кооперативных объединений с широким участием массы трудящихся (опять-таки независимо от того, потребительская это кооперация, сбытовая или производственная), ориентированную на удовлетворение интересов своих пайщиков при их собственном активном участии, а также с высокой степенью государственного участия (например, финансово-кредитного) и влияния, то это переходная к социализму форма, означающая начало социалистического преобразования мелкого частного производства и обращения.

Когда кооперация вырастает в объединение трудящихся в общегосударственном масштабе, основываясь на обобществлении производства мелких производителей и создании крупного кооперированного производства, на обобществлении и сбыта, и снабжения, позволяющих планомерно регулировать его, на общественной инициативе пайщиков кооперации, самостоятельно участвующих в кооперативном регулировании производства и обращения, сращиваясь (но не сливаясь) с государственными планово-регулирующими и хозяйственными органами — перед нами «строй цивилизованных кооператоров», который Ленин считал равным социализму.

Итак, формы потребительской, сбыто-снабженческой и т. п. кооперации образуют необходимую ступень к кооперации производственной, и необходимое дополнение к ней. Через эти формы кооперации, а также используя систему контрактации крестьянских посевов, социалистическое государство развивало планово-гарантированные формы снабжения города сырьем и продовольствием, а крестьянства, в свою очередь — промышленными товарами. И. В. Сталин в лекциях об основах ленинизма, прочитанных им в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова, назвал эту экономическую форму «домашней системой крупного государственного социалистического производства»[153].

Таким образом, не было никаких оснований для того, чтобы рассматривать различные формы непроизводственной кооперации только как переходную ступень к созданию коллективных хозяйств. Кооперация, разумеется, играла и эту роль. Однако, прежде всего, это была экономическая форма связи сельскохозяйственного и промышленного производства, форма, обеспечивающая экономическое своеобразие кооперативной формы собственности в деревне. Колхоз, включенный в систему сельскохозяйственной кооперации, и должен был составить в перспективе экономическую основу кооперативного сектора социалистического производства.

Эту истину прекрасно понимал известный теоретик сельскохозяйственной кооперации А. В. Чаянов, которому нельзя отказать в объективности теоретического анализа, когда он пишет в своей книге «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации»: «Коллективное хозяйство, как бы крупно оно ни было, не может заменить собою систему вертикальной концентрации земледелия (имеется в виду кооперация по линии сбита и закупок, переработки продукции и т. п. — А. К.), а должно для более полного проведения концентрации сельского хозяйства войти в состав членов наших местных кооперативов наравне с мелкими крестьянскими хозяйствами»[154]. А. В. Чаянов прекрасно понял ошибочность противопоставления коллективных хозяйств непроизводственным формам кооперации, ясно указав на действительную альтернативу развития форм сельскохозяйственного производства: «Вопрос стоит не в плоскости — коллектив или кооперация, а в плоскости — входящий в кооперацию коллектив или входящее в кооперацию крестьянское хозяйство»[155].

К сожалению, то, что понял немарксист А. В. Чаянов, не поняли некоторые марксисты, подвергавшие уничтожительной критике воззрения Е. А. Преображенского или А. Гольцмана, но на практике повернувшие развитие сельского хозяйства на тот путь, который вытекал из теоретических постулатов последних. Вряд ли это можно объяснить только теоретическими заблуждениями. И. В. Сталин не так уж плохо разбирался в аграрной теории и прекрасно отдавал себе отчет в значении всех форм кооперации. Решающую роль здесь сыграли причины другого рода. Чтобы понять эти причины, нужно сначала разобраться с развитием реальных экономических противоречий социалистического строительства в СССР.

2.3. История и теория: «варианты» развития социализма

Достаточно очевидно, что особые исторические условия могут накладывать своеобразный, иной раз весьма глубокий отпечаток на экономические формы становления и развития способа производства. Скажем, ранние эксплуататорские общества античного и азиатского типа настолько отличаются друг от друга, что это не дает возможности подвести их под один и тот же рабовладельческий способ производства. Капиталистический способ производства также демонстрирует весьма различные исторические варианты своего становления и развития. Широко известно так же то различие, которое проводил В. И. Ленин между «прусским» и «американским» путями развития капитализма в земледелии. Главное в этом различии — разная степень сохранения элементов прежних производственных отношений, разная степень разрыва с экономическим наследием феодального прошлого и соответственно этому разный темп экономического развития нового способа производства. Думается, что этот ленинский методологический подход может быть применен и к анализу становления социализма.

Какова была глубина разрыва с экономическим наследием капитализма в хозяйственной системе Советской России? Трудности эпохи «военного коммунизма» продемонстрировали невозможность для экономики нашей страны сразу же отбросить все, что было связано с капиталистическим прошлым. И действительно, мыслимо ли это было в стране, где пролетариат составлял меньшинство населения, сравнимое по численности с остатками эксплуататорских классов — мелких и средних капиталистов, торговцев-предпринимателей, кулаков? Мыслимо ли это было в стране, большая часть населения которой была связана с мелкотоварным крестьянским хозяйством, в полном соответствии с законом стоимости, постоянно выделявшем из своей среда капиталистические элементы? Именно это заставляло В. И. Ленина подчеркивать, что пока в Советской России для капитализма есть более прочная экономическая база, чем для социализма. И еще только предстояло, опираясь на политическую власть пролетариата, подвести под социализм необходимую техническую, экономическую и культурную базу.

Поэтому есть все основания задаться вопросом: а как такие условия повлияли на формы развития социалистических производственных отношений? Выше я уже показал некоторые черты переходного характера тех отношений, которые складывались в социалистическом секторе. Те элементы монополизма и выраставшего на его почве бюрократизма, которые неизбежно свойственны экономической системе с сохранением капиталистических хозяйственных форм, усугублялись крайне неблагоприятными условиями для изживания негативных последствий действия переходных производственных отношений. Культурная отсталость даже тонкого слоя участвующих в управлении коммунистов[156] являлась одним из наиболее серьезных препятствий к выработке небюрократических форм планомерного регулирования производства.

Ориентация на прибыль, на стихийно складывающуюся конъюнктуру рынка (в том числе и рынка рабочей силы) без уравновешивания элементами социалистической планомерности, без вовлечения в хозяйствование самого рабочего класса грозили усиленным развитием госкапиталистических тенденций экономической эволюции. А чем, как не системой государственного капитализма, является рыночная экономика под бюрократическим контролем? Опасность заключалась еще и в том, что сохранившийся слой эксплуататорских классов, в силу имевшихся у него навыков хозяйствования[157], вынужденно привлекался в аппарат управления и тем самым получал возможность оказывать существенное влияние на характер экономического развития. Но и вне госаппарата буржуазные элементы имели серьезные позиции для борьбы за влияние на основную массу населения — крестьянство[158]. Именно эти опасности видел В. И. Ленин в нэпе. Однако он был убежден, «что если мы усвоим всю громадную опасность, которая заключена в нэпе, и направим все наши силы на слабые пункты, то тогда мы эту задачу (т. е. задачу установить смычку с крестьянством и обеспечить на этой основе движение к социализму. —А. К.) решим»[159].

Такой путь — «в сто раз медленнее», по словам В. И. Ленина, — путь, на котором неизбежно и необходимо было широкое использование государственного капитализма, действительно обеспечивал хотя и медленное, но неуклонное движение вперед. В. И. Ленин подчеркивал даже: «было бы лучше, если бы мы раньше пришли к государственному капитализму, а уже затем — к социализму»[160]. И главный вопрос здесь действительно заключался в том, кто воспользуется выводами ситуации, кто кого будет контролировать, в чьих интересах, и в каком направлении будет эволюционировать этот госкапитализм?

А возможны были различные пути эволюции государственного капитализма в рабочем государстве. Ведь государственный капитализм не может быть сведен к участию государства в частных капиталистических предприятиях и его контролю над ними. Государственный капитализм может собою представлять и организованное рабочим государством в общенациональном масштабе производство, использующее экономические формы капитализма. Сам факт существования государственного капитализма показывает, сколь наивно представление, будто экономическая природа государственной собственности определяется характером государства. При помощи государственных средств производства в рабочем государстве может быть организовано и социалистическое, и государственно-капиталистическое (смешанные общества, аренда, концессии), и даже частнокапиталистическое (кулацкое хозяйство на национализированной земле) производство.

Скорее наоборот — характер производственных отношений в рамках государственной собственности оказывает значительное влияние на природу самого государства. Поэтому наличие элементов государственнокапиталистических экономических форм в хозяйственной деятельности рабочего государства неизбежно несет в себе потенциальную опасность эволюции политической власти в сторону закрепления этих элементов, вместо использования их в качестве промежуточной ступени к социализму. Поэтому весьма серьезное значение имеет вопрос, будут ли такие экономические формы как прибыль, наем работников, заработная плата, кредит и т. д., использоваться как формы погони хозяйственной бюрократии за личным коммерческим успехом или же они будут использованы как экономические формы стимулирования труда в интересах большинства трудящихся.

Так как же может идти развитие госкапитализма? Будет ли он эволюционировать в буржуазном направлении, взращивая на дрожжах коммерческого расчета бюрократию, которая будет управлять от имени пролетариата, но не в его интересах? Или же Коммунистическая партия сможет медленно, но неуклонно обеспечивать расширение действительного влияния пролетариата в хозяйственном (и политическом) управлении, постепенно вытесняя как буржуазные элементы за пределами социалистического сектора, так и элементы капиталистических отношений в самом социалистическом секторе?

В. И. Ленин был убежден в том, что удастся направить события по второму пути, — и не ошибся. Однако этот второй путь тоже не представлял собой однозначно предопределенной столбовой дороги, по которой фатально предначертано было идти пролетариату СССР. Небуржуазная эволюция переходной экономики также могла совершаться в различных вариантах, в соответствии с различным весом и влиянием разных производственных отношений, классов и социальных групп, взаимодействием их интересов в экономике переходного периода.

Такая постановка вопроса может вызвать недоумение. Как же так, ведь социализм есть социализм, и если мы движемся именно к нему, то движение может быть быстрее или медленнее, но все равно это движение по одному пути — к социализму, к системе социалистических производственных отношений?

В этом рассуждении есть определенное упрощение исторического процесса. Дело в том, что темп движения к социализму определяется не только быстротой создания материально-технической базы социализма, но также характером и формами превращения переходных производственных отношений в социалистические. Это может быть медленная эволюция, а может быть крутая ломка переходных хозяйственных форм, решительное отбрасывание всех несоциалистических элементов и постановка на их место более однородных, более законченных форм, соответствующих зрелым социалистическим производственным отношениям. Путь медленной эволюции чреват опасностью консервации переходных форм, закреплением ряда экономических и социальных традиций капитализма. Второй путь угрожает чисто формальным «введением» социализма, что порождает обострение противоречий, связанных с реальной незрелостью его производственных отношений, в скрытом, а потому уродливо деформированном виде.

Какой путь был предпочтительнее для Советской России? Безусловно, первый. Путь постепенного накопления навыков эффективного хозяйствования, регулирования рынка, контроля и регулирования несоциалистических укладов, экономического соревнования с ними, шажок за шажком отвоевывая почву для социалистического сектора, для планомерной организации производства, для вовлечения рабочих в управление, для оплаты труда не по конъюнктуре, а по реальному трудовому вкладу, для того, чтобы научиться самим регулировать, а потом и определять конъюнктуру рынка и тем самым фактически освободиться от нее. На быстрые шаги вперед нельзя было рассчитывать в экономических и культурных условиях России.

Но такой путь медленной выработки новых, социалистических элементов экономической структуры общества был для Советской России закрыт.

Закрыт историческими, геоэкономическими и геополитическими условиями, определявшими место СССР в мировой хозяйственной и политической системе. Старка на создание экономического строя, позволявшего выйти из-под зависимости от стран ядра мировой капиталистической системы, и обеспечить преодоление экономической отсталости, неизбежно вела к резкому конфликту с этими странами. Такие условия требовали в неопределенно короткие сроки обеспечить использование временной передышки в применении нашим противником крайних форм классовой борьбы (и внутри, и вовне), для форсированного строительства мощной социалистической экономики, опирающейся на такую индустриальную базу, которая могла быть обеспечена лишь беспрецедентным промышленным ростом.

Итак, времени для плавной социалистической эволюции не оставалось. Требовалось укрепить на основе нэпа социалистический сектор, восстановить промышленность, а затем на этой основе совершить рывок, став вровень с наиболее индустриально развитыми капиталистическими странами. Но на какой основе мог быть обеспечен такой рывок? Может быть, его можно было сделать, сохранив нэповские хозяйственные формы? Нет. Колоссальной глубины сдвиги в структуре народного хозяйства можно было обеспечить только путем значительного перераспределения средств, неизбежно ломающего рамки даже того неполного хозрасчета, который сложился в начальный период нэпа[161]. Одна часть хозяйства должна была временно обходиться минимумом средств, чтобы позволить в кратчайшие сроки создать практически на пустом месте массу новых промышленных отраслей.

Итак, нэповская система должна была быть если и не отменена, то, во всяком случае, существенно изменена. Но как? Чтобы понять возможные направления трансформации нэповской стадии переходной экономики, посмотрим, на какие экономические и социальные элементы в ее структуре можно было опереться, чтобы создать новую, после нэповскую экономическую структуру.

Первая группа отношений — это растущие социалистические производственные отношения. В социально-классовом плане они предполагают опору на широкую инициативу трудящихся масс в деле организации хозяйства. И вот именно эта социальная база была в 20-е годы чрезвычайно узка, охватывая в основном слой хозяйственников-коммунистов и социально-активную часть рабочего класса, обладавших некоторым минимумом политической и общей культуры, необходимых для активного включения в социалистические производственные отношения. Рост социализма был, поэтому, тождественен развитию таких экономических форм, которые активно вовлекали бы трудящихся в решение насущных хозяйственных вопросов, создавая и экономическую заинтересованность в культуре.

Было бы большим преувеличением сказать, что таких форм в 20-е годы существовало не много. Они, пожалуй, практически исчерпывались кооперацией, прежде всего потребительской, а также некоторыми видами сельскохозяйственной кооперации. Другие же формы участия трудящихся в решении хозяйственных вопросов не обеспечивали экономической заинтересованности работников в таком участии. Это касается как тех стимулов, которые создаются непосредственно личными доходами, так и тех, которые возникают в силу практического участия в решении хозяйственных вопросов, т. е. исполнения хозяйских функций. Производственные совещания и другие формы экономической работы профсоюзов (тарифная, рабочее снабжение и т. п.) строились на предпосылке, что у рабочих уже есть желание включиться в дела управления производством, и в очень незначительной степени формировали такое желание. Я говорю — «в незначительной» — имея в виду только экономическую сторону проблемы, ибо производственное совещание, например, могло сколь угодно сильно развивать активность рабочих, но не переставало от этого быть совещательной формой, т. е. не закрепляло и не поддерживало реальной передачи решения тех или иных вопросов в руки рабочих-активистов. Оно давало возможность лишь знакомить рабочих с теми или иными хозяйственными проблемами предприятия и от случая к случаю влиять на их решение, причем последнее на практике почти целиком зависело от доброй воли администрации.

Без массового участия рабочих в решении хозяйственных вопросов на уровне своих индивидуальных, коллективных и классовых интересов (в их взаимной связи, без исключения какого-либо уровня), нет и развития субъекта социалистических производственных отношений. Это требует как расширения возможностей для участия трудящихся в хозяйствовании, так и развития социально-культурных предпосылок такого участи. Следует сделать вывод, что прогресс социалистических производственных отношений определялся с социально-классовой стороны прогрессом в расширении их массовой социальной базы, т. е. в расширении слоя трудящихся, активно и компетентно участвующих в самостоятельном ведении социалистического хозяйства. Этим же определялись и источники роста кадров квалифицированных хозяйственников, непосредственно связанных с рабочим классом. Этим же определялись и возможности борьбы с бюрократическими тенденциями в государственном и хозяйственном аппарате. Материальной основой такого прогресса мог быть только ускоренный рост промышленности и с необходимостью сопровождающая его культурная революция.

Разумеется, прогресс социалистических производственных отношений определяется, в первую очередь, развитием обобществления социалистического производства. Поэтому без завоевания соответствующих материальных предпосылок не могут быть реализованы предпосылки классовые, социально-культурные и т. д. Но в силу исторических условий Советское государство страдало, прежде всего, отсталостью в той части обобществления производства, которая теоретически определяется как обобществление участников производства[162], а также основанное на этом обобществление управления. Необходимые для развития этих процессов культурность, компетентность, организованность, традиции образования и использования различного рода союзов, не зависящие автоматически от уровня материальных предпосылок, были для нашей страны как раз лимитирующим фактором. И культурная революция была действительно крайне необходимым компонентом всего революционного процесса в целом.

Итак, перспективы прогресса социалистических производственных отношений оказываются лимитированы решением весьма серьезных социально-экономических проблем. Однако это вовсе не значит, что ставка на быстрый прогресс социалистических производственных отношений была от начала до конца нереальной. Концентрация усилий Коммунистической партии на постоянную и упорную работу по втягиванию трудящихся масс всеми доступными методами — политическими, идеологическими, воспитательными, административными и т. д. — в обсуждение, уяснение, а затем и в решение собственными силами все большего числа хозяйственных вопросов, нацеливание на решение этой задачи культурной революции, постоянный поиск экономических и организационных форм, подталкивающих трудящихся к овладению хозяйскими функциями — такой курс мог принести если и не очень скорый, то постоянно наращиваемый успех. Таким путем можно было обеспечить действительный прогресс социализма.

Но в тех же экономических отношениях переходного периода были заложены возможности по всей видимости еще более быстрого движения вперед. Эти возможности вытекали из незрелого характера социалистических переходных отношений, достроенных системой переходных и превращенных форм. Незрелость социалистической собственности выражалась в том, что она выступала, прежде всего, в форме государственной, а не непосредственно общенародной собственности, в распоряжении средствами производства государством от имени рабочего класса.

Незрелость социалистической планомерности определялась тем, что она, с одной стороны, проводилась не собственными методами, а методами регулирования рынка, с другой же стороны — методами административного командования. В этом последнем моменте отражалась некоторая отстраненность трудящихся масс от управления производством, которое проводилось при их поддержке, но без их непосредственного участия, соответственно государственная форма управления производством еще не демонстрировала явственно того свойства социалистического государства, что оно не государство в собственном смысле слова, полугосударство, отмирающее государство.

Наиболее фундаментальные производственные отношения социализма уже проявляли себя в движении продукта общественного производства, и прежде всего в использовании прибавочного продукта в интересах трудящихся. Но даже ликвидация безработицы была достигнута лишь через 13 лет после революции, а форма соединения работника со средствами производства сохраняла некоторые черты капиталистического найма. Что же касается подчинения объединенным труженикам целей общественного производства, то несомненное возрастание социальной мобильности, расширение возможностей для общеобразовательного и профессионального роста выступали пока как некое стороннее по отношению к экономическому строю производства явление, не определявшееся спецификой экономических связей трудящихся и их собственным участием в определении указанных целей.

Хозяйственный расчет, как хозяйствование предприятия за свой счет, выступал превращенной формой общенародного хозяйствования, в определенной мере разобщая интересы трудовых коллективов, вызывая дифференциацию заработной платы между ними и т. д. (хотя такого рода «несправедливость» и была объективно экономически обусловлена на данном этапе).

Ясно, что эти незрелые экономические формы социализма, основанные в значительной мере на пассивном, если так можно выразиться, участии трудящихся масс в социалистических производственных отношениях, были чреваты фактическим отделением от этих масс активных хозяйственных работников и, в конечном счете, их бюрократическим противопоставлением. Итак, не только переходные экономические формы, но и незрелые экономические формы социализма оказываются чреваты бюрократическими тенденциями, придающими этим экономическим формам социализма характер превращенных форм, т. е. форм, превратно выражающих собственное содержание. Однако между переходными формами и превращенными формами есть существенные различия.

Причины бюрократических тенденций в этих формах имеют некоторые общие основы, но, тем не менее, различны. В переходных экономических формах, например, в коммерческом расчете (хозяйственном расчете первого периода нэпа) они определяются элементами капиталистических отношений и товарного производства, определяющих (разумеется, при достаточно высоком уровне обобществления производства) тенденцию к рыночному монополизму. На этой основе возникает и некоторое, отнюдь не абсолютное и не решающее, но все же объективное экономическое противопоставление интересов хозяйственников и рабочих, имеющее отдаленную аналогию с противоположностью движения прибыли и заработной платы. Ориентация на рыночную конъюнктуру в погоне за прибылью объективно отстраняет коллектив рабочих от оперативных хозяйственных вопросов. Именно эти моменты создают тенденцию к бюрократическому разрыву между рабочими и администрацией. Гипертрофированное усиление роли рынка, ориентации исключительно на прибыль, придающее им самодовлеющий характер, развитие на этой основе монополизма и бюрократизма может в исключительных случаях привести эти переходные формы к эволюции в госкапиталистическом направлении.

Превращенные формы социализма, основанные на незрелости социалистических производственных отношений, также неизбежно содержат в себе бюрократическую тенденцию. Но вызывается она не различием экономических интересов рабочих и хозяйственников, а не пройденным еще путем постепенного активного включения рабочих в управление производством. Так, планомерность, проводимая силами одних лишь плановых и хозяйственных органов, ведет к развитию односторонней административной соподчиненное™ по вертикали. В условиях же необходимости борьбы со стихией рынка, которой поддаются многие производственные звенья (не «по злому умыслу», а потому что рынок экономически на них влияет) и недостаточного овладения закономерностями рынка и рыночной ситуацией, вызванных отрывом «верхов» от «низов», элемент администрирования еще более усиливается. Дополнительный фактором его усиления служит необходимость борьбы с отсталыми, мелкобуржуазными тенденциями в рабочем классе.

Таким образом, планомерность, основанная на товарно-капиталистических методах регулирования рынка (переходная форма) и незрелая социалистическая планомерность обе могут быть охарактеризованы термином «неполная планомерность». Но в первом случае эта неполнота покоится на двойственности переходной формы и соответствующей двойственности экономических интересов, противопоставляющих трудящихся и хозяйственников. Отсюда — бюрократизация и неполнота планомерности (дополняемая еще и неизбежным противодействием рынка). Во втором же случае это объясняется незрелостью планомерности, неполнотой развития экономических и социальных предпосылок вовлечения рабочих в активное участие в планомерной организации производства. Однако и отсюда произрастает бюрократизация, следствием (а не причиной, как в первом случае) которой может быть стремление хозяйственников поставить себя в особые, в конечном счете — привилегированные экономические условия. Отсюда — бюрократический разрыв между хозяйственниками и рабочими, администрирование «сверху вниз», порождающее отрыв «верха» от реальных условий хозяйствования и неполноту планомерности. Необходимость борьбы со стихийно-рыночными тенденциями и мелкобуржуазными тенденциями в рабочем классе, усугубленная наличием несоциалистических укладов, ведущаяся методами административного командования, только ужесточает последние.

На какую же социальную базу опираются незрелые формы социализма, имеющие административно-бюрократический оттенок? Как раз на ту часть трудящихся, которая пассивно поддерживает социализм, довольствуясь прекращением эксплуатации и появлением добавочных социальных и экономических гарантий, передоверяя хозяйственно-предпринимательские функции хозяйственным органам государства.

В этой среде расцветают настроения иждивенчества и уравнительности, особенно сильные в наиболее отсталых слоях деревенского пролетариата и полупролетариата, и тесно связанных с ними пополнений городского рабочего класса. Это те слои рабочего класса, которые не проявляют активности в движении к совместной организации хозяйственной жизни на основах коллективизма, а поначалу хотя бы к овладению навыками учета и контроля, не движутся к участию в управлении производством, или хотя бы к подчинению аппарата управления своим интересам. Их отношения к аппарату управления целиком ограничиваются положением наемных служащих у государства, т. е. по форме своей госкапиталистическим отношением, хотя за формой найма здесь не скрывается присвоение прибавочного продукта эксплуататорами. «Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства…»[163]. Это — «то, что экономически и политически неизбежно в обществе, выходящем из недр капитализма»[164]. Но есть и другая сторона того же самого отношения, в котором «механизм общественного хозяйничанья», по словам В. И. Ленина, «вполне могут пустить в ход сами объединенные рабочие, нанимая техников, надсмотрщиков, бухгалтеров, оплачивая работу всех их, как и всех вообще „государственных“ чиновников, заработной платой рабочего. Вот задача конкретная, практическая, осуществимая тотчас по отношению ко всем трестам…»[165].

Вот эта вторая сторона отношения рабочих к хозяйственным органам государства остается на начальной ступени социализма в наиболее неразвитом состоянии.

Таковы, вкратце, были социально-экономические условия, в которых должен был совершаться выход из новой экономической политики. Медленного пути выработки, опробования, дозревания социалистических форм нам было не дано. Каким же образом можно было избавиться от несоциалистических укладов, избежать буржуазной реставрации и буржуазного перерождения социалистического сектора, как можно быстрее перевести все хозяйство на рельсы социализма? Если передовой части пролетариата, организованной в Коммунистическую партию, удастся возглавить работу по успешному втягиванию широких масс в строительство новых социалистических экономических форм, то будет происходить экономическое и хозяйственное вызревание и укрепление социализма. Если эта задача не будет решена сколько-нибудь удовлетворительно, стихия капиталистического перерождения, поддержанная кулаками, нэпманами, старыми чиновниками и специалистами и попавшей под их влияние «новой бюрократией», поддержанная мировой буржуазией, приведет нас в «буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками»[166].

В. И. Ленин не зря указывал на эту опасность. Уж больно неравны были силы.

Но возможен был и третий исход этой классовой схватки. Авангард не сумел поднять трудящихся — ну, если не всю массу, то хотя бы широкий слой — к сознательному историческому творчеству новых форм производственных отношений? Не беда, авангард, опираясь на доверие трудящихся масс, сделает все необходимое сам, если в массах будет достаточно трудового энтузиазма. Рабочий будет работать ради социализма, а авангард будет указывать ему путь в будущее. Но ведь это само по себе еще не социализм, или, точнее, не вполне социализм?

Я не буду пока отвечать на этот вопрос — до того, как будет рассмотрен дополнительный исторический материал.

2.4. Успехи и неудачи в борьбе с бюрократизмом

Удастся ли коммунистам победить бюрократию, которая обнаружила угрожающую живучесть, как в коммунистической, так и в некоммунистической среде? Решение этого вопроса, к сожалению, зависело не только от желания коммунистов, но и от объективного соотношения социальных сил. А оно было крайне неблагоприятно.

Опасность бюрократизма в хозяйственном, государственном и партийном аппарате сознавалась Коммунистической партией, и задача борьбы с бюрократизмом была поставлена еще во второй программе партии, принятой VIII съездом. Определяя классовый характер Советского государства, В. И. Ленин, по его собственным словам, вынужден был навесить на него печальный ярлык: «государство у нас рабочее с бюрократическим извращением»[167].

Для того, чтобы бороться с этим злом, были приняты меры, которые с полным основанием можно назвать беспрецедентными: был создан объединенный аппарат Центральной контрольной комиссии партии и Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции (ЦКК-РКИ), причем Центральная контрольная комиссия подчинялась лишь одной инстанции — съезду партии, получая авторитет, равный авторитету ЦК. В. И. Ленин специально настаивал на таком статусе, дабы ничей авторитет — даже авторитет генсека, — подчеркивал он, не мог бы помешать ЦКК осуществлять свои функции[168].

Серьезность принимаемых мер соответствовала серьезности задачи. Серго Орджоникидзе, вспоминая ленинские статьи о проблемах бюрократизма, сказал прямо: «…ныне у нас по части бюрократизма советского аппарата не лучше, а может быть и хуже. А это сейчас гораздо более опасно, чем раньше»[169]. Культурная отсталость России и численное преобладание крестьянства чрезвычайно затрудняли прямое применение решающего средства борьбы с бюрократизмом — вовлечения широких масс трудящихся сначала в контроль над работой советского, хозяйственного, партийного аппарата, а затем и в непосредственное осуществление функций этого аппарата. Положение не только сдерживалось недостатком культурных сил, в том числе и в самой партии, но и связанной с этим крайней громоздкостью и запутанностью аппарата, его неэффективностью, поразившими его язвами волокиты, безответственности, бумаготворчества и т. д. Эти недостатки аппарата, вдобавок к проникшим в него вместе со старым чиновничеством традициям царской бюрократии, полным самой дикой азиатчины, не давали возможности массе трудящихся овладеть контролем над этим аппаратом, тем более — включиться в его работу.

«Разговоры о выдвижении, о вовлечении широких масс в дело управления до тех пор, пока система прохождения дел у нас будет так запутана, как сейчас, в значительной степени будут разговорами „для бедных“»[170] — подчеркивал в своем выступлении на XV съезде ВКП(б) В. П. Затонский, председатель ЦКК КП(б)У. О том, что бюрократический аппарат способен перемолоть, преобразовать по своему образу и подобию тех работников, которые выдвигаются в аппарат, те живые силы рабочего класса, на которые возлагались надежды в борьбе с бюрократизмом, предупреждал М. Рютин. Он писал: «…Можно не быть бюрократом и в то же время, попавши в бюрократический аппарат, сделаться жертвой этого аппарата, попасть под его воздействие, под влияние своеобразных „законов“ бюрократического аппарата»[171].

В 1922 году, выступая на IV конгрессе Коминтерна, В. И. Ленин говорил с надеждой: «…Через несколько лет у нас будет масса молодых людей, способных в корне изменить наш аппарат»[172]. Но не только эти «молодые люди» переделывали аппарат, но и аппарат в меру своих сил работал над их переделкой. В результате получилось то, что не могло не получиться:

Появились

молодые

превоспитанные люди —

Мопров

знаки золотые

им

увенчивают груди.

Парт-комар

из МКК

не подточит

парню

носа:

к сроку

вписана

строка

проф-

и парт-

и прочих взносов.

Честен он,

как честен вол.

В место

в собственное

вросся

И не видит

ничего

дальше

собственного носа.

Коммунизм

по книге сдав,

перевызубривши «измы»,

он

покончил навсегда

с мыслями

о коммунизме.

Что заглядывать далече?!

Циркуляр

сиди

и жди.

— Нам, мол

с вами

думать неча,

если думают вожди… [173]

Всенародный учет и контроль, которые В. И. Ленин рассматривал как сущность социализма, встречали в громоздкости и запутанности системы управления, в необъятности системы учета и отчетности самое серьезное препятствие для того, чтобы учет и контроль стали действительно всенародными, проводились в интересах трудящихся масс при участии самих масс, руками этих масс. Но эта, социально-политическая сторона «азиатских» форм бюрократизма, дополнялась еще и экономической стороной — недостатки хозяйственного аппарата подрывали эффективную реализацию преимуществ социалистического строя, мешали налаживанию действительной планомерности в функционировании общественного производства, вели к отчуждению трудящихся от государственной собственности, приобретавшей черты «казенной» и т. п.

Вот как характеризовал недостатки нашего аппарата Феликс Дзержинский: «Он продолжает оставаться бюрократическим, страдать архи-централизованностью, ненужной громоздкостью и сложностью структуры, нерациональным использованием персонала.

…Разрешение и окончательная санкция даже мелочных вопросов восходит до самых верхних руководителей.

…Он создает многоступенчатую иерархию бюрократических инстанций, обезличивает фактических выполнителей той или иной работы и сопровождается огромной волокитой»[174]. Ф. Э. Дзержинский предлагал осуществить «переход на систему ответственности и доверия вместо повседневного дергания и опеки»[175].

Недаром Серго Орджоникидзе, назначенный в 1926 году председателем ЦКК, уделял вопросам упорядочения и удешевления аппарата, сокращения учета и отчетности столько внимания. Я мог бы здесь переписать едва ли не весь отчетный доклад ЦКК XV съезду, полный примеров раздувания отчетности до фантастически нелепых пределов. Возьму один из множества примеров: «В НКПС, товарищи, в год тратилось 420 тысяч пудов бумаги, т. е. 1/4 производства всего Центробумтреста.

Отчетная форма НКТорга по учету кожевенного сырья представляла собой громадную книгу, 27 тысяч вопросов. Один только отчет агронома на Украине содержал 160 печатных страниц, 20 000 вопросов. На кой чорт, кому это нужно, кто будет разбираться в этом!»[176] Естественно, такая отчетность могла быть лишь «средством обмана, прикрытия злоупотреблений, запутывания живого дела»[177].

Длительная и упорная борьба ЦКК-РКИ, сталкивавшаяся как с содействием лучших представителей государственного, хозяйственного аппарата, так и с глухим сопротивлением бюрократии, кормившейся вокруг пустых бумажных «дел», постепенно приносила свои результаты. Аппарат освобождался от крайностей и нелепостей бюрократизма, становился более эффективным и рациональным.

Однако при всей важности борьбы за рационализацию аппарата она составляет всего лишь предпосылку преодолению бюрократизма. Хотя без овладения этой предпосылкам нечего и думать об успехах в вовлечении трудящихся масс в дело управления производством и обществом, но, как мне представляется, нельзя рассматривать эти два момента борьбы с бюрократизмом — рационализацию аппарата и вовлечение трудящихся в его работу — как два последовательных этапа. На практике же, к сожалению, получалось именно так. Попытки вовлечения рабочих в хозяйственную и административную работу одновременно с рационализацией аппарата были довольно робкими и малоуспешными из-за упорной и систематической борьбы аппарата с массовым выдвижением в аппарат рабочих и их массовым контролем над ним. Делегат XV съезда ВКП(б) Богачев с Балтийского завода в Ленинграде прямо сказал о такой наиболее массовой форме участия трудящихся в хозяйственной работе, как производственные совещания: «Мне кажется, что по этому вопросу произнесено больше всего речей, имеется самое большое количество резолюций и т. д., но все же дело не ладится»[178]. По его мнению, работа совещаний зачастую оставалась бесплодной из-за полного игнорирования хозяйственниками решений этих совещаний[179].

А ведь существовало полное понимание того, что именно в привлечении масс — основная линия борьбы с бюрократизмом. «…Нельзя свести дело борьбы с бюрократизмом только к улучшению техники управления, — писал Я. Яковлев в 1927 году. — Самое образцовое чиновничье учреждение в Пруссии, быстро работающее, аккуратно выполняющее поручения, с честными чиновниками, насквозь все же учреждение бюрократическое, поскольку оно является аппаратом, стоящим над массами…»[180].

Эту же сторону бюрократизма подчеркивал и А. И. Микоян: «Наиболее опасная сторона бюрократизма заключается не в бумажной волоките, медлительной и не четкой работе…, а самая главная социальная опасность бюрократизма заключается в отрыве от масс»[181]. Главной страховкой против этой опасности он считал подлинное, живое вовлечение масс в дело хозяйственного строительства, привлечение их к проверке деятельности хозорганов[182]. На том же настаивал и К. Бауман: «Мы должны создать не только актив вокруг советов в целом, но и рабоче-крестьянский актив из фабрик и деревень вокруг отдельных разветвлений госаппарата, отдельных советских учреждений»[183].

Существовало уже тогда и достаточно ясное понимание особой опасности бюрократизма именно в хозяйственных органах. Ведь эти органы встроены в ткань производственных отношений, их бюрократическая деформация означает деформацию самой экономической структуры социализма[184]. Не боялись тогда и прямо связать борьбу с бюрократизмом с тем фактом, что Советское государство есть отмирающее государство, и оно будет тем крепче, чем дальше будет двигаться по пути этого отмирания, поскольку его функции будет выполнять во все большей степени не особый аппарат, а все члены общества. Возражая тем, кто считал отмирание государства такого рода объективным процессом, который не может «делаться» сознательно, М. Брудный писал: «Опыт нашей революции показал, что отмирание государства, именно, „делается“ и весь исторический смысл нашей борьбы с бюрократизмом как раз заключается в руководстве этим делом»[185]. Разумеется, по мнению М. Брудного, это не снимало реального противоречия между отмиранием социалистического государства, т. е. растворением его аппарата в трудящейся массе, и необходимостью укрепления этого аппарата в интересах классовой борьбы.

Особенно интересной является классовая оценка различных подходов к борьбе с бюрократизмом. М. Брудный четко ставил вопрос о том, что в борьбе за культурный и налаженный госаппарат заинтересована и буржуазия. «Но в борьбе против самой сущности бюрократизма, в борьбе за вовлечение трудящихся в активное государственное строительство заинтересованы только пролетарии и беднейшие крестьяне. Борьба кулака и нэпмана в этой области есть борьба за свою эмансипацию от пролетарского государства. Под видом борьбы с бюрократизмом кулак и нэпман требуют освобождения от регулирования их общественной жизни рабочим государством»[186].

Борьба с бюрократизмом — это отнюдь не борьба против любого и всякого государственного контроля и вмешательства. Государство на определенный исторический период остается необходимым элементом решения хозяйственных и политических задач, стоящих перед работниками в социалистическом обществе. Вопреки анархистам, я настаиваю на том, что на начальном этапе социализма невозможна организация общества на основе поголовного вовлечения трудящихся в управление. Более того, является необходимостью и наличие аппарата принуждения, хотя бы в силу уровня зрелости экономических отношений. Ведь, например, охрана равенства труда и его оплаты остается в социалистическом государстве и борьба с бюрократизмом должна не отменять, а укреплять эту охрану, сделав всеобъемлющим и вездесущим всенародный учет и контроль. Только на этой основе возможна борьба против административного произвола, за устранение его причин и условий его возникновения. «Надо оттенить особые интересы пролетариата, строящего социализм в проводимой борьбе с бюрократизмом, — настаивал М. Брудный, — коренной принципиальный интерес пролетариата в этой борьбе — это „обобществление“ государства. В этой борьбе пролетариат стремится проложить пути к будущему безгосу-дарственному обществу»[187].

Но в 20-е годы успехи в борьбе с бюрократизмом были еще достаточно скромными, чтобы быть в состоянии предотвратить рост бюрократических тенденций в хозяйственном аппарате. Вряд ли стоит главную вину за это положение взваливать на тех, кто нес на своих плечах главную ношу борьбы с бюрократизмом. Как я уже отмечал, экономические условия нэпа создавали питательную почву для бюрократизма, и С. Орджоникизде не случайно сказал на XV съезде: «Это частичное возрождение бюрократизма было так же неизбежно, как после перехода к новой экономической политике неизбежно было частичное возрождение капитализма в нашей стране»[188]. Другой объективной причиной развития бюрократических тенденций было противоречие между далеко еще не ликвидированным бюрократическим извращением пролетарского государства и вступлением в новый этап социалистического строительства, выходом на новую ступень социалистических производственных отношений. Выхода на эту ступень с явно незрелыми предпосылками, мы обрекали себя на обострение проблемы бюрократизма: «Отсюда, из несоответствия между системой сложившегося в восстановительный период управления и вновь вставшими задачами социалистического строительства, то обострение бюрократизма и то обостренное отношение масс к бюрократическим извращениям, которое несомненно наблюдается теперь»[189]. Отступать было некуда. Возможности постепенного, «обходного» пути к социализму близились к исчерпанию. Оставался один выход — вести упорную, настойчивую, систематическую работу по привлечению трудящихся масс к самостоятельному историческому творчеству новых общественных отношений, к подчинению этим массам всей работы государственного и хозяйственного аппарата. «Я считаю этот вопрос сейчас самым основным вопросом нашего дальнейшего бытия, — писал Ф. Э. Дзержинский за месяц до смерти. — Хозяйственник, не привлекший поддержки рабочих, которыми он руководит, не может выполнять поставленных перед нами задач»[190].

Перспективы социалистического строительства, выдвинутые в пятилетием плане, грандиозный размах предполагавшихся хозяйственных работ требовали трезвого понимания объема тех трудностей, которые неизбежно возникнут на пути осуществления этого плана. А тревожные симптомы уже были налицо.

Администрация предприятий в осуществлении рационализации производства и проведении режима экономии зачастую вступала на путь ухудшения качества продукции. Встревоженный этими явлениями, К. Бауман призывал со страниц журнала «Большевик» вести «борьбу против явных извращений линии партии, когда ухудшают качество товаров, подменяют лучшие сорта худшими и т. д.»[191]. Такого рода явления вряд ли можно отнести лишь к злой воле администраций предприятий, к ее нежеланию следовать предписаниям центральной власти. Пожалуй, дело обстояло как раз наоборот. Хозяйственники на местах попадали во все большую зависимость от административного нажима сверху.

«Сейчас же налицо именно безответственность командования; дискредитировать и снять с работы может с излишней легкостью и ВСНХ и РКИ и партия, профсоюз, местные организации, рабкор, сотоварищи, специалисты… — писал не без запальчивости Я. Весник. — …Наконец, никто не мешает любому из указанных органов свалить свою вину на хозяйственников (в этом деле уже выработаны стандарты: например, когда план, проведенный вышестоящей организацией, на деле не оправдывается, то виноват всегда хозорган, хотя бы он в свое время возражал против плана)»[192].

Понятно, конечно, что хозяйственники тоже были отнюдь не безгрешной стороной, и провалы планов объяснялись не только ошибками вышестоящих организаций. Но тревогу вызывало то, что под пресс административного нажима попадали зачастую как раз не худшие представители хозяйственных кадров. «Особенно вредным недостатком в хозяйственнике считается излишняя инициатива и активность; когда этакие качества проявлены, то срыв работы хозяйственника, безответственные нападки на него и его уход от дела обеспечены; ведь в этих случаях второпях иногда мозоль отдавишь одному из многих стоящих по дороге или вообще нарушишь тишину и порядок; а у нас ведь выработана уже ужасная терминология чиновничьей мертвечины, засасывающей всякое живое дело, это — трафареты: „не сработался“, „бузит“, „склочник“»[193]. Эти с болью написанные строки, продиктованные тревогой за судьбу развертывающегося социалистического строительства, завершались недвусмысленным предостережением: «Надо торопиться с исправлением вышеуказанной обстановки, ибо чиновничья приспособляемость и вырождение активности растут на глазах»[194].

В то же самое время многие принятые во второй половине 20-х годов теоретические и практические оценки хозяйственной ситуации давали повод к преувеличению действительных успехов в формировании сложной ткани экономического строя социализма, на почве чего вырастал казенный, ведомственный оптимизм, подстегивавший ведомственное усердие и ведший объективно к усилению роли административного усмотрения в решении хозяйственных вопросов. Скажем, А. И. Микоян, выступая 3 января 1927 года на заседании Политбюро, счел возможным утверждать: «…Должен заявить, что мы добились того, что крестьянская стихия, крестьянский хлебный рынок находится целиком и полностью в наших руках, мы можем в любое время понизить и повысить цены на хлеб, мы имеем все рычаги воздействия в своих руках…»[195]. Вскоре хлебозаготовки в конце 1927 — начале 1928 года показали, какова цена этим словам.

Здесь, конечно, сыграло свою роль ведомственное положение Микояна, как наркома внутренней и внешней торговли. А немного спустя он выступил в журнале «Большевик» с утверждением, что «мы поднимаемся на такие высоты, когда становится возможным сознательное регламентирование меновых норм. Мы уже сейчас практикуем государственное нормирование цен по ряду важнейших продуктов сельского хозяйства и промышленности»[196].

Этот подход не был заблуждением исключительно одного Анастаса Ивановича, а отражал весьма распространенные взгляды экономистов того периода. Многие из них чересчур поспешно стали провозглашать закат рынка и закона стоимости. Даже если не касаться крайностей, когда на рубеже 30-х годов предрекалось скорейшее и полное уничтожение денег и торговли, то действительные факты планомерного регулирующего воздействия на рынок получили непродуманную интерпретацию. Не были как следует поставлены и разрешены вопросы о том, в каких пределах можно вторгаться в рыночные отношения, какова объективная основа и объективные пределы нормирования и регулирования цен. Объявление же категорий товарного производства и закона стоимости превращающимися или даже уже превратившимися в чисто формальные моменты социалистической экономики[197], было явным забеганием вперед, — хотя бы по той причине, что готовых, сложившихся экономических отношений социализма мы еще не имели. Переходный характер производственных отношений социалистического сектора требовал признания в нем и несоциалистических элементов, но такое признание среди марксистов делали немногие.

Превращение закона стоимости и товарного производства в пустые формы требовало ответа на вопрос: а каковы же новые объективные основания экономической системы социализма? Отрицание политической экономии социализма сослужило выработке курса экономической политики плохую службу. Правда, Н. И. Бухарин пытался ввести в оборот «закон трудовых затрат», в весьма неточной форме интерпретируя общеэкономический закон пропорционального распределения труда в общественном производстве. Но этот закон, после недолгой полемики вокруг него, был затем отставлен в сторону как произведение правого уклониста. А другого теоретического объяснения объективной экономической основы планового руководства экономикой предложено не было, что вело к преувеличению возможностей административной стороны управления производством.

Недвусмысленное опровержение нашей способности безраздельно властвовать над хлебным рынком принесли заготовки 1927/28 года, когда лишь ценой применения чрезвычайных мер удалось сдержать рост хлебных цен и не сорвать целиком план хлебозаготовок. Тогда на практике проверялась готовность хозяйственного механизма к гибкому использованию экономических рычагов регулирования рынка либо же к применению методов административного нажима, дававших, несомненно, желаемые результаты, но не только не менявших тех условий, которыми порождались хлебозаготовительные трудности, но и влекших за собой целый шлейф негативных последствий.

Между тем, необходимость модернизации производства, завершения промышленного переворота, который позволял бы СССР обрести реальную экономическую независимость от мирового капиталистического хозяйства, требовали величайшего напряжения всех сил. Задачи социалистической реконструкции народного хозяйства, поставленные в рамках пятилетнего плана, заставляли нас ломать рамки рыночного равновесия. Сделанный политическим руководством выбор не минимального, а оптимального варианта пятилетки свидетельствовал о сознательно сделанной ставке на максимальное использование всех имеющихся возможностей. В таких условиях нужно было проявлять сугубую осторожность, чтобы неизбежное нарушение равновесия рынка опиралось на строгий расчет реальных возможностей перераспределения ресурсов и изменения сложившихся пропорций производства, а не превращалось в голую авантюру. Однако уже и крайне напряженные задании оптимального варианта пятилетки показались кое-кому преуменьшенными.

В. Мотылев резко выступил против проектируемой Госпланом затухающей кривой темпов прироста продукции в годы пятилетки. Раз наибольшие капиталовложения предполагается сделать в первые годы пятилетки, то они должны дать эффект в последние годы и темпы развития экономики должны возрасти, — такова была логика его рассуждений. На этом основании он зачислил С. Г. Струмилина, защищавшего Госплановский проект пятилетки, в число противников высоких темпов индустриализации СССР[198]. Против этого последнего обвинения С. Г. Струмилин защищался мастерски и с полемическим блеском. А вот насчет эффекта капиталовложений он занял куда как более уступчивую позицию, заметив на дискуссии в Коммунистической академии: «Может быть, мы и перегнули палку в сторону осторожности, мы недооцениваем как раз эффекта тех новых капитальных затрат, которые уже сейчас вступают в действие»[199]. А позднее С. Г. Струмилин указал, что в окончательном варианте пятилетки удалось отказаться от затухающей кривой.

При всем моем уважении к С. Г. Струмилину приходится признать, что он встал на бюрократическую точку зрения. Ведь известны же были уже многочисленные данные, свидетельствовавшие о том, что новые капитальные вложения не только не дадут эффекта сверх того, что было запланировано, но далеко не дадут и предполагавшегося эффекта. Б. А. Ройзенман, приводя в 1927 году на XV съезде ВКП(б) примеры многочисленных случаев превышения первоначальных смет на капитальное строительство по отдельным объектам на 61 %, на 200 %, на 230 %, восклицал: «Если мы так будем идти дальше, то до чего же мы дойдем? Если на капитальное строительство промышленности ассигнован миллиард и если будем на 30-40 проц., а по отдельным строительствам и больше, превышать первоначальные проекты и сметы, то потребуется уже не миллиард, а много-много больше…

Это — полное разрушение нашего плана, полный срыв нашего бюджета»[200]. В подтверждение своих резких слов Ройзенман привел факты огромного превышения проектировавшейся себестоимости продукции вновь строящихся предприятий, далеко обгонявшей как среднюю себестоимость внутри страны, так и цены на импортную продукцию[201].

Должно было стать ясно, что намечаемый размах работ может быть обеспечен лишь ценой огромного напряжения всех сил. Поэтому гораздо честнее была позиция, занятая председателем Госплана РСФСР А. М. Лежавой: «Ограниченность наших средств толкает нас на то, чтобы наше планирование стало на путь выбора первоочередных задач. Мы вынуждены будем форсировать подъем одних элементов нашего хозяйства и, может быть, несколько замедлять развитие других. Это будет систематическим диспропорциональным ведением нашего хозяйства». И далее следовал вывод: «…Возможно, что мы сознательно будем вести наш корабль в различные диспропорции: сегодня одни, завтра другие и т. д.»[202].

2.5. Проблемы социалистического строительства и внутрипартийная борьба

Любая попытка разобраться с тем, как формировался в нашей стране экономический строй социализма, будет ущербной, если она обойдет стороной вопрос о роли, которую играла в этом процессе Коммунистическая партия. Однако понять роль партии невозможно, не уяснив хотя бы самых существенных сдвигов, происходивших в развитии ее самой. Считается, что этот вопрос — привилегия историков. Собственно, он и был таковым, хотя историки отваживались ставить и решать далеко не все проблемы развития КПСС, и это трудно поставить им в вину. В предисловии уже было сказано, что я не собираюсь «отбивать хлеб» у историков. Однако не мешало бы вспомнить о действительном смысле повторяемых к месту и не к месту ленинских слов о политике, как концентрированном выражении экономики. Хорош был бы экономист, вознамерившийся разобраться в экономических проблемах страны, старательно обходя молчанием их наиболее концентрированное выражение!

Два основных процесса во внутрипартийном развитии 1924-1928 гг. наложили наиболее существенный отпечаток на формирование подхода партии к разрешению возникавших экономических проблем — борьба за проведение в партии рабочей демократии и борьба против разрастания оппозиционного блока на троцкистской платформе. К сожалению, успехи в решении второй проблемы оказались прямо пропорциональны топтанию на месте в решении первой. И это было бы глупо объяснять лишь злой волей отдельных лиц, или искать причины в фундаментальных пороках коммунистического движения как такового. Характер и исход политической борьбы в Коммунистической партии не только серьезнейшим образом влиял на экономическое развитие, но и находился в самой тесной зависимости от него.

Вряд ли существуют основания сомневаться, что выступления троцкистской оппозиции, начиная с 1923 года, ее рост и формирование вокруг нее значительного фракционного блока, создавшего на какое-то время угрозу раскола партии и перспективу формирования второй партии, были самым непосредственным образом связаны, в том числе, и с экономическими противоречиями нэпа. Основной тезис оппозиции о невозможности построения социализма в одной стране вытекал из фаталистической оценки тех, несомненно, серьезнейших препятствий, которые стояли перед СССР на пути к реализации этой цели. С этим, пожалуй, были связаны и все остальные элементы платформы оппозиции.

Конфликт с оппозицией был отражением реальных противоречий и трудностей формирования экономического строя социализма. И в этом конфликте оппозиция направляла свои идеологические атаки на ряд действительно больных социально-экономических проблем. В ряде случаев такая полемическая направленность делала постановку проблемы оппозицией более острой и открытой, нежели то было у партийного большинства, Это не значит, что оппозиция всегда была более точна, более близка к истине. Однако подчас именно она вскрывала такие противоречия, которые большинство партии оставляло в тени. Это в полной мере относится, например, к такому острому вопросу, как вопрос о социально-экономической природе государственных предприятий, поставленный «новой оппозицией» в дискуссии, разгоревшейся перед XIV съездом.

Оппозиция (во всяком случае, на съезде) не утверждала, что наш государственный сектор имеет государственно-капиталистическую природу. Оппозиция формально присоединилась к ленинскому тезису, что предприятия, основанные на земле и при средствах производства, принадлежащих пролетарскому государству, есть предприятия последовательносоциалистического типа[203]. Л. Б. Каменев так заявил об этом на XIV съезде: «Правильное понимание нашей госпромышленности заключается в том, что наши предприятия действительно „последовательно-социалистического типа“, ибо они являются собственностью рабочего государства, но они далеко не являются законченными социалистическими предприятиями, потому что отношения людей, организация труда, формы выплаты заработной платы, работа на рынок не делают их еще элементами развернутого социалистического хозяйства (Голос с места: „Америку открыли“)»[204]. И другие реплики с мест, зафиксированные в стенограмме съезда, также дают понять, что это утверждение Каменева, считалось делегатами съезда само собой разумеющимся. Однако когда Каменев предложил записать такое понимание госпромышленности в резолюцию, это тут же вызвало возражения[205]. Тем самым руководители большинства дали в руки оппозиции серьезный политический козырь, встав на лицемерную точку зрения — понимая, что в госпромышленности еще нет готового социализма, «забывать» упоминать об этом, демагогически ссылаясь на то, что это будет невыигрышно смотреться в глазах рабочих[206].

Но есть одно обстоятельство, которое если и не извиняет, то, во всяком случае, объясняет эту ошибку съезда. Не следует забывать, что оппозиция была не вполне искренна в своих — формально правильных — оценках, что влекло за собой законные подозрения съезда в том, что здесь налицо лишь политическая игра, что оппозиция лишь хочет легализовать себе возможность политической спекуляции на словечке «государственный капитализм». Об этом достаточно ясно свидетельствует полемика оппозиции с Н. И. Бухариным.

Так, Г. Е. Зиновьев напал на формулу Н. И. Бухарина: «У нас же собственником национализированных предприятий является рабочий класс, а так как характеристика способов производства определяется именно отношениями собственности, то совершенно ясно, что термин „государственно-капиталистическое предприятие“ отнюдь не приложим к предприятию, принадлежащему рабочему государству»[207]. Этой формуле Зиновьев противопоставляет критическое замечание В. И. Ленина: «Им казалось, что нельзя называть государственным капитализмом тот строй, при котором средства производства принадлежат рабочему классу и этому рабочему классу принадлежит государственная власть»[208]. Разумеется, Ленин прав против Бухарина, ибо характеристику способа производства определяют, прежде всего, господствующие производственные отношения, а не форма собственности. Если на госпредприятии хозяйствует капиталист, организуя производство товаров как производство прибавочной стоимости и присваивает хотя бы часть этой прибавочной стоимости, другую часть отдавая государству и действуя под контролем государства — то перед нами переходная форма, где есть капиталистическое производство на предприятии, принадлежащем рабочему государству. Это так даже в том случае, если собственность не принимает форму смешанной, государственно-капиталистической (например, в случае создания смешанного общества или частной аренды госпредприятия).

Но оппозиция делала из сопоставления высказываний Н. К. Бухарина и В. И. Ленина выводы, которые носили весьма сомнительный характер. Зиновьев никаких выводов не сделал, лишь давая понять, что возможность госкапитализма на государственных предприятиях — это ленинская позиция. Истолковать же ее по-своему взялся Г. Я. Сокольников. Вообще-то в итоге он встал на ту же формально-правильную позицию, что и Каменев: «Мы можем сказать, что этот тип отношений является типом отношений социалистических, а насколько этот тип развернул свои возможности, насколько достигнута действительно социалистическая „сущность“ — вот это совершенно другой вопрос»[209]. Казалось бы, все верно. Но прежде чем сделать это заявление, Сокольников сделал ряд других, заставляющих сомневаться, что он действительно так думает. Сокольников причислил к государственному капитализму внешнюю и внутреннюю торговлю, денежную систему, Госбанк, а затем пришел к формуле: «…частный капитализм через государственный капитализм, при условии диктатуры пролетариата, перерастает в социализм»[210]. Да, частный капитализм может перерасти в социализм через государственный капитализм. Но взятая в такой, как у Сокольникова, универсальной форме, эта позиция категорически неверна, ибо из нее прямо вытекает, что все национализированные рабочим государством частнокапиталистические предприятия прежде, чем стать социалистическими, проходят стадию государственного капитализма. Поэтому большинство съезда имело все основания подозревать здесь попытку под именем «не развернувших свою сущность социалистических предприятий» протащить госкапиталистическое понимание природы государственных предприятий.

Эта полемика тем самым воспрепятствовала сосредоточению внимания на изучении действительно важнейшего по своему значению вопроса о характере и путях развития переходных экономических отношений в государственном секторе, о степени зрелости самих социалистических производственных отношений. В науке получила распространение механистическая схема: за пределами социалистического сектора — несоциалистические отношения, в пределах социалистического сектора — социалистические. В виду того, что социалистический сектор не является всеобъемлющим, несоциалистические, а именно, товарные отношения проникают в социалистический сектор (как форма связи между секторами), но играют там совершенно подчиненную, или даже вовсе формальную роль. Редко кто обращался к постановке вопроса о реальной зрелости социалистических отношений, о реальной роли отношений товарного производства в социалистическом секторе, или о действительных переходных отношениях, включающих элементы госкапитализма.

Вина за создавшееся положение лежит, мне думается, как на «новой оппозиции», так и на партийном большинстве. На оппозиции — потому, что она своей демагогией по поводу госкапитализма спровоцировала категорически отрицательное отношение к любому рассмотрению вопроса о госкапиталистических элементах в социалистическом секторе, о незрелости социалистических производственных отношений. На партийном большинстве — потому, что оно оказалось склонным поддаться на эту провокацию, встав на точку зрения бюрократического замазывания противоречивого характера экономических отношений в государственном секторе.

Остался не проясненным до конца и спор между партией и оппозицией о путях индустриализации СССР. Г. Я. Сокольников в предсъездовской дискуссии ставил вопрос четко и недвусмысленно: «Противоречия между уровнем, достигнутым промышленностью и сельским хозяйством, должны разрешаться выходом на внешний рынок и реализацией излишков сельскохозяйственного сырья на внешнем рынке для организации капитального импорта в страну»[211]. Позиция большинства партии, изложенная на XIV съезде И. В. Сталиным, также была вполне недвусмысленной: «Есть другая генеральная линия, исходящая из того, что мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну, пока есть капиталистическое окружение, страной экономически самостоятельной, базирующейся на внутреннем рынке…»[212].

Сокольников пытался возражать: «…только на пути развития сельскохозяйственного экспорта мы можем в ближайшие годы получить такие платежные средства за границей, которые позволят финансировать ввоз оборудования, а также сырья для нашей промышленности и позволят произвести переоборудование и развертывание, если мы в самом деле хотим равняться по темпу и масштабу заграничной промышленности.

Но тогда совершенно неправ тов. Сталин, когда он противопоставляет программу развертывания нашей промышленности программе ввоза оборудования из-за границы»[213].

Тов. Сталин, конечно же, не был столь наивен, чтобы отрицать значение ввоза оборудования и сельскохозяйственного экспорта для его оплаты. Однако он руководствовался не логикой аргументов, а стремлением представить позицию оппонента в ложном свете. Конечно, противопоставляя ориентацию на рост отечественной промышленности ориентации на ввоз оборудования и экспорт сельскохозяйственных продуктов, Иосиф Виссарионович выдвигал не ложную, а реальную альтернативу. Либо мы всю индустриализацию будем строить на ввозе оборудования, оставаясь с точки зрения мирового рынка его аграрно-сырьевым придатком, либо мы в кратчайшие сроки создадим собственное производство практически всех основных средств производства и уже на этой собственной основе будем развертывать индустриализацию. Однако Сокольников-то и не отрицал, что ввоз оборудования нам нужен именно для того, чтобы поставить промышленность на собственные ноги, и указывал на очевиднейший факт, что на первых шагах без такого ввоза обойтись невозможно. Но и для делегатов съезда поддержка авторитета Сталина стояла выше, чем содержание его спора с Сокольниковым.

И все же постановка проблемы в политическом отчете ЦК страдала существенным пробелом, на который не захотели на съезде обратить внимания ни Сокольников, ни другие делегаты, ни оппозиция, ни большинство. Откуда можно было получить дополнительные ресурсы сельскохозяйственного экспорта на начальном этапе, когда требовалось значительное расширение ввоза оборудования, а сельское хозяйство еще не могло получить средств производства, достаточных для преобразования его технической базы и такого расширения производства, которое позволило бы увеличить экспорт зерна? XIV съезд ВКП(б) не дал ответа на этот вопрос и даже не поставил его. Тем не менее, вопрос (впервые в явной форме поставленный Е. А. Преображенским) оставался и на него был дан ответ — позднее, когда в проблему форсирования хлебного экспорта индустриализация уперлась, что называется, лбом. И в первом приближении этот ответ был дан не теоретически, а практически — чрезвычайными мерами при хлебозаготовках зимой и весной 1928 года.

Другим чрезвычайно острым моментом, вокруг которого постоянно шла внутрипартийная борьба, была задача проведения рабочей демократии внутри партии, в более широком смысле — задача укрепления и оздоровления всей системы внутрипартийных отношений. Эта борьба не привела к появлению фракций в партии, хотя оппозиция, начиная с 1923 года, использовала противоречия внутрипартийного развития как платформу для атак на партийное большинство.

Многие деятели партии с самого начала новой экономической политики принимали во внимание ту реальность, которая создавала огромную опасность как буржуазного, так и бюрократического перерождения самой партии. Вот что писал об этом В. И. Ленин в 1922 году: «Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него»[214].

Именно поэтому принимались многочисленные меры, призванные увеличить пролетарскую прослойку в партии и затруднить доступ в нее непролетарским элементам. Целая система мер предпринята была и в отношении членов партии, с тем, чтобы парировать неизбежно проникавшие в нее некоммунистические влияния. Начиная с XI съезда, партия неоднократно принимает решения, направленные на борьбу с бюрократизмом и явлениями буржуазного перерождения внутри партии. Решения XI съезда о сокращении материального неравенства в партии (введение т. н. партмаксимума) были подтверждены в резолюциях XII партконференции и XII съезда[215]. На XIII партконференции вновь были отмечены отрицательные тенденции, «борьба с которыми должна быть поставлена в порядок дня. К числу таких тенденций относятся: резкое расхождение в материальном положении членов партии в связи с разницей их функций и так называемые „излишества“; рост связи с буржуазными элементами и идеологическое влияние этих последних; ведомственное сужение кругозора, которое следует отличать от необходимой специализации, и возникающее на этой почве ослабление связи между коммунистами различных отраслей работы; опасность утери перспектив социалистического строительства в целом и мировой революции; отмеченная уже съездом опасность „нэповского“ перерождения части работников, по роду своей деятельности наиболее близко соприкасающихся с буржуазной средой; наблюдающаяся бюрократизация партийных аппаратов и возникающая отсюда угроза отрыва партии от масс»[216].

Угрозы, как видим, нешуточные. Поэтому XIII партконференция заявила в своих решениях, что отмеченные отрицательные тенденции «требуют серьезного изменения партийного курса (подчеркнуто мною. — А. К.) в смысле действительного и систематического проведения принципов рабочей демократии»[217]. Однако заявление о необходимости серьезного поворота к внутрипартийной демократии появилось в резолюции съезда отнюдь не по инициативе партийного большинства, а благодаря той массовой поддержке, которую собрала оппозиция во время предсъездовской дискуссии по «письму 46-ти», где указывалось на рост бюрократизации партии.

Подчеркивая нетерпимость в правящей партии фракций и группировок, грозящих расколом государственной власти, резолюция XIII конференции РКП(б) подчеркивала: «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов. Только эти методы работы способны дать действительные гарантии против того, чтобы эпизодические разногласия превращались во фракционные группировки со всеми указанными выше последствиями.

Для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности»[218].

XIII партконференция, принимая целый ряд организационных мер по развитию рабочей демократии, отмечала: «Считая неизбежным в условиях нэпа сохранение и впредь известных ограничений, вместе с тем необходимо на основании имеющегося опыта, особенно низовых организаций, проверить целесообразность некоторых из этих ограничений, например, права утверждения секретарей вышестоящими инстанциями. Во всяком случае нельзя допускать превращения права утверждения секретарей в фактическое их назначение»[219]. Эти решения подтверждаются XIV конференцией РКП(б), а на Пленуме ЦК РКП(б) 3-10 октября 1925 года подчеркивается, в связи с предстоящим XIV съездом что «перевыборы в местные руководящие партийные органы и выборы на съезд должны происходить без навязывания тех или других кандидатов», что стоящие перед съездом вопросы должны быть «широко обсуждены на наших собраниях без казенщины, без бюрократических отписок от критики, с внимательным учетом этой критики, сомнений, с внимательным отношением к практическим предложениям»[220].

Множественность такого рода-решений и постановлений сама по себе свидетельствует о том, что попытки проведения в жизнь принципов рабочей демократии проходили не просто, не без сопротивления. Хотя в 1924 году было рекомендовано отказаться не только от назначения, но и от рекомендации секретарей партячеек и парторганизаций, вплоть до секретарей райкомов партии, это решение с трудом пробивало себе дорогу в жизнь. В. Г. Кнорин, отмечая факты нарушения рабочей демократии в низовых парторганизациях, указывал на возникающую опасную тенденцию: «Еще больше и уже в более высоких звеньях таких фактов остается незаписанных и „скрывается“. Ибо те времена, когда партийное приличие позволяло говорить во весь голос про назначение и рекомендацию секретарей ячеек и райкомов и даже состава бюро ячеек и райкомов прошло и, вероятнее всего, прошло навсегда. Те пережитки прошлого, которые еще есть, скрываются, как неприличная секретная болезнь…»[221].

Казалось бы, оптимизм Вильгельма Георгиевича имел под собой все основания. XIV съезд ВКП(б) закрепил в уставе отсутствие требования утверждения вышестоящими инстанциями секретарей ячеек, волостных и районных комитетов партии[222], сохранив его лишь для уездных, окружных, губернских и областных (краевых) комитетов[223]. Правда, в этом уставе появились дополнительные ограничения — право ЦК утверждать редакторов местных партийных органов и президиумы (бюро) краевых (областных) комитетов партии[224]. Вокруг этих мер на съезде произошла полемика, из которой явственно следовало, что оппозиция считает их направленными против себя[225].

Хотя эти ограничения и представляли собой закрепление в уставе того, что фактически уже осуществлялось в деле распределения и утверждения руководящих партийных работников, несомненно, что это был не шаг к расширению внутрипартийной демократии, особенно если иметь в виду линию XIII съезда, призывавшего к сужению круга работников, утверждаемых вышестоящими инстанциями, вплоть до секретарей губернских комитетов. Поэтому призыв XIV съезда, чтобы ВКП(б) «стала во всех своих составных частях на путь последовательной внутрипартийной демократии»[226] уже трудно было расценить как до конца искренний. Пожалуй, можно было бы счесть, что одна, возможно, непродуманная реплика на XIV съезде в обоснование права утверждения ЦК редакторов местных партийных органов ссылкой на то, что стало, например, необходимым сместить руководство «Ленинградской правды», еще не свидетельствует о готовности партии жертвовать внутрипартийной демократией в интересах внутрипартийной борьбы. Однако многочисленные взаимные обвинения партийного большинства и оппозиции на XIV съезде в нажиме с целью подбора угодного состава руководителей партийных комитетов и делегатов на съезд не дают оснований считать эти обвинения целиком беспочвенными, или целиком справедливыми только по отношению к оппозиции.

Ф. Э. Дзержинского, не выступавшего на XIV съезде против «ленинградской оппозиции», хотя и до, и после съезда он вел непримиримую борьбу, как с троцкистами, так и с «новой оппозицией», думается, нельзя обвинить в пристрастном освещении внутрипартийного положения. Каково же должно было быть это положение, если оно заставило «рыцаря революции» написать 3 июля 1926 года в письме к своему личному другу, председателю ЦКК ВКП(б) В. В. Куйбышеву:

«…Мы из этого паралича не вырвемся без хирургии, без смелости, без молнии. Все ждут этой хирургии. Это будет то слово и дело, которого все ждут. И для нашего внутреннего, партийного положения — это будет возрождение. Оппозиция будет раздавлена теми задачами, которые партия поставит. Сейчас мы в болоте. Недовольства и ожиданий кругом, всюду. Наше внешнее положение очень тяжелое. Англия все больше и больше нас окружает стальными сетями. Революция там еще не скоро. Нам нужно во что бы то ни стало сплотить все силы около партии. Хозяйственники играют тоже большое значение. Они сейчас в унынии и растеряны. Я лично и мои друзья по работе — тоже „устали“ от этого положения невыносимо. …Кроме вопросов управления нам надо серьезно, не так, как сейчас, поставить и разрешить вопросы

• о дисциплине труда;

• о кооперации;

• о частнике и спекуляции;

• о местничестве.

У нас сейчас нет единой линии и твердой власти. Каждый комиссариат, каждый зам и пом и член в наркоматах — своя линия. Нет быстроты, своевременности и правильности решений.

Я всем нутром протестую против того, что есть, Я со всеми воюю. Бесплодно. Ибо я сознаю, что только партия, ее единство — могут решить задачу, ибо я сознаю, что мои выступления могут укрепить тех, кто наверняка поведут партию и страну к гибели, т. е. Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Шляпникова. Как же мне однако быть? У меня полная уверенность, что мы со всеми врагами справимся, если найдем и возьмем правильную линию в управлении на практике страной и хозяйством, если возьмем потерянный темп, ныне отстающий от требований жизни.

Если не найдем этой линии и темпа — оппозиция наша будет расти и страна тогда найдет своего диктатора — похоронщика революции — какие бы красные перья не были на его костюме. Все почти диктаторы ныне — бывшие красные — Муссолини, Пилсудский.

От этих противоречий устал и я. Я столько раз подавал в отставку. Вы должны скорее решить. Я не могу быть председателем ВСНХ — при таких моих мыслях и муках. Ведь они излучаются и заражают. Разве Ты этого не видишь.

3.VII.26 г. Твой Ф. Дзержинский»[227].

Это письмо приоткрывает до сих пор редко исследуемую проблему в истории КПСС — о серьезных разногласиях и противоречиях внутри партийного большинства. Об этом можно судить и по предсмертной речи Феликса Эдмундовича на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 20 июля 1926 года: «А если вы посмотрите на весь наш аппарат, если вы посмотрите на наш неслыханный бюрократизм, на нашу неслыханную возню со всевозможными согласованиями, то от всего этого я прихожу прямо в ужас»[228]. Далее Дзержинский выдвигает альтернативу — либо он уходит в отставку, либо необходимо сосредоточение в его руках не только аппарата управления промышленностью (ВСНХ), но и аппарата управления торговлей (Нарком-торг) и кредитно-финансовой сферой (Госбанк): «Я не раз приходил к председателю СТО и Совнаркома и говорил: дайте мне отставку или передайте мне Наркомторг, или передайте мне из Госбанка кое-что, или передайте мне то и другое, потому что столько согласований, что нельзя решать вопроса, нельзя так работать»[229]. Возможно, что действительная организация единого экономического центра, тем более во главе с Ф. Э. Дзержинским, смогла бы содействовать ограничению бюрократизма и ведомственности в хозяйственном руководстве. Но в верхушке ЦК не нашлось сил, способных деловым образом поддержать Дзержинского на этом высшем политическом уровне.

«Мне одному справиться трудно, поэтому я прошу у вас помощи»[230], — обратился Феликс Эдмундович к Пленуму ЦК и ЦКК. Но выдвижение на первый план борьбы с оппозицией, осложненной личными амбициями в схватке за руководящее положение в партии, отодвинуло в сторону те действительно острейшие и неотложные вопросы, к которым пытался привлечь внимание партии Дзержинский — и в газетных статьях, и на совещаниях, и на Пленуме ЦК, и в личных письмах.

После XIV съезда многочисленные призывы к соблюдению внутрипартийной демократии, развертыванию критики и самокритики уже не подкреплялись соответствующими организационными мерами. Неудивительно, что это привело к росту бюрократизма в партийном, а, следовательно, и в государственном аппарате. Г. К. Орджоникидзе, выступая 13 декабря 1926 года на XII Всесоюзном съезде профсоюзов, называл государственный аппарат «архибюрократическим». Задавая вопрос, улучшилось ли положение с тех пор, как В. И. Ленин бичевал бюрократизм нашего аппарата, Орджоникидзе отвечал: «Но, к сожалению, на такой вопрос пришлось бы ответить, что ныне у нас по части бюрократизма советского аппарата не лучше, а может быть и хуже. А это сейчас гораздо более опасно, чем раньше. Теперь, когда активность всех слоев населения поднялась, наш аппарат, не умея идти в ними в ногу, пытается замкнуться в самом себе, старается действовать не через людей, а через бумагу. Бумага объявляется всеспасающим средством»[231].

Здоровые партийные силы не собирались, разумеется, спокойно взирать на развитие бюрократических тенденций. Полемика, развернувшаяся вокруг этого вопроса на XV съезде ВКП(б), наглядно свидетельствовала как о стремлении развернуть контрнаступление против бюрократии, так и о трудностях на этом пути. Емельян Ярославский, касаясь многократно поднимавшегося партией вопроса об искоренении излишеств, которые допускались работниками партаппарата, вынужден был заметить; «У нас очень много всякого рода разговоров об излишествах, но настоящей борьбы с излишествами иногда нет.

Нет борьбы с такого рода явлениями, которые показывают, что чужое прокрадывается иногда в нашу партию»[232].

Что дело обстояло именно так, свидетельствует один частный, но весьма показательный пример. Председатель Центральной ревизионной комиссии Д. И. Курский, выступая на предыдущем, XIV съезде ВКП(б), отметил следующий факт: «…Мы должны констатировать поразительно высокую цифру расходов, которые идут на лечение в доме отдыха ЦК в Кисловодске. Если в прошлом году сумма, отпускаемая на лечение, выражалась довольно значительной цифрой на одного больного, то в этом году стоимость лечения еще более возросла. Вы понимаете, товарищи, что при тех нареканиях, которые имеются в этой области, эти данные, которые сообщены Ревизионной Комиссии в официальном порядке лечебной комиссией, должны остановить наше внимание, и должна быть назначена специальная ревизия в этой области»[233].

Однако на XV съезде уже никто не заикнулся о росте расходов, которые идут на поддержание комфортабельного отдыха верхушки партийного аппарата. Через несколько лет после этого подергивается туманом судьба партмаксимума и никем не отмененные решения на этот счет (принятые XII партконференцией, развитые XII съездом и подтвержденные XIII партконференцией) просто перестают выполняться (а в 1932 году партмаксимум был отменен и формально).

Делегаты съезда, обеспокоенные ростом бюрократических тенденций, стали призывать не останавливаться перед крайними мерами в борьбе с этим злом, как того требовал В. И. Ленин. Требования судить за бюрократизм и волокиту выдвигали Орджоникидзе, Афанасьев, Яковлев и другие. Но нарком юстиции Крыленко внес трезвую ноту в этот вопрос, рассказав о практическом опыте попыток организовать показательные процессы над бюрократами и волокитчиками.

Безобразный случай волокиты, когда инвалид войны почти 7 лет не мог получить протез, имел своим последствием приговор — 2 недели тюрьмы. Мало? Вот что говорит Крыленко: «Но это был первый и единственный случай привлечения за волокиту, это был единственный процесс»[234].

Этот процесс происходил в Москве и пострадали, по определению Крыленко, «стрелочники». Еще одного «стрелочника» пытались отдать под суд за волокиту в Минске, но лишь наполовину успешно: «Нам говорили, что под суд за это дело идет рабочий-партиец и поэтому нецелесообразна постановка такого процесса»[235]. После нажима из Москвы суд все же состоялся и закончился общественным порицанием.

«Иначе было дело, когда пошел вопрос не о стрелочнике»[236] — подчеркнул Крыленко. Речь шла о руководящих работниках Маслоцентра, ответственных за то, что предназначенное на экспорт масло не обеспечивалось нормальной упаковкой, следствием чего была его массовая порча. «Процесс был поставлен. Привлеченные товарищи получили 6 месяцев тюрьмы. И вот тогда началась борьба против исполнения приговора (Голос с места: „С чьей стороны?“). Да со стороны прежде всего соответствующих лиц и учреждений, которые поставили вопрос в кассационной инстанции о пересмотре»[237]. В дополнение к этому в печати появилась статья в защиту подсудимых, перелагавшая ответственность за порчу масла на общие сложные условия работы. Каков же итог? «Приговор пошел в Президиум ВЦИКа и был аннулирован»[238].

Так закончилась судебная борьба с бюрократизмом, в которой Наркомюст оказался одинок перед лицом «соответствующих лиц и учреждений», сорвавших попытки применения действенных мер против руководящих работников, да и против «стрелочников» по существу тоже.

Опасения Крыленко вызывала и другая тенденция, проявившаяся и в выступлениях некоторых делегатов съезда — весьма вольное отношение к букве советских законов. Наркомюст попытался противопоставить этому ленинскую позицию. Но вот что получилось, когда он попытался процитировать В. И. Ленина: «„Прокурор отвечает за то, чтобы ни одно решение ни одной местной власти не расходилось с законом, и только с этой точки зрения…“

(Голос с места: Не делайте из этого фетиша). Крыленко: Я только цитирую, товарищи. (Голос с места: „Это фетишизм!“)»[239]. В том, что такие реплики с мест были отнюдь не случайны, Крыленко еще предстояло убедиться.

Члены ЦКК, выступавшие на съезде, обратили внимание съезда и еще на один негативный момент, выявившийся во внутрипартийных делах, Емельян Ярославский выступил против стремления всех, кто выступает с критикой, зачислять в оппозицию[240]. Другой член ЦКК — Сольц, также выражал озабоченность, что борьба с оппозицией может вызвать неприятие всякой критики: «У нас теперь забота о том, чтобы это не помешало нам бороться с теми недостатками, которые у нас имеются, чтобы всякое выступление против недостатков того или другого органа, того или другого товарища не принималось и не воспринималось как оппозиция»[241].

Что эти предупреждения не были войной с ветряными мельницами, свидетельствует Б. Г. Кнорин. Выступая на февральском (1928 г.) Пленуме ЦК КП(б)Б, он отмечал, что в ходе дискуссии перед XV съездом произошел «ряд таких случаев, когда товарищей, высказавших то или другое сомнение, наши парторганизации причисляли к оппозиции без всяких на то оснований»[242].

Появились факты, свидетельствующие и об изменении методов борьбы с оппозицией. Если перед XV съездом считалось само собой разумеющимся, что оппозиция, в полном соответствии с уставом партии имеет право отстаивать перед партией свою точку зрения в начинавшем публиковаться за месяц до съезда дискуссионном листке — что было подтверждено И. В. Сталиным в его выступлении на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 11 октября 1926 года[243], то на самом съезде подход к партийному уставу изменился. В ответ на претензии оппозиции, что во многих выпусках дискуссионного листка им вовсе не давали слова, делегат Головешко при общем одобрении зала заявил: «И для вас свободы слова и печати не будет. Не дадим!»[244].

Появилась реальная опасность превращения борьбы с оппозицией в орудие свертывания внутрипартийной демократии бюрократическими элементами в руководстве партии. Уже стали забываться принятые перед лицом широкой поддержки в партии оппозиционной критики бюрократизма решения XIII конференции. А ведь они не в ограничении, а в развитии внутрипартийной демократии видели единственно надежное оружие против фракционности. Однако, несмотря на эти тревожные симптомы, борьбу с бюрократическими тенденциями в партии и государстве еще продолжали вести те партийные и государственные деятели и рядовые работники, которые понимали, что это не борьба только за исполнительный и послушный аппарат, а борьба за торжество самой сущности рабочей власти, самой сущности Коммунистической партии, против превращения ее в некое подобие актива при чиновниках от «казарменного коммунизма».

Однако в борьбе этой, чем дальше, тем больше, стали проступать не столько успехи, сколько неудачи. Отмечая «скромность достигаемых успехов» в борьбе за улучшение партаппарата, Н. Сперанский писал в журнале «Большевик»: «…устранение „заседательства“ означает, в конце-концов, переход от видимости работы к действительному интенсивному труду, а это не может не встречать пассивного, но упорного сопротивления со стороны худших элементов партии и худшей части беспартийных сотрудников учреждений»[245].

В начале 1928 года раздался настоящий сигнал тревоги, сделавший очевидным, что дело зашло слишком уж далеко. В Смоленской губернской партийной организации произошло разложение части партийной верхушки при примиренческом отношении к происходившему со стороны другой части. В 11 уездах губернии из 16 отмечены факты смычки руководства с кулаками и другими классово-чуждыми элементами на почве подкупа, пьянства, бытового разложения[246]. Мелкая сошка не отставала от руководителей — в самом Смоленске на предприятиях укоренились взятки с рабочих, нередки были случаи принуждения работниц к сожительству, в том числе со стороны мастеров-коммунистов, в числе которых оказался председатель губкома профсоюза древообделочников. Все это постоянными пьянками[247]. Смоленский губком установил в организации режим зажима критики, не допуская критических замечаний на собраниях, не позволяя проникать им в печать[248]. ЦКК ВКП(б) вынужден был распустить бюро губкома партии.

Почему же в партии после десяти лет пребывания ее у власти стало «возможно наличие нераскрывающихся в течение некоторого промежутка времени безобразий, приводящих в отдельных пунктах к передвижке власти»[249]? А ведь «смоленский сигнал» был не единственным. Аналогичные факты разложения были вскрыты в Астраханской парторганизации, в Ар-темовской, в несколько меньших масштабах — в Вологде. Чрезвычайно опасные процессы, затрагивавшие самые основы Советской власти, были отмечены в Средней Азии.

В некоторых национальных районах волости организуются «исключительно по родовому признаку, вопреки территориальному расположению населения и его экономическому тяготению. В ауле развито почитание богатых, сильных, старших в роде; беднота и экономически и идеологически зависима от байства (кулачества) и находится под его сильным влиянием»[250]. Это положение усугублялось в Средней Азии чрезвычайно низким культурным уровнем населения, в том числе членов партии и советского актива. Весьма распространенными были случаи, когда бедняк — председатель сельсовета (аулсовета), будучи неграмотным, целиком оказывается в зависимости от своего грамотного секретаря, проводящего линию «лучших людей» вопреки декретам и предписаниям Советской власти, которые бедняки просто не в состоянии прочесть[251]. Количество полностью неграмотных в составе сельсоветов автономных республик и областей РСФСР составляло в 1927 г. 23,9 %. В республиках Средней Азии этот процент был еще выше. Так, в Узбекистане 50 % членов ВКП(б) набора 1-й половины 1926 г. были абсолютно неграмотны[252]. Реально это означало пополнение рядов партии людьми, стоящими вне политики, в лучшем случае обладавших некоторым классовым — но не пролетарским — чутьем (ибо пролетариат среди коренных национальностей этих республик тогда практически отсутствовал). Кому нужна была партия такого состава? Не этим ли «грамотным секретарям» в аулах, мелкобуржуазной национальной интеллигенции, заполнившей госаппарат в столицах?

Разумеется, в европейской части страны дело обстояло значительно лучше. Но и здесь культурная революция была острейшей необходимостью. Именно эта необходимость заставляла М. Рютина задавать вопрос: «Какие гарантий у партии при нашей некультурности от разложения отдельных частей партийного организма в дальнейшем?»[253] Две главные гарантии, названные им — укрепление связи с рабочими массами и овладение революционной теорией — не могли быть реализованы без предварительного овладения определенным уровнем культуры. Без этой культуры нельзя было продвинуться вперед и на фронте хозяйственного строительства, реализовать те огромные перспективы, которые намечались пятилетним планом. А с января 1926 года по январь 1928 года среди директоров государственных предприятий — членов партии доля лиц с высшим и средним образованием упала с 19,7 % до 17,7 %, а с низшим образованием — возросла с 75,0 % до 78,6 %[254].

С таким уровнем культуры трудно надеяться на изживание привычки к «коммунистическому декретированию» и на овладение экономическими рычагами производства. Низкий уровень компетентности ведет к стремлению отгородиться от контроля, особенно снизу, стремлению поставить себя выше масс, отгородиться от их критики. Но такой отрыв от масс и бюрократическое перерождение работников аппарата неизбежно ставят вопрос о том, чьим классовым интересам на деле служат такие работники? Замечание М. Рютина, что тот, кто отрывается от рабочего класса, «неизбежно должен примкнуть к другому классу или к его остаткам, обломкам»[255], разделялось всей партийной публицистикой того времени. А между тем оно было глубоко ошибочным, дезориентирующим партию в вопросе о том, куда должен быть нацелен огонь в борьбе с бюрократизмом.

В государстве, где правящая партия осуществляет политическую s власть от имени рабочего класса и сама является по своему составу, прежде всего, пролетарской, возможен переход ее членов на позиции других классов, но как исключение. Даже крестьянство, обладающее огромным численным перевесом, не имея своей политической организации и не находясь под влиянием буржуазных политических организаций, не представляет собой классовой базы, обладающей притягательной силой для каких-либо звеньев государственного, партийного или хозяйственного аппарата. Кулачество и городская буржуазия, заметно утратившие свое влияние, занимающие не весьма прочные экономические позиции, находящиеся под угрозой, способны повлиять на отдельные звенья аппарата только путем прямого подкупа. А вот на чьи классовые позиции перешли те представители фабричной администрации, которые брали в Смоленске взятки с рабочих, а работниц принуждали к сожительству? Кому они служили — кулаку, нэпману?

А на чьи классовые позиции перешел бюрократ, который не пьянствует, ревностно участвует в гонениях на кулака и спекулянта, может быть, даже и взяток не берет, но ничего не хочет знать о реальных нуждах рабочих, а свое участие в строительстве социализма давно уже рассматривает только под углом зрения амбиций «своего» ведомства и в первую голову — аппарата этого ведомства?

Как ни парадоксально прозвучит ответ на эти вопросы, но эти бюрократы стоят на классовых позициях пролетариата. Конечно, парадоксальность этого ответа в немалой степени объясняется тем, что он неполон. Бюрократ не покидает позицию рабочего класса, но защищает ее лишь в усеченном виде, проводя, наряду с частью интересов части рабочего класса и свои собственные особые интересы. Такой бюрократ, монополизируя в своем лице власть рабочего класса, защищает ее (т. е. себя) от реставраторских поползновений мировой буржуазии, нэпмана и кулака, но взамен стремится превратить диктатуру пролетариата в диктатуру аппарата, взимая с рабочего за защиту его классовых интересов мзду — через оклад ли, через льготы и привилегии ли, через взятку ли, деньгами ли, «натурой» ли (как смоленские мастера).

В СССР, при общей культурной отсталости и сильном влиянии полу-патриархального уклада крестьянской жизни, «грубый уравнительный коммунизм» имел довольно прочную социальную базу в отсталых слоях рабочего класса в городе, в деревенской бедноте и батрачестве. За возможность слегка подняться из полуголодного, да и то необеспеченного, состояния и право пользоваться привилегиями господствующего класса (пусть часто во многом символическими) значительная масса этих людей была склонна доверить все дело политического и хозяйственного руководства своим представителям, тем более, что они это доверие, в общем и целом, оправдывали. Ведь каждодневный нелегкий труд отнюдь не развивает тягу к «государственным делам», будь это даже вопросы рационализации производства на собственном предприятии. Пусть об этом голова болит у дирекции и инженеров — они за это деньги получают!

Другой стороной этой классовой позиции было объективное противоречие между передовым авангардом рабочего класса и наиболее отсталой его частью, наиболее зараженной мелкобуржуазными предрассудками. Это противоречие диктовало необходимость применения мер принуждения по отношению к лодырям, прогульщикам, нарушителям дисциплины, воришкам и т. д., то есть предполагало отношения административного воздействия со стороны авангарда рабочего класса на остальную его часть. А поскольку этот авангард концентрировался в партийном, государственном и хозяйственном аппарате, пропитанном бюрократическими тенденциями, то указанное противоречие дополнительно питало бюрократическое отношение аппарата к рабочей массе.

Сможет ли Коммунистическая партия обрести в пролетариате достаточно массовый актив, способный контролировать аппарат, влиять на него и определять в конечном счете его работу, или бюрократизация аппарата поглотит небольшой слой коммунистов, выдвинутых к управлению страной, противопоставив его трудящимся массам, превратив в особую социальную прослойку, пролетарскую по исходной классовой основе, но приобретшую существенно отличный социальный статус и собственные, особые социальные интересы, помимо (а отчасти и вместо) общих интересов рабочего класса?

Та часть партии, которая и идейно, и практически была предана делу коммунизма, стремилась предотвратить такое развитие событий, не позволить вызреть в партии диктатору с красными перьями на косткме, который сел бы на шею рабочему классу как спаситель от оппозиции и интервенции, нэпмана и кулака… «Но рабочий класс сталкивается сейчас не только с этими врагами, — говорилось в обращении ЦК ВКП(б) ко всем членам партии, ко всем рабочим о развертывании самокритики (2 июня 1928 г.). — Он встречает на своем пути злейший бюрократизм своего государственного аппарата, его громоздкость, его косность и возмутительную волокиту, которые являются остатками старого чиновничьего наследства и продуктом отсталости и некультурности масс, недостаточным их „уменьем управлять“, недостаточно быстрым втягиванием этих масс в дело действительного управления государством и государственным хозяйством»[256]. В качестве главного средства борьбы с бюрократизмом ЦК выдвинул последовательное проведение демократических начал: «…только последовательно проведенная внутрипартийная и профсоюзная демократия — подлинная выборность партийных и профсоюзных органов, полная возможность смещения любого секретаря, любого бюро, комитета и т. д., создаст постоянный контроль масс, сможет снять бюрократические наросты с нашего аппарата и уничтожить возможные проявления бюрократического зажима, компанейской „круговой поруки“, чиновной угодливости, самодурства, забвения интересов масс и мещанской успокоенности. Вне этих мероприятий лозунг критики и самокритики превратится в бумажную отписку, которая лишь скомпрометирует в глазах масс и этот лозунг, и руководство партии, и самую партию»[257]. Поэтому в области партийной работы в обращении было признано необходимым:

«1. Обеспечить свободу внутрипартийной критики, что исключает такого рода методы, когда самостоятельная мысль и всякое критическое замечание заранее отбрасываются как „уклон“, „бузотерство“ и т. д. (как видно, предостережений, прозвучавших на XV съезде для партийных гонителей критики, превращавших ее в „уклоны“, оказалось недостаточно!..—Л. К ).

2. Обеспечить полную выборность партийных инстанций. (Значит, предыдущие постановления на этот счет так и остались невыполненными?.. — А. К.).

3. Решительно уничтожить практику смягчения ответственности коммунистов по различным административным и судебным взысканиям…»[258].

Как же отреагировала партия на это обращение? Очень показательную картину дает анализ публикаций журнала ЦК ВКП(б) «Большевик» до обнародования обращения. Передовая «О лозунге самокритики» клеймит как полуменыпевистские[259] оценки днепропетровским рабкором Блесковым ситуации на ряде предприятий. «Последний в статье указал, в порядке самокритики, на ряд недостатков и конкретных упущений на днепропетровских заводах, а затем „обобщил“ эти недостатки, пришел фактически к выводу, что между партией и рабочими массами существует „разрыв“, что производственные совещания „умирают“, что кругом господствует „зажим“ и т. п. Все эти „обобщения“ противоречат фактам, все они неправильны, все они вредны по своему политическому значению»[260].

Итак, бичевать конкретные недостатки можно, а делать выводы о негативных тенденциях в партии нельзя. А Смоленское дело — разве не болезнь всей партии? Осталась одна инстанция — высшая (ЦК и ЦКК) — которая смогла поправить положение. Снизу ни в Смоленске, ни в Астрахани парторганизации сделать были не в состоянии ничего. Чего стоит в таких условиях призыв смещать любого секретаря, любой комитет? Невольно возникает крамольная мыслишка: «А что, если и ЦК… Кто тогда поправит?».

Но наряду с этой передовой статьей в том же номере «Большевика» помещена статья Я. Весника (уже цитировавшаяся мною), где редакция не побоялась пропустить такие выражения, как: «сейчас же налицо именно безответственность командования», «чиновничья приспособляемость и вырождение активности растут на глазах»[261] и т. д. Что можно сказать по этому поводу? Только одно — в редакции «Большевика» есть два разных взгляда на допустимые пределы самокритики. Какой же из них восторжествует?

Мне еще предстоит написать об этом. А пока что партия готовится к XVI конференции, на которую особым пунктом повестки дня был вынесен вопрос: «Итоги и ближайшие задачи борьбы с бюрократизмом».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Великий перелом»: за что боролись?

Глава 1

Старт пятилеток

Экономика СССР на пороге 1929 года вступала в полосу бурных и глубоких перемен. Эти перемены выступали как разрыв с традициями новой экономической политики, что бы об этом не говорилось. На место хозяйственного расчета со свободным ценообразованием и свободным сбытом, с планом, который хозрасчетный трест сам составлял для себя, и который мог лишь корректироваться кредитами, дотациями, государственными заказами, регулированием цен и налогов, пришел хозяйственный расчет с директивными плановыми заданиями по широкому кругу направлений деятельности предприятия, с утверждаемыми вышестоящим органом ценами, сбытом и приобретением продукции по фондам, выделяемым опять-таки вышестоящим органом.

На место индивидуальных крестьянских хозяйств и некоторого числа коллективных хозяйств, в значительной своей части объединенных той или иной формой кооперации, пришли практически к полному господству коллективных хозяйств, уже не включенных в кооперацию, а прямо подчинениях государственной плановой системе управления. Закупка сельскохозяйственной продукции у крестьян сменилась обязательными поставками этой Продукции колхозами.

Каковы же были социально-экономические причины и последствия этих перемен? Что это было — экономическая необходимость или административный произвол? Шаг вперед к социализму или возврат к временам «военного коммунизма»?

1.1. Что может и чего не может энтузиазм

Может быть, я выскажу несколько непривычную для экономистов мысль, но меня не покидает уверенность в том, что реформы управления промышленностью, проведенные в 1929-1932 годах, в определенной — и весьма значительной — своей части вовсе не диктовались потребностями резкого форсирования индустриализации народного хозяйства, а в чем-то, видимо, даже препятствовали такому форсированию. Этот тезис, разумеется, требует не только доказательств, но и поиска причин, объясняющих, какие же основания, если не скорейший перевод всей экономики на современные индустриальные рельсы, вызвали к жизни происходившие изменения.

Что касается мотивов проводившихся реформ, то они, несомненно, исходили из самых благих намерений приспособления хозяйственного механизма к задачам ускоренного социалистического преобразования экономики. Однако для политической экономии (впрочем, как и для истории) важны в первую очередь не субъективные намерения участников событий, а более глубинные пласты социально-экономических противоречий, определяющих, в основных чертах и в конечном счете, почему люди действовали так, а не иначе. Кроме того, субъективные намерения и объективные последствия их реализации могут — и весьма часто — не только не совпадать, а быть прямо-таки противоположными.

Ясно было для всех экономически грамотных участников социалистического строительства, что быстрые изменения структуры народного хозяйства в пользу его индустриализации не могут быть проведены при полностью сбалансированном рынке, без значительных перераспределительных процессов, затрагивающих как внутрипромышленные накопления, так и ту часть народного дохода, которая создается в сельском хозяйстве. Этот взгляд нашел и прямолинейное выражение в теоретических воззрениях того периода, отвергавших ориентацию на пропорции, диктуемые законом стоимости, и подвергавших критике правых уклонистов, призывавших к оглядке на рыночное равновесие.

Хотя левацкие загибы 1930 года — призывы к ликвидации денег и торговли — были отброшены, но из признания товарно-денежных категорий, пусть хотя бы как форм планового хозяйства, не было сделано необходимых практических выводов. Если плановое хозяйство пользуется стоимостными формами учета, если оно не выработало еще своих, нерыночных методов экономической проверки устанавливаемых при помощи плана экономических пропорций, то рыночная, финансовая и т. п. сбалансированность остается необходимым элементом планового хозяйства.

Я не перехожу здесь на позиции Базарова, Кондратьева или их сегодняшних сторонников, видящих в состоянии рынка верховный критерий плановой работы. Однако, не научившись плановыми методами переводить одно состояние рыночной сбалансированности в другое, или превращать несбалансированность в сбалансированность, нельзя говорить о том, что произошло реальное подчинение рынка плану. И только приобретя такую основу, можно ставить вопрос о неценовых методах учета. Ибо что в них толку, если их данные будут опрокидываться фактическим ходом экономических процессов? Такой «прямой учет» не будет иметь никакого отношения к социалистической планомерности, ибо последняя предполагает контроль всего общества над теми, прежде складывавшимися за спиной производителей элементами общественного производства и их соотношениями, которые в товарном производстве определяют неподвластную производителям динамику рынка.

Не меньшим самообманом было бы обращаться со стоимостными формами планового хозяйства так, как будто они уже вовсе утратили стоимостную природу, а планомерность поднялась на такую ступень, что обеспечивает общественным контролем все, без исключения, слагаемые экономической ситуации. То весьма вольное обращение с ценами, примеры которому рассыпаны в избытке по всей советской экономической истории, неизменно мстило за себя существенными издержками и, в конечном счете, заставляло исправлять, подчас с большими трудностями, последствия прежнего авантюризма.

Составители первой пятилетки полагали, что мы уже овладели основными элементами рыночной ситуации, но считали это основанием не для рыночного нигилизма, а, напротив, для установки на возможность и обязательность обеспечить такое плановое ведение хозяйства, которое было бы избавлено от постоянных столкновений с несбалансированностью рынка.

Но, разумеется, задачи коренного измерения материально-технической базы народного хозяйства, притом в короткие сроки, требовали ставить на первое место мобилизацию средств для создания новых современных отраслей промышленности, и прежде всего такого производства средств производства, которое позволило бы изменить облик всей экономики. Соответственно должна была быть изменена и организация промышленности, и действующий в ней экономический механизм. К 1929 году в промышленности сложилось такое положение, что административное управление производством осуществляли главки ВСНХ (местной промышленностью — совнархозы), а экономическое регулирование — синдикаты. Самым печальным же было то, что вопросы планирования были рассредоточены по множеству инстанций, что подрывало оперативность и обоснованность в составлении плана, лишало его действительно организующей роли.

Думается, что председатель ВСНХ СССР В. В. Куйбышев, поставив в 1929 году задачу укрепить производственно-техническое руководство, совершенно обоснованно исходил из задач индустриализации. Верно было также и то, что эту проблему нельзя было решить на базе синдикатов — опыт передачи Всесоюзному текстильному синдикату функций Главтекстиля показал, что синдикаты, занимаясь снабжением и сбытом, а также регулированием производства в зависимости от условий рынка, не могли взять на себя большой объем принципиально новых и сложных функций. Поэтому В. В. Куйбышев поставил вопрос так: «…необходимо создать объединение синдикатов и главных управлений на базе технико-производственного руководства»[262].

Конкретным решениям по реформе управления промышленностью предшествовала большая дискуссия в печати, работы специальной комиссии НК РКИ, изучавшей зарубежный опыт управления, совещания высших хозяйственных органов. Однако принятые решения все же не смогли выдержать испытания практикой, прежде всего, на мой взгляд, из-за нецелостного проведения заложенных в реформу экономических принципов. Новые органы управления — отраслевые хозрасчетные объединения, представляли собой фактически отраслевые монополистические союзы, с уничтожением хозрасчетной самостоятельности входящих в них единиц (предприятий и трестов), и перенесением хозрасчета (счет прибылей и убытков) лишь на уровень объединения в целом. Хотя для объединений, не включавших тресты союзного подчинения, сохранялся счет прибылей и убытков в прежнем виде — по отдельным трестам и предприятиям, но и там произошла существенная централизация оперативно-хозяйственных функций. Отраслевое объединение представляло собой шаг к созданию своего рода суперпредприятия, охватывающего всю отрасль, хотя реальной экономической и материально-технической основы для этого не существовало (хотя бы даже в такой степени, в какой это есть, например, в многоотраслевом концерне).

Отнятие хозрасчетных функций у предприятий основывалось не на ведении сознательной и обоснованной политики перераспределения средств между ними в рамках объединения, а на простой централизации финансовых функций, повлекшей автоматизм в покрытии расходов предприятий (что усугублялось аналогичной тенденцией в области кредитования в связи с ошибками в проведении кредитной реформы).

Само по себе создание крупных хозрасчетных объединений, обеспечивающих не только централизацию снабжения и сбыта, но и единое плановое руководство производством, создающих возможность организовать крупное капитальное строительство, обеспечить единую техническую политику и подготовку кадров, было, вероятно, правильным решением. Положительным моментом было и сохранение хозрасчетного характера входящих в рамки объединения снабженческо-сбытовых и строительных организаций. Но именно поэтому совершенно нелогичным было урезание хозрасчета предприятий и трестов, разрушение той основы, на которой строились их прежние отношения с синдикатами. Новые же органы снабжения и сбыта, хотя и сохраняли хозрасчетный характер, резко отличались от синдикатов тем, что уже не были продуктом добровольной кооперации трестов, и, более того, совершенно отстранили предприятия и тресты от участия в снабжении и сбыте, заключая договора от имени всего объединения[263]. Это одновременно ослабляло ответственность поставщиков и возможности потребителей воздействовать на них, поскольку они были отгорожены друг от друга договорами объединений в целом, не принимая в них непосредственного участия. Им лишь выделялись соответствующие обезличенные фонды.

Кроме того, попытка охватить объединениями всю промышленность привела к их чрезвычайной громоздкости. Об этом еще при разработке реформы предупреждали СНК и ЭКОСО РСФСР, а также другие республиканские органы, отмечавшие тенденцию ВСНХ забрать под себя фактически даже местную промышленность, что не могло не усиливать бюрократизации управления[264]. Подтвердились и опасения многих хозяйственников, высказывавшиеся еще при объединении ВТС с Главтекстилем, что слияние синдиката и главка может породить бюрократизацию аппарата4. И действительно, новая схема управления была целиком построена на иерархии административной подчиненности, разрывая с прежними порядками, когда синдикат был продуктом добровольной кооперации трестов в области снабжения, сбыта, финансирования и регулирования производства, обеспечивая им действенный экономический противовес административному усердию главков.

Если бы исправление этих существенных пороков пошло по пути восстановления хозрасчетной самостоятельности трестов и предприятий, обеспечению им «права голоса» при решений хозяйственных проблем в объединении, то, возможно, путь создания крупных хозрасчетных объединений мог бы оказаться эффективным, поскольку там обеспечивалось бы единство планирования производства и капитального строительства, подготовки кадров, единая техническая политика. Но корректировка реформы пошла не по пути устранения бюрократических загибов в ее проведении, а по пути лишь устранения неполадок в функционировании самого административного аппарата.

Объединения были разукрупнены, но это подрывало единство руководства отраслью. Тогда они вовсе были ликвидированы и на их месте восстановлены главки, т. е. не хозрасчетные, а административные органы управления. Для обеспечения же единства отраслевого руководства ВСНХ СССР в 1932 году был разделен на промышленные наркоматы. Правда, хозрасчет предприятий (тресты в основном ликвидировались) был при этом восстановлен, но чисто формально. Во-первых, хозрасчетные критерии хозяйствования, на которые ранее должно было ориентироваться предприятие, окончательно отошли на задний план перед установками директивных планов. Во-вторых, широко вошедшие в практику дотации и изъятия прибылей вообще делали хозрасчетные итоги работы весьма условным делом.

Вот таблица (табл. 6), наглядно показывающая, как изменились хозрасчетные условия работы предприятий и трестов в 1-й пятилетке по сравнению с предшествующим периодом нэпа:

Таблица 6

Распределение прибыли хозрасчетных единиц промышленности (в % к итогу)

Виды расходов | По декрету о трестах 10.04.23 г. | По положению о трестах 25.06.27 г. | По закону 10.12.29 г. | По закону 2.09.30 г.

I. Платежи в бюджет: | 68,0 | 50,3 | 60,8 | 81,0

а) подоходный налог | 10,0 | 10,0 | 10,0 | —

б) отчисления от прибыли | 58,0 | 40,3 | 48,0 | 81,0

в) отчисления на профтехобразование | — | — | 2,8 | —

II. На образование резервного капитала | 20,0 | 9,0 | — | —

III. На образование специального капитала Банка долгосрочного кредитования | — | 9,0 | 20,0 | —

IV. На Фонд улучшения быта рабочих | 10,0 | 9,0 | 9,0 | 9,0

V. На капитал расширения: | — | 22,5 | 10,0 | 9,8

а) взносы в Банк долго срочного кредитования | — | 11,25 | — | —

б) остается у предприятия | — | 11,25 | 10,0 | 9,8

На выплату премий | 2,0 | 0,2 | 0,2 | 0,2

Источник: Дьяченко В. П. История финансов СССР (1917-1950 гг.). М.: Наука, 1978. С. 160,260.

Итак, можно легко убедиться, что положение о трестах 1927 года увеличивало хозрасчетную самостоятельность предприятий и трестов, оставляя в их руках специальный капитал расширения, часть которого мобилизовалась банковской системой, и сокращая общий размер изъятий из прибыли. Законы же 1929 г. и 1930 г. последовательно сокращают долю прибыли, остающуюся у предприятия. Если в 1929 г. это делается еще довольно осторожно, и изъятия из прибыли не достигают даже величины, характерной для 1923-1927 годов, хотя одновременно усиливается мобилизация собственных средств предприятия банковской системой, то закон от 9 сентября 1930 года, не церемонясь, отхватывает сразу 81 % от прибыли. У торговых же организаций стали изымать 84 % прибыли вместо прежних 20 % (к которым добавлялась часть тех 61,8-51,8 % прибыли, которые ранее распределялись в виде дивидендов, но тоже частично попадавших в бюджет в виде налогов и иных взносов с их получателей)[265].

Такое административное усердие, видимо, доказало свою чрезмерность даже его инициаторам, и в 1931-32 годах положение несколько смягчается. Для предприятий, прибыль которых не покрывает затраты на пополнение оборотных средств и капитальные вложения, было установлено отчисление 10% прибыли; для предприятий, не имеющих затрат на капитальные вложения (помимо капитального ремонта) сохранили 81 %; остальные платили от 10 до 81 %, в зависимости от конкретной потребности в финансировании и размера использованных бюджетных средств[266].

Безусловно, такая политика позволяла усиливать бюджетное перераспределение средств, концентрируя их на важнейших направлениях; кроме того, оставшуюся у предприятия прибыль было в сложившихся условиях трудно потратить, не заручившись разрешениями или поддержкой вышестоящих органов. Но вот стимулировало ли это предприятия к повышению эффективности их работы, в том числе и за счет предоставляемых им немалых бюджетных средств? У меня есть серьезные основания полагать, что эффект был как раз обратный. И этот эффект проявился достаточно явно, несмотря на очевидный энтузиазм и массовый трудовой героизм строителей нового общества.

А ведь на индустриализацию были брошены колоссальные, по масштабам и возможностям страны, средства. За один только год, с 1928/29 по 1929/30 годы, объем капиталовложений в промышленность вырос с 1819 млн руб. до 4775 млн руб.[267] И концентрация таких ресурсов в столь короткие сроки отзывалась в народном хозяйстве страны очень большим напряжением.

По пятилетнему плану капитальные вложения в промышленность на 50 % должны были быть произведены за счет самой промышленности. Для обеспечения этого результата предполагалось на 35 % снизить себестоимость промышленной продукции. Остальное должны были дать кредиты и бюджетные средства, слагавшиеся как из отчислений промышленности, так и из поступлений от других частей народного хозяйства, а также от населения. По данным Б. П. Дьяченко, капитальные вложения в промышленность по отношению к собственным финансовым ресурсам промышленности (прибыль и амортизация) в группе «А» значительно превосходили собственные накопления промышленности, а в группе «Б» составляли лишь половину от них (см. табл. 7).

Таблица 7

Капитальные вложения в промышленность по отношению к внутрипромышленным накоплениям (в %)

| 1927/28 | 1928/29 | 1929/30

Группа «А» | 113% | 179% | 362%

Группа «Б» | 52% | 45% | 51%

Источник: Дьяченко Б. И. История финансов СССР (1917-1950 гг.) М., Наука, 1978. С. 169.

Что касается доли бюджетного финансирования в общей сумме капиталовложений, то установить ее мне не удалось. Хотя Б. П. Дьяченко и приводит данные о размерах бюджетного финансирования капиталовложений, их оказалось невозможно сравнить с общей суммой вложений в промышленность, ибо разные источники приводят значительно расходящиеся данные. И. В. Сталин в докладе на XVI съезде ВКП(б) приводит эти данные дважды и каждый раз дает различные ряды цифр, отличающиеся, в свою очередь, от данных, приведенных на этом же съезде В. В. Куйбышевым[268]. Различные данные (к тому же несопоставимые) приводит и В. П. Дьяченко, расходясь при этом с данными «Истории социалистической экономики СССР»[269]. Видимо, пора экономистам поднять исходные архивные материалы, по которым давались эти цифры, сопоставить их и придти к каким-либо более или менее надежным итогам. Косвенным свидетельством возрастания доли бюджетного финансирования служит сальдо расчетов промышленности с госбюджетом, которое постоянно возрастало в пользу промышленности (см. табл. 8).

Таблица 8

Сальдо расчетов промышленности с госбюджетом (без акцизов, млн руб.)

1925/26 | 1926/27 | 1927/28 | 1928/29 | 1929/30

110 | 161 | 288 | 687 | 990

Источник: Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 175.

После 1930 года произошло заметное сокращение отчислений в бюджет из прибылей промышленных предприятий (хотя абсолютный размер отчислений из прибылей промышленности, в связи с ростом числа этих предприятий, возрастал)[270].

Хотя я не располагаю данными о доле отчислений от прибылей промышленности за длительный ряд лет, достаточно ясное представление об источниках бюджетного финансирования капиталовложений может дать сопоставление размеров этого финансирования с отчислениями в бюджет от прибылей предприятий всех отраслей государственного хозяйства и с налогом с оборота. Именно несоразмерно большой рос поступлений в бюджет из этого последнего источника и обеспечил скачок в размахе финансирования промышленности, особенно в завершающие годы пятилетки (см. табл. 9).

Таблица 9

Объем и источники бюджетного финансирования промышленности (млн руб.)

| 1927/28 | 1928/29 | 1929/30 | Особый квартал 1930 | 1931 | 1932

Общая сумма бюджетного финансирования промышленности | 926 | 1248 | 2624 | 1030 | 8177 | 13 | 300

Отчисления от прибылей государственных предприятий | 964 | 1353 | 2654 | 1052 | 3927 | 4988

В том числе от предприятий промышленности | — | — | — | — | 1560 | 1070

Налог с оборота | 2483 | 3146 | 5653 | 2420 | 11 | 672 | 19 | 595

Источник: История социалистической экономики СССР. Т. 3, М., Наука, 1977. С. 486-487 ; Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 261.

Эти поступления обеспечивали большую часть доходов бюджета и аккумулировали в себе не только прибавочный продукт промышленности, но и прибавочный продукт сельского хозяйства, а так же часть необходимого продукта и часть фонда возмещения. В результате норма реального накопления резко подскочила (см. табл. 10).

Таблица 10

Норма накопления в экономике СССР

1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

14,3 % | 17,8% | 29,1% | 39,8 % | 44,2%

Источник: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.). Киев: Наукова думка, 1979. С. 22, 247, 220.

В целом же фонд накопления за пятилетку вырос в 4,8 раза. За счет каких же источников пополнялся налог с оборота, росший такими темпами? Как известно, он взимается в основном с отраслей легкой и пищевой промышленности. Объем производства в этих отраслях рос явно не такими темпами, чтобы каждый год удваивать налог с оборота. Как же были получены эти средства? Некоторое представление об этом дает динамика промышленных цен (см. табл. 11).

Таблица 11

Динамика отпускных цен на продукцию промышленности

| 1927/28 | 1928/29 | 1930 | 1931 | 1-е полугодие 1932

Тяжелая и лесная промышленность в % к 1927/28 году | 100,0 | 98,5 | 96,2 | 96,8 | 99,8

в % к предыдущему году | 100,0 | 100,2 | 103,4 | 138,8 | 181,2

Легкая промышленность в % к 1927/28 году | 95,9 | 100,2 | 103,2 | 134,2 | 130,5

в % к предыдущему году | 100,0 | 106,4 | 132,3 | 177,7 | 220,5

Пищевая промышленность в % к 1927/28 году | — | 106,4 | 124,3 | 134,3 | 124,1

в % к предыдущему году | 97,4 | 98,5 | 97,6 | 100,6 | 103,2

Источник: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР… С. 158.

Если учесть, что себестоимость промышленной продукции выросла в 1931 г. на 6,8 %, а в 1932 — на 8,1 %[271], что объяснялось в основном ростом заработной платы, не поспевавшей за ростом цен, то становится ясным, что имело место инфляционное финансирование промышленных капиталовложений. Рост себестоимости в промышленности не позволял ей финансировать капиталовложения в должной мере за счет собственных накоплений, ибо выйти на уровень наметок пятилетки можно было, только снизив себестоимость на 35 %.

В то же время рост цен в легкой и пищевой промышленности далеко обогнал рост себестоимости, приведя к превращению высоких розничных цен в канал перераспределения доходов рабочих и крестьян через бюджет, делая их источником финансирования капиталовложений. Эти методы инфляционного финансирования подогревались также кредитной инфляцией. Так, объем промышленного производства вырос в 1930 г. на 30,6 %, розничный товарооборот на 24,5 %, а денежная масса в обращении — на 52,5 %, краткосрочные же кредиты Госбанка — почти вдвое[272].

Все эти тенденции, вместе взятые, привели к значительному обесценению рубля (см. табл. 12).

Таблица 12

Розничный товарооборот и денежная масса в обращении (в млн руб. на конец года)

| 1927 | 1928 | 1929 | 1930

Розничный товарооборот в текущих ценах | 15 900 | 17 200 | 23 000 | 35 000

Розничный товарооборот в ценах 1927 г. | 15 900 | 16 100 | 17 700 | 19 500

Денежная масса в обращении | 1668 | 2028 | 2773 | 4302

Необходимая денежная масса (при неизменных ценах и стабильном обороте) | 1668 | 1689 | 1857 | 2046

Излишняя денежная масса | — | 339 | 916 | 2256

Источник: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР… С. 132.

Только шестая часть прироста эмиссии бумажных денег обслуживала реальный прирост товарооборота. Если в 1927 г. на 1 рубль денежной массы, находящейся в обращении, приходилось товаров на 9 руб. 53 коп., то в 1930 — 4 руб. 53 коп. Рубль обесценился более чем вдвое[273].

В чем же причина столь негативных явлений в финансовой сфере, почему наметки пятилетнего плана, предполагавшего развитие экономики на базе снижающихся цен, не оправдались?

Основной причиной был чрезмерно оптимистический расчет эффективности вновь строящихся предприятий и сроков их возведения и освоения в так называемом «оптимальном» варианте пятилетнего плана. Никто, разумеется, не застрахован от просчетов в столь сложном деле, как пятилетнее планирование, к тому же предпринимаемое впервые в истории. Пагубные последствия повлекло нежелание отступить от первоначальных предположений, когда стала выявляться их необоснованность.

Во-первых, эти привело к значительному перерасходу капитальных вложений на достижение запланированных результатов (см. табл. 13).

Таблица 13

Капитальные вложения в промышленность (млрд руб., в текущих ценах)

| По пятилетнему плану | Фактически за 4 1/4 года

Всего | 19,1 | 24,8

Группа «А» | 14,7 | 21,3

Группа «Б» | 4,4 | 3,5

Источник: Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. Гос. изд-во «Стандарты и рационализация». М.; Л., 1933. С. 254.

Одно это уже вело к значительному бюджетному напряжению. Но поскольку промышленность не справилась с программой снижения себестоимости, а следовательно, и с планом внутрипромышленных накоплений, это еще более усилило нагрузку на бюджет (см. табл. 14).

Таблица 14

Затраты на финансирование промышленности (млрд руб.)

1927/28 | 1928/29 | 1932 | План 1932/33 года по пятилетке | По пятилетнему плану | Фактически за 4 и 1/4 года пятилетки

По сводному финансовому плану | — | 3,2 | 16,6 | 22,0 | 41,6

По | госбюджету | 0,66 | — | 11,87 | 1,67 | — | 22,9922,0 41,6

Источник: Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. Гос. изд-во «Стандарты и рационализация». М.; Л., 1933. С. 272-273.

Во-вторых, для реализации этой программы капиталовложений пришлось привлечь значительно больше людей, чем предполагалось. Если учесть, что почти единственным источником дополнительной рабочей силы была деревня, дававшая совершенно неквалифицированные кадры, то станет ясно, почему не могла быть достигнута и запланированная величина прироста производительности труда. Увеличенный контингент рабочей силы в городах требовал и большего, чем предполагалось, фонда продовольствия и предметов потребления. А перерасход капитальных вложений, в основном в тяжелой промышленности, оголил легкую промышленность, не давшую и запланированных объемов производства, что в сочетании с тем ущербом, которая понесло сельское хозяйство, резко сузило возможности снабжения как в городе, так и в деревне. В этой ситуации неизбежными стали рост цен и снижение жизненного уровня населения.

Но ведь не пойдя на эти жертвы, нельзя было сохранить запланированные темпы индустриализации?

Попробуем разобраться с цифрами в руках, для чего и почему потребовались эти жертвы, и что случилось, если они Не были бы принесены. Начнем с анализа положения в капитальном строительстве, которое имеет в выдвинутой мной концепции экономических диспропорций первой пятилетки ключевое значение.

Итак, почему же в течение пятилетки запланированная программа капиталовложений в промышленность (и в целом в народное хозяйство) была значительно превышена?

Ответ на этот вопрос можно найти в материалах XVI съезда ВКП(б), состоявшегося как раз посредине первой пятилетки. Первая и важнейшая причина — недостатки в планировании капитального строительства и вызванная этим неразбериха в материально-техническом обеспечении строек, переносы сроков строительства, поставок оборудования, отсутствие проектной документации и т. д.

Станислав Косиор в своем выступлении на съезде говорил об угрозе срыва планов реконструкции и нового строительства угольно-металлургической базы Украины, об отсутствии до настоящего времени окончательного плана строительства и реконструкции предприятий тяжелой промышленности, о затяжке проектирования. Аналогичные проблемы поднимались и в выступлениях других делегатов[274]. Пред. СНК РСФСР С. И. Сырцов обратил внимание на царящую неразбериху в принятии решений о строительстве. «Иногда хозорган собирается строить какое-либо предприятие, закладывает фундамент, возводит стены, а потом оказывается, что это строительство не может быть обеспечено немедленно оборудованием, строительными материалами и т. д.», — заметил он. «Необходимо стремиться к тому, чтобы на фронте строительства уменьшить количество случаев, когда нам приходится отказываться от начатого строительства ввиду его нереальности в данных условиях из-за необеспеченности чертежами, проектами, и прочими необходимыми элементами»[275]. При этом на построенных уже заводах наблюдается низкая загруженность новейшего высокопроизводительного оборудования (30-40 %), а иногда и простои импортного оборудования, что тяжелым бременем ложится на себестоимость продукции, веда к ее росту[276].

Здесь проявил себя тот недостаток нашего капитального строительства, который давал себя знать на всем протяжении существования советской модели плановой системы — стремление предприятий, ведомств, местных органов решать проблемы путем развертывания новых строек, ведущее к распылению капиталовложений, попыткам всякими правдами и неправдами начать строительство, надеясь затем на государственную помощь. Трибуна XVI съезда также неоднократно была использована для того, чтобы обосновывать необходимость резкого увеличения капиталовложений в ту или иную отрасль, развертывания строительства в той или иной местности и т. д.[277]

Но ошибки в строительной программе объяснялись не только ведомственным или местническим нажимом, но и очевидными промахами планирования, ведущими к несбалансированности в создании и освоении производственных мощностей. Особенно наглядно это проявилось в текстильной промышленности. По данным пред. ЦКК Орджоникидзе, если бы даже с 1925/26 года в текстильной промышленности не велось нового строительства, то при наличном количестве сырья прядильное оборудование осталось бы в 1930 г. неиспользованным на 30-40 %. Но с 1925/26 года по 1929/30 года в хлопчатобумажную промышленность было вложено 462 млн руб., в том числе 85 млн рублей в новое строительство. По оценке РКИ, из этих затрат 150 млн руб. были израсходованы напрасно[278].

Представитель ЦК профсоюза текстильщиков добавил к этой картине тот факт, что чрезмерный размах строительства новых фабрик отвлек средства от реконструкции старых, которые находятся в крайне запущенном состоянии, имеют изношенное, зачастую неработоспособное оборудование[279]. На XVI съезде высказывалось оптимистичное предположение, что в будущем, 1931 году трудности с хлопком будут преодолены и текстильные фабрики заработают с нормальной загрузкой. Однако и в 1932 году производственные мощности текстильной промышленности оставались загруженными наполовину, поскольку острый дефицит как хлопка, так и шерсти сохранялся[280].

Подобное же положение складывалось не только в текстильной промышленности. На недогрузку производственных мощностей машиностроительных заводов указывали многие делегаты съезда. Часто это вызывалось нехваткой металла. При этом отмечались случаи передачи заказов на изделия, выпускаемые этими заводами, за границу[281].

Строящиеся предприятия нередко оказывались необеспеченными строительными материалами и металлоконструкциями, оборудованием из-за разрывов в планировании строительства, и производства необходимых для него изделий и материалов, строительной техники[282]. Дефицит строительных материалов сопровождался также огромным завышением заявок на них, ростом нерациональных запасов[283]. Многие уже построенные предприятия стояли по 8-9 месяцев из-за необеспеченности сырьем, а в это время начиналось строительство аналогичных им. Новый камфарный завод, призванный избавить нас от импорта, не мог работать, к примеру, потому, что все сырье для производства камфары оказалось проданным за границу[284].

Все это приводило к тому, что огромные капиталовложения часто не приносили отдачи, омертвлялся людской труд, значительные материальные ресурсы лежали мертвым грузом, не принося никаких плодов. Положение усугублялось низким уровнем организации самого строительного производства. Сроки ввода предприятий в действие нередко переносились, построенные заводы не были готовы к работе с полной нагрузкой.

Так, сталинградский тракторный завод, пущенный досрочно, длительное время не мог освоить своей проектной мощности. И дело было не только в том, что к станкам стала неквалифицированная молодежь. Основные цехи к моменту пуска — 17 июня 1930 года — были оснащены оборудованием первой очереди всего на 30-40 процентов[285]. Такого рода случаи заставили ужесточить условия государственной приемки новых заводов, и подобных примеров пуска полуоборудованных предприятий в дальнейшем, как правило, не допускалось.

Стремление к досрочному пуску предприятий приводило к массовому использованию сверхурочных работ, привлечению в экстраординарном порядке дополнительной рабочей силы. Трудовой энтузиазм, вызванный развертыванием грандиозных работ по индустриализации СССР, позволял опереться на массовый героизм, преодолевавший трудности строительства, ошибки и организационные неурядицы. На строительстве Сталинградского тракторного завода летом 1929 года стройка была охвачена массовым трудовым подъемом. Все работали по 12-14 часов в сутки, отказывались от выходных дней. Американский инженер, консультировавший Тракторострой, не мог не выразить своего удивления: «Такое впечатление, будто они строят свой дом»[286].

Советские рабочие действительно строили свой дом. Программа индустриализации отвечала их коренным интересам и многие из них, не колеблясь, бросили на чашу весов свой энтузиазм, чтобы ничто не могло помешать реализации замыслов первой пятилетки. В этой программе им слышалась музыка социализма. И действительно, только мощная современная промышленность позволяла СССР превратиться в социалистическое государство. Значительная часть рабочих прекрасно отдавал себе отчет в том, что необходимо напряжение всех сил, чтобы вытащить страну из отсталости, покрыть ее сетью современных предприятий. И они не жалели своих сил ради этого. Их энтузиазм был зримым проявлением классового интереса в проведении политики индустриализации — ведь ее реализация означала и расширение рядов рабочего класса, и укрепление статуса кадровых квалифицированных рабочих, и общий подъем экономики, ведущий, в конечном счете, к росту благосостояния трудящихся. Может быть, не вполне осознано, а лишь эмоционально, рабочие ощущали в создании современной промышленности и необходимую материальную предпосылку для того, чтобы их роль в экономической системе советского государства поднялась бы на новую ступеньку. В своем стремлении укрепить материальную базу социализма рабочие были едины с хозяйственными и партийными руководителями, и политические установки которых, и непосредственные интересы (в том числе и карьерные) также были связаны с успехами индустриализации.

Но в стремлении достичь этих целей мы часто натыкались на собственные ошибки и неумелость. С. З. Гинзбург, работавший в строительном управлении ВСНХ, а затем возглавлявший Наркомстрой, в своих воспоминаниях отмечает низкую эффективность организации строительства Днепрокомбината в Запорожье, типографии газеты «Правда» в Москве, Свирьстроя, московского завода «Прибор». «Для этих и других строек того времени, — вспоминает он, — было характерно отсутствие правильных, своевременных проектов организации работ, не было четкого технического планирования строительства, начиная от момента получения задания до момента сдачи сооружения заказчикам»[287].

Многие начинаемые стройки не имели не только рабочих чертежей, но и проектной документации. Даже для ударных строек своевременное снабжение материалами и механизмами было одной из самых острых проблем[288]. Не всегда это вызывалось общим дефицитом стройматериалов и оборудования. На Магнитострое в 1930 году не было ни одного мощного экскаватора, в то время как они простаивали в Сталинграде после пуска Тракторного завода[289].

Для строительства Горьковского автомобильного завода три тысячи комсомольцев были мобилизованы в трудовую дивизию. Еще одна трудовая дивизия была составлена из членов Осоавиахима. До пуска завода оставалось 50 дней. Райком партии объявил месяц штурма — трудящиеся города с 18 до 23 часов работали на стройке. В массовых субботниках в октябре приняли участие 194 тысячи человек[290]. Однако к сроку пуска — 1 ноября 1931 года — строительство не было полностью завершено.

Подлинный героизм проявляли и строители Магнитки. А. М. Исаев, выпускник МВТУ, впоследствии работавший в качестве конструктора ракетных двигателей вместе с С. П. Королевым, писал домой со строительства: «Если нужно, рабочий работает не 8, а 12-16 часов, а иногда и 36 часов подряд — только бы не пострадало производство! По всему строительству ежедневно совершаются тысячи случаев подлинного героизма. Это факт. Газеты ничего не выдумывают. Я сам та кие случаи наблюдаю все время»[291]. Но и на Магнитострое трудовой героизм тем не менее не привел к пуску комбината в установленные сроки.

Таким образом, при общем единстве интересов рабочих и хозяйственных руководителей, трудовой энтузиазм первых сталкивался с нераспорядительностью и просчетами вторых. Энтузиазм в таких условиях становился не только подспорьем в создании материально-технической базы социализма, но средством прикрытия провалов в планировании и организации производства, вырождаясь в штурмовщину. Не способствовали росту энтузиазма рабочих и бюрократическое пренебрежение к нуждам трудящихся, стремление решать проблемы строительства новых предприятий, не считаясь с интересами рабочих.

Общим бичом многих строек были крайне тяжелые жилищно-бытовые условия, вызывавшие текучесть кадров, отрицательно влиявшие на производительность труда. В целом за 1928-1932 годы жилая площадь, приходящаяся на одного члена рабочей семьи, сократилась с 5 кв. м до 4,3 кв. м[292].

Крайне острым жилищное положение было на Магнитострое. С. З. Гинзбург отмечает: «Во всех начатых стройках в первую очередь создавались объекты, необходимые для пуска заводов, а уже потом велось строительство бытовых и культурных учреждений»[293]. Все это объясняется ссылками на нехватку материальных и финансовых ресурсов для того, чтобы начинать строительство с подготовки необходимой базы: жилья, дорог, подсобных строительных производств и т. д. «То были беды наших первых шагов, когда все силы поглощались насущными задачами дня и не оставалось возможности подумать о дне будущем»[294] — добавляет он.

Не подвергая сомнению справедливость сказанного, возьму на себя смелость утверждать, что это крайне одностороннее утверждение. Да, были и нехватки, необходимость сознательно сокращать размах жилищно-бытового строительства ради возведения промышленных объектов, была и некомпетентность, недостаток опыта, нетерпение и т. д. Но кто всерьез возьмется упрекать в некомпетентности специалистов и рабочих, вносивших огромное количество предложений, позволявших реально сокращать сроки тех или иных строительных работ, сооружения объектов, монтажа оборудования? А ведь это было повсеместное явление! Неужели те же специалисты никак не могли уразуметь связи между наличием жилья и обеспеченностью кадрами, между бытовыми условиями и производительностью труда, между подготовкой строительного производства и сроками строительства? Думаю, что не только могли, но и прекрасно понимали эту связь, тем не менее, сознательно отодвигая эти вопросы на второй план. Начальник строительства на Магнитострое молодой инженер Я. С. Гугель впоследствии сам признавал, что он не считал нужным уделять этому много внимания, не делая даже того, что вполне можно было сделать по тогдашним скудным ресурсам. Главное — сдать в срок объекты, пустить завод. Все остальное — в сторону[295]. Но так думали не все.

При строительстве Днепрогэса заранее был проделан огромный объем подготовительных работ. Были сооружены: временная электростанция, железнодорожные подъездные пути, жилые дома и общежития, здания культурно-бытового назначения — клубы, больницы, бани и т. д., ремонтные цеха, лесопильный и древообделочный заводы, два бетонных завода[296]. Это вызвало массовые упреки в медленном ведении работ. Тем не менее, руководивший строительством старый специалист — энергетик А. В. Винтер — полагал, что сначала необходимо «обеспечение надежного тыла, расселение строителей в нормальных условиях, организация фронта работ, подготовка кадров, проектов, чертежей и т. п., затем массовое продвижение вперед по всем остальным участкам»[297]. Доводы А. В. Винтера встретили негативную реакцию на состоявшемся в сентябре 1930 года совещании руководителей крупнейших строек. «В выступлениях превалировало настроение, даже требование: любой ценой пустить объекты в срок, а лучше — досрочно»[298]. Я уже говорил, как обстояло дело с пуском Сталинградского тракторного, Магнитки, ГАЗа, где исповедовалась подобная философия строительства. Днепрогэс же был возведен на семь месяцев раньше установленного срока[299]. Такие плоды давал трудовой энтузиазм, помноженный на правильную организацию труда, вместо эксплуатации этого энтузиазма для прикрытия прорех в организации дела.

Сейчас, разумеется, легко рассуждать о том, что вот мол, если бы все последовали примеру Днепрогэса, то тогда бы… Когда всякая задержка с ведением работ на основных объектах получала политическую оценку, немного находилось желающих испробовать путь, реализованный А. В. Винтером. Ведь ярлык «вредительства» стал уже нередко пускаться в ход для прикрытия своей боязни ответственности, если речь шла о крупной инициативе, для прикрытия ведомственных амбиций, или просто чиновничьего спокойствия. Так, в 1930 году при рассмотрении вопроса о замене части импортных металлоконструкций железобетоном при возведении турбогенераторного завода руководители Электрообъединения ничтоже сумняшеся объявили «врагами народа» тех, кто, добиваясь перепроектирования, якобы хочет тем самым затормозить развитие турбостроения[300].

Успехи первых лет пятилетки вскружили голову руководителям страны, добивавшимся расширения программы нового строительства по сравнению с планом, и предлагавшим фантастическое завышение наметок пятилетки. Например, вместо предлагавшихся первоначально по отправному варианту пятилетки 6 млн т чугуна на 1932/33 год в пятилетием плане была утверждена цифра 10 млн т., а в 1930 году правительство решило довести ее до 17 млн т. Цифра же в 10 млн т была объявлена в выступлениях на XVI съезде руководителей нашей промышленности — Межлаука, Куйбышева, — вредительским минимализмом[301]. Несмотря на эти громогласные призывы с трибун, именно руководители ВСНХ и Госплана настояли, в конце концов, на отказе от авантюристического задания — произвести в 1932/33 г. 17 млн т чугуна[302]. Как известно, черная металлургия к концу пятилетки едва-едва достигла рубежа в 6 млн т чугуна.

Но когда И. В. Сталин заявил на XVI съезде — «…люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов»[303] — трудно было протестовать против непосильного для экономики расширения фронта строительных работ. Правда, годом раньше такие протесты еще раздавались. В феврале 1929 г., выступая на заседании президиума Госплана, инженер Осадчий восклицал: «…Гартван и Таубе говорили, что мы можем произвести 6-7 млн т чугуна, но они были заподозрены, им брошено было в лицо сомнение в лояльности, может быть здесь были подозрения в саботаже, в отсталости и т. д.». Эта обстановка логически приводила его к выводу: «…Вы получите в президиуме со стороны его членов и техников или обязанность молчания, или пение похвал, а не критику»[304]. Однако разработчики первой пятилетки, отстаивавшие экономически обоснованный уровень ее целевых установок, вскоре были подведены под дело «Союзного бюро ЦК РСДРП». Отнюдь не случайно получила хождение фраза, приписываемая С. Г. Струмилину: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие»…

А ведь отказ от авантюризма позволил бы вести работы более обдуманно, без горячки, не неся потерь из-за запаздывания оборудования, нехватки стройматериалов, отсутствия проектов, текучести рабочей силы, не омертвляя гигантские средства, а направляя их на такие участки, где они могли бы дать наибольший эффект в кратчайшие сроки. Эта возможность не была использована. Незавершенное строительство, составлявшее в начале пятилетки 31 % к объему капиталовложений, в 1932 году подскочило до 76 %[305]. В результате Серго Орджоникидзе вынужден был осторожно заметить: «Первая пятилетка дала нам огромное количество новых строек, мы их ввели, но у многих из этих строек есть неполадки и по сей день…»[306].

Недостатки в области планирования и осуществления капитального строительства вытекали из общих недостатков плановой работы, в которую все больше проникали элементы канцелярщины, грозившие превратить ее в игру бюрократических амбиций. Пред. СНК РСФСР С. И. Сырцов с тревогой говорил на XVI съезде: «Такие помехи, как длительное прохождение планов, запоздалое доведение их до предприятия, параллелизм в составлении планов, множественность инстанций, проверяющих и утверждающих планы, и прочее, разумеется, представляют собой чрезвычайно большое препятствие для осуществления тех колоссальных задач, которые стоят перед нами. При этом большим злом, которое партия еще не сумела преодолеть, является то, что работа каждого руководителя, каждого учреждения в значительной мере отдается ведомственной борьбе, а не самой работе»[307].

С. И. Сырцов понимал неизбежность отдельных диспропорций в период коренной технической и экономической реконструкции народного хозяйства, но твердо указывал на необходимость не допустить их чрезмерного обострения, ведущего к подрыву героических усилий пролетариата[308].

А диспропорции в экономике складывались весьма серьезные. Недооценка трудностей освоения капиталовложений, овладения новой техникой, неполное использование мощностей как новых, так и старых предприятий из-за нехватки сырья и конструкционных материалов — все это привело к падению фондоотдачи, особенно в 1931 и 1932 годах[309], предопределило невыполнение плановых заданий по росту производительности труда. При плане прироста производительности труда на 110 % за пятилетку фактически она выросла на 41 % в годовой выработке и на 61,1 % —в часовой (разница объясняется тем, что в связи с переходом на 7 часовой рабочий день средняя продолжительность рабочего дня сократилась за первую пятилетку с 7,6 часа до 6,98 часа)[310].

Такой просчет с определением реальных возможностей роста производительности труда привел к тому, что для выполнения заданий пятилетки по объему производства пришлось привлекать в промышленные отрасли значительно больше рабочей силы, чем первоначально предполагалось. По плану численность рабочих в промышленности должна была возрасти за пятилетку на 33 %[311]. На самом же деле она возросла с 8,7 млн чел. в 1928 году до 17,8 млн чел. в 1932 году, т. е. более чем вдвое[312]. Особенно значительным был сверхплановый приток работников в строительство и лесное хозяйство: по плану численность работников в этих отраслях должна была возрасти на 45 % за пятилетку, фактически же выросла в 4,3 раза[313].

Такой рост рядов рабочего класса покрывался в основном притоком из деревни. При общем приросте числа рабочих и служащих за пятилетку 12,6 млн чел., 8,6 млн чел. из них или 68,2 % пришли из деревни[314]. Приток крестьянства в ряды рабочего класса по отношению к среднегодовой численности рабочих и служащих составлял ежегодно 13-18 %[315]. В результате доля рабочих со стажем до 1 года в общей их численности составила: в 1927-29 годах — 11-12 %, в 1930 году — 23,5 %, в 1931 году — 27,6 %. Численность рабочих со стажем до 3-х лет составила: в 1929 году — 31,5 %, в 1932 — 56,4 %[316]. Если учесть, что даже до первой пятилетки значительная часть рабочих сохраняла связь с деревней, а около 20 % из них в 1926-1929 годах имели в деревне землю, станет ясно, насколько усилился вес патриархальных и мелкобуржуазных элементов в рабочем классе.

Следует отметить, что столь бурный рост спроса на рабочую силу предопределил успешность введения 7-часового рабочего дня и досрочного (по сравнению с пятилетним планом) решения задачи ликвидации безработицы. Уже в 1930 г. повсеместно ощущалась нехватка рабочей силы. На 1 сентября 1930 года биржи труда не могли удовлетворить заявок на 1 млн 67 тыс. рабочих мест. 9 октября 1930 года Наркомтруд СССР принял решение о посылке 140 тыс. безработных, еще зарегистрированных на биржах труда, на работу и о прекращении выдачи пособий[317].

Однако столь массовое разбавление рабочего класса крестьянством имело и отрицательные стороны. Падала трудовая дисциплина. Лишь чрезвычайными усилиями кадрового ядра пролетариата удавалась сдерживать рост прогулов. За 1928-1932 годы прогулы возросли с 5,72 рабочего дня в год до 5,96[318]. На этот фактор накладывались также неурядицы в планировании и организации труда. Хотя целодневные простои за 1928-1932 годы уменьшились с 1,93 до 1,24 часа в год на одного рабочего, фактические суммарные простои (учитывая и внутрисменные) возросли[319]. Велика была и текучесть рабочей силы, особенно большая среди вновь принятых рабочих. «Недостатки в организации труда и производства, текучесть рабочей силы вызывали у некоторых хозяйственников стремление создать „запасы“ рабочей силы. Подобные излишки имелись, по-видимому, во всех отраслях промышленности, даже в машиностроении»[320].

Ситуация с рабочей силой, как и обстановка борьбы за высокие темпы любой ценой, нередко вели к понижению качества продукции. Как отмечалось на XVI съезде ВКП(б), брак, простои и прогулы по одной только ленинградской промышленности привели в 1929 году к потере около 300 млн руб.[321] «Ухудшение качества промышленной продукции за последнее время представляет то явление, которое должно приковать внимание и съезда и всех хозяйственных организаций страны, — говорил С. И. Сырцов. — …Это может быть сознательным или бессознательным способом обхода заданий партии, заданий руководства и формальным выполнением процента за счет качества»[322]. Эту озабоченность разделял и председатель ВСНХ СССР В. В. Куйбышев: «…фактическое положение с качеством продукции следует признать крайне неудовлетворительным. В отдельных же случаях приходится констатировать наличие тенденций к дальнейшему ухудшению качества продукции»[323]. В. В. Куйбышев выдвинул в связи с этим предложение создания независимых от администрации контрольно-браковочных органов, которое так и не было принято[324].

Негативные тенденции, связанные с чересчур быстрым ростом численности рабочих, перерасходом капиталовложений, медленным увеличением производительности труда не могли не сказаться на величине заработной платы. Немалое влияние на динамику реальных доходов оказывало и положение в сельском хозяйстве. Однако снижение реальных доходов сопровождалось быстрым ростом номинальной заработной платы при одновременном росте цен на предметы потребления.

Характерным для этих процессов было то, что динамика цен отрывалась от движения себестоимости продукции, а динамика заработной платы — от изменений в производительности труда (см. табл. 15,16 и 18).

Таблица 15

Индексы цен в обобществленной и частной торговле (1927/28 = 100)

1927/28 | 1928/29 | 1930 | 1931 | 1-е полугодие 1932

Обобществленная торговля | 100 | 104,3 | 108,7 | 137,0 | 176,6

в % к предыдущему году | 96,3 | 104,3 | 104,2 | 126,0 | 129,0

Частная торговля | 100 | 126,2 | 231,1 | 409,0 | 769,3

в % к предыдущему году | 107,5 | 126,2 | 183,1 | 177,0 | 188,1

Общеторговый индекс | 100 | 106,6 | 132,0 | 179,9 | 251,8

в % к предыдущему году | 98,0 | 106,6 | 124,0 | 136,0 | 140,2

Источник: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.)… С. 163.

Таблица 16

Динамика цен и себестоимости (в % к 1927/28 г.)

| 1930 | 1-е полугодие 1932

Себестоимость в гр. «А» промышленности | 85,7 | 96,1

Цены в гр. «А» промышленности | 96,2 | 99,8

Себестоимость в гр. «Б» промышленности | 91,3 | 102,2

Цены на продукцию легкой промышленности | 103,4 | 181,2

Цены на продукцию пищевой промышленности | 132,3 | 220,5

Источник: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.)… С. 129.

По первому пятилетнему плану себестоимость промышленной продукции должна была сократиться на 35 %, оптовые цены по гр. «А» — на 21,1 %, по гр. «Б» — на 12,6 %. Фактически же уровень себестоимости при некоторых колебаниях почти не изменился, цены в группе «А» снизились на 0,4 %, а в гр. «Б» — возросли на 112,9 %[325].

Некоторый рост (хотя и небольшой) себестоимости промышленных изделий привел к сокращению прибылей промышленности, а в 1931-32 годах — к ее убыточности (см. табл. 17).

Таблица 17

Чистая прибыль промышленности, млн руб.

1927/28 I 1928/29 I 1929/30 I 1931 I 1932

743 I 1079 I 1104 I -60 I -642

Источник: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.)… С. 147,165.

Финансирование капитальных вложений уже не могло основываться на собственных накоплениях промышленности и поэтому, как уже было показано ранее, стало покрываться в основном за счет косвенных налогов на потребителей промышленных товаров, необходимость увеличения которых (сведенных с 1930 года в единый налог с оборота) и обусловила рост как оптовых, так и розничных цен на предметы потребления. Разумеется, можно было бы пойти по другому пути — не повышая цен, сдержать рост номинальной заработной платы. Но тогда государственный бюджет лишился бы возможности перекачки чистого дохода работников как города, так и деревни, на нужды финансирования промышленности путем взимания «инфляционного налога». Конечно, эту задачу можно было решить иначе: например, увеличить прямые налоговые изъятия из заработной платы и поднять налоги на сельское население. Однако экономическая политика пошла по пути использования не прямых, а косвенных налогов, что вынуждало увеличивать заработную плату работников промышленности в зависимости скорее от роста цен, нежели от движения производительности труда (см. табл. 18).

Таблица 18

Соотношение ежегодного роста производительности труда и заработной платы в промышленности

1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

Производительность труда | 112,2 | 112,9 | 109,7 | 107,6 | 102,6

Заработная плата | 111,8 | 110,0 | 108,2 | 114,4 | 124,4

Источник: Маслова Н. С. Производительность труда и заработная плата в промышленности СССР (1928-1932 гг.)… С. 107.

Такое соотношение производительности труда и зарплаты, в свою очередь, повлияло на рост себестоимости продукции. Рост среднегодовой зарплаты перекрыл плановые наметки пятилетки, составив в 1932 году 144,1 % к плану (в промышленности — 123,9 %). Зарплата за пятилетку, с 1928 по 1932 год, увеличилась на 103,6 %, т. е. более чем вдвое[326].

Немного иные цифры дают подсчеты А. Н. Малафеева: номинальная заработная плата рабочих и служащих увеличилась за 1928-1932 годы в 2,26 раза, а индекс цен государственной и кооперативной торговли вырос в 2,55 раза. В результате реальная заработная плата в 1932 г. составила 80,6 % от уровня 1928 года[327]. При определении динамики реальных доходов рабочих и служащих следует обратить внимание еще на ряд факторов. Если в 1927/28 году бесплатные услуги добавляли еще 27,3 % к номинальной зарплате, то в 1932 году — уже 37,5 %[328]. Однако в сторону понижения уровня доходов действовал огромный рост цен на частном рынке, не учтенный А. Н. Малафеевым в его расчетах. А ведь роль его в снабжении городского населения была достаточно велика — так, неземледельческое население страны тратило на закупку у частника сельскохозяйственных товаров 49,3 % всей суммы своих расходов на эти товары[329].

На снижение реальных доходов городского населения повлиял также тот факт, что контингент людей, находящихся на государственном снабжении, значительно вырос — с 1930 по 1932 год он увеличился более чем в 1,5 раза и составил 40,3 млн чел.[330] В то же время рыночные фонды на промтовары увеличились с 1930 по 1932 год на 1,5 %, а на продовольственные товары — уменьшились на 24,8 %[331]. Совокупность этих факторов привела к сокращению снабжения не земледельческого населения рядом продуктов питания (см. табл. 19).

Таблица 19

Потребление неземледельческим населением сельскохозяйственных продуктов на душу населения в год (кг)

| 1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

Зерновые | 174,39 | 169,82 | 198,09 | 207,81 | 211,30

Картофель | 87,60 | 108,84 | 136,18 | 144,22 | 110,00

Мясо и птица | 51,68 | 47,50 | 33,16 | 27,29 | 16,93

Масло коровье | 2,97 | 2,84 | 2,25 | 1,79 | 1,75

Источник: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 136.

Ухудшение структуры питания населения — рост потребления хлеба и картофеля при сокращении потребления мяса, масла и других молокопродуктов — частично компенсировалось за счет увеличения потребления ряда других продуктов питания (см. табл. 20).

Таблица 20

Потребление продуктов питания в городах СССР (кг на душу населения в год)

| 1927/28 | 1931

Овощи| 40,3| 70,4

Маргарин и растит. масло | 3,3| 3,8

Рыба| 8,6| 22,0

Сахар и кондитерские изделия | 17,9| 22,9

Источник: История советского рабочего класса. Т. 2… С. 241.

Несмотря на некоторое сокращение реальных доходов рабочих и служащих в течение первой пятилетки, они все же превышали уровень, достигнутый до революции, поскольку уже к 1927 г. уровень 1913 года был превышен на 28,4 %[332]. Сокращение же реальных доходов за 1928-1932 гг. составило около 20 %.

1.2. Всплеск рабочих инициатив

Ошибки и трудности первой пятилетки не могли ослабить волю рабочего класса СССР к тому, чтобы своим трудом поставить дело социализма в нашей стране на прочные индустриальные ноги. Трудовая и социальная активность рабочего класса, направленная на преодоление недостатков экономического развития, позволила достигнуть многих рубежей, намеченных пятилетним планом. Именно годы первой пятилетки стали временем массового рождения рабочих инициатив.

В 1929 году из ударных бригад возникли производственные коммуны, работавшие на единую расчетную книжку, заработок с которой распределялся уравнительно. Первоначально предполагалось, что в такие коммуны будут объединяться исключительно передовые, сознательные рабочие. Но фактически коммуны нередко складывались из молодых малоквалифицированных рабочих, стремившихся не столько к росту коллективизма и производительности труда, сколько к обеспечению некоего небольшого гарантированного заработка, удовлетворяющего минимальные потребности. Подобного рода негативные моменты в деятельности коммун послужили основанием для осуждения в 1931 году этой формы, как вводящей мелкобуржуазную уравниловку[333].

Думается, что такое осуждение, имевшее серьезные основания, было все же чересчур категоричным. Ведь и в 60-е — 80-е годы XX века в подрядных бригадах нередки были случаи уравнительного распределения заработной платы, что характерно как раз для эффективно работающих, сплоченных коллективов. Такого рода явления наблюдаются и в сезонных строительных бригадах. Это может иметь веские экономические причины, связанные с объективно необходимым выполнением членами бригады работ разной квалификации и специальности, в равной мере обусловленными потребностями в достижении определенного конечного результата, а потому и одинаково оплачиваемыми независимо от своей действительной сложности и трудоемкости. Но такой подход экономически оправдан лишь в том случае, если бригада действительно работает на единый конечный результат, т. е. если ее труд обобществлен в силу самой технологии производства, и если по отношениям внутри бригады ее члены представляют собой единый коллектив, «расходуют свои индивидуальные рабочие силы как единую рабочую силу».

В 1929 году возникло также движение за добровольное снижение расценок и пересмотр норм. В конце мая 1929 года с этой инициативой выступили полировщики Ленинградского машиностроительного завода им. К. Маркса[334]. Вопрос о нормах и расценках был (да и впоследствии оставался) одним из самых больших и конфликтных вопросов во взаимоотношениях между рабочими и администрацией. И подобного рода инициатива, направленная на снятие противоречия, доводившего в 20-е годы до трудовых конфликтов, свидетельствовала о социальной зрелости рабочего класса. К сожалению, подобной же зрелости не оказалось у администрации предприятий и высших хозяйственных органов. Движение, державшееся на рабочем энтузиазме, не было подкреплено соответствующими материальными стимулами, не получило широкого распространения и в значительной мере угасло, однако не исчезло совсем. Попытки возродить его в 70-е — 80-е годы XX века оказались в ряде случаев довольно успешными.

В начале 1931 года началось широкое распространение бригадного хозрасчета. Первая хозрасчетная бригада была создана в феврале 1931 года литейщиками Невского машиностроительного завода[335]. На Киевском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина, выступившем одним из инициаторов этого почина, к 1 июля 1931 года работало 128 хозрасчетных бригад, охвативших более 1 тысячи человек. К 1 апреля 1931 года более 1/3 рабочих в важнейших отраслях промышленности состояло в хозрасчетных бригадах[336]. По данным ЦК профсоюза рабочих машиностроения, бригадных хозрасчет охватывал в 1932 году 37,9 % металлистов[337].

Опыт развития бригадного хозрасчета наглядно демонстрировал рабочим связь эффективности их труда с общими условиями организации и планирования производства на предприятии. Постепенно они начали осознавать необходимость участия в решении этих вопросов, поначалу стараясь добиться лишь более качественного их решения администрацией предприятия. Так, 36 токарей-карусельщиков Ленинградского завода-втуза котло-турбостроения обратились с открытым письмом к начальнику цеха:

«…Самым слабым звеном во всей нашей работе оказалось внутризаводское планирование…

…Мы готовы сделать, и сделаем все, что в наших силах, чтобы план перевыполнить. Подтяните техническое руководство, установите действительное единоначалие, и в первую очередь поставьте дело планирования, ускорьте переход на хозрасчет»[338].

Еще в декабре 1928 г. VIII съезд профсоюзов принял резолюцию, в которой говорилось: «Отмечая, что существующая система планирования чрезвычайно затрудняет участие профорганов и рабочих масс в выработке планов, съезд обращает внимание ВСНХ и НКПС на необходимость усовершенствования системы планирования промышленности и транспорта и поручает ВЦСПС совместно с ВСНХ и НКПС разработать конкретный порядок прохождения как годовых, так и'пятилетнего планов развития промышленности с таким расчетом, чтобы обеспечить широкое участие рабочих масс и профсоюзных организаций сверху донизу в разработке этих планов»[339]. Вскоре потребность рабочих принять активное участие в улучшении дела планирования и организации производства вылилась в движение за встречный промфинплан. Это движение возникло сначала в одном из цехов Ленинградского завода текстильного машиностроения им. К. Маркса, а затем распространилось на все предприятие. 30 июля 1930 г. «Правда» опубликовала их призыв к рабочим металлургических предприятий последовать примеру машиностроителей[340]. В январе 1931 года рабочие завода «Электроаппарат» обратились ко всем рабочим Советского Союза с предложением: «Немедленно начать снизу (от бригады) проработку встречных промфинпланов борьбы за качественные показатели»[341]. На предприятиях стали создаваться планово-оперативные группы из рабочих и специалистов для проработки встречных промфинпланов[342]. Это движение привело затем к возникновению сменно-встречного планирования — проработки и выдвижения ударными бригадами встречных заданий каждую смену[343].

Встречный промфинплан позволял инициативе рабочих выйти за пределы бригады, цеха и даже предприятия, включившись в проработку плановых вопросов, затрагивавших отношения данного коллектива со смежниками и с хозяйственно-экономическими органами. От своего рабочего места, от решения узкопроизводственных проблем рабочие поднимались до активного включения в важнейшие моменты социально-экономических отношений социализма, подводя под социалистическое плановое хозяйство массовую социальную базу. Рабочий учет и контроль получил форму, позволявшую ему органически войти в систему отношений планирования общественного производства.

«…Контрольные цифры Госплана, трестов и заводоуправлений, спущенные вниз, должны быть выверены рабочими на основе своей практики, а затем пойти в обратный путь — от станка к заводоуправлению, к тресту, к Госплану с новыми максимальными хозяйственными наметками»[344]. При этом рабочие и специалисты ставили не только вопросы повышения выработки, снижения затрат и т. п. Поднимались такие проблемы, как изменение специализации предприятия, перераспределение номенклатуры производства между смежными предприятиями. На заводе имени Сталина в ходе обсуждения встречного плана было предложено перейти от штучного выпуска мелких турбин к серийному производству крупных. Рабочие Московского инструментального завода предложили провести специализацию между ними и Сестрорецким, Тульским и Златоустовским заводами, которые до этого выпускали одни и те же типоразмеры инструментов едва ли не по всей их гамме[345].

Участие рабочих в выработке встречного плана естественно влекло за собой и постановку вопроса об их участии в контроле за выполнением этого плана: «…рабочие, создавшие встречный промфинплан, должны иметь постоянное наблюдение за оперативным планированием производства»[346]. Экономисты уже ставили проблему развития созданного творчеством масс встречного промфинплана вплоть до полной перестройки всей системы планирования. Б. Борилин писал в связи с этим: «Огромную прямо революционную роль играет встречный промфинплан, который полностью должен изменить, перестроить нашу плановую систему»[347].

Однако встречный план очень быстро столкнулся с хозяйственным механизмом, не желавшим перестраиваться «под встречный», а наоборот, оттеснявшим встречный промфинплан в сторону. Это проявилось в явно выраженном стремлении хозяйственников брать заниженные планы, чтобы застраховать себя от срывов[348]. Такое стремление было вполне объяснимо в условиях, когда любой срыв влек за собой жесткую административную, а подчас и судебную ответственность. Незаинтересованность хозяйственников во вскрытии резервов, в работе с высоким напряжением, чреватой неудачами, которые могли им дорого обойтись, распространялась и на руководителей профсоюзных органов. «…Эффективность массовых предложений понижается равнодушным отношением профорганизаций к постановке учета экономического эффекта и премированию рабочих за предложения»[349] — отмечал М. Рафаил.

Начавшееся угасание встречного плана окончательно произошло уже за пределами первой пятилетки. Попытки возродить встречное планирование в 80-е годы XX века, в период кризиса советской системы, несмотря на искреннее стремление отдельных активистов наполнить эту форму жизнью, оказались обречены на провал. Ведь они с самого начала столкнулись с теми же проблемами, которые погубили «встречный» в 30-е годы, не имея при этом (в отличие от 30-х годов) сколько-нибудь серьезной подпитки снизу в виде массового энтузиазма достаточно широких слоев рабочего класса.

Другой формой, направленной на укрепление взаимодействия трудовых коллективов смежников, и также рожденной инициативой рабочих масс, стал «общественный буксир». «Общественный буксир» зародился на шахте им. Артема в Донбассе, когда шахтеры послали бригаду из лучших рабочих и специалистов ликвидировать отставание на соревнующейся с ними шахте им. Октябрьской революции[350]. Активность в распространении этого почина проявили ленинградские рабочие. К октябрю 1930 г. в Ленинграде на общественный буксир было взято 25 заводов[351]. На 1 июля 1931 года в стране действовало 413 «буксирных» бригад (10 486 человек), на 1 января 1933 года — 1019 бригад (25 975 человек)[352]. 19 июля 1931 года газета «Правда» оценила «общественный буксир» как «опыт социалистической взаимопомощи»[353].

Взаимодействие между коллективами смежников налаживалось и в других формах. Завод «Красный путиловец» в Ленинграде вышел 28 января 1929 года с предложением организовать перекличку с заводами — поставщиками сырья[354]. «Перекличка цехов и заводов» помогала выявлению хозяйственных проблем смежных производств, налаживанию более прочных кооперационных связей. Этой цели служили также конференции смежных производств, социалистическое соревнование между потребителями и поставщиками[355].

Такого рода общественные инициативы также пытались возродить в 80-е годы: развитие социалистического соревнования по принципу «рабочей эстафеты», соревнования смежников, соревнования по технологической цепочке, во многом воспроизводящие опыт первой пятилетки. Но время уже ушло: омертвляющий бюрократический формализм явно преобладал над реальными ростками рабочей инициативы.

Развитие социалистического соревнования, других форм инициативы рабочего класса в сфере производства в годы первой пятилетки было далеко не безоблачным. Рабочая инициатива, выражая, пускай в далеких от совершенства формах, объективные экономические потребности, будучи реальным проявлением социально-экономического творчества пролетариата, все же осталась как бы по ту сторону складывавшейся экономической структуры плановой экономики, как вроде бы желательный, но не обязательный довесок к этой структуре. Как ни прискорбно это констатировать, но творчество масс, в конечном счете, не оказало тогда сколько-нибудь заметного влияния на устойчивые, закрепленные формы хозяйственного механизма, не смогло стать силой, преобразующей этот механизм. Наоборот, деформации, складывавшиеся в производственных отношениях социализма, и закрепленные в формах хозяйственного механизма, оказали негативное влияние на результаты социально-экономического творчества масс, постепенно отторгая формы, созданные этим творчеством. В 60-е — 80-е годы XX века, преодолевая постоянное сопротивление бюрократии, созданный творчеством масс бригадный хозрасчет все же местами прокладывал себе дорогу в жизнь. Но эти опыты закончились вместе с падением советской системы.

Инициатива масс по видимости встречала самую широкую поддержку, но что могла решить поддержка идеологическая, даже переведенная на язык решений, приказов и инструкций, если не было экономической поддержки этих начинаний? В таких условиях формализация инициативы носила особенно опасный характер, ибо что может дать добровольное начинание, не получающее подкрепления, но превращенное в обязательное предписание, в инициативу в директивном порядке? Опасения такого рода ощущали сами творцы социалистического соревнования, сами инициаторы починов 20-х — 30-х годов.

МК ВКП(б) и МК ВЛКСМ в обращении к рабочим и работницам, коммунистам и комсомольцам Москвы и губернии об организации социалистического соревнования предупреждал: «Есть опасность вырождения соревнования в парадные переклички и вызовы без действительного участия действительных масс трудящихся»[356]. Партийная организация Московских коммунистов сознавала, что одними призывами к рабочему классу соревнование не исчерпывается, грозя превратиться в прикрытый цветистыми фразами понукающий рефрен: «Давай, давай!». Они еще не забыли ленинскую постановку вопроса в статье «Как организовать соревнование», связывавшую социалистическое соревнование с развертыванием всенародного учета и контроля, и потому записали в своем обращении: «…тащить на суд масс вопросы повседневной экономики»[357]. На суд масс!

Эти опасения были небеспочвенными. И. Краваль в 1929 году констатировал: «…опыт работы истекших месяцев показывает, что большинство рабочих еще не участвует в соревновании. Мы нередко значительную часть парадного соревнования принимаем за действительность. К сожалению, нередки случаи, когда в ряде районов и на ряде предприятий ограничились только парадной частью соревнования. Работа по проверке выполнения принятых на себя обязательств поставлена слабо, а в ряде случаев совершенно отсутствует»[358]. Если бы это были только трудности роста, то на этих оценках, может быть, и не стоило бы заострять внимание. Однако дальнейшее развитие событий свидетельствовало, что проявления рабочей инициативы во все большей степени попадают в положение лишь подсобных средств для поднятия выработки и отторгаются в тех случаях, когда начинают хоть в какой-то мере посягать на прерогативы административной иерархии управления, требовать изменений в привычных стереотипах существования управленческого аппарата.

Сводка Уралпрофсовета за 28 сентября 1930 года дает немало примеров достигнутых за счет соревнования роста качества продукции, добровольного пересмотра норм и расценок, роста увлеченности рабочих своим трудом. Но наряду с-этим нередко указываются и такие факты, когда ударничество в труде достигается за счет удлинения рабочего дня, вольного обращения с техникой безопасности и т. д.[359] Факты подобного рода были повсеместным явлением в строительстве, но, как показывает сводка, в промышленности соревнование нередко сводилось к тем же требованиям — темпы любой ценой, план любой ценой. Такое соревнование поддерживалось и поощрялось. Напротив, когда рабочие намеревались заглянуть немного дальше собственного носа и действительно вынести на собственный суд вопросы повседневной экономики, то результаты оказывались иными.

«Общественный буксир», рожденный собственной инициативой рабочих в 1931 году, получил в следующем, 1932, наибольший размах. Однако дальше движение пошло на убыль[360]. Слишком уж неприятным делом для администрации предприятий, да и вышестоящих хозорганов было самостоятельное выяснение рабочими обстоятельств плохой работы того или иного завода и, более того, успешное практическое доказательство того, что рабочие и специалисты своими усилиями могут решить задачи, об которые спотыкаются руководящие хозяйственники. Да и вообще — приходят на завод чужие люди, с другого предприятия, а то и вообще из другого ведомства, суют свой нос куда не надо, да еще и учат, как работать!

Незавидной оказалась и судьба хозрасчетных бригад. Между ними началось соревнование за проведение режима экономии, за снижение себестоимости продукции, но оно тут же оказалось «возмутителем спокойствия». О том, какие результаты по снижению себестоимости были достигнуты в годы первой пятилетки, я уже говорил. Вместо снижения она начала расти. И не удивительно. Обследование, проведенное Наркомфином в первом полугодии 1931 года, установило: «…Какое имеется в работе завода общее снижение себестоимости и какова его прибыль, определить невозможно… за отсутствием калькуляций по всему производству»[361]. В условиях борьбы за план и темпы любой ценой, когда хозрасчетные итоги деятельности предприятия отходили на задний план, трудно было рассчитывать на иные последствия, сказавшиеся и на хозрасчетных бригадах. «…После 1932 г. движение по созданию хозрасчетных бригад пошло на убыль, так как отсутствие подлинного хозрасчета как в цехе, так и на предприятии в целом сводило на нет усилия таких бригад»[362].

В безвыходную ситуацию было поставлено встречное планирование. Эта форма плановой работы могла стать эффективным орудием раскрепощения инициативы трудового коллектива. Встречный план создавал возможность выдвижения коллективами таких плановых проектов, которые основывались на непосредственном производственном опыте трудящихся, на их собственных экономических интересах, на практике взаимодействия со смежниками. На такой основе реальной становилась критическая проверка трудящимися первоначальных наметок плановых органов. Для этого трудовой коллектив должен был получить определенную самостоятельность в плановой работе, определенный статус для своего встречного плана, определенные права по решению плановых вопросов. Соответственно должны были бы ть определен ы , т. е. п о ставлены в ч еткие границы , и прерогативы вышестоящих плановых органов. Однако такая постановка вопроса не устраивала ни хозяйственную, ни политическую бюрократию, стремившуюся сохранить за собой монополию на установление всех условий производства, на командование трудовыми коллективами. Сразу же обнаружилось стремление бюрократии поставить встречное планирование в жесткие рамки, превратить его лишь в способ значительного повышения заданий, спущенных сверху.

Журнал «На плановом фронте» одергивал: «В очень многих случаях встречный промфинплан понимается как самостоятельный план, особый план, идущий снизу навстречу другому плану, идущему „сверху“. Это прямо противоречит основным принципам социалистического планирования»[363]. Журнал, правда, стыдливо оговаривался, что допустимы и «два плана», если в хозяйственном аппарате не изжиты еще бюрократические извращения. Но такое понимание роли плана, идущего снизу, превращало его неизбежно в придаток к решениям вышестоящих органов. В этих условиях декларация: «Разработка массами встречных планов должна быть обеспечена с самого начала как органическое звено всей работы над планом плановых органов ведомств, Госплана, объединений и заводоуправлений, обязанных к началу составления встречного плана сообщить рабочим организациям необходимый минимум показателей (народнохозяйственный лимит топлива, сырья, капитальных работ, потребность в изделиях и т. д.)»[364], — оборачивалась пустым благопожеланием.

Рабочие инициативы не получили поддержки со стороны политических руководителей, и потенциал самостоятельной организованности рабочего класса оказался недостаточным, чтобы против воли своих лидеров все же сломать бюрократическую систему хозяйствования. Между тем эти рабочие инициативы были реальным проявлением именно социалистической тенденции в развитии производственных отношений переходного периода. Они фактически означали выработку самими рабочими социально-экономических форм освобождения труда. Ведь на той стадии зрелости материальных предпосылок социализма, когда для реального освобождения труда (то есть такого освобождения, которое непосредственно диктуется самими материальными условиями труда, уровнем развития производительных сил общества) еще нет условий, освобождение труда возможно лишь формальное — то есть осуществляющееся через социально-экономические формы труда, через производственные отношения. Рабочие инициативы как раз и дали пример образования таких социально-экономических форм через самостоятельное социальное творчество трудящихся.

Сам факт массового рождения таких инициатив снизу показывает, что даже формальное освобождение труда несет с собой колоссальный потенциал социального творчества (только на основе которого и возможно социальное освобождение). Иные социально-политические условия, наличие более сильной антибюрократической тенденции в правящем слое, могли бы превратить инициативы рабочего класса в мощнейший инструмент преобразования производственных отношений и общественных отношений вообще в социалистическом духе. Сумел же Ленин увидеть в одном субботнике ростки коммунизма! Однако, к сожалению, бюрократическая тенденция в правящей партии возобладала.

1.3. Итоги первой пятилетки

Несмотря на далеко не тепличные условия, рабочие инициативы не захлебнулись. Энергия и настойчивость рабочего класса, пробужденные борьбой за дело социализма, не позволяли отступать, когда речь шла о том, чтобы собственными усилиями выправить недостатки, проявлявшиеся то на том, то на другом участке социалистического строительства. Только героизм рабочего класса оказался способен преодолеть многочисленные трудности и ошибки в развитии народного хозяйства, позволил экономике удержать в целом высокие темпы индустриального развития.

Однако была ли достигнута цель — увеличить темпы экономического развития страны? Нет. Если сравнить темпы роста промышленности в 1926-1928 годах, предшествующих пятилетке, когда уже завершился восстановительный процесс в промышленности, то вырисовывается следующая картина: в 1926-1928 годах среднегодовые темпы прироста промышленного производства составляли 21,7 %, а в годы первой пятилетки — 19,2 %[365], причем прирост капиталовложений в 1926-1928 годах был несравненно меньше, чем в годы пятилетки. Эти данные вовсе не свидетельствуют против перевода народного хозяйства на рельсы пятилетнего планирования. Во-первых, без такого планирования были бы совершенно исключены глубокие сдвиги в структуре народного хозяйства, проведенные в кратчайшие исторические сроки. Во-вторых, как я уже постарался показать (и ниже приведу дополнительные аргументы), недостатки пятилетки были обусловлены некоторой переоценкой возможностей эффективного освоения большой массы капиталовложений и, главное, авантюристическими установками на перекрытие и без того завышенных первоначальных наметок.

Фактическая кривая роста промышленного производства по годам пятилетки оказалась в результате весьма близка к многократно осужденной «затухающей кривой». Этот идеологический ярлык приобрел прочность поистине символа веры, так что не стоит удивляться, когда Б. Борилин, приводя в своей статье данные о росте промышленности по годам пятилетки, гневно бичует затухающую кривую, как троцкистскую, противопоставляя ей пятилетний план[366]. А что же доказало выполнение плана? Вот какие цифры приводит сам Б. Борилин (см. табл. 21).

Таблица 21

Темпы роста промышленного производства по годам пятилетки (в % к предшествующему году)

1929 | 1930 | 1931 | 1932

126,6 | 127,2 | 122,7 | 111,0

Источник: Борилин Б. К итогам первой пятилетки // Большевик, 1933. № 1-2. С. 79.

Ну, чем не затухающая кривая? Приводились, правда, и немного другие данные, но они показывают ту же картину (см. табл. 22).

Таблица 22

Темпы роста промышленного производства по годам пятилетки (в % к предшествующему году)

1929 | 1930 | 1931 | 1932

126,1 | 127,3 | 122,6 | 111,0

Источник: Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 58-59.

Довольно сильно отличаются от этих данных сведения из современных источников, но затухающая кривая все равно остается (см. табл. 23).

Таблица 23

Темпы роста промышленного производства по годам пятилетки (в % к предшествующему году)

1929 | 1930 | 1931 | 1932

120 | 122 | 120 | 115

Источник: История социалистической экономики СССР. Т. 3… С. 107.

Такое распределение темпов роста промышленности по годам, несомненно, связано с чрезмерно быстрым наращиванием капиталовложений, особенно в последние два года пятилетки. Экономика уже не могла справиться с эффективным строительством, оснащением и освоением все новых и новых объектов. Но, несмотря на предостережения, звучавшие в выступлениях делегатов XVI съезда, они не осмелились призвать к разумному ограничению капиталовложений хотя бы заданиями пятилетнего плана.

Темпы роста объемов производства и производительности труда стали затухать, цены и себестоимость — расти. Вот чем обернулся лозунг выполнения пятилетки в 4 года.

Один из разработчиков первой пятилетки. С. Г. Струмилин, открыто предостерегал против вступления на этот путь. Он заявил в выступлении на VI Всесоюзном съезде плановых работников в сентябре 1929 года, что считает «преждевременными разговоры о превращении пятилетки в четырехлетку или трехлетку. Не надо делать скороспелых выводов на основании успехов отдельных участков народного хозяйства»[367]. С. Г. Струмилин как будто предчувствовал выступление И. В. Сталина на XVI съезде ВКП(б), где тот широковещательно объявил о том, что задания пятилетнего плана по нефтяной промышленности будут выполнены в 2 1/2 года, по торфяной промышленности — в 2 1/2 года, по общему машиностроению — в 2 1/2-3 года, по сельскохозяйственному машиностроению — в 3 года, по электротехнической промышленности — в 3 года[368]. Сталин рисовал картину непрерывно растущих темпов развития промышленности: 1928/29 — 124,3 %, 1929/30 — 132 %, а в 1930/31 будет 147 %[369].

Ну, может быть, тут просто несколько преувеличенный оптимизм, вызванный беспрецедентными успехами, и потом, пятилетку ведь все же выполнили досрочно, в 4 1/4 года?

Вот лежит передо мной на столе небольшая книга в темно-синем переплете, с потускневшими золотыми буквами на обложке: «Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР». Давайте заглянем в нее и разберемся, что же такое на деле представляло собой досрочное выполнение пятилетки.

По каким же показателям был выполнен за 4 года и 3 месяца первый пятилетний план? По общему объему промышленного производства? Нет, план по производству валовой продукции промышленности был выполнен на 93,7 %[370]. Может быть, по производительности труда? Она должна была возрасти на 110 %, а фактически выросла на 41 %[371]. Я уже говорил, что вопреки наметкам плана выросла себестоимость продукции, увеличилась фондоемкость производства, возросли цены. Вот еще показатель, по которому задания плана перекрыты аж на 44,1 % — заработная плата[372]. Но реальную цену этому номинальному росту заработной платы я уже показал, хотя в разбираемой мною книге и было без стеснения заявлено: «…задания пятилетнего плана об улучшении материального положения трудящихся города и деревни выполнены, а по решающим и основным показателям перевыполнены»[373]. Не случайно, однако, в этой книге отсутствуют показатели потребления в натуральном выражении.

Есть лишь один показатель, который, видимо, и дал основания И. В. Сталину заявить о досрочном выполнении пятилетки: по группе «А» промышленности план был выполнен на 103,4 %, в том числе по тяжелой промышленности — на 109,6 %[374]. Некоторые отрасли дали еще более значительное перевыполнение плана: общее машиностроение и судостроение выполнили план на 181,2%, электротехническая промышленность — на 136,0%, нефтяная промышленность — на 107,9 %[375]. А остальные? А остальные дали: каменноугольная — 89,2 % к плану, черная металлургия — 67,6 % к плану[376], (в т. ч. производство чугуна — 62 % к плану, стали — 57 %, проката — 52,5 %)[377]. Сельскохозяйственное машиностроение (которое, по обещанию Сталина, должно было в 3 года справиться с пятилеткой) — 99,7 %, химическая — 73,6 %, лесная — 85,6 %, легкая — 73,5 %. Пищевая промышленность превысила плановые задания, дала 103,3 % к плану[378]. Однако это произошло не только при невыполнении плана, но при значительном сокращении объемов производства сахара, мяса промышленной выработки, масла животного. Сократилось также производство тканей[379], а в целом группа «Б» промышленности выполнила план на 84,9 %[380]. Мощность электростанций составила 83 % к плану[381], эксплуатационная длина железнодорожного транспорта — 88,7 % к плану. Грузооборот железных дорог при этом составил 104,1 % к плану[382], но это означало рост напряженности в перевозках. Выработка электроэнергии составила 13 100 млн квт-ч., вместо намечавшихся 22 000 млн квт-ч.[383]

Таким образом, никаких серьезных оснований для утверждения о досрочном выполнении заданий пятилетнего плана не обнаруживается. Однако следует сказать о том, что, несмотря на определенные количественные просчеты, важнейшие задачи пятилетки были в основном достигнуты — СССР сделал резкий скачок вперед по пути превращения в мощную индустриальную державу. Теперь, задним числом можно предположить, что если бы в осуществлении пятилетки был взят курс на реализацию отправного, а не оптимального варианта плана и не были бы допущены попытки форсировать рост производства за счет сверхпланового раздувания капиталовложений, то результаты экономического развития были бы не ниже, но при этом не сопровождались бы массой глубоких диспропорций.

Сейчас, разумеется, легко строить такие предположения. Однако и тогда, при трезвой оценке реальной обстановки, можно было бы избежать многих неоправданных потерь, если планирование не подменялось бы нередко простой волевой установкой на увеличение темпов. Неудавшиеся по большинству отраслей (кроме машиностроения) попытки выполнить план в 2 1/2-3 года нанесли эффективности экономики серьезный ущерб.

Этот ущерб был связан не только с ошибками и просчетами, но и с определенной системой экономических взглядов, оказавших влияние на формирование подобного рода ошибок. Правильная теоретическая оценка классиками марксизма-ленинизма судьбы товарно-денежных отношений при социализме была превращена в догматическую формулу о замене рынка планом. Даже в рамках этого толкования, сводящего вопрос о формировании новых, нестоимостных отношений к фиксации их проявления на поверхности экономической жизни, оставалось еще место для постановки проблемы об объективных основах движения самого плана. Но робкие попытки поставить проблему таким образом на рубеже 30-х годов были отброшены. Хотя была отвергнута и вовсе уж нелепая попытка провозглашать отмирание товарно-денежных отношений с сегодня на завтра, прочное хождение получили взгляды, согласно которым от закона стоимости остаются одни лишь ублюдочные остатки[384].

Немалую роль в закреплении подобных позиций сыграл отход от научных принципов научной полемики, проявившийся в активном использовании политических обвинений в полемике против одного из наиболее глубоких знатоков марксизма, И. Рубина. Одним из немногих, кто осмелился открыто выступить против подобных ненаучных приемов, был А. Леонтьев. Он с резонными опасениями отмечал: «…На сцену выступает уже иной метод критики, пытающийся перевести спор от отдельных частностей к осуждению всей работы в целом, как немарксистской и антимарксистской»[385]. Его беспокоили явления, заступавшие место научной дискуссии: «Резкость тона, находящаяся в явной диспропорции к силе теоретической аргументации, несколько странные методы полемики, бесплодность положительных формулировок наряду с большой полемической крикливостью…»[386].

Те же экономисты, которые вели политическую травлю Рубина, усердствовали и в неделовой, конъюнктурной критике правого уклона, превращая все сказанное Н. И. Бухариным в сплошную ошибку и отбрасывая при этом даже совершенно правильные постановки вопроса. Так, Бухарин выдвигал следующее положение: «…емкость внутреннего рынка, определяющая спрос, есть один из важнейших факторов, непосредственно определяющих размеры легкой индустрии и отчасти металлической и прочей промышленности. А это в свою очередь по „цепной связи“ определяет и пропорции между другими отраслями. Никакого плана индустрии, взятой в „себе“, построить поэтому нельзя»[387]. С. Бессонов с удивительной логикой заключает на основании этого отрывка: «Емкость крестьянского рынка вот, по Бухарину, исходный пункт, лимит и законодатель всего движения в промышленности»[388]. Какое дело Бессонову до того, что Бухарин называет крестьянский рынок лишь одним из важнейших факторов! К черту рынок, будем строить план промышленности, взятой в «себе». И когда Бухарин в «Заметках экономиста» предлагает смягчить товарный голод, Бессонов вполне последовательно поучает: «Перейти от капитализма к социализму, не пройдя через временный этап товарного голода, нельзя»[389]. Странно, однако, что такое раздражение Бессонова вызывает простое упоминание цели, закрепленной в резолюции ноябрьского (1928 г.) Пленума ЦК ВКП(б): «…курс на смягчение, а в конечном счете, на преодоление товарного голода»[390].

Вот такого рода экономическая наука, готовая осудить или оправдать что угодно, была, конечно, прекрасным подспорьем для волюнтаристских решений. Закон стоимости на свалку, или в лучшем случае на задворки — а вместо? Если не известен спрос, то на что надо ориентировать производство? Вопросы повисли в воздухе, перечеркнутые простой формулой — «план — закон социалистической экономики». Однако это утверждение, даже независимо от вопроса об его истинности, несло внутренний порок — оно начисто было лишено объяснения, а в чем же состоит этот закон, какую объективную связь он выражает.

Я говорю все это вовсе не ради реабилитации закона стоимости. Я убежден, что социализм действительно предполагает уничтожение товарного производства — но не при помощи того, что В. И. Ленин называл «коммунистическим чванством». Закон стоимости не исчезнет от простого нежелания с ним считаться. А чтобы движение экономики действительно перестало определяться законом стоимости, в ней должны сложиться новые объективные производственные отношения, способные заместить отношения товарного производства. Попытки же подчинить все производство предписаниям свыше, назвав все это плановым хозяйством, не создают социалистической планомерности и не устраняют товарного производства.

Не только в течение всего переходного периода, но и в ходе последующего развития социализма необходимо считаться с тем, в какой мере устраняются объективные основания для существования товарного производства и рынка — в первую очередь, те условия, которые создают обособленность производителей (хотя бы и относительную, и постепенно преодолеваемую по мере развития плановой экономики) в системе общественного разделения труда. На этих этапах планомерность социалистического хозяйствования первоначально может проявить себя лишь в переходных формах — формах планового регулирования товарного производства, лишь постепенно образуя адекватные социалистической планомерности формы планового ведения хозяйства.

Эти формы отличаются от обособленного ведения товарного хозяйства частными производителями, прежде всего, не тем, что прибыль, деньги и цены в качестве экономического регулятора заменяются плановыми директивами. Главное отличие заключается в том, что плановое хозяйство основывается на сознательном согласовании интересов всех работников социалистического хозяйства, их разного рода коллективов, организаций и объединений. Такое согласование первоначально опирается на государственный аппарат хозяйственного управления, но уже с самого начала оно предполагает вовлечение в принятие хозяйственных решений и рядовых работников и специалистов на разных уровнях народного хозяйства. Формальное освобождение труда (то есть достигаемое пока только через новые социально-экономические формы производства, идущие на смену капиталистическим отношениям) опирается на социальное творчество трудящихся и само, в свою очередь, дает толчок этому творчеству.

Однако развитие переходных к социализму производственных отношений на незрелой материальной и социальной базе чревато слабостью этой тенденции к социальному творчеству, которая может в значительной мере вытесняться и подменяться организующей силой государственного аппарата. В силу слабости участия работников в формировании экономической системы переходного общества, государственный аппарат хозяйственного управления поражается бюрократической тенденцией — тенденцией к отрыву, обособлению от трудящихся масс. Этот бюрократизм также поддерживается спецификой экономических отношений переходного периода, не свободных от черт рыночного монополизма, также чреватого бюрократической тенденцией.

Развитие новой экономической политики в СССР, как и отказ от нее, в достаточно полной мере продемонстрировали нам развертывание этих противоречий. Ситуация усугублялась тем, что путь преодоления этих противоречий через постепенное повышение зрелости социалистических черт хозяйственной системы, по мере втягивания работников в решение хозяйственных вопросов на основе повышения их грамотности и культурности, и привлечения крестьянства к общественным формам земледелия путем воздействия на их экономические интересы через кооперацию, оказался для СССР закрыт.

Лишь в короткий период новой экономической политики хозяйственная система СССР развивалась на основе реального признания переходного характера производственных отношений, что выражалась в многоукладно-сти экономики. Именно в этот период происходило отлаживание взаимоотношений между разными по социально-экономической природе секторами народного хозяйства, велся поиск оптимальных форм взаимодействия различных по своей экономической природе экономических регуляторов. Несомненным достижением новой экономической политики является не только быстрое восстановление народного хозяйства после войны, но и разработка методов селективного планового регулирования экономики в условиях рыночного хозяйства. Это достижение во многом предвосхитило «новый курс» Рузвельта, теоретические разработки Дж. М. Кейнса и послевоенную активную промышленную политику и индикативное планирование в целом ряде развитых стран.

Однако условия существования СССР в мировой экономической и политической системе требовали форсирования индустриализации за счет использования инструментария обобществленного хозяйства (создание крупного сельскохозяйственного производства путем коллективизации мелких крестьянских хозяйств, использование директивного народнохозяйственного планирования для концентрации ресурсов на создании новых современных промышленных отраслей и т. д.), несмотря на то, что материальные основы для такого обобществления еще не были в полной мере достигнуты.

Далее придется детальнее вернуться к этим проблемам. А сейчас следует обратить внимание на тот вопрос, от которого я отвлекся при рассмотрении хода индустриализации — откуда и как были получены сельскохозяйственные ресурсы сырья и продовольствия для оплаты импорта машин и оборудования и для прокормления растущей армии рабочих и служащих.

Глава 2

Что такое коллективизация? Замыслы и воплощение

В том, что крестьянству в нашей стране суждено пойти по пути кооперирования, не сомневался, пожалуй, ни один экономист. Все оттенки мнений — от Кондратьева до Преображенского — сходились в признании неизбежности и прогрессивности перехода сельского хозяйства на путь кооперативного производства. Но даже в среде аграрников-марксистов сталкивались весьма разноречивые суждения о том, какой быть кооперированной деревне и как из единоличника превратить крестьянина в «цивилизованного кооператора». Эти споры отражали противоречивость тех реальных экономических предпосылок кооперирования, которые сложились к концу 20-х годов в СССР.

Кооперация очень медленно переходила от своих первичных форм — сбыто-снабженческой, кредитной, потребительской, по переработке сель-хозсырья, по эксплуатации машин, — к производственной кооперации, к коллективным крестьянским хозяйствам. По данным на июнь 1929, коммуны составляли 6,2 % всех коллективных хозяйств в стране, ТОЗы — 60,2 %, сельскохозяйственные артели — 33,6 %[391]. Именно за последними и закрепилось название колхозы, тем более, что все остальные формы производственных кооперативов крестьян впоследствии, в 1930 году были переведены на устав сельскохозяйственной артели. Возникавшие первые производственные кооперативы оставляли еще желать много лучшего. В 1928 году на один колхоз приходилось в среднем 13 крестьянских дворов, 72 га пашни и 5 голов крупного рогатого скота. Из этого видно, что первые колхозы были чисто бедняцкими организациями, нередко создававшимися в расчете на государственную помощь.

До крупного механизированного земледелия было еще далеко. Мелкокрестьянское хозяйство было крайне отсталым в техническом отношении. В то же 1928 году, например, около 75 % ярового клина в крестьянских хозяйствах засевали вручную, 44 % зерновых убирали серпом или косой и 41 % обмолачивали цепами или катками. Механических двигателей не было, их заменяло живое тягло, причем на 100 га посевной площади приходилось всего лишь 19 л. с. Первые колхозы тоже еще не могли похвастаться передовыми производительными силами. В этих колхозах еще чрезвычайно слаба была материально-техническая база крупного коллективного производства (вспомните тезис о «мануфактурном» характере производства в таких хозяйствах, уже приводившийся мною ранее). В среднем на один колхоз в 1928 году приходилось 0,2 трактора (в пересчете на 15-сильные)[392]. В 1928 году на Кубани из 1026 новых колхозов только 19 имели тракторы. Да и другим инвентарем коллективы были снабжены не лучшим образом[393]. Велико было количество слабых мелких колхозов, нередко они распадались или происходили массовые выходы из них[394]. В 1929 году в колхозах продолжала преобладать беднота — лица без средств производства или со средствами производства до 400 руб. составляли в 1928-29 гг. 72-78 % членов колхозов. На один колхоз приходилось в среднем 17,7 крестьянских двора и лишь 20 % колхозов имели тракторы[395]. В журнале «Большевик» отмечалось в связи с этим: «Всякая идеализация колхозного движения и замазывание его существенных недостатков в этом отношении было бы вреднее любой кулацкой клеветы»[396]. Многие организационные слабости колхозов были связаны с почти полным отсутствием в деревне мало-мальски квалифицированных кадров. «Трудности, проистекающие от элементарной неграмотности, неизбежно, скажутся с еще большей силой в ближайшем будущем в связи с переходом к массовому созданию крупных колхозов»[397].

Сложность решения вопроса о техническом и кадровом обеспечении колхозов, и полная невозможность в короткие сроки поставить каждый колхоз в этом отношении в более или менее нормальные условия, вызвала напряженные поиски выхода. И такой выход был найден — в виде коннотракторных колонн, положивших начало созданию машинно-тракторных станций. Это позволяло, концентрируя ресурсы и квалифицированные кадры, обслуживать значительное число хозяйств — как коллективных, так и индивидуальных, на деле демонстрируя преимущества крупных хозяйств в использовании техники. Однако эта форма также не была свободна от противоречий, пути разрешения которых многим виделись по-разному.

Одни выступали против идеи МТС, указывая на то, что это означало бы отчуждение от крестьянства основных средств производства, и полагая, что «единственно правильным решением вопроса о судьбе, о перспективах развития колонны (тракторной. — А. К.) является решение о передаче на определенной ступени развития колхоза в собственность последнему всего технического оборудования колонны»[398]. При всей абстрактной допустимости и такого подхода реальные материальные возможности не позволяли брать в ближайшей перспективе курс на обеспечение собственной техникой всех колхозов. Кроме того, немаловажное значение имело и сохранение этого мощного рычага воздействия на преобразование крестьянского хозяйства в руках социалистического государства. Но при этом возникала другая проблема.

В. А. Карпинский отмечал противоречия, связанные с известным обособлением работ колхозов и МТС, предлагая для устранения возникающих при этом проблем составлять из МТС и обслуживаемых ею колхозов единый хозяйственный комбинат с общим планом[399]. Однако эта идея не была реализована ни в какой форме и конфликты на почве взаимоотношений МТС и колхозов долгое время оставались больным местом аграрной экономики.

Наиболее глубокие теоретические разногласия, получившие впоследствии и весьма болезненное практическое воплощение, касались оценки природы сельскохозяйственной кооперации. Спор о ней покинул сферу обсуждения вопроса о том, социалистической ли является кооперация в обращении, и захватил проблему социальной природы производственной кооперации. Удар, нанесенный по взглядам Н. И. Бухарина в связи с осуждением правого уклона, привел к практически полному господству взгляда на кооперацию в обращении как несоциалистическую, могущую превратиться в социалистическую лишь постольку, поскольку она перерастает в производственную[400]. Но и относительно самой производственной кооперации преобладающим становился взгляд, что любая кооперация, где нет полного обобществления труда и средств производства, является социалистической лишь по организационной форме, в которой происходит переделка мелкотоварного уклада, и борются две тенденции — капиталистическая и социалистическая[401].

Ю. Ларин, например, не считал колхозы социалистическими предприятиями, выдвигая тезис, что они представляют собой промежуточный этап к обобществленным хозяйствам[402]. Многие экономисты, критически относясь к такой позиции, в то же время полагали, что колхозу еще только предстоит превратиться в предприятие последовательно социалистического типа[403]. Однако активная пропаганда Ю. Лариным своей позиции[404] заставила, видимо, некоторых экономистов более пристально взглянуть на ее теоретическое и практическое значение. Н. Анисимов подверг ее резкой критике, указывая, что в изображении Ю. Ларина получается, будто «социализм находится совершенно вне коллектива и внедряется в лице пролетарского государства в колхоз со стороны»[405].

Н. Анисимов считал, что суть коллективизации заключается не в создании крупных хозяйств, облегчающих государству возможность их регулирования, а затем и полного огосударствления, а в том, что она создает социалистические производственные отношения в коллективном хозяйстве[406].

Позиция Ю. Ларина, однако, не была плодом только лишь теоретического заблуждения. Она выражала позицию многих работников партийного, советского и хозяйственного аппарата, сознательно или подсознательно рассматривавших создание колхозов лишь как средство облегчения манипулирования экономикой сельского хозяйства со стороны государственных органов, и с подозрением глядевших на колхозников как на бывшую мелкую буржуазию. Эта позиция выросла, разумеется, не на пустом месте, выступая односторонней реакцией на действительные противоречия колхозного движения.

Уровень обобществления в колхозах в 1929 году был еще весьма низким. Около 60 % коллективных хозяйств составляли товарищества совместной обработки земли[407], где не обобществлялись ни земля, ни другие средства производства. Но и в сельхозартелях стояла «проблема соотношения индивидуального и обобществленного сектора»[408]. Существовала возможность деколлективизации обобществленных фондов колхозов, в том числе и тех средств, которые колхозы получали в результате льгот, предоставляемых государством и сельхозкооперацией, если они не фиксировались в неделимых фондах колхозов[409]. Поэтому столь острым в практическом плане на всем протяжении создания колхозного строя был вопрос о формировании и закреплении неделимых фондов. Накопление неделимых фондов стало рассматриваться как решающий момент в превращении коллективной собственности колхозов в социалистическую[410].

Этот краткий обзор ситуации в коллективном движении и его оценок показывает, почему, с одной стороны, сложно было рассчитывать на быстрый рост и укрепление высших форм производственной кооперации, и почему, с другой стороны, переход к этим высшим формам рассматривался как крайне желательный. Дело было не только в том, что именно эти высшие формы должны были закрепить социалистические отношения в деревне. Существовал и непосредственный хозяйственный интерес в переводе деревни На рельсы социалистических отношений, связанный с необходимостью резко поднять производительность сельского хозяйства для обеспечения индустриализации, чего нельзя было добиться на основе мелкокрестьянского производства. «В течение всех последних лет мы в отношении хлебозаготовок и хлебоснабжения идем на грани удовлетворения текущих потребностей, но не имеем ни маневренных фондов, ни необходимого зерна для экспорта», — отмечал В. П. Милютин[411].

В этих условиях все большую роль стала играть не трезвая оценка реальной ситуации, опирающаяся на научный марксистский фундамент, а надежда как-нибудь побыстрее разделаться с сельскохозяйственными проблемами. Л. Шанин прямо поставил вопрос о том, что нет нужды идти через промежуточные ступени кооперации, а надо сразу вводить самые высшие типы обобществления[412], сопровождая эту постановку вопроса чисто умозрительными рассуждениями о якобы большей экономической выгодности такого пути[413]. Редакция журнала «Большевик» подвергла Шанина критике — за забвение классовой борьбы в деревне. А вот по поводу курса кооперирования крестьян установка редакции на пятилетку шла еще дальше: предполагалось строить расчеты на том, что всем колхозам достанется современная техника, что все колхозы удастся создать крупные, что в них будет обеспечено полное обобществление средств производства[414].

Здесь к месту вспомнить слова В. И. Ленина, написанные им в самом начале наброска «Мысли насчет „плана“ государственного хозяйства». Эти слова как нельзя лучше вскрывают главный порок многих плановых проектов, — порок, в котором создатели этих проектов не желали признаваться и тем губили дело. В. И. Ленин же не стеснялся направлять критику, в том числе, и в свой собственный адрес: «Главная ошибка всех нас была до сих пор, что мы рассчитывали на лучшее; и от этого впадали в бюрократические утопии»[415].

Весьма явственным запашком бюрократической утопии отдает и от установок редакции «Большевика» — не потому, что выдвигалась линия на создание крупных, хорошо оснащенных колхозов, а потому, что достичь этого результата стремились, перепрыгивая через всяческие промежуточные ступеньки, надеясь сразу получить тот результат, который мог быть только плодом определенного периода развития. А установка на сплошную коллективизацию в кратчайшие сроки превратила в дальнейшем этот подход в подлинную утопию, которая не могла быть реализована и не была реализована.

Однако до осени 1929 года форсирование коллективизации не предусматривалось. XVI партконференцией, состоявшейся в апреле 1929 года, были приняты решения, намечавшие рост посевных площадей обобществленного сектора (колхозы и совхозы) к 1933 г. до 26 млн га, т. е. до 17,5 % от общей посевной площади, рост их удельного веса в валовой продукции до 15,5 %, а в товарной продукции зерновых культур — до 43 %[416]. В колхозах намечалось объединить к концу пятилетки до 18-20 % крестьянских хозяйств, т. е. 4,5-5 млн, а всеми видами кооперации охватить не менее 85 % крестьянских хозяйств[417].

Но выполнение этой программы также сталкивалось со значительными трудностями, связанными с невозможностью в кратчайшие сроки получить необходимое количество техники. Эта ситуация стала еще более обостряться, когда рост колхозов вышел за пределы предусмотренного планом. Сибирский крайком ВКП(б) направил 5 августа 1929 года в Центральный Комитет письмо, в котором указывал на образование значительного разрыва между темпами коллективизации и возможностями технического оснащения колхозов. Если в 1927 г. на 1000 гектаров посева в колхозах приходилось 7,5 трактора, то в 1928 г. — 5, а в 1929 — 2,1 трактора[418].

Немалые разногласия породила также проблема отношения к кулаку. Если на XVI конференции ВКП(б) значительная часть делегатов выступала за допущение кулака в колхозы на определенных условиях — эту точку зрения защищали, например, М. И. Калинин, пред. Колхозцентра Г. Н. Каминский[419], — то другие высказывались отрицательно. Основная линия разногласий проходила через решение вопроса: будет ли колхоз переделывать кулака или же кулак взорвет колхоз изнутри? Л. А. Шацкин, С. И. Сырцов,

В. В. Ломинадзе считали реальной последнюю возможность, и поэтому считали, что кулака, как правило, в колхоз допускать не следует[420]. Остальные делегаты полагали, что массовый приток крестьян в колхозы лишает кулака социальной базы для эксплуатации, что организационно крепкий, тракторизованный колхоз способен «переварить» кулака, при условии, что последний временно лишается в колхозе избирательных прав и сдает в колхоз все средства производства[421]. Л. А. Шацкин и В. В. Ломинадзе также допускали эту возможность, но как исключительный случай. Резко отрицательно относился к кулаку И. М. Варейкис, секретарь обкома Центральночерноземной области. Он считал, что кулака не только не следует принимать в колхоз, но надо очистить от него и существующие колхозы[422].

Несколько более трезвую ноту в дискуссию попытался внести Н. А. Кубяк. Он обратил внимание делегатов на то, что главной слабостью колхозного движения являются не происки кулака: «Товарищи утверждали, что коллективы в своем большинстве разваливаются потому, что это кулацкие коллективы, что их разлагает кулак и т. д. Это совершенно не так. Чаще разваливаются бедняцкие колхозы и даже организованные давно»[423]. Кубяк призвал (как и некоторые другие делегаты) не сводить все обсуждение колхозной проблемы к спору о кулаке, а сосредоточить внимание на действительно больных сторонах коллективного движения: «Два дня мы дискутируем о коллективизации и о колхозах, и никто до сих пор не отметил необходимости надлежащей организации хозяйства в колхозах»[424]. Справедливости ради следует отметить, что пункт об организационно-хозяйственном укреплении колхозов вошел в резолюции конференции[425], хотя предметом делового обсуждения ее делегатами этот вопрос так и не стал.

Дискуссия об отношении к кулаку продолжалась и после XVI конференции, не принявшей по этому поводу никаких решений. Лишь в тезисах комиссии М. И. Калинина, рассматривавшихся на конференции, вопрос об отношении к кулаку был решен в компромиссном плане — в колхоз допускать, но при наличии определенных предпосылок в самом колхозе, и при условии серьезных ограничений прав принимаемого кулака, обобществления его средств производства в фондах колхоза. На конференции уже стало употребляться и словечко «раскулачивание», но пока лишь как синоним той своего рода самоэкспроприации кулака, на условиях которой он мог попадать в колхоз. Оно еще не приобрело того зловещего оттенка, который превратил его в синоним массовых внесудебных репрессий.

«Предложения согнать кулаков с земли вовсе или переселить их на пустующие окраины либо на необитаемый остров мы не слышали» — отмечалось в журнале «Большевик» в июне 1929 года[426]. Пока рассматривалась, как и на XVI конференции ВКП(б), лишь возможность переселения кулаков на отруба или на хутора, что встречало вполне резонные возражения, что тем самым как раз сохраняется экономическая база кулака, что именно прием в колхоз лишает кулака возможности использовать свои средства производства для эксплуатации[427], а рецидивы его классовой вражды ставит под контроль, мешая кулаку пойти по пути вредительства и террора[428].

Следует отметить, что до лета 1929 раскулачивание нигде не фигурировало как официальный партийный лозунг, и даже ноябрьский Пленум 1929 года не провозглашал раскулачивания или политики ликвидации кулачества как класса. Более того, имелись вполне определенные директивы против раскулачивания. 13 февраля 1928 года в письме партийным организациям по поручению ЦК ВКП(б) И. В. Сталин писал: «Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба. Нэп есть основа нашей экономической политики и останется таковой на длительный исторический период»[429]. 20 июня 1928 года И. В. Сталин в письме членам Политбюро ЦК вновь повторил этот тезис: «…нельзя бороться с кулачеством путам раскулачивания, как это делают иногда некоторые наши работники на местах»[430]. Наконец, июльский (1928 г.) Пленум ЦК ВКП(б) прямо предостерег против понимания чрезвычайных мер, как вытекающих из курса партии на усиление наступления на капиталистические элементы, и высказался против раскулачивания[431]. Ни весной, ни летом, ни осенью 1929 года эти установки не были пересмотрены — ни пленумами ЦК, ни XVI конференцией ВКП(б). Но именно в этот период произошли заметные сдвиги во внутреннем положении деревни и в хлебозаготовках, оказавшие серьезное влияние на фактический отход от этих решений, которые формально не были пересмотрены.

Курс партии на изживание условий, вызвавших в 1928 году применение чрезвычайных мер при хлебозаготовках, казалось бы, последовательно выполнялся. Были повышены заготовительные цены на зерно, хотя это повышение привело к тому, что средний уровень заготовительных цен 28/29 года составил только 96 % от уровня 1925/26 года[432]. Правда, эта цена обеспечивала рентабельность производства зерна примерно в 20 %[433]. Рост закупочных цен в 1929 году определяют различной величиной (что объясняется отчасти тем, что в одних случаях данные даются за хозяйственные годы, а в других — за календарные). По расчетам А. А. Барсова оказывается, что в 1929 году цены плановых заготовителей составили реально 100,6 % к уровню 1927/28 гг., хотя Малафеев A. H., например, дает две цифры прироста за тот же период — 19,6 % и 30,1 %[434]. При этом произошел значительный скачок цен на хлеб в частной торговле — более чем вдвое (по данным А. А. Барсова — примерно в 2,3 раза)[435]. Разрыв между ценами на сельхозпродукцию планового и частного рынка составил в 1928/29 году 202 %[436].

Что же случилось? Почему на частном рынке цены на хлеб поползли вверх? Случилось то, что и должно было случиться. Хотя валовый сбор зерновых в 1928 году (именно этот урожай и заготавливался в 1928/29 г.) был несколько выше, чем в 1927 г. (733,2 млн ц и 723,0 млн ц соответственно)[437], неурожай на Украине и Северном Кавказе привел к тому, что ржи и пшеницы было собрано примерно на 20 % меньше, чем в 1927 году[438]. В результате заготовка зерна также оказалась меньше, чем в 1927/28 году. Тогда было заготовлено 110,3 млн ц, а в 1928/29 году — 107,9 млн ц[439].

Может быть, все эти обстоятельства не сказались бы столь ощутимо на обстановке хлебозаготовок, если бы не два фактора. Первый — хотя сокращение планового хлебооборота и размеров планового снабжения хлебом городского населения было незначительным[440], это произошло в условиях быстрого роста промышленности и численности городского населения, предъявлявшего возрастающий спрос на продовольствие. Именно это вызвало скачок цен частного рынка. Второй — связанное с острым дефицитом ресурсов для внутреннего рынка сокращение хлебного экспорта (см. табл. 24).

Таблица 24

Экспорт хлеба

| 1926/27 | 1927/28 | 1928/29

млн т | 2,488 | 0,426 | 0,0798

в % к 1926/27 г. | — | 17,1 | 3,27

Источник: Рассчитано по: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 52.

Хлебный экспорт фактически потерял всякое реальное значение, вызвав крайнюю напряженность платежного баланса, и вынудив для обеспечения срочных платежей по уже заключенным контрактам продавать за рубеж ряд художественных ценностей из государственных музеев.

Под угрозу ставилась программа импорта машин и оборудования для нужд индустриализации. Поэтому было признано необходимым вновь применить чрезвычайные меры[441]. Об аргументах в пользу возврата к чрезвычайным мерам можно судить по материалам апрельского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б). И. В. Сталин говорил в своей речи на Пленуме: «Если раньше кулак был еще сравнительно слаб, не имел возможности серьезно устроить свое хозяйство, не имел достаточных капиталов для укрепления своего хозяйства, ввиду чего он был вынужден вывозить все или почти все излишки своего хлебного производства на рынок, то теперь, после ряда урожайных годов, когда он успел обстроиться хозяйственно, когда ему удалось накопить необходимые капиталы, — он получил возможность маневрировать на рынке, он получил возможность отложить хлеб, эту валюту валют, в резерв для себя, предпочитая вывозить на рынок мясо, овес, ячмень и прочие второстепенные культуры. Смешно было бы теперь надеяться, что можно взять хлеб у кулака добровольно»[442].

Здесь, таким образом, дается совсем иное объяснение необходимости чрезвычайных мер, нежели то, что приведено мною. Однако аргументы И. В. Сталина основаны на прямом искажении правды и представляют собой. тенденциозную политическую демагогию, разумеется, «классово выдержанного», вроде бы антикулацкого, направления. Но обратимся к фактам (см. табл. 25).

Таблица 25

Удельный вес крестьянских хозяйств с посевом свыше 17,6 га (в %)

| 1927 | 1928 | 1929

В посевных площадях | 12,9 | 10,1 | 7,1

В валовом сборе зерновых | 10,2 | 8,4 | 5,8

Источник: Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.)… С. 59-60.

В чистой товарной продукции зерновых доля кулацких хозяйств была несколько выше, но и она упала с 25,1 % в 1927 году, до 14 % в 1929 году. Высокий удельный вес кулацких хозяйств объясняется во многом не более высокой продуктивностью, а поступлением в их руки хлеба за счет кабальных зерновых ссуд односельчанам. Кулаки также проявляли значительную активность в частной торговле хлебом, скупая его и придерживая в спекулятивной игре на повышение цен[443]. Удельный вес частника в торговле хлебом был в 1928/29 году еще довольно высок — 23 %[444] — однако ни о каком повышении роли кулака и частника в хлебной торговле говорить не приходится.

Поэтому чрезвычайные меры при хлебозаготовках ни в коей мере по своему объективному значению не могут быть рассматриваемы как только антикулацкая мера, хотя их и пытались представить таким образом. Кроме того, эти меры существенно отличались от чрезвычайных мер 1928 года.

Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 29 июня 1929 года вводилась практика доведения плана хлебозаготовок до района и села[445], а также принятие на этой основе сельскими сходами самообязательств и принудительная раскладка их на зажиточную часть деревни. Неисполнение этих обязательств вело к применению штрафа в пятикратном размере поставок, и иных мер, предусмотренных 107 ст. УК РСФСР. Узаконивалась «продажа государству по твердой цене излишков хлеба зажиточной частью деревни»[446]. Эти шаги «ограничивали свободную продажу хлеба дополнительными мерами, устанавливающими первоочередную продажу зерна по государственным обязательствам, утвержденным сельским сходом»[447], чем фактически налагался запрет на частную торговлю хлебом. С этого момента новая экономическая политика в деревне прекратила свое существование.

Практика применения чрезвычайных мер уже летом вызвала протесты не только со стороны зажиточной части крестьянства, но и со стороны деревенских коммунистов. Нередко партийные ячейки на селе выступали против плана хлебозаготовок, находя его непосильным, против широкого использования чрезвычайных мер[448].

Одновременно с принудительной продажей излишков по фиксированным ценам (с чего, кстати говоря, начиналась продразверстка в 1918 году) начался процесс экспроприации кулачества. Конференции батраков и бедноты ходатайствовали перед правительством о проведении раскулачивания и выселения кулаков. Уже в июле 1929 года М. И. Калинин отмечал факты, когда «сплошь и рядом кулаков выгоняют с земли, лишают их земельного надела»[449]. Некоторая косвенная поддержка этой линии была дана ЦК ВКП(б) 18 июля 1929 года, когда ЦК впервые определенно поддержал точку зрения Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) о недопущении кулака в колхозы и очистку колхозов от кулака[450]. А 28 июля 1929 г. ВЦИК принял постановление о конфискации и распродаже имущества кулаков — злостных саботажников хлебозаготовок, послужившее юридической основой для раскулачивания[451].

Однако раскулачивание, проводимое пока лишь на основании чрезвычайных мер при хлебозаготовках (или прикрывавшееся этими мерами) но отнюдь не на основании каких бы то ни было прямых партийных или правительственных директив, не решало зерновой проблемы. Для ее решения взоры обратились в другую сторону, в сторону обобществленного сектора. Он должен был увеличить производство зерна и поднять товарность сельского хозяйства (см. табл. 26).

Таблица 26

Товарная часть зерновых (в %)

Совхозы | Колхозы | Индивидуальные хозяйства | В целом

1927/28 | 61,8 | 38,0 | 20,0 | 20,7

1928/29 | 60,5 | 41,9 | 17,9 | 18,7

Источник: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 44.

Вопрос, однако, заключался в том, как будет решаться эта проблема — путем развития эффективного и высокотоварного обобществленного хозяйства или путем поголовного записывания крестьян в колхозы и «поднятия» товарности зернового производства на одной только этой основе? Борьба между этими двумя линиями шла до конца 1929 года.

Осенью 1929 г. Колхозцентром и Наркомземом РСФСР был разработан и утвержден СНК РСФСР план коллективизации в весеннюю сельскохозяйственную кампанию 1930 г. Общее число колхозов определялось в 55 666 с посевной площадью 24 млн га[452]. (Напомню, что по пятилетнему плану к 1932/33 г. намечалось довести посевные площади колхозов и совхозов вместе до 26 млн га). В районах сплошной коллективизации должно было быть обобществлено не менее 90 % хозяйств уже весной 1930 года, причем «пашня, инвентарь и рабочий скот должны быть обобществлены полностью на 100 %, продуктивный рогатый скот, свиньи и овцы обобществляются на 80 %, причем для продуктивного скота допускается снижение приведенных норм по отдельным видам скота в тех районах, где этот вид скота не имеет развитого товарного значения»[453]. Советские историки лишь в 60-е годы «заметили» существование этого плана, после того, как его роль была вскрыта Н. И. Немаковым. А ведь это был первый и последний детальный план проведения коллективизации, фактически служивший единственным определенным ориентиром при ее проведении!

Во всяком случае, составители этого плана руководствовались не решениями ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б), согласно которым в 1930 году посевные площади в совхозах должны были возрасти до 3,3 млн га и в колхозах — до 15 млн га[454]. Это решение также выходило далеко за рамки пятилетнего плана. Но ведь и колхозное движение уже вышло в 1929 году за рамки заданий пятилетки: число хозяйств, вовлеченных в колхозы, возросло до 1040 тыс. против 564 тыс. по плану, а посевные площади колхозов возросли до 4,3 млн га, т. е. на 206,7 % за год против роста на 137,4 % по плану[455]. Столь быстрый рост колхозного движения, несмотря на неизбежное обострение тех противоречий, которые были связаны с отставанием технического оснащения и организационно-хозяйственного укрепления новых колхозов, вызвал к жизни настроения дальнейшего форсирования коллективизации, что означало полное игнорирование еще большего обострения указанных противоречий.

«В теперешних условиях заниматься разговорами о пятилетке коллективизации — значит заниматься ненужным делом. Для основных сельскохозяйственных районов и областей, при всей разнице темпов коллективизации их, надо думать сейчас не о пятилетке, а о ближайшем годе»[456] — заявил в своем докладе на ноябрьском (1929 г.) Пленуме ЦК ВКП(б) В. М. Молотов. Разговоры о трудностях коллективизации были им объявлены правооппортунистическими. Но на Пленуме высказывались и иные суждения. В докладах Г. Н. Каминского и С. В. Косиора приводились данные об искусственном форсировании коллективизации, о допускаемых при этом администрировании, нарушениях законности[457]. Хотя точка зрения недопущения кулака в колхоз была на Пленуме уже общепринятой, А. А. Андреев и А. И. Микоян считали, что это временная мера, необходимая лишь постольку, поскольку колхозы еще не окрепли[458]. На Пленуме с предупреждением о возможных проблемах, связанных с форсированием коллективизации, выступил председатель СНК РСФСР С. И. Сырцов, который, в частности, отметил: «Рост колхозов, перехлестнувший все наметки, вводит совершенно новые факторы и предъявляет нам исключительные требования, с которыми мы, пока что, ни в какой мере не справляемся. В этом году правительству в контрольных цифрах не удалось в достаточной мере резко и отчетливо поставить проблему качества колхозного строительства. ,<…> Те данные, которые имеются о состоянии нашего колхозного движения сейчас, рисуют перед нами перспективу целого ряда опасностей и срывов, если мы вовремя не сумеем, путем целого ряда организационных, хозяйственных и политических мероприятий, их преодолеть»[459]. Сырцов процитировал участникам Пленума письмо инструктора Колхозцентра Баранова в адрес партийной фракции Колхозцентра, где говорилось о перегибах в Хоперском округе, впервые выдвинувшем лозунг сплошной коллективизации всего округа: «Вся работа по организации проходила под лозунгом „Кто больше!“. На местах директивы округа иногда преломлялись в лозунг: „Кто не идет в колхоз, тот враг Советской власти“.

…Если сейчас же не принять мер к укреплению этих колхозов, дело может себя скомпрометировать. Колхозы начнут разваливаться. Необходимо учесть, что в округе идет сильнейшая распродажа скота»[460].

Сырцов сделал вывод: «Сама случайность выбора района для сплошной коллективизации, недостаточная подготовка, административный нажим являются тем тревожным моментом, который нельзя сейчас не отметить»[461].

В ответ на факты, изложенные в письме, и на замечание Сырцова, Сталин раздраженно бросил: «Вы думаете, что все можно „предварительно организовать“?..»[462].

Эти предупреждения, безусловно, повлияли на содержание резолюций ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б). Хотя его решения и предусматривали форсирование коллективизации, они не шли за шапкозакидательскими высказываниями Молотова, в них содержались и указания на противоречия, связанные с ростом колхозного движения — отсталость технической базы, низкий уровень организации труда в колхозах, недостаточный культурный уровень в деревне и в связи с этим — недостаток кадров[463]. В резолюции от 17 ноября 1929 года указывалось также, что «колхозное строительство, являясь нераздельной частью единого кооперативного плана Ленина и высшей формой кооперирования, может успешно развиваться, лишь опираясь на всю систему сельскохозяйственной кооперации…»[464]. Было заявлено также, что «пленум ЦК предостерегает против недооценки трудностей колхозного строительства и особенно против формальнобюрократического подхода к нему и к оценке его результатов»[465]. Если бы ЦК еще смог добиться выполнения своих собственных решений — хотя бы от членов Центрального Комитета!

На Первой Всесоюзной конференции аграрников-марксистов был сделан еще один шаг в сторону создания атмосферы гонки за сплошной коллективизацией и уничтожением кулачества. На этой конференции И. В. Сталин развил идеи, которые были видны уже в его статье «Год великого перелома», опубликованной в «Правде» 7 ноября 1929 года. Статья констатировала произошедший перелом в настроении крестьянства в пользу колхозов и выдвигала на этом основании задачу быстрейшего завершения коллективизации. Сталин оптимистически уверял, что на основе колхозного строя наша страна через три года станет самой хлебной страной в мире[466]. Я еще вернусь к этому обещанию — через три года, в 1932 году, оно заиграет другими красками.

А сейчас, в декабре 1929 года, Сталин выступает перед аграрниками-марксистами с призывами насаждать колхозы[467], ликвидировать кулачество как класс[468], не пускать кулака в колхоз, сделать раскулачивание составной частью колхозного строительства[469]. В спорах о природе колхоза — социалистическое это предприятие или не социалистическое? — Сталин милостиво признает социалистический характер коллективных хозяйств[470]. Не потому ли, что это давало основания путем декретирования социализма в деревне наложить на нее тяжелую руку административного контроля, отбросив прочь возню с регулированием «непослушных» рыночных отношений?

Итак, провозглашено насаждение колхозов и раскулачивание на базе сплошной коллективизации. А там, где нет сплошной коллективизации, где она еще не встала в порядок дня? «В ответе товарищам свердловцам» Сталин поясняет: чтобы кулак не улизнул от раскулачивания, распродавая свое имущество, надо скорее подвести под раскулачивание базу сплошной коллективизации[471]. Во всем этом явственно звучит сладкая для сердца администратора музыка — скорей, скорей, даешь 100 % коллективизации и раскулачивания!

Постойте, но ведь ни XV съезд, ни XVI конференция ВКП(б), наконец, ни один из состоявшихся Пленумов ЦК не выдвигали таких задач?! Да, не выдвигали, охотно соглашается Сталин. Но летом и осенью 1929 года в деревне произошла крутая перемена обстановки. Соответственно изменилась политика партии, и прежние решения и законы Советской власти надо отложить в сторону[472]. Но ведь совсем недавно состоялся ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б), и он, дав директивы по ускорению колхозного строительства, все же не бросал лозунгов насаждения колхозов и раскулачивания?.. Спросить у самого Иосифа Виссарионовича, что он думал по этому поводу, теперь нет возможности. Однако известно, что не все члены Центрального Комитета спешили безоговорочно присоединиться к его позиции, что видно из материалов комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), готовившей проект постановления о темпах коллективизации. Видимо, именно из-за этих настроений ноябрьский Пленум не полностью встал на точку зрения, высказывавшуюся И. В. Сталиным и В. М. Молотовым.

На заседаниях комиссии Политбюро продолжалось столкновение сторонников «бесшабашной коллективизации» и тех, кто пытался внести хоть какие-то разумные ограничения, не позволившие бы свести коллективизацию к формально-бюрократическому мероприятию на базе административного нажима, т. е. сохранить верность директивам ноябрьского Пленума. Стоит напомнить, что часть членов ЦК и его Политбюро стояла в открытой оппозиции всем основным решениям по крестьянскому вопросу, принимавшимся с начала 1929 года, что было охарактеризовано как правый уклон. Но разногласия в ЦК ВКП(б) не ограничивались только борьбой с «правыми уклонистами».

А. Я. Яковлев и М. М. Хатаевич, выступая на заседаниях комиссии Политбюро, указывали на факты искусственного форсирования его темпов, нездоровой погони за процентом коллективизации, а в ряде мест — и административного нажима[473]. А. Я. Яковлев, в частности, заявил: «У нас имеют место такие явления, хотя и не так много, когда пытаются строить прямо евангельский социализм, при котором все до последней курицы обобществляется, переходят сразу на устав коммун без должной базы для этого»[474]. Он призывал развернуть соревнование вокруг производственных показателей: поднятия посевных площадей, организации конно-машинных колонн, поднятия хозяйства, а не устраивать гонку «кто первый прибежит к финишу со 100 % коллективизацией»[475].

Б. П. Шеболдаев выступил против предложенных А. Я. Яковлевым сроков коллективизации — 2-3 года в основных зерновых районах, 3-4 года — в незерновых, — находя возможным сократить их и отрицая факты искусственного форсирования колхозного движения[476]. В противоположность этому подкомиссией Г. Н. Каминского были предложены еще более мягкие темпы: для основных зерновых районов — также 2-3 года, для незерновых — 5 лет, а для некоторых районов Средней Азии, Закавказья, Крайнего Севера, Якутии и Северной Сибири — более 5 лет. В результате комиссией было принято предложение Яковлева[477].

В подкомиссии К. Я. Баумана, занимавшейся проблемами экспроприации кулака, было выдвинуто следующее положение: «Очевидно безнадежно решить „кулацкую проблему“ выселением всей массы кулацкого населения в отдаленные края или тому подобными мероприятиями. Наша тактика должна быть дифференцирована»[478]. Подкомиссией предлагалось: 1) активных контрреволюционеров арестовывать или выселять в отдаленные местности; 2) выселять или переселять в пределах данной местности тех, кто оказывает пассивное сопротивление, отказывается подчиняться порядкам, устанавливаемым при сплошной коллективизации; 3) большую часть кулацкого населения использовать как работников в колхозах, при условий лишения избирательных прав и передачи средств производства в неделимые фонды, с предоставлением прав колхозника после 3-5 лет испытательного срока[479].

Против этого предложения выступили И. М. Варейкис и М. М. Хатаевич, настаивавшие на полной изоляции кулаков от колхозов, на их сплошном выселении или переселении. В результате споров комиссия приняла компромиссный вариант, признав пункт 3 предложений подкомиссии, но лишь для исключительных случаев[480].

Комиссия также установила, что основной формой колхоза на данной стадии должна являться сельскохозяйственная артель, где обобществляются основные средства производства (земля, инвентарь, рабочий скот, товарный продуктивный скот), при сохранении частной собственности на мелкий инвентарь, мелкий скот, молочных коров и т. д., где они обслуживают потребительские нужды крестьянской семьи[481].

Однако в предложенном комиссией виде проект постановления о темпах коллективизации принят не был. Он прошел предварительную редакционную обработку, учитывающую ряд высказанных по проекту замечаний, и в окончательном своем виде вышел уже из-под пера И. В. Сталина. Какого рода идеи, ходившие в партийной среде, влияли на редактирование проекта, показывают замечания зам. пред. СНК СССР П. Р. Рыскулова, требовавшего форсирования коллективизации и недовольного занятой комиссией позицией сугубой добровольности колхозного движения[482].

В результате сталинской обработки из проекта постановления было исключено положение о том, что успешность коллективизации будет оцениваться ЦК не только по числу хозяйств, объединенных в кооперативы, «но прежде всего на основе того, насколько тот или иной район сумеет на основах коллективной организации средств производства и труда действительно расширить посевные площади, повысить урожайность и поднять животноводство»[483]. Таким образом создавались благоприятные условия для гонки за «стопроцентным охватом» вместо превращения коллективизации в средство для повышения эффективности сельскохозяйственного производства. Тем самым Сталин пошел на прямое нарушение решений ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б), предостерегавшего от формально-бюрократического насаждения коллективизации.

Сталин исключил из проекта также конкретные указания о порядке обобществления средств производства, о сохранении у крестьян скота, обслуживающего их потребительские нужды, а также мелкого скота, птицы, инвентаря; о порядке допуска кулака в колхозы и дифференцированном подходе к кулаку. Была исключена также детализация сроков коллективизации, а сами они резко сжаты: для Нижней Волги, средней Волги и Северного Кавказа — осень 1930 — весна 1931 года, для других зерновых районов — осень 1931 — весна 1932 года. Для остальных районов сроки не конкретизировались и единственным ориентиром оставался уже упоминавшийся «План коллективизации в весеннюю с.-х. компанию 1930 г.»[484], в декабре 1929 года одобренный Политбюро ЦК ВКП(б).

Результаты такой редакции не замедлили сказаться. Сигналы были быстро истолкованы партийными и хозяйственными руководителями вполне определенным образом. Секретарь Сибирского крайкома ВКП(б) Р. И. Эйхе, заявил, обращаясь к партийному активу: «Надо решительно нажать на наши аппараты, чтобы теперь, ковда беднота и середняки массой пошли в колхозы, сократить срок окончания сплошной коллективизации»[485]. Сибирский крайком принял 2 февраля 1930 года постановление — в основном завершить коллективизацию в течение весенней сельскохозяйственной компании 1930 г., в проведении коллективизации сделать упор на организацию коммун[486]. Между районами края разжигалась гонка за процент коллективизации.

В центре, однако, раздавались еще более азартные голоса. В. М. Молотов на совещании по советскому строительству 13 января 1930 года указал: «В отношении Советов, которые и теперь не обеспечат решительного сдвига в организации бедноты и останутся в стороне от массового колхозного движения, мы будем иметь основание сказать, что это не те Советы, которые нам нужны, что это… кулацкие Советы»[487]. Г. Н. Каминский, бывший председатель Колхозцентра, а с 14 января 1930 г. — зав. Агитпропом ЦК ВКП(б), на совещании представителей районов сплошной коллективизации высказал буквально следующую мысль: «Если в некотором деле вы перегнете и вас арестуют, то помните, что вас арестовали за революционное дело»[488].

И аресты последовали. Правда, арестовывали не перегибщиков, а тех, кто пытался предотвратить превращение колхозов в простые насосы для выкачивания зерна из деревни. Сначала, еще осенью 1929 г., последовали окрики в партийной прессе по адресу тех колхозов, которые некоторую часть хлеба стремились реализовать на частном рынке, чтобы как-то восполнить потери от низких государственных заготовительных цен. «Колхоз, продающий свой хлеб на частный рынок, это лжеколхоз, это кулацкий колхоз»[489] — возмущался журнал «Большевик» и делал выводы: «Руководители таких колхозов, которые получают помощь от государства в виде кредита и машин и обращают ее на содействие кулаку в его борьбе против рабочего государства, должны понести соответствующую кару»[490]. Что и воспоследовало.

«…Некоторые руководящие работники квалифицировали коммунистов, не обеспечивающих ход хлебозаготовок, как саботажников с партийным билетом в кармане, как злейших врагов партии и применяли к ним суровые меры репрессий, включая осуждение и заключение в концлагери»[491]. В информационной сводке Колхозцентра отмечалось, что посланные в деревню рабочие — 25-тысячники бьют тревогу в связи с тем, что во многих колхозах забрали в ходе хлебозаготовок все, вплоть до семян и продовольствия. Сводка приводила целый ряд примеров того, как в ответ на протесты 25-тысячников, что отбор семян обрекает колхозы на срыв весенней посевной кампании, этих рабочих снимали с работы и исключали из партии[492].

Хуже, чем этим коммунистам, пришлось, пожалуй, только кулакам. Закон о раскулачивании, принятый ЦИК и СНК СССР 1 февраля 1930 года[493], предполагал установление жестких количественных лимитов по применению репрессий по каждой из трех групп кулаков — подлежавших суду и полной конфискации имущества, подлежавших высылке в отдаленные районы с конфискацией средств производства и подлежавших переселению в пределах области или края с частичной конфискацией средств производства[494] (хорош, кстати говоря, закон, заранее предопределяющий число тех, кто будет предан суду!). Однако установленные лимиты были нарушены в сторону ужесточения репрессий, а сами репрессии вышли за рамки закона. «Нередко у кулаков отбирались не только все средства и орудия производства, но и предметы домашнего обихода и продовольствие — отмечал Н. А. Ивницкий. — …В ряде случаев местные работники превращали раскулачивание в основной метод колхозного строительства… Бедняцко-батрацкие массы, заинтересованные в экспроприации кулачества, стремились расширить круг хозяйств, подлежащих раскулачиванию, ибо конфискованное у кулака имущество передавалось в неделимые фонды колхозов в качестве вступительных взносов батраков и бедняков. К тому же часть кулацкого имущества в нарушение директив партии распределялась среди батраков и бедняков»[495].

Факты, подтверждающие эти слова, получили отражение также в художественной литературе, уже в начале 80-х годов обратившейся к острым проблемам периода коллективизации. Однако и в 1930 году примеры перегибов при коллективизации попадали в печать. Вот что писал в 1930 году кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) С. И. Сырцов: «Можно привести один чрезвычайно выразительный пример, — к сожалению, далеко не единичный. В одной из станиц Северного Кавказа продается с торгов имущество одного кулака, на которого наложен штраф. И вот как это делается. Дом продается за 20 коп., 4 лошади продаются за 60 коп., корова с телкой за 15 коп., гуси по одной копейке, причем все это покупают с торгов исключительно члены сельсовета. Ясное дело, что это — самое наглое издевательство над советской властью, над советской законностью»[496]. Ряд подобных же примеров по другим районам СССР привел А. Ангаров, приходя к заключению: «Все эти махинации проделывались с целью личного обогащения местных работников»[497].

Превращение угрозы раскулачивания в основной рычаг создания колхозов, что доводило иной раз удельный вес раскулаченных до 15 % от общего числа крестьянских хозяйств, является широко известным фактом. Но следует еще дать ясную оценку тому, что вместо действительной работы по организации бедняцко-батрацких масс зачастую сползали на путь разжигания в люмпен-пролетарских элементах из их числа погромно-грабительских инстинктов, используя эти элементы для давления на основную массу деревни. Такая тактика — и следует сказать об этом прямо — ничем не лучше организации еврейских погромов. Даже раскулачивание периода 1918-1919 годов, проводившееся комбедами, при всех его издержках, было, во всяком случае, ответом бедняцкой массы на классовый террор со стороны основной части кулачества и происходило в обстановке острой гражданской войны, когда с обеих сторон применялись крайние средства. Несколько тысяч случаев кулацкого террора за весь период коллективизации (значительная часть из которых не была связана с убийствами или угрозами убийства) со стороны 2,5-3 млн человек из кулацкой прослойки ни по каким меркам не сравнимы с гражданской войной. Кроме того, следует учесть, что кулацкие выступления не только послужили толчком к перегибам в раскулачивании и коллективизации, но в значительной мере оказались их следствием.

До сих пор невозможно точно оценить масштабы жертв с «раскулачиваемой» стороны, — как в процессе самого раскулачивания, так и в результате выселения в необжитые районы.

Разные исторические источники приводят разные данные о числе раскулаченных и выселенных хозяйств. Называются следующие данные: к концу 1930 г. раскулачено около 400 тыс. хозяйств (т. е., примерно половина кулацких хозяйств), из них выселено в отдаленные районы 77 975[498] (по другим данным — 115 321 )[499]. Хотя Политбюро ЦК ВКП(б) еще 30 марта 1930 года вынесло постановление о прекращении массового выселения кулаков из районов сплошной коллективизации и предписало проводить его только в индивидуальном порядке[500], число выселенных хозяйств в 1931 году возросло более чем вдвое — до 265 795[501].

В результате к концу 1931 года число оставшихся кулацких хозяйств оценивается в 150 тыс., к осени 1932 года — 80 тыс. В 1933 году их сохранилось уже менее 50 тыс.[502] Экспроприация кулачества проводилась не только методами «раскулачивания», но и с помощью налогообложения. При объеме дохода на одно хозяйство в 1500 руб. и более сумма налога превышала весь объем дохода, что автоматически вело к применению конфискации части имущества[503]. Эта ситуация приводила к тому, что кулаки массами распродавали свое имущество и бежали с мест проживания[504]. «…K моменту раскулачивания в кулацких хозяйствах оставалось лишь 30-35 % рабочего и продуктивного скота, совершенно незначительное число мелкого скота и 45-70 % сельскохозяйственных машин»[505].

Выселенные кулаки (около миллиона человек), которые в большинстве своем не являлись уголовными преступниками (во всяком случае, не были таковыми члены их семей), оказались подвергнутыми уголовному наказанию — высылке — во внесудебном порядке. Это была первая репетиция незаконных массовых репрессий. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что кулакам досталось гораздо меньше, чем коммунистам в 1937-38 годах. Кулаки, хотя и направлялись значительной частью в необжитые районы, получали семенную ссуду (затем признанную безвозмездной) и иные средства на обзаведение. Кулаков направляли, кроме того, на достаточно тяжелые работы, где не хватало рук — на лесоразработки, торфоразработки, рудники, прииски, шахты, на строительные работы. Сосланные могли состоять пассивными членами кооперации, организовывать неуставные артели, их также включали во вновь организуемые совхозы[506].

В конечном счете, в середине 30-х годов бывшим кулакам были возвращены политические права.

Если подходить к вопросу о раскулачивании с чисто экономических позиций, отбрасывая пока в сторону иные — социальные, юридические, политические, нравственные и т. п. — проблемы, то сразу можно обратить внимание на два момента.

Первый — раскулачивание означало устранение из деревни элемента хотя и взрывоопасного, но обладавшего навыками несколько более культурного, нежели у основной части крестьянства, хозяйствования. Даже брошенные в отдаленные суровые необжитые районы, бывшие кулаки сумели в удивительно короткие сроки создать коллективные хозяйства, оказавшиеся передовыми. Из среды бывших кулаков вышли талантливые руководители коллективного производства[507]. Не следует забывать, что кулак был мелким капиталистом, т. е. рядом с самыми дикими, варварскими формами обдирания своих односельчан, у него соседствовал весьма интенсивный собственный труд. Кулак был для себя собственным агрономом, счетоводом и т. д. Коллективизация, лишая кулака главного условия его кулацкого modus vivendi, — свободной рабочей силы (свободной прежде всего от средств производства), — создавала предпосылки для использования культурно-хозяйственных навыков хотя бы части бывшего кулачества в колхозном строительстве.

Не следует думать, что кулак в ножки бы поклонился колхозу, если бы тот экспроприировал его «мягко», не путем раскулачивания. Полагаю, что далеко не каждый кулак так и оставил бы припасенные еще с гражданской войны обрезы истлевать в земле. Но пошли же мы на риск в 1918 году, пригласив на работу буржуазных специалистов, и даже царских офицеров и генералов, отчетливо сознавая, что среди них окажется немало изменников и предателей!

Я полагаю, что в отношении части кулачества было просто необходимо применить крайние меры репрессий. Однако в отношении другой части, не прибегавшей к террору и вредительству, столь же необходимой была тактика поисков компромисса, что, кстати, сузило бы масштабы кулацкой контрреволюции.

И второй момент — сумма расходов по выселению и обустройству выселенных кулаков едва ли покрывалась конфискованным у них имуществом.

Но вернемся к 1930 году. Эпопея коллективизации еще не закончилась, хотя конец казался уже близок — в феврале 1930 года было охвачено коллективизацией 56% крестьянских хозяйств. Надо, правда, отметить, что эта цифра во многом отражает дутые сводки, куда были записаны колхозы, существовавшие лишь на бумаге или в воображении их организаторов, полагавших, что добившись любой ценой заявления о вступлении в колхоз всей деревней, они уже решили все проблемы коллективного хозяйства[508].

Пред. СНК РСФСР С. И. Сырцов, характеризуя методы подобного рода, саркастически замечал: «Ведь если долго возиться с крестьянином, да убеждать его, да прорабатывать практические вопросы, тебя глядишь и обскачет соседний район, не теряющий времени на эти „пустяки“. Так зачем же долго возиться с крестьянином? Намекни ему насчет Соловков, насчет того, что его со снабжения снимут, или заставь голосовать по принципу: „кто за коллективизацию, тот за советскую власть, кто против коллективизации — тот против советской власти“.

Есть большой запас универсальных способов нажима для того, чтобы обеспечить эти сомнительные темпы»[509].

Члены ЦК ВКП(б) со все возрастающим беспокойством реагировали на долетавшие до них с мест сигналы о перегибах, инспирированных усердием не по разуму, проявленным в том числе и под воздействием их собственных директив, и кипучей «инициативы» некоторых членов ЦК. 30 ян варя, 20 февраля, 10 и 14 марта ЦК ВКП(б) принимает постановления с осуждением практики перегибов. 10 марта было решено разослать соответствующее постановление всем нацкомпартиям, краевым и областным комитетам, секретарям окружкомов с обязательством снять копии и разослать секретарям райкомов партии. Первоначально ЦК решил не публиковать этих постановлений в печати. Но события приняли такой размах, что постановление от 14 марта было опубликовано[510]. Еще до этого, 1 и 3 февраля в «Правде» публиковались передовые статьи, предостерегавшие против распространения раскулачивания за пределы районов сплошной коллективизации и на середняцкие хозяйства.

Историки, указывавшие на эти многократные предостережения сверху против перегибов[511], видя в этом аргумент в пользу оправдания политики партийной верхушки, не желали задаваться вопросом — почему эти авторитетные предупреждения не возымели действия?

А ведь разгадка этому парадоксу имеется. Во-первых, существовало известное противоречие между отдельными призывами к осторожности и общей политической линией, сложившейся к тому моменту. С наивной откровенностью указал на это противоречие делегат конференции партийной организации Волоколамского района: «…Перегибы допустили потому, что боялись как бы не попасть в правый уклон»[512].

Во-вторых, ЦК одной рукой предостерегал, а другой — подталкивал к перегибам. О выступлениях Г. Н. Каминского, В. М. Молотова и самого И. В. Сталина я уже говорил. А вот что отметил в своем постановлении от 24 февраля 1930 года Севкрайком ВКП(б): «Работавшая в Вологодском округе орггруппа ЦК еще до ошибочного решения окружкома и без его ведома давала в некоторых районах (Грязовицком, Кубино-Озерском) неправильные политические директивы о сплошном и немедленном раскулачивании и проводила эти установки в жизнь, чем осложняла работу парторганизации»[513].

Постановление ЦК от 14 марта 1930 года «Об искривлениях партлинии в колхозном движении» и статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов» конечно, сыграли свою роль в устранении многих перегибов. Приостановка репрессивных мер тут же отозвалась как сокращением членства в колхозах, так и сокращением антиколхозных выступлений.

Если к марту 1930 года было коллективизировано 56% крестьянских хозяйств, то к лету 1930 года этот процент упал до 23,6 %. К 1 декабря 1930 года он все еще оставался на уровне 24,1 %[514]. Даже к июню 1931 года уровень коллективизации не превысил уровня февраля 1930 года, составив 52,7 % крестьянских хозяйств[515]. Что касается кулацких выступлений, то в Средне-Волжском крае, например, их число упало с 585 в первом полугодии (в основном январь-март) до 133 во втором полугодии[516]. Следует отметить, что репрессии и администрирование не ускоряли, а реально задерживали развитие объективного процесса перехода крестьян к коллективным формам земледелия. Н. И. Немаков в связи с этим полагает, что «необходимо обратить внимание на факты, когда выходящие из колхоза крестьяне охотно соглашались на совместную обработку земли. В отдельных случаях они даже объединялись в артели и во многом копировали распорядок, существующий в колхозах»[517]. Пожалуй, стоит задуматься над вопросом, а была ли проводившаяся с конца 1929 года коллективизация выражением потребности в кооперировании мелких хозяйств, или же она выражала иные, в чем-то совпадавшие, а в чем-то противостоявшие потребности, которые поэтому во многом шли вразрез с ленинским кооперативным планом?

Ведь и после постановления от 14 марта благополучия в колхозном движении не наступило. Конечно, наиболее гипертрофированно-уродливые случаи «административного восторга», вроде того, когда секретарь Новоторжокскогц райкома запугиванием и арестами довел уровень коллективизации в районе до 96,8 %, обобществив все, вплоть до личных вещей, были устранены[518]. Но вот уже две недели спустя принятия постановления «Об искривлениях партлинии в колхозном движении», 28 марта 1930 года Канский окружком ВКП(б) принимает постановление о завершении коллективизации к началу весенней сельскохозяйственной кампании![519]

В чем же дело? Может быть, прав был И. В. Сталин, когда обратил гнев своей статьи «Головокружение от успехов» на местных работников, как главных виновников перегибов? Не спешите с выводами. Местные работники хорошо усвоили, на кого им ориентироваться. Постановление ЦК, даже наикатегоричнейшее, само по себе еще с работы не снимет. А вот Л. М. Каганович сделает это в два счета. А что же Лазарь Моисеевич? На совещании Козловского окружкома ВКП(б) 20 марта 1930 года он произнес следующую пламенную речь: «Нужно биться до конца сева за коллективный выезд в поле, антиколхозников исключать из колхозов, отрезать им землю в отдаленности, не давать кредита и т. д.»[520]. (Нужно заметить, что выйти из колхоза и быть исключенным из колхоза — большая разница. Во втором случае, даже если и не следовало ущемлений всяческого рода, на человека автоматически ставилось клеймо политической подозрительности).

Что же было тут делать: спорить с Кагановичем или подшить постановление ЦК в папку и засунуть поглубже в шкаф? Но в 1930 году еще не все партийные работники склонны были рассуждать подобным образом. Подвергшись критике на областной партконференции, секретарь МК ВКП(б) на III Пленуме МК вынужден был самокритично признать: «Когда я в заключительном слове говорил о колебаниях середняка, подчеркивая неизбежность этих колебаний, я не поставил в центре внимания вопрос о том, что основной причиной отлива из колхозов являются наши извращения и перегибы»[521].

При всех перегибах коллективизация все же шла вперед. И главным мерилом ее успехов сделались не достижения коллективного земледелия, а рост хлебозаготовок. Колхоз давал чудесные результаты: при том же урожае заготовки подскакивали более, чем вдвое! (см. табл. 27).

Таблица 27

Хлебозаготовки в I квартале 1928/29 и 1929/30 хозяйственного года

Все зерновые | Пшеница и рожь

I квартал 1928/29 | 2 067 699 т | 1495 919 т

I квартал 1929/30 | 5 686 850 т | 3 185 280 т

Источник: Чернов М. На хлебном фронте // Большевик, 1929. № 19. С. 9.

Не эти ли цифры подтолкнули некоторых деятелей ЦК на форсирование коллективизации в начале 1930 года? В самом деле, если в 1928 году при валовом сборе 73,3 млн т было заготовлено 10,8 млн т. хлеба, то в 1929 году при урожае 71,7 млн т заготовили 16,1 млн т[522]. Ну чем не доказательство успехов колхозного строя? А в 1930 году собрали небывалый урожай — 83,5 млн т и заготовили 22,1 млн т[523]. И. В. Сталин смог удовлетворенно объявить с трибуны XVI съезда ВКП(б), что «мы сумели уже разрешить в основном зерновую проблему»[524].

В 1928/29 и 1929/30 гг. расширялось применение такой прогрессивной формы заготовок, как контрактация посевов, которая давала государству определенную уверенность в получении хлеба, а крестьянину — в получении промтоваров (см. табл. 28).

Таблица 28

Удельный вес контрактации в посевах (в %)

1927/28 | 1928/29 | 1929/30 | 1930/31

1,8 | 19,7 | 51,2 | 73,5

Источник: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963). С. 124.

Охватив к 1930 г. контрактацией большую часть посевов, государство, установив постановлением СТО СССР от 9 сентября 1929 года обязательные нормы сдачи зерна с гектара — в среднем не ниже 3 ц (с дифференциацией по социальному признаку) — ликвидировало для зерновых систему авансирования при контрактации[525]. Правда, колхозы, выполнившие план заготовок, получали право с каждого рубля, полученного за хлеб, 35 коп. истратить на закупку дефицитных товаров (единоличники — 30 коп.). Однако завоз тканей, одежды и обуви в деревню сократился — если в 1928/29 году он, по материалам Наркомснаба СССР к отчету правительства VI съезду Советов, составлял 1218,0 млн руб., то в 1929/30-1041,1 млн руб.[526]

Объявленные успехи в решении зерновой проблемы сопровождались, однако, тревожными симптомами…

Глава 3

Кризис хлебозаготовок и голод 1932-1933 годов

Несмотря на рост объемов хлебозаготовок, с осени 1929 года в городах было постепенно введено карточное снабжение. После весьма урожайного 1930 года валовый сбор 1931 года составил всего 69,5 млн т. Правда, заготовки подскочили до еще более высокого уровня, чем в урожайном 1930 — с 22,1 м лнт до 22,8 млн т. Товарность колхозов подпрыгнула с примерно 27 % в 1930 году до 39 % в 1931 году[527]. Проще говоря, собрав меньшее количество хлеба, колхозы вынуждены были значительно большую долю его сдать государству, что существенно сократило их собственные зерновые фонды — продовольственные, фуражные, посевные. Частично возобновленное в 1930 году авансирование контрактации хлебов было в 1931 году полностью отменено. Было резко сокращено государственное кредитование колхозов[528]. Попытки добиться снижения планов заготовок ввиду плохого урожая и раздать зерно по трудодням до выполнения плана хлебозаготовок вызвали 16 октября 1931 года совместное постановление СНК СССР, Колхозцентра и Трактороцентра о недопустимости бронирования хлебных фондов в колхозах до выполнения хлебозаготовительного плана[529].

А в самом планировании хлебозаготовок царил бюрократический произвол. Для примера можно взять два района Днепропетровской области: один, сдав 4 ц с гектара, смог при этом выполнить четыре плана; другой, сдав 7 ц с гектара, плана так и не выполнил[530] (в среднем по стране урожай составил 6,7 ц с гектара[531]). В результате неравномерного распределения плана заготовок 1931 года на Северном Кавказе выдача зерна на одно крестьянское хозяйство в колхозах колебалась более, чем в 100 раз:

• в Армавирском районе от 26 до 2192 кг;

• в Благодарненском районе от 54 до 1269 кг;

• в Петровском районе от 298 до 3459 кг;

• в Виноделенском районе от 41 до 1490 кг[532].

На III конференции КП(б)У указывалось на шаблонно-бюрократический характер планирования хлебозаготовок. В результате ряд районов, «которые отнюдь не являлись неурожайными, оказались в очень тяжелом продовольственном положении, хозяйство части колхозов этих районов оказалось подорванным»[533].

В результате такой системы заготовок значительную часть зерна приходилось возвращать хозяйствам в виде семенной и фуражной ссуды. В 1931 году эта ссуда составила в процентах к объему сданного хлеба:

• в Уральской области — 45%;

• в Казахской республике — 36,2 %;

• в Западно-Сибирском крае — 21,9 %;

• в Башкирской республике — 20,3 %[534].

Система контрактации обеспечивала некоторую двусторонность в отношениях города и деревни; она не только обеспечивала город хлебом, но в зависимости от поставок хлеба снабжала деревню некоторыми видами машин, удобрениями, сортовыми семенами и т. п. Но к 1932 году снабжение деревни полностью оторвалось от контрактации посевов. Сама контрактация приводила к значительным изменениям в плане заготовок, в зависимости от видов на урожай, что вносило дезорганизацию. Однако введение обязательных погектарных поставок (и плюс натуроплаты за работу МТС) по очень низким заготовительным ценам, к тому же с высокими погектарными нормами заготовок, исчислявшимися не по фактической, а по т. н. «биологической» урожайности[535], мало улучшило дело. Несколько упорядочив привязку объемов заготовок к видам на урожай (но без учета значительных потерь при уборке), этот метод планирования заготовок оставил в неприкосновенности экономически необоснованные (фактически грабительские) заготовительные цены на зерно.

И без того низкие заготовительные цены, усугублялись тем обстоятельством, что стоимость перевозок на ссыпные пункты оплачивалась за счет колхозов. А она достигала, например, на Северном Кавказе 75 % от стоимости продукции. К тому же заготовительные организации безо всяких оснований зачастую задерживали выплату денег колхозам[536].

Летом 1931 года было установлено правило, согласно которому натуроплата в колхозах сверх определенной нормы продуктами не отоваривалась, а оплачивалась деньгами. Это, по существу, было равносильно введению нормированного продовольственного снабжения колхозников, особенно если учесть финансовые затруднения многих хозяйств, бывших не в состоянии производить сколько-нибудь заметные денежные выплаты. В. Я. Чубарь, Б. П. Шеболдаев, И. Я. Пивоваров выступили на июньском (1931 г.) Пленуме ЦК ВКП(б) за отмену этого решения. Но их предложение не было принято[537].

В результате сложившейся ситуации осенью и зимой 1931/32 года произошел новый отлив крестьян из колхозов. С 1 января по 20 мая 1932 года из колхозов вышло 593 тыс. хозяйств. К осени 1932 года количество хозяйств, состоящих в колхозах, сократилось с 15,5 млн до 14,4 млн. Резко усилился неорганизованный переход сельских жителей в промышленность и строительство[538]. Мрачное пророчество члена троцкистской оппозиции Раковско-го, вопрошавшего в 1930 году — «Неужели может случиться, чтобы наша пролетарская власть издала закон, прикрепляющий крестьянина-бедняка и середняка к колхозу, а нашу красную милицию обязывающий ловить на улицах беглецов и водворять их на место жительства?»[539] — сбылось. В 1932 году была введена отмененная революцией паспортная система, установившая жесткий административный контроль за движением рабочей силы в городах, а в особенности из села в город.

Тревожные симптомы заставили принять меры к исправлению создавшегося положения. Органы ЦКК-РКИ снижали завышенные суммы натуроплаты за работу МТС, устраняли задержку выплаты денег за сданный Хлеб и другие нарушения финансовых интересов колхозов[540]. Заготовительный план 1932 года, предполагавший получить 29,5 млн т хлеба, несколько раз пересматривался в сторону снижения и в окончательном варианте составил 13,1 млн т.

Для основных зернопроизводящих районов (Украины и Северного Кавказа) квоты по объему заготовок зерна в течение 1932 года неоднократно сокращались. В результате, например, на Украину в итоге пришлась лишь четверть всего сданного государству хлеба, тогда как в 1930 году ее доля составляла 35 %. Объем хлебозаготовок в республике составил в 1932 году 4,7 млн т, тогда как двумя годами ранее он был чуть ли не вдвое больше — 7,7 млн т[541]. Причина такого сокращения банальна — резко выросшие потери хлеба при сборе урожая, обмолоте и перевозке.

В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об уборочной кампании 1932 года» отменялись прежние ограничения натуральных выдач по трудодням, вводился определенный порядок авансирования колхозников в ходе уборки[542].

В результате темп заготовок в 1932 году в целом был выше прошлогоднего. Но в основных зерновых районах — на Украине, Северном Кавказе, Центральной Черноземной области и Нижне-Волжском крае трудности предыдущего года не только не были преодолены, но и значительно усугубились. Из-за низкой мотивации колхозников к труду в общественном хозяйстве, из-за нехватки семян и фуража для рабочего скота весенний сев был проведен совершенно неудовлетворительно. Урожай оказался крайне низким. Уборочная кампания шла очень медленно — ослабленные низкой заинтересованностью колхозников, оттоком крестьян их колхозов, падежом рабочего скота из-за бескормицы, и головотяпской политикой заготовок, колхозы не справлялись со сбором урожая. Даже к 10 декабря на полях Украины осталось не обмолоченным 10 % хлеба, в т. ч. в Винницкой области — 30 %[543].

Перегибы 1931 года привели к другой крайности — партийные организации многих районов пустили заготовки на самотек. В результате в колхозах, оказавшихся в обстановке крайних продовольственных затруднений, и совершенно экономически не заинтересованных в сдаче хлеба, получили массовое распространение попытки решить для себя продовольственную проблему любыми, в том числе и незаконными путями. Широко распространились хищения хлеба, укрытия его от учета, заведомо неполного обмолота, припрятывания и т. д. Делались попытки заранее раздать хлеб по трудодням, провести его как расходы на общественное питание во время уборочной. Колхозники и колхозы стремились вынести хлеб на рынок, с тем, чтобы использовать высокий уровень рыночных цен, превосходивших не только закупочные, но и более чем вдвое превышавших розничные цены[544]. По примерным оценкам, оборот колхозных рынков в 1932 году составил 7,5 млрд руб.[545] Разница между заготовительными и базарными ценами принесла колхозникам значительную сумму (за 1929-1931 гг. — около 4 млрд руб.)[546]. Но эту сумму никак нельзя отнести к выигрышу деревни, поскольку она заведомо не компенсировала потери крестьян от сдачи хлеба государству по ценам, далеко не покрывавшим издержки производства.

В ответ на низкий темп хлебозаготовок в наиболее пострадавших от засухи районах были применены репрессии. Выискивали организаторов саботажа хлебозаготовок и отдавали под суд. В районы, неудовлетворительно осуществлявшие заготовку, полностью прекращался завоз каких бы то ни было товаров. Отстающие колхозы заносились на «черную доску», с них досрочно взыскивались кредиты и проводилась чистка их состава[547]. Тем самым еще более подрывалось и без того нелегкое экономическое положение этих хозяйств.

Комиссия Л. М. Кагановича, действовавшая на Северном Кавказе, прибегала к массовым исключениям из партии. В 17 кубанских районах из 716 секретарей, станичных парткомов и колхозных ячеек половина была исключена. Многие колхозники арестовывались и высылались. Для выполнения плана вывозился весь хлеб без исключения, в том числе семенной, фуражный и выданный на трудодни. Выполнившие план колхозы и совхозы облагались повторными заданиями по сдаче хлеба[548].

В результате подобного рода действий было арестовано и выслано несколько тысяч человек. В ходе начавшейся на Украине, Кубани и Нижней Волге досрочной чистки партии на Кубани было исключено 43 % проверенных, на Украине — 23 %[549]. Михаил Шолохов, встревоженный этим массовым произволом, обратился с личным письмом к И. В. Сталину, В ответном письме тот, признавая неправильным нарушение законности, в то же время оправдывал его саботажем со стороны колхозников[550]. Это была та самая логика, которая потом резюмировалась в выражениях: «Дыма без огня не бывает» и «лес рубят — щепки летят». Такое массовое превращение граждан социалистического государства в щепки опробовалось пока только на деревенских полигонах…

А что тут, собственно, было колебаться? Главное-то было сделано: город исправно (почти…) получал хлеб по карточкам, хотя контингент на государственном снабжении вырос в 1932 году на 20 % по сравнению с 1931 годом и более чем на 50 % по сравнению с 1930 годом[551]. И не беда, что зимой 1930/31 года в ряде районов снимали часть людей с государственного снабжения, что в 1932 году сократили нормы выдачи хлеба, что привело к волнениям на ряде заводов, — город все равно снабжался чуть получше, чем деревня[552].

Не беда, что валовые сборы хлеба все время падали, начиная с 1928 года (если не считать урожайного 1930 г.), зато росли хлебозаготовки и экспорт. И если в 1930 году собрали 771,6 млн ц хлеба, а вывезли на экспорт 48,4 млн ц, то в 1931 году, собрав всего 694,8 млн ц, вывезли 51,8 млн ц[553]. Правда, с 1932 годом вышла небольшая неувязочка. Если урожай в 1932 году по сравнению с 1931 годом немножко вырос: с 694,8 млн ц до 698,7 млн ц, то заготовки упали с 228,4 млн в. до 187,75 млн ц[554].

Однако есть большие сомнения в достоверности данных официальной статистики за 1931-33 годы. Почему разразился голод на селе в 1932-33 годах, если, по официальной статистике, урожай 1932 года был чуть выше, чем в 1931 году, а хлебозаготовки — значительно ниже? Почему, если, по официальным данным, сборы зерна урржая 1933 и 1934 года были ниже, чем в 1932 году, а хлебозаготовки — выше, это не только не привело к голоду, но и позволило отменить продовольственные карточки? Марк Таугер провел обстоятельный перечень сомнений подобного рода и показал, на основе анализа первичной отчетности колхозов об уровне урожайности, собиравшейся Наркомземом, и аналогичных обследований, проводившихся ЦУНХУ Госплана СССР, что данные об урожае 1932 года были очевидным образом завышены, а об урожае 1933 года, напротив — занижены. Резюме его расчетов таково: «расчетная посевная площадь (99,7 миллионов гектаров) сокращается на 7 % (по данным ЦУНХУ) до 92,72 %, а при умножении на показатель средней урожайности НКЗ (5,4 центнера), мы получаем общий объем советского урожая на уровне 50,06 миллионов тонн, что почти на 30 % ниже официальной цифры (69,87 %)»[555]

Данные зерновых балансов СССР в начале 30-х годов, реконструированных Дэвисом и Уиткрофтом по архивным источникам[556] свидетельствуют о том, что реально наблюдалось резкое падение сбора зерновых на протяжении двух лет подряд — в 1931-ом и особенно — в 1932 году, когда он был в лучшем случае на четверть меньше урожая 1930 года, и на 19% меньше официальной цифры. По подсчетам М. Таугера, также базирующихся на архивных данных по урожайности и засеянным площадям, касающимся Украины, то урожай тут составил лишь 8,5 миллиона тонн, или менее 60 % от официально заявленных 14,6 миллионов тонн, иными словами, 40 % биологического урожая погибло[557].

Такая оценка ситуации находит подтверждение и из других источников. Отто Шиллер, атташе Германии по вопросам сельского хозяйства, служивший в Москве в 30-е годы, имел прямые выходы на правительственных статистиков, и говорил, что советские статистические данные составлялись в трех вариантах. Первый вариант предназначался для публикации, второй — для руководителей среднего звена, а третий — для высших чиновников. Исследования, проведенные советскими чиновниками, пишет он, подтвердили его наблюдения о том, что данные по сбору урожая отдельными колхозами регулярно завышались примерно на 10 % — как на районном, так и на областном уровне. На основании этого он оценивал урожай 1932 года в 50-55 миллионов тонн, урожай 1933 — в 60-65 миллионов тонн, а урожай 1934 — в 65-70 миллионов тонн. Шиллер называл эти данные «цифровым оправданием за местами катастрофические трудности с поставкой продовольствия сельскому населению в 1931-1934 годах»[558]. Полученные уже после смерти Сталина данные по фактическому урожаю 1933 и 1934 года демонстрируют правоту оценок Шиллера по урожаю 1934 года и небольшое занижение по 1933 году. Тем не менее, его оценка урожайности 1932 года настолько ниже официальной, что остается только предполагать, что официальные данные могли быть оценкой урожая на корню или прогнозом урожайности до уборки[559].

За 1929-1931 годы на селе произошло значительное сокращение числа рабочих рук, в основном из-за миграции крестьян в города. Поставки техники на село еще не могли восполнить убыль значительного числа работников. Суммарная мощность тракторов достигла планируемой на 1933 год цифры только через 7 лет, а комбайны только начинали использоваться[560]. Хлебозаготовки 1931 года оказали очень сильное давление на запасы зерна на селе, в том числе — и фуражного зерна, что предопределило значительный падеж скота, продолжавшийся на фоне его массового убоя и распродажи в начальный период сплошной коллективизации (конец 1929 — начало 1930 гг.).

В итоге к началу весенней посевной 1932 года деревня подошла с серьезным недостатком тягловой силы и резко ухудшившимся качеством трудовых ресурсов. В весеннюю посевную кампанию 1932 года, например, в Нижне-Волжском крае нагрузка на одну рабочую лошадь в среднем составила 23 гектара (вместо 10 гектаров до начала коллективизации), что приводило к растягиванию сроков основных полевых работ и падению их качества (см табл. 29).

Таблица 29

Весенний сев продовольственных культур (тыс. га, на 1 число месяца)

| 1930 | 1931 | 1932 | 1933

Апрель | 6,1 | 0,2 | 0,8 | 1,9

Май | 33,1 | 13,7 | 15 | 25,3

Июнь | 70,3 | 76 | 75,1 | 78,9

Июль | 88,3 | 97,5 | 96,5 | 93,1

Источник: Ховратович Д. Причины голода 1932-33 годов, http://wiki.istmat.info/миф:голод

Особенно сильно огромное сокращение тягловой силы при одновременной попытке увеличения посевных площадей сказалось в наиболее пострадавших от засухи районах — на Украине и на Северном Кавказе, что привело к ухудшению качества вспашки, засева и уборки, а, следовательно, снижению урожайности и увеличению потерь. В 1932 году, согласно отчету комиссии ВЦИК, весенняя посевная кампания на Северном Кавказе растянулась на 30-45 дней, вместо обычной недели или чуть больше. Украина к 15 мая 1932 года засеяла только 8 млн гектаров против 15,9 млн в 1930 году и 12,3 в 1931 году[561].

Согласно зерновому балансу, составленному Дэвисом и Уиткрофтом[562], в 1932 году на корм скоту доставалось вдвое меньше зерна, чем в 1930. Пало 6,6 млн лошадей — четвертая часть из еще оставшегося тяглового скота, остальной скот был крайне истощен. Общее поголовье лошадей сократилось в СССР с 32,1 млн в 1928 году до 17,3 млн в 1933[563]. Крайне тяжелые последствия имело постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 30 июля 1931 года «О развертывании социалистического животноводства», приведшее к усилению нажима в сторону передачи скота с крестьянских дворов в общественное стадо. Это вызвало ту же реакцию, что и перегибы 1929—1930 гг. От 107,1 млн овец и коз, которые были на начало 1930 года, к 1933-му осталась лишь треть, свиней и крупного рогатого скота — около половины, или меньше того[564]. Некоторые обобщающие данные приводятся в табл. 30.

Таблица 30

Поголовье лошадей и крупного рогатого скота в 1928-1933 гг. (млн голов)

Лошади | В том числе рабочие | Крупный рогатый скот | В том числе коровы

1928 | 33,5 | — | 70,5 | —

1929 | 34,6 | — | 74,8 | —

1930 | 30,2 | 20,8 | 52,5 | 26,7

1931 | 26,2 | 19,5 | 48 | 24,4

1932 | 1?,6 | 16,1 | 40,6 | 21

1933 | 16,6 | 14 | 38,3 | 19,6

Источник: Ховратович Д. Причины голода 1932-33 годов. http://wiki.istmat.info/миф:голод

Что касается природных факторов, то на низкие урожаи в 1931 и 1932 году повлияла не только засуха, но и слишком обильные дожди, среди всего прочего провоцирующие рост сорняков. Такая ситуация наблюдалась в 1932 году на Украине и Северном Кавказе[565]. В итоге поля, засеянные хлебами в 1932 году в Украине, на Северном Кавказе и в других районах, зарастали сорняками. На прополочные работы были направлены даже части РККА. На рост сорняков повлияло также распространение в совхозах американского метода мелкой вспашки, позволяющего с небольшим числом тракторов обработать значительные площади, но создающего риск засорения посевов при недостаточной очистке посевного зерна.

Другой бедой стало истощение почв. В погоне за восстановлением посевных площадей до довоенного уровня руководители сельского хозяйства страны пренебрегли правилами севооборота, что в условиях недостатка удобрений и знаний по агрономии на местах привело к значительному снижению урожайности[566].

Наконец, отдельную проблему составили вредители и болезни зерновых. Есть несколько свидетельств о больших потерях урожая 1933 года из-за вредителей (прежде всего, мышей) и болезней (ржавчины, головни), сделанных в конце 1930-х годов[567]. К сожалению, в связи с неточностью формулировок невозможно точно оценить, насколько существенным было влияние этих факторов на неурожай, и между исследователями причин голода еще идет полемика по данному вопросу[568].

Говоря о голоде 1932-1933 гг., нельзя обойти стороной вопрос о количестве жертв. Эта проблема стала предметом политических спекуляций, вплоть до утверждений о преднамеренном этническом геноциде на Украине и в Казахстане, а количество жертв преднамеренно преувеличивается. Голодная смерь множества людей — само по себе страшное явление. Замалчивать его нельзя, но оценка такого рода явлений требует объективного, взвешенного исторического подхода, а не политиканских плясок на костях.

Обратимся к данным[569] серьезных исследователей этого вопроса: «Что касается смертности от голода в 1932-1933 гг. в целом по СССР, то я считаю наиболее достоверными на сегодня данные и расчеты, проведенные В. В. Цаплиным, бывшим директором Центрального государственного архива народного хозяйства СССР. По его сведениям, полученным на основе изучения архивных документов, в 1932-1933 гг. в СССР умерло от голода и его последствий (с регистрацией в ЗАГСах) не менее 2,8 млн человек. Неучтенная смертность в 1933 г. оценивалась величиной около 1 млн человек. Сколько не было учтено смертей в 1932 г., неизвестно, но явно значительно меньше, чем в 1933 г. По нашему мнению, смертность от голода в 1932— 1933 гг. в СССР составила 4-4,5 млн человек (разумеется, эти цифры не окончательные и нуждаются в уточнении).

В свете этого мы имеем основания утверждать, что оценки, значительно превышающие эти цифры, сильно преувеличены»[570].

Что касается утверждений об «этноциде» на Украине, то следует обратить внимание на следующие факты. Квоты заготовок зерна для целого ряда районов (в том числе и для Украины) в течение 1932 года неоднократно сокращались. В результате на Украину в 1932 году пришлась лишь четверть всего сданного государству хлеба, тогда как в 1930 году ее доля составляла 35 %. Объем хлебозаготовок в республике составил в 1932 году 4.7 млн т, тогда как двумя годами ранее он был чуть ли не вдвое больше — 7.7 млн т[571]. Таким образом, сам по себе объем хлебозаготовок не мог привести к повышенной смертности от голода — даже с учетом упавшей из-за засухи урожайности не произошло значительного общего роста нагрузки на зерновые запасы крестьянства.

Кроме того, пострадавшим от голода районам выделялось в виде помоoи зерно, высвобожденное в результате сокращения экспорта, который упал до минимальных значений. 25 февраля 1933 года постановлением ЦК из госзапасов были выделены ссуды в виде семенного фонда: 320 тыс. т для Украины и 240 тыс. т для Северного Кавказа. Семенные ссуды получили также в Нижнем Поволжье. Общая помощь Украине к апрелю 1933 года превысила 560 тыс. т, в том числе свыше 80 тыс. т на продовольственные нужды. Фактически на зерновую помощь были израсходованы все резервы, находившиеся в руках у государства (и уже значительно сократившиеся за предыдущий неурожайный год). Тем не менее, общий объем помощи пострадавшим от голода регионам более чем в 2 раза превысил объем экспорта за первое полугодие 1933 года, при этом помощь только Украине на 60 % превышала объем зерна, экспортированного за тот же период[572].

Тем не менее, следует признать, что на проблему голода в 1932-33 годах оказала влияние и практика хлебозаготовок. Произвол и нажим в ходе хлебозаготовок 1931 года вызвал в 1932-33 году ответную реакцию крестьянства (припрятывание запасов, неполный обмолот, авансовая раздача хлеба по трудодням). В результате сильнейший неурожай 1932 года, приведший к недостатку хлеба и других видов продовольствия для снабжения городского населения, привел к применению еще более сильного административного нажим на крестьянство, сопровождавшегося фактами самого грубого произвола и насилия. Вкупе с бюрократической неразберихой в планировании хлебозаготовок (вопиющие факты такого рода приводились выше) это подчас приводило к полной конфискации не только семенных и фуражных, но и продовольственных запасов как колхозников, так и единоличников. О фактах такого рода в 1931-33 гг. (как и о хищениях колхозниками семенного зерна) подробно сообщал М. Шолохов в своих письмах к Сталину[573].

Несомненно, что такие взаимоотношения власти и крестьянства свидетельствуют о высокой степени отчуждения крестьянства от труда и от его плодов. Именно такое отношение крестьян (не только колхозников, но и единоличников) к производству сельскохозяйственных работ значительно усугубило масштабы неурожая 1931 и 1932 гг. Однако, к сожалению, не на преодоление этих противоречий и проблем были нацелены усилия партийно-государственных руководителей. Иначе вместо выколачивания «процента» хлебозаготовок они, может быть, задумались бы над тем, почему оказались столь велики потери при уборке урожая, составившие, по данным инспекции НК РКИ, в 1930 году — 177 млн ц, в 1931 году — 176 млн ц или 20-22 % всего урожая, что было близко к плановому объему хлебозаготовок[574]. А ответ простой — для колхозников (и даже для оставшихся единоличников) этот хлеб уже успел стать чужим. Эти цифры нагляднее, чем что-либо другое, показывают, что такое бюрократическое отчуждение трудящихся от общественной собственности. В результате при низком биологическом урожае 1931-32 годов, однако, все же достаточном, чтобы не допустить массового голода, потери зерна при его уборке резко подскочили. Если в 1931 году, по данным НК РКИ, при уборке было потеряно более 15 м лнт (около 20% валового сбора зерновых), то в 1932 году они оказались еще большими. На Украине в поле осталось до 40 % урожая на корню, на Нижней и Средней Волге потери достигли 35,6 % от всего валового сбора зерновых[575].

Итак, каковы же были причины голода 1932-1933 годов? Непосредственной причиной был, несомненно, катастрофический неурожай 1932 года, последовавший за также неурожайным 1931 годом. Однако последствия этого неурожая серьезнейшим образом были усугублены как политикой хлебозаготовок, так и общими экономическими условиями, в которые было поставлено сельское хозяйство. Дополнительными факторами, увеличившими смертность в этот период (величину которых невозможно точно оценить), были широко распространившиеся именно в эти годы болезни зерновых, приводившие к отравлениям при применении зараженного зерна, особенно хранившегося в неблагоприятных условиях (спрятанного в ямах и т. п.).

Особенно губительными по своему долгосрочному влиянию последствия административного произвола оказались даже не в зерновом хозяйстве, а в животноводстве. И дело не ограничивалось массовым убоем скота в период перегибов конца 1929 — начала 1930 года при проведении массовой коллективизации и раскулачивания. 16 января 1930 года ЦИК и СНК СССР принимают постановление «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», чтобы предотвратить катастрофическое сокращение поголовья. Однако уже 15 июля 1930 года Политбюро отменяет постановление, приняв другое — «О скотозаготовках и мясоснабжении», — в котором предписывает «снять все ограничения продажи скота крестьянством государственным и кооперативным заготовителям»[576]. В результате кривая заготовок получает судорожное движение: в 1929 году она подскакивает в результате массового убоя скота, в 1931 году — в результате снятия ограничений на заготовки (см. табл. 31).

Таблица 31

Заготовка продуктов животноводства (тыс. т)

| 1926 | 1929 | 1930 | 1931

Мясо и скот в живом весе | 1778,0 | 2625,4 | 1729,8 | 2818,8

Масло животное | 82,1 | 77,8 | 41,0 | 81,3

Источник: СССР за 15 лет, М., 1932. С, 273.

Немалую роль в дезорганизации животноводства сыграли и колебания в вопросе обобществления скота. После осуждения перегибов в начале 1930 года постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 30 июня 1931 года предлагало Колхозцентру пополнить «общественное колхозное стадо за счет покупки правлениями колхозов молодняка у самих колхозников, а также путем обобществления части приплода скота колхозников»[577]. При существовавшей практике исполнения указаний центра (кто первый придет к финишу со 100 %-м успехом?) это привело к перегибам, вызвавшим, в свою очередь, постановление ЦК ВКП(б) от 26 марта 1932 года «О принудительном обобществлении скота» с осуждением этих перегибов[578].

Как перегибы и шараханья в области заготовок и обобществления скота, так и подобные же обстоятельства в зерновом хозяйстве в 1930-1932 годов, подорвавшие фуражную базу как продуктивного, так и рабочего скота, нанесли животноводству глубочайший урон. С 1928 года по 1933 год произошло сокращение поголовья крупного рогатого скота с 60,1 млн голов до 33,5 млн, в том числе коров — с 29,3 млн до 19,4 млн, а поголовье лошадей упало с 32,6 млн в 1929 году до 14,9 млн в 1935 году[579]. Урон, нанесенный животноводству, тяжелой гирей повис на сельском хозяйстве, целые десятилетия сдерживая его развитие. Огромный ущерб, понесенный животноводством в годы Великой Отечественной войны, снова отбросил уровень поголовья назад, и восстановление поголовья конца 20-х годов произошло только в 50-е годы.

Глава 4

Экономические противоречия колхозной системы

Провалы экономической политики 1929-1932 годов в деревне были, пожалуй, одной из основных причин, обусловивших неудачу попыток досрочного выполнения первого пятилетнего плана: Если бы сельское хозяйство смогло обеспечить промышленность необходимым сырьем, а рабочих — продовольствием, то просчеты, связанные с чрезмерным размахом капиталовложений, особенно в 1931-32 годах, и переоценкой возможностей роста производительности труда, оказали бы на промышленность далеко не столь ощутимое влияние.

Основной причиной деградации сельскохозяйственного производства в 1929-32 годах были, на мой взгляд, даже не перегибы в ходе проведения тех или иных массовых кампаний, а общий неправильный подход к установлению экономических взаимоотношений с сельским хозяйством, повлекший за собой и перегибы, являвшиеся, в конечном счете, следствием этого подхода к сельской экономике.

О негативной роли нарушения принципов добровольности и постепенности в переходе крестьянских хозяйств от низших форм кооперации к высшим в нашей экономической и исторической литературе уже говорилось немало. Однако главное, в чем политика периода сплошной коллективизации шла вразрез с ленинским кооперативным планом, состояло не в этом. Главное состояло в том, что коллективизация вовсе не создала в деревне строя цивилизованных кооператоров, о котором писал В. И. Ленин. Колхоз образца 30-х годов в своих наиболее существенных чертах не являлся кооперативным хозяйством.

Черты кооператива (и то зачастую формально) сохранялись в нем в основном во внутренних взаимоотношениях — например, в наличии общего собрания колхозников, возможности, быстро ставшей чисто формальной, выйти из колхоза вместе с некоторой частью средств производства (хотя бы с земельным наделом), в несколько меньшей, чем у совхоза, регламентации порядка и уровня оплаты труда и т. д. Но колхоз как производственная единица практически не обладал свойственной кооперативным предприятиям экономической самостоятельностью, причем он утратил эту самостоятельность не как подчиненное звено более широкой кооперативной системы, которая регулировала бы снабжение и сбыт, переработку сельхозпродукции, финансирование, агрономическое и машино-техническое обслуживание. Нет, колхоз оказался встроенным в жесткую административную иерархию государственного планирования производства и заготовок сельскохозяйственной продукции. И хотя автор статьи в «Большевике» с неподражаемой наивностью декларирует — «продукция, созданная колхозниками в течение хозяйственного года, поступает в коллективное распоряжение колхозников, а не в распоряжение государства, как это имеет место с продукцией госпредприятий»[580] — далее он сам показывает весьма недвусмысленно, что же это за «коллективное распоряжение». «Прежде чем приступить к распределению дохода между членами, колхоз должен обеспечить производственные задачи: покрыть все производственные и административно-управленческие' расходы, покрыть свои обязательства перед государством как по линии с.-х. налога и кредитования, так и по линии хлебозаготовок, возврата семенной ссуды и т. п., а также создать общественные фонды накопления для расширенного воспроизводства»[581]. Колхоз получал перед совхозом два основных «преимущества»: не иметь права на гарантированную оплату труда колхозников (а фактически даже на авансирование до окончания года) и не иметь права на государственные дотации.

И в этой административной системе колхоз оказался зажат в гораздо более тесные бюрократические тиски, нежели государственные предприятия. Последние хотя бы формально находились на хозрасчете, действовали в условиях самоокупаемости, а планово-убыточные пользовались государственными дотациями (к их числу принадлежали и совхозы). Ничего подобного не было и не могло быть в сложившемся хозяйственном механизме даже для самых передовых и наилучшим образом работающих колхозов.

Точка зрения С. Сырцова, писавшего еще в начале 1930 года: «Денежные отношения понадобятся еще очень продолжительное время для того, чтобы возможно резче провести в колхозах принцип хозрасчета, вполне оправдавший себя в нашей промышленности. Не подводя под колхозы принцип хозрасчета, мы рискуем нашу плановую систему весьма основательно запутать»[582], — была попросту отброшена. Ни о какой самоокупаемости для колхозов и не помышлялось, не говоря уже о полном хозрасчете.

Но в то же время некоторая часть колхозов по уровню доходности могла заметно опережать государственные сельскохозяйственные предприятия. Это было связано с двойственностью экономической структуры колхозного производства, а также с особенностями политики планирования заготовок.

Одна часть колхозного производства — обобществленный сектор — была целикам поставлена на обслуживание нужд государственных централизованных заготовок сельскохозяйственной продукции. Поставки продукции обобществленного сектора осуществлялись на основе безэквивалентного изъятия, потому что заготовительные цены на зерно, державшиеся примерно на уровне 1929 года[583], и в то время едва покрывавшие издержки производства, в 30-е годы оказались фиктивными из-за значительно возросшей себестоимости производства зерна. Насколько велик был разрыв между ценами и себестоимостью, точно установить невозможно, поскольку подсчет себестоимости для колхозов был сочтен излишней роскошью и с начала 30-х годов не проводился[584] — во что колхозу обошлось зерно, было неважно, главное, чтобы сдал все, что положено.

В производственном плане колхоза значились в основном натуральные показатели, в финансовом плане, естественно, денежные, но они не содержали стоимостной оценки значительной части продукции колхоза и издержек ее производства[585]. Однако примерные оценки, в том числе сравнения с уровнем издержек совхозного производства, показывают, что издержки превышали заготовительные цены на зерно приблизительно в 2-Зраза. Еще хуже соотношение цен и себестоимости было для продукции животноводства[586]. В то же самое время заготовительные цены на технические культуры были экономически обоснованными[587], к чему принудил почти катастрофический сырьевой голод[588]. Первоначально же себестоимость производства хлопка, например, втрое превышала сдаточную цену[589]. Сырьевой голод привел также к необходимости наладить массовое производство суррогатов натурального сырья, что привело к снижению качества продукции. Если в 1928/29 г. удельный вес натуральной шерсти в одном квадратном метре ткани составлял 58,7 %, то в 1932 г. он упал до 33,8 %[590]. Кожевенное производство в 1932 г. потребляло 60 % суррогатов и только 40 % естественной кожи[591]. Однако, несмотря на принимаемые меры, производство ряда продуктов легкой промышленности, базировавшееся на сельскохозяйственном сырье, сократилось (см. табл. 32).

Следует отметить, что здесь сыграло свою роль не только ухудшение положения дел в сельском хозяйстве, особенно в животноводстве, но и почти полное прекращение импорта сырья, занимавшего ранее очень большую долю в потреблении промышленности[592]. Сжатие импорта сырья было вызвано падением валютной эффективности экспорта и падением его рентабельности (ввиду снижения мировых цен на сырье в период Великой Депрессии). Последнее, в условиях выполнения пятилетнего плана по импорту в целом на 48,6 %, потребовало перераспределения средств, что позволило обеспечить выполнение плана импорта машин и оборудования на 105,6 % за счет переключения скудных ресурсов, валюты с импорта сырья на импорт оборудования[593].

Таблица 32

Производство тканей, млн м²

| 1913 | 1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

Хлопчатобумажные | 1817 | 1821 | 3037 | 1599 | 1525 | 1832

Шерстяные | 138,4 | 111,5 | 129,3 | 147,0 | 138,7 | 113,9

Льняные | 121,4 | 177,2 | 170,6 | 185,0 | 140,4 | 135,7

Шелковые | 35,4 | 8,0 | 10,8 | 14,8 | 16,2 | 17,9

Источник: История социалистической экономики СССР… Т. 3. С. 232.

Эти обстоятельства и принудили принять экстренные меры по улучшению экономических условий для производителей технических культур, дабы избежать грозящей остановки легкой промышленности. Для производителей зерна, картофеля, овощей, мясо-молочной продукции поставки оставались заведомо убыточными. Откуда же покрывались эти убытки, из каких источников?

Воспроизводство колхозов поддерживалось несколькими путями. Первый — колхозы, будучи вынуждены оплачивать поставки, создавать семенной и фуражный фонды, покрывали производственные затраты за счет резкого сокращения оплаты труда колхозников. Источником покрытия убытков выступала тем самым часть необходимого продукта, производимого в обобществленном хозяйстве. Второй — для некоторых хозяйств планирование заготовок создавало возможность, полностью выполнив планы по сдаче зерна и других продуктов, оставлять в своих руках довольно крупные натуральные фонды. Как правило, именно из таких хозяйств, получивших льготные условия, при которых они отдавали государству только прибавочный продукт (или даже часть его), и вырастали передовые колхозы с высоким уровнем оплаты труда. Третий — безвозмездная финансовая, техническая, семенная, фуражная и т. п. помощь государства.

А вот воспроизводство работников общественный сектор колхозов обеспечить не мог. Цифр, дающих обобщающую картину на этот счет, не существует, но есть разрозненные данные, которые, тем не менее, достаточно показательны[594]. Основную часть своего дохода колхозники получали за счет личного подсобного хозяйства, хотя и оно облагалось налогами и натуральными поставками. Более того, личное подсобное хозяйство колхозников являлось весьма важным источником снабжения народного хозяйства продовольствием и сырьем. Об этом можно судить по данным, относящимся к несколько более позднему периоду. Так, в 1940 году доля личного подсобного хозяйства в валовой продукции земледелия составляла 15,1 %, а животноводства — 67,9 %[595]. Тем самым экономика колхоза получала подозрительное сходство с экономикой феодального поместья. Работа колхозника приобретала четкое деление: в общественном хозяйстве колхозник работает на государство почти безвозмездно; в личном хозяйстве колхозник работает на себя. Общественная собственность тем самым не только в сознании колхозника, но и в действительности превращалась для него в чужую, «казенную».

Индустриализация, безусловно, требовала перераспределения части национального дохода, создаваемого в сельском хозяйстве, в пользу промышленности, до тех пор, пока последняя не встанет на собственные ноги и будет способна технически преобразовать земледелие. По расчетам А. А. Барсова (разумеется, весьма приблизительным) масштабы перекачки ресурсов из сельского хозяйства в пользу других отраслей народного хозяйства достигли существенных величин в 1928-1929 годах и затем постепенно сокращались (см. табл. 33).

Таблица 33

Удельный вес изъятий из сельского хозяйства в расходах на воспроизводство других отраслей народного хозяйства и на содержание непроизводственной сферы

1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

64,3% | 41,5% | 35,7% | 30,9% | 20,4%

Источник: Барсов А. А. Сельское хозяйство и источники социалистического накопления в годы первой пятилетки (1928-1932 гг.) // История СССР, 1968. № 3. С. 80.

Но одновременно происходило сокращение удельного веса сельского хозяйства в валовом продукте всего народного хозяйства (см. табл. 34).

Таблица 34

Удельный вес сельскохозяйственного производства в валовом национальном продукте

1929 | 1930 | 1931 | 1932

45,5% | 38,4% | 33,3% | 29,3%

Источник: История социалистической экономики СССР… Т. 3. С. 111.

Об абсолютных цифрах изъятия средств из сельского хозяйства говорит табл. 35.

Таблица 35

Общие суммы перераспределения в пользу несельскохозяйственной сферы (млн руб.)

1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

1849,3 | 1940,6 | 2265,9 | 2451,5 | 1608,9

Источник: Барсов А. А. Указ. соч. С. 78.

Существуют, однако, значительные сомнения в полной корректности этих подсчетов, основанных на реальных фактах неэквивалентного изъятия сельскохозяйственной продукции. Однако наряду с этим на село направлялись существенные безвозмездные капиталовложения в виде поставок техники, удобрений, сортовых семян, проведения работ по электрификации и развитию дорожной сети, обеспечения медицинского, и зооветеринарного и агрономического обслуживания, расходов на развитие культурно-просветительской работы. В результате ряд исследователей приходит к выводу, что коллективизация, не обеспечив в первые годы своего проведения подъема сельскохозяйственного производства, и даже приведя к его временному упадку, в итоге не внесла существенного вклада в развитие других отраслей народного хозяйства[596]. Во всяком случае, такого вклада не было в начальный период массовой коллективизации[597].

Даже если согласиться с временной необходимостью неэквивалентного изъятия сельскохозяйственной продукции для обеспечения развития промышленности, то и тогда формы этого неизбежного изъятия необходимо было строить таким образом, чтобы заинтересовать крестьянина в подъеме производительности. Ведь государство, напомню, направляло в деревню весьма крупные и все возраставшие капиталовложения, поставляло машины, удобрения, сортовые семена, оказывало безвозмездную помощь. Но все это употреблялось не для экономической поддержки наиболее продуктивных хозяйств, а скатывалось к своего рода подачке как оборотной стороне полуграбительских методов заготовок.

Система экономических отношений между городом и деревней, сложившаяся в результате сплошной коллективизации, не может быть признала реализацией ленинского кооперативного плана еще и по той причине, что коллективизация сопровождалась прямым разрушением сельскохозяйственной кооперации. Кредитная, машинопрокатная, сбыто-снабженческая кооперация, товарищества по переработке сельхозпродуктов и т. д. — все эти виды кооперации, объединявшей как индивидуальных членов, так и колхозы, были сметены за несколько месяцев массовой коллективизации. А. И. Микоян констатировал на XVI съезде ВКП(б): «В период ошибок при коллективизации низовые органы заготовок по существу были ликвидированы. Первичная сельскохозяйственная кооперация почти не существует — она была ликвидирована, остались только колхозы…»19. Но воскрешать эту кооперацию вовсе не собирались — подумаешь, какие-то там бухаринские сбыто-снабженческие штучки с явно правооппортунистическим душком. Оказалась полностью отброшенной в сторону резолюция ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б), которая гласила «Колхозное строительство, являясь нераздельной частью единого кооперативного плана Ленина и высшей формой кооперирования, может успешно развиваться лишь опираясь на всю систему сельскохозяйственной кооперации…»20.

Система бюрократического произвола в управлении сельским хозяйством восторжествовала.

Эта система породила моменты деградации в сельском хозяйстве СССР и ухудшение продовольственного снабжения населения как в городе, так и в деревне (табл. 36).

Таблица 36

Годовое потребление некоторых продуктов питания (на душу населения, в кг)

| 1928 | 1929 | 1930 | 1931 | 1932

Зерновые | З | 250,38 | 245,43 | 241,45 | 233,91 | 214,64

—"— | НЗ | 174,39 | 169,82 | 198,09 | 207,81 | 211,30

Картофель | З | 141,12 | 146,03 | 147,00 | 145,10 | 125,00

—"— | НЗ | 87,60 | 108,84 | 136,18 | 144,22 | 110,00

Мясо, птица | З | 24,77 | 29,51 | 21,20 | 20,00 | 11,20

—"— | НЗ | 51,68 | 47,50 | 33,16 | 27,29 | 16,93

Масло коровье | З | 1,55 | 1,22 | 0,97 | 0,80 | 0,70

—"— | НЗ | 2,97 | 2,84 | 2,25 | 1,79 | 1,75

3 — земледельческое население, НЗ — неземледельческое население

Источник: ЦГАОР, ф, 4372, оп.30, ед. хр. 881, л. 6. Цит. по: Мошков Ю. А. Указ. соч.

Итак, если в городе произошло ухудшение структуры питания, то в деревне вообще сократилось потребление продовольственных продуктов.

Почему же стала возможной политика, приведшая к таким вопиющим результатам: вместо роста сельскохозяйственного производства — к его падению, вместо улучшения снабжения промышленным сырьем — к его ухудшению, вместо налаживания планомерной связи между государственной промышленностью и кооперированной деревней — к бюрократическому шаблону и произволу в заготовках?

Глава 5

Наступление социализма по всему фронту: в блоке с бюрократией

Этот блок не покажется фантастической и нелепой выдумкой, если задуматься над тем, что изживание бюрократии — вопрос целой исторической эпохи, выходящей за рамки переходного периода. Поэтому исторический процесс становления социализма идет неизбежно не только при наличии бюрократии, но и при живейшем ее участии, устранить которое до определенного рубежа мы попросту не в силах. Однако отношения рабочего государства с бюрократией (бюрократическим извращением, если пользоваться словами В. И. Ленина) в его собственной структуре могут быть различными. В социалистическом государстве заключено противоречие между пролетарским демократизмом, развивающимся вплоть до собственного отмирания, а вместе с этим — и отмирания государства, и бюрократической тенденцией, консервирующей непролетарские формы государственности. Это противоречие неизбежно ведет к столкновению демократической и бюрократической тенденций. Но как будет развиваться эта борьба — и в то же время сосуществование — этот вопрос решается конкретным соотношением политических, социально-классовых, культурных и экономических факторов, в конечном счете — характером и особенностями становления и развития экономической структуры социализма, системы его производственных отношений.

5.1. Экономические условия, определяющие роль бюрократии в советском государстве

Каково же под этим углом зрения было значение тех перемен, которые произошли в экономической системе СССР в 1929-1932 годах? Главное, что мне здесь кажется необходимым подчеркнуть, что эти перемены имели весьма и весьма неоднозначное влияние на перспективы развития социализма — наряду с быстрым и несомненным продвижением вперед произошедшие изменения экономической структуры несли в себе и такой потенциал, который существенно деформировал возникающие социалистические производственные отношения.

Если отвлечься на время от причин надстроечного (политического, идеологического и т. д.) характера, то экономические корни бюрократизации хозяйственного управления в переходный период лежали в поспешном создании внешних форм социалистического строя при незавершенности процесса становления системы реальных социалистических производственных отношений. В первую очередь это касается системы планомерного руководства общественным производством, которая опиралась на отношения неполной планомерности, несшие в себе весьма заметные черты рыночного монополизма.

Сложность проблемы заключалась еще и в том, что рыночные формы этого монополизма ускоренно вытеснялись, при сохранении предпосылок самого монополизма, который приобретал тем самым бюрократические формы. Ведь сохраняющиеся при индустриальном способе производства предпосылки рыночной обособленности отдельных звеньев общественного производства, при переходе к нерыночном методам организации экономики никуда не исчезают. Объективная тенденция к относительной обособленности предприятий, как звеньев общественного разделения труда, функционирование которых не определяется абсолютно жестко их технологическими связями с другими производствами (возможность смены ассортимента продукции, крута поставщиков и потребителей), все равно пробьет себе дорогу. Если рыночный путь реализации этой обособленности блокирован, она будет искать пути своего осуществления в системе отношений бюрократизированного планового управления. Способом такой, бюрократической реализации обособленности, выступает ведомственное и местническое обособление звеньев аппарата управления производством.

Изживание этого бюрократизма в процессе становления социалистических производственных отношений могло бы опираться только на преодоление свойственных таким отношениям отчуждения аппарата управления от широких масс трудящихся, его стремления реализовать выгоды монопольного положения, эмансипируясь от общественного контроля. Противовесом этим тенденциям должно было быть расширение социальной базы планомерного ведения хозяйства через организацию трудящихся таким образом, чтобы в системе планомерных отношений они были самостоятельными, активными выразителями своих экономических интересов.

Это требует, с другой стороны, чтобы действующий хозяйственный механизм, опираясь на растущий уровень обобществления производства, создавал возможность для реализации объективной экономической необходимости в обеспечении тесных экономических связей между всеми звеньями общественного производства (т. е. между их коллективами), тем самым обеспечивая и постоянную пропорциональность в развитии экономики. При этом условии неполная планомерность совершала бы переход к полной, социалистической планомерности на основе реального увеличения степени зрелости планомерных отношений, вовлекающих в свою орбиту все более широкий круг работников общественного хозяйства.

Однако если переход от планомерности неполной и незрелой, неизбежно связанной с переходными экономическими формами, с более широким действием отношений товарного производства, происходит на основе формальной трансформации этой планомерности в планомерность полную, всеохватывающую, не зависимую от рынка и не связанную с ним, но в то же время не опирающуюся на реальное повышение уровня зрелости планомерных экономических связей между участниками производства — трудящимися, то неизбежно возникают негативные следствия. Внешне эти следствия могут показаться парадоксальными, но такова объективная логика событий. «Полная» планомерность, устанавливаемая вне связи с реальным преодолением экономических условий стихийных рыночных колебаний, рыночного монополизма и т. п., на основе их формального устранения, ведет к росту бюрократизации управления экономикой.

Пока нет действительного вовлечения массовых субъектов экономических интересов в социалистической экономике — т. е. тружеников, их коллективов, их территориальных, профессиональных или иных общественных объединений — в реализацию функций планомерного управления экономикой, до тех пор всякое осуществление претензий на полноту и все-охватность планомерного руководства лишь усилит его бюрократизацию. Ведь эта полнота и всеохватность будут достигаться, в подобных условиях, в основном за счет роста аппарата профессионального управления, расширения его функций, круга его деятельности. А поскольку отбрасывание системы рыночных регуляторов не восполняется действием иной экономической силы, основанной на самостоятельной реализации трудящимися своих экономических интересов через совместное управление общественным производством, обеспечивающее непосредственную пропорциональную связь производства и потребления, а зиждется лишь на росте авторитета административного аппарата управления, то возникает неизбежное усиление отрыва этого аппарата от экономической реальности. Не заменив товарно-денежные формы прощупывания этой реальности иными экономическими средствами, той самой силой общественного предвидения, на которой покоится политическая экономия рабочего класса, административное управление теряет почву под ногами и превращается в «административное усмотрение».

Коммунистическим декретированием нельзя отменить товарное производство и рынок, не обеспечив формирование сети иных экономических отношений. А эти отношения создаются не совершенствованием техники управления, не изобретением новых, всеохватывающих и всепроникающих систем учета, отчетности и плановых расчетов (хотя и эта «плановая техника и технология» тоже необходима). Планомерность требует установления новых отношений между субъектами производства, требует развития самостоятельного их участия в совместной плановой работе. Только тот план, который опирается на подобные отношения, вырастает из простого продукта руководящей воли в форму реализации объективной экономической необходимости, в форму движения объективного производственного отношения — социалистической планомерности. Именно по мере созревания таких предпосылок можно и нужно продвигать вперед формы плановой работы, обеспечивать более широкий охват производства планомерными отношениями, более глубокое проникновение их в ткань экономической жизни.

Планомерность же, сколь бы полной и всеохватывающей она ни казалась, если она опирается главным образом на административный авторитет, обречена на неполноту. В ней неизбежно возникают, на основе бюрократических перекосов, явления монополизма, — на сей раз уже не рыночного, а ведомственного и местнического, — явления отрыва органов централизованного управления от реальной материи экономических процессов. Попытки же «ухватить» эту материю, обеспечить над ней контроль усилиями сверху, путем увеличения прерогатив централизованного руководства, ведут лишь к нарастанию частокола инструкций и предписаний, плановых и отчетных показателей, что ведет к перегрузке информационных каналов, и к неизбежному нарастанию некомпетентности центральных органов управления — сколь бы субъективно способные и талантливые люди их ни возглавляли.

Тем самым бюрократические тенденции не устраняются, а консервируются, или даже усиливаются. Социалистические преобразования парадоксальным образом идут рука об руку с бюрократией и проводятся при помощи силы бюрократического аппарата. Эти тенденции оказываются тем более сильными, чем менее рабочий класс способен бросить вызов своей собственной бюрократии и поставить ее под свой контроль. А в СССР двадцатых годов XX века рабочий класс был слишком малочисленным, обладал слишком низким уровнем культуры, имел слишком маленький опыт самоорганизации для борьбы за свои интересы, чтобы оказаться способным самостоятельно выступить реальным субъектом отношений планомерной организации производства. Он не мог это сделать в обход бюрократии, и даже при помощи такой бюрократии, которая оставалась бы подконтрольной ему. Попытка рабочих организаций сыграть роль самостоятельного субъекта организации производства фактически завершилась кратким опытом рабочего контроля в конце 1917 — начале 1918 года.

В таких условиях рабочий класс оказывается вынужденным реализовывать свои коренные интересы не самостоятельно, при помощи аппарата своего рабочего государства, а заключая своего рода блок с бюрократическими элементами в этом аппарате, фактически признавая их претензию на верховное руководство социалистическим строительством.

5.2. Плановая система в первую пятилетку. Неразрешимая дилемма «план или рынок»

Процессы именно такого рода во многом определяли развитие системы управления экономикой в годы первой пятилетки. Разумеется, то, что было сказано выше — это не только приблизительная теоретическая схема этих изменений, но и схема лишь одной их стороны. Была и другая — борьба за укрепление реальных начал планомерной организации производства, попытки перевести ее со ступеньки «коммунистического декретирования» (в котором оставалось все меньше коммунизма, хотя бы и по названию) на основы более прочные, создаваемые не бюрократизирующимся аппаратом, а активными действиями участников социалистического строительства. Но скоропалительность принимаемых мер оставляла для этого все меньше времени, все сильнее навыки бюрократического командования вплетались в плоть и кровь напряженной работы хозяйственных руководителей первого в мире рабочего государства.

Они еще верили в то, что живут и действуют ради интересов рабочего класса — и не были так уж неправы. В конечном счете, они действовали, как правило, именно ради этих интересов. Но они уже начинали забывать сверять каждый шаг своих действий с волей рабочей массы, выносить каждый этот шаг на суд и под контроль масс. Вера в то, что они призваны служить интересам пролетариата, постепенно превращалась в веру в то, что только они призваны служить этим интересам, что именно они лучше всего выражают эти интересы. Мандат на представительство интересов рабочего класса, действительно, был ими получен. Но уже начиналось беспокойство не только о том, чтобы оправдать этот врученный им мандат, но и о том, чтобы гарантировать себе его продление. Руководитель становился не столько выразителем интересов рабочего класса, сколько попечителем о том, чтобы рабочий узнал от него свои интересы (а, не дай бог, не заявил о них самостоятельно) — узнал и принял к неукоснительному руководству (для своего же блага, разумеется!)…

Реформа управления промышленностью в 1929 году подготавливалась без спешки, основательно и гласно. Да, гласно. Тогда еще спорили, ломали копья на страницах научной — и не только научной — прессы, каким быть управлению промышленностью. Над этим думали экономисты и хозяйственники, работники РКИ, за границу ездили делегации специалистов — учиться опыту управления промышленностью «у организаторов трестов», следуя ленинскому завету. Но когда детище реформы — мощные хозрасчетные объединения — показали крупные недостатки в своей экономической конструкции, то переделка этой конструкции и устранение ее недостатков вылились в серию достаточно скоропалительных решений, уже не отзывавшихся публичными дискуссиями в печати, или хотя бы в стенах научных учреждений.

А вместе с организационными перестройками куда-то улетучился и хозрасчет, почти незаметно, никем не оплаканный. Да и кому было его оплакивать? Экономическая наука (и не только она) как раз перенесла в 1930 году целый ряд тяжелых ударов. По делам «Союзного бюро ЦК РСДРП», «Промпартии» и «Трудовой крестьянской партии» были осуждены, исключены из партии, отстранены от работы многие виднейшие экономисты — как теоретики, так и практики. Не все из них были марксистами, не все из них сочувственно относились к социалистическому строительству, но в их числе были известнейшие специалисты, немало сделавшие для хозяйственного развития СССР.

Эти серьезные потрясения (даже если признать справедливыми некоторые выдвигавшиеся тогда обвинения) самым печальным образом сказались на атмосфере в экономической науке, отравляя ее распространявшимися навыками публичных политических доносов вместо деловой дискуссии, сужением возможности для принципиальной критики тех или иных хозяйственных решений под угрозой оказаться причисленным к той или иной оппозиции или быть обвиненным во «вредительстве». Дело не ограничивалось отдельными лицами. В 1930 году было ликвидировано Центральное статистическое управление СССР, был перетряхнут состав Госплана СССР, с поста его председателя был снят Г. М. Кржижановский, не проявивший рвения в преследованиях, обрушившихся на прежний состав Госплана. Я не собираюсь защищать или оправдывать любые взгляды, выдвигавшиеся, скажем, Громаном или Базаровым. Их теоретическая позиция, с моей точки зрения, заслуживает серьезной критики. Вполне возможно, что это давало основания для вывода их за пределы авторитетных плановых и хозяйственных органов. Но нельзя забывать и о том, что в эти органы они попали не волей случая, не из-за того, что кто-то не знал их подлинной идейной платформы. Она была достаточно ясна и не скрывалась. А свою профессиональную пригодность они доказали на практике.

Так или иначе, по действительным или по ложным поводам, но в экономической науке сложилось положение, исключавшее критический анализ решений высших хозяйственных органов. Члены ЦК еще могли спорить за закрытыми дверями Пленумов, но уже вовсю работало правило: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». В результате задуманная в 1929 году экономическая реформа привела к результатам, которые вряд ли предполагались ее инициаторами. Если в 1929 году мы имели небольшие хозрасчетные объединения предприятий (именуемые трестами), объединявшиеся по отраслевому признаку в хозрасчетные синдикаты, то в 1932 году положение качественно иное. Создана иерархическая пирамида: предприятие — иногда трест — главк — наркомат. Из наркомата исходит плановое задание, им утверждаются цены, подбираются партнеры — поставщики и потребители. От хозрасчета уцелела одна лишь самоокупаемость, да и то не везде. Из собственных средств предприятие может производить лишь весьма ограниченные траты на весьма ограниченные цели.

Правда, и в 1929 году существовали главки в системе ВСНХ, и в 1929 году утверждались плановые задания, регулировались цены. Но планы по существу определялись самими трестами и синдикатами.

Последние в большинстве случаев держали в своих руках определение и объемов производства на входивших в них трестах, и ассортимента выпускаемой продукции и направления ее сбыта. Еще существовала определенная самостоятельность в вопросах ценообразования. Если планы корректировались в высших хозяйственных органах, то в силу необходимости улучшить те или иные народнохозяйственные, межотраслевые пропорции, что было тесно связано и соответствующим распределением государственных капиталовложений. Но у трестов были и собственные финансовые ресурсы для осуществления капиталовложений и собственные строительные организации для их освоения. Однако с 1929 года начинается быстрый процесс концентрации капвложений почти исключительно в руках государства.

Что это — полная плановая централизация или бюрократический отрыв от естественных законов рынка? Ни то, ни другое. Стоит задать самому себе вопрос — почему именно в разгар этих централизаторских усилий были осуждены установки на отказ от торговли, денег, на свертывание товарных отношений? Почему вождь централизации, И. В. Сталин, вплоть до своей смерти выступает едва ли не самым активным поборником закона стоимости, отстаивая его чуть ли не против всей экономической науки, стремившейся записать этот закон если и не в покойники, то хотя бы в разряд внешних, несущественных форм?

Да потому, что бюрократизированная «всеобщая» планомерность, как бы ни третировала она с барским высокомерием рынок, не может обойтись без товарно-денежных отношений. Порвав с рынком без достаточных на то экономических оснований и превращаясь в систему административного командования, неизбежно бюрократизирующуюся, планомерность неотвратимо возвращается к статусу неполной планомерности. А эта последняя без рынка не живет. Ей нужны индикаторы спроса, денежного обращения, реализации товаров, и все связанные с этим экономические формы — цены, прибыль, зарплата, финансы и т. д. — чтобы проверять и контролировать самою себя, чтобы влиять на те сферы, где оказывается бессильным административное давление. В уродливом, бюрократически деформированном виде, — ведь бюрократия иначе не может, само существо ее восстает против необходимости считаться с экономическими реальностями — но товарное производство и рынок сопровождают бюрократический централизм, хочет он того или нет. Даже если последний возомнит, что всю экономику можно регулировать при помощи одной только руководящей воли, экономика отомстит за это, попросту развалившись и похоронив под своими обломками химеру чисто административного управления, подобно тому, как это произошло в Кампучии или в маоистском Китае.

Бюрократическая планомерность прячет товарное производство на задворки, но оно постоянно напоминает о себе неприятными уколами. Без этих уколов не может эффективно работать управленческий механизм, но больно уж неприятно видеть, как экономика то и дело показывает кукиш «руководящей воле». Поэтому дилемма «план или рынок?» приобретает неожиданную безвыходную остроту из-за своей неразрешимости на основе подобного рода экономических условий.

Не случайно в 1930 году были дружно осуждены всякие попытки перехода к прямому продуктообмену и безденежным расчетам — на базе бюрократического централизма они, действительно, были беспочвенной иллюзией. Вполне справедливо многие экономисты того времени — Б. Борилин, Л. Гатовский, Г. Козлов — указывали на связь товарных отношений с неполной зрелостью социалистических производственных отношений.

Г. Козлов, например, указывал на то, что отказ от контроля рублем не ведет к созданию более совершенной системы учета и контроля, а приводит к их ослаблению[598]. Иначе и не могло быть на основе такого планового хозяйства, которое было пронизано бюрократическим извращением.

А можно ли было вести иной курс экономической политики, несводимый ни к медленной эволюции нэпа, ни к скорейшему декретированию социализма? Да, можно. Для этого были и экономические, и социальноклассовые, и политические предпосылки. Однако их оказалось недостаточно для того, чтобы был сделан именно такой выбор — выбор борьбы за социализм, опирающийся на обобществление производства на деле, на обобществление управления этим производством. На этой основе было возможно и действительное преодоление товарного производства — однако только в меру созревания необходимых экономических предпосылок. Но те возможности выхода социализма на новую степень зрелости, которые открылись в годы первой пятилетки, не были реализованы. Живое творчество масс, как главный фактор формирования социалистических производственных отношений, столкнувшись с жесткими рамками административной системы управления, не смогло преобразовать сложившийся хозяйственный механизм, а созданные этим творчеством новые социально-экономические формы либо распались, либо превратились в полуэфемерный придаток бюрократического механизма управления.

Главный удар наносился по самому принципу свободного социального творчества трудящихся, по обеспечивающим это творчество самоуправленческим началам. Так, хозрасчетные бригады столкнулись не только со свертыванием хозрасчета предприятий. Не меньшее значение имело блокирование самоуправленческих начал в этих бригадах. Постановление ЦК ВКП(б) от 21 марта 1931 года о партийной и массовой работе в цехе и бригаде осудило выборность бригадиров как самотек, самоустранение мастеров и начальников цехов от руководства и т. д.[599] А это превращало бригаду из самоуправляющегося коллектива в административное подразделение, образованное помимо (хотя, может быть, и не всегда вопреки) воли его работников и лишившееся значительной доли самостоятельности уже при самом своем возникновении.

Прокрустово ложе административного командования сверху было уготовано и для встречного планирования. Нельзя не отметить, что его пытались отстаивать именно как продукт самостоятельного творчества трудового коллектива, дающий возможность сопоставления встречного плана с плановыми наметками вышестоящих хозяйственных органов[600]. Однако против этого выступил ни кто иной, как В. В. Куйбышев[601], сменивший Г. М. Кржижановского на посту председателя Госплана СССР. А в обращении Госплана СССР и ВЦСПС уже категорически подчеркивалось, что работу по составлению встречного плана на 1932 г. можно проводить лишь на основе утвержденного правительством народнохозяйственного плана четвертого года пятилетки[602].

Тем самым встречный план, потенциально содержавший в себе возможность соединения плановой работы в верхних эшелонах управления с конкретизацией этих общих наметок уже при самостоятельном участии трудовых коллективов, при открытом выражении и сопоставлении ими собственных экономических интересов, сводился на роль придатка к спущенным сверху цифрам. Делайте, что вам приказано — только лучше, быстрее, больше.

При такой постановке вопроса, в сущности, ничем не отличающейся от окрика «давай, давай!», только упакованного в виде панибратского похлопывания рабочего по плечу, неизбежно было вырождение встречного планирования. Встречный план опустился до уровня сменно-встречного. Это, разумеется, означало конкретную проработку условий каждодневного труда и давало возможность более широкого вовлечения рабочих, но в то же время отодвигало их от участия в функциях общезаводского перспективного планирования. Не лучшим образом сказалось и превращение встречного плана в парадную шумиху, к которой трудовой коллектив оказывался индифферентным. В результате произошел, например, такой нашумевший случай, когда ленинградские турбостроители для выполнения встречного плана стали массами сдавать некомплектные турбины. Встречный план свелся фактически к повышенным обязательствам администрации — дадим на столько-то процентов больше, на столько-то дней раньше. Трудовой коллектив был здесь уже не причем…

Централизация планового руководства, пытающаяся не только отнять самостоятельность у звеньев народного хозяйства, у производственных единиц, но и утрачивающая демократическое начало в выработке и проведении решений центральными хозяйственными органами, не может устранить экономических основ товарного производства (тем более, что сама постановка подобной цели была бы, по меньшей мере, преждевременна), но в то же время ставит всяческие препоны для нормального действия его законов и прежде всего — закона стоимости. Речь идет не о подчинении закона стоимости другим, господствующим экономическим законам — например, закону планомерного развития.

Планомерное воздействие на товарное производство, ведущее, в конечном счете, к тому, что производимый им продукт становится не только товаром, перестает быть товаром, вполне возможно (и рационально) провести первоначально в тех формах, которые задаются законом стоимости, а не путем его игнорирования. Бюрократический же централизм, напротив, допуская принятие хозяйственных решений, идущих вразрез с законом стоимости, совершенно не в состоянии преобразовать сами основы существования товарного производства.

Та неполнота планомерности, которую несет с собой бюрократический централизм, неизбежно означает и сохранение существенных черт обособленности хозяйствования отдельных предприятий, объединений, подотраслей, отраслей и т. п. А это, собственно, есть сохранение (хотя бы отчасти) важнейшего условия существования товарного производства. В результате бюрократический централизм, пытаясь чисто формальным образом навязать экономике сверхцентрализованное плановое руководство и игнорируя рынок, в то же время вынужден сохранять многие экономические атрибуты товарного производства и не может устранить его основ. Поэтому именно на базе бюрократического централизма приобретает парадоксальную реальность непримиримая противоположность плана и рынка, вынужденных тем не менее сосуществовать в неразрешимом — подчеркиваю, при данных условиях — конфликте.

Особенно ярко этот конфликт давал себя знать на рубеже 30-х годов в сельском хозяйстве. Крутой поворот от системы закупок сельскохозяйственной продукции по рыночным, хотя и регулируемым, ценам (несколько отличавшимся, в силу этого, от цен «вольного» рынка) к принудительной сдаче фиксируемого объема продукции по фиксируемым ценам — фактически на налоговой основе, разрушал систему товарно-денежных связей между промышленностью и сельским хозяйством. Однако встала ли на место этой системы система планомерных отношений? Я должен здесь дать категорически отрицательный ответ. Планомерности в этой системе было не больше, чем в любом налоге, а поначалу, пожалуй, что и меньше. План хлебозаготовок фактически оказывался не связан ни с обеспеченностью хозяйства техникой, ни с достигнутой урожайностью, ни с почвенноклиматическими условиями. Это, собственно, был не план, а бюрократический шаблон. Если вспомнить приводившиеся мною ранее данные о колебаниях в выдаче зерна на одно крестьянское хозяйство в колхозах, то кто рискнет заявить, что получившаяся дифференциация доходов была меньше, чем вызванная классовым расслоением крестьянства в 20-е годы? Можно смело утверждать, что она, наоборот, была многократно выше. В сельском хозяйстве господствовала не планомерность, а «плановая стихия». Дозволение же реализовать излишки продукции на колхозном рынке открывало дополнительный канал для увеличения доходов, а кое-кому — и для обогащения, как раз в таких случаях, когда пресс заготовок оказывался волей обстоятельств не слишком тяжел. Это, естественно, лишь усиливало дифференциацию доходов.

5.3. Социальная база системы советского типа

Возникает законный вопрос: какие же социальные силы привели к подобному ходу развития экономики, кто был заинтересован в поддержке экономической политики, основную (или, точнее, самую массовую) интеллектуальную силу которой составляло, казалось бы, невежественное самомнение укрепившегося племени «коммунистических» чиновников?

Дело в том, что суть этой политики была вовсе не сводима к «коммунистическому чванству», и она в значительной мере отвечала интересам довольно-таки широких социальных слоев советского общества. Эта политика, пожалуй, и вовсе не была бы возможна, если бы наряду с серьезнейшими промахами и провалами она не приносила бы заметных и существенных хозяйственных успехов. Успехи оказались в моей работе не на переднем плане лишь потому, что над их изображением советская и историческая, и экономическая наука потрудились куда как более усердно, нежели над картиной реальных противоречий экономического развития социализма. Но я вовсе не собираюсь отрицать достижений первой пятилетки. Тот скачок, который она дала в области индустриализации, был действительно беспрецедентным.

В этом, прежде всего, лежит корень той массовой поддержки, которую оказал курсу партии рабочий класс. Без этой поддержки никакие широкомасштабные замыслы не могли бы быть реализованы вовсе. Ради укрепления материально-технической базы социализма рабочий класс готов был пойти и пошел на серьезные жертвы, хотя они, между прочим, вовсе не предусматривались планом первой пятилетки. Массовые инициативы, возникшие в недрах рабочего класса, также недвусмысленно демонстрировали его позицию. Но не подлежит сомнению и тот факт, что эти инициативы пришли в столкновение с механизмом, начавшим пропитываться навыками бюрократического централизма, отрывавшегося от хозяйственного расчета и от реалистического экономического расчета вообще, поощрявшего инициативу рабочих лишь до тех узких пределов, пока она не начинала доставлять беспокойство армии советских чиновников.

Поэтому нельзя говорить о полной и безусловной поддержке рабочим классом курса экономической политики того периода. Рабочие были не в состоянии самостоятельно выработать альтернативный курс, поскольку в рамках партии это стало невозможным, а те альтернативы, которые выдвигались за пределами «генеральной линии», логикой обстоятельств приобретали подозрительный оттенок. Выступление против линии партийного большинства автоматически означало вызов политическому курсу Советского государства, а любая дестабилизация государства, возможная в ходе борьбы за изменение его политического курса, несла в себе угрозу падения революционных завоеваний из-за внешнего вмешательства. Это заставляло очень многих сомневающихся в правильности проводимой руководством ВКП(б) политики все-таки сохранять лояльность этому руководству. Тем не менее, различным группам левой оппозиции (троцкистам, зиновьевцам, группе Смирнова—Сапронова и другим), несмотря на указанные обстоятельства, удалось увлечь за собой на какое-то время десятки тысяч членов партии и приобрести сочувствие в многотысячных слоях рабочих.

Имеются факты открытых протестов против наиболее очевидных промахов, вытекавших из проводимой экономической политики, как со стороны трудовых коллективов государственных предприятий (забастовки в 1931— 32 годах), так и со стороны вполне лояльных сторонников партийного большинства. Можно вспомнить, например, о попытках значительной части «двадцатипятитысячников» противостоять перегибам 1930 года в деревне.

Тем не менее, основная часть рабочего класса активно или пассивно поддерживала проводившуюся экономическую политику. Это определялось конечным соответствием ее хотя бы некоторым интересам рабочего класса. Рост промышленности, несмотря на все его издержки, связанные с временным падением уровня жизни, объективно создавал условия для последующего улучшения положения рабочего класса, создавая для большинства его слоев определенные перспективы. Для малоквалифицированных возникала перспектива профессионального роста, для высококвалифицированных — упрочения своего особого статуса на фоне массового притока из деревни неквалифицированной рабочей силы. Для бывших крестьян, перешедших в промышленность, привилегией являлось уже само по себе положение рабочего с прочной занятостью и определенной гарантией пусть невысокого, но стабильного заработка, — особенно, если сравнить это положение с возрастанием необеспеченности экономического положения в деревне, волной чрезвычайных мер, репрессий, а кое-где и голодом, обрушившимся на деревню.

Инженерно-техническая интеллигенция, несмотря на складывавшуюся атмосферу охоты за вредителями, также получала в ходе индустриализации широкое поприще для профессионального роста, карьеры, для применения своих творческих способностей, наконец.

Для всех этих социальных слоев индустриализация означала увеличение той социальной мобильности, которую принесла с собой социалистическая революция. Рабочие или члены их семей получили гораздо более широкие возможности для получения образования, перехода в разряд технической интеллигенции, для занятий научным или художественным творчеством, для выдвижения на руководящие должности в хозяйственный или государственный аппарат, для занятия выборных постов в общественных организациях или в партии. И поскольку основная часть рабочих непосредственно ориентировалась на выгоды или невыгоды своего материального и социально-бытового положения, будучи еще не втянутой в активное решение социально-экономических проблем, а значит, будучи не в состоянии прямо влиять на выработку курса экономической политики, она, эта часть рабочих, оказала поддержку тому варианту индустриализации, который фактически сложился.

Иначе говоря, соответствие этого курса в общем и целом интересам рабочего класса в условиях, когда он не смог в решающей степени овладеть контролем над своим государственным и хозяйственным аппаратом, оставляло мандат на управление в руках этого аппарата, в среде которого нарастала бюрократизация. В условиях такой поддержки со стороны основной массы рабочих и наиболее социально активные слои рабочего класса, как и их представители в партии, также неизбежно оказывались в состоянии фактического блока с бюрократическими элементами партийного, государственного, хозяйственного аппарата.

Крестьянство, конечно, понесло значительно большие потери от проводившегося экономического курса, и недовольство в его среде было довольно-таки широким. Однако далеко не для всех слоев крестьянства эта политика имела негативные последствия. Значительные его слои получили выгоды не только в конечном счете, но и непосредственно. Во-первых, это деревенский полупролетариат (бедняки) и пролетариат (батрачество), которые в своей основной массе, несмотря на неурядицы коллективизации, все-таки улучшили свое положение. Некоторые представители полупролетарских и люмпен-пролетарских элементов, проявившие рвение в ходе массовых кампаний 1929-1932 годов, выдвинулись на те или иные руководящие посты в колхозах, в партийных организациях или в Советском аппарате. Некоторые из них при этом смогли поживиться имуществом раскулаченных. Определенная (и весьма значительная) часть среднего крестьянства, оказавшаяся не слишком задетой перегибами 1930 года и произволом хлебозаготовок, в особенности, если волей обстоятельств их хозяйство оказывалось в передовом колхозе (каковые имелись в каждом районе), также имела основания для удовлетворения произошедшими переменами. Наконец, не так уж мало крестьян смогло использовать благоприятную конъюнктуру колхозного рынка и они также не имели оснований жаловаться. Наконец, и крестьянство получило возможность в какой-то мере воспользоваться открывшимися возможностями роста социальной мобильности — перехода в ряды рабочего класса или даже получения высшего образования.

Культурный же уровень крестьянина и связанная с ним низкая степень социальной активности сохраняли у большинства поколениями выработанную привычку не только не ссориться с «властью», но и не высовываться даже в том случае, если какие-либо вопросы выносятся на рассмотрение «мира» (или, по новым временам, общего собрания). Естественно, все это создавало весьма благоприятную социальную почву для господства бюрократии над деревней. Недовольные же, которых имелось немало, подавлялись с помощью репрессий.

5.4. Антибюрократические тенденции и «бюрократическая борьба с бюрократизмом»

Было бы совершенно односторонним взглядом на действительное положение дел изображать начало 30-х годов как период триумфального шествия бюрократии. Помимо уже указанных антибюрократических тенденций в социально-экономических инициативах рабочего класса, резкой критики бюрократизации партии и государства в выступлениях левой оппозиции, существовала довольно мощная линия борьбы с бюрократическими тенденциями, опиравшаяся на еще сохранявшиеся формы работы государственного и партийного аппарата, специально нацеленные на преодоление бюрократизма.

Эта борьба была нацелена — и чем дальше, тем больше, — в основном на крайности бюрократизма, хотя не сошла еще с повестки дня и борьба за расширение пролетарской базы аппарата управления, за расширение участия в его работе трудящихся масс. Но если борьба с безответственностью, волокитой и раздутой отчетностью имела определенные успехи, то на поверхности общественной жизни стали появляться все новые и новые симптомы, свидетельствующие об усилении бюрократических тенденций в управлении экономикой, а вместе с этим и во всей системе государственного управления.

Бюрократизм наиболее наглядно давал себя знать в явлениях отрыва системы управления экономикой от реального положения дел, — отрыва, который создавался самой системой, ориентирующейся уже все более на собственные интересы, нежели на интересы большинства трудящихся. На XVI конференции ВКП(б) едва ли не каждый представитель местных парторганизаций считал своим долгом потребовать включения в пятилетний план дополнительных капитальных вложений для сооружения промышленных объектов именно в данной местности. Фактически весь критический анализ пятилетнего плана, как это заметил В. Я. Чубарь[603], свелся к претензиям мест на добавочные капиталовложения; Не отставали от местных органов и ведомства, боровшиеся за свою долю государственного пирога. Ведомственная борьба оттесняла на задний план деловые функции[604].

Впрочем, особенно винить места не приходится. Они ведь только следовали той же логике, которой следовал центр — если где-то узкое место, бросай туда капиталовложения, возводи новые предприятия. И если по отношению к требованиям мест центр еще вспоминал об общей ограниченности капиталовложений, то его собственный почин в этом отношении, как я уже показывал, переплюнул все наметки пятилетки. Предупреждение Н. И. Бухарина, что нельзя строить из кирпича будущего, было заклеймено, как правооппортунистическое капитулянтство (хотя, в конечном счете, в 1932 году пришлось пойти на массовую консервацию строек[605]). Из центра раздавались шапкозакидательские голоса, типа утверждения И. В. Сталина на XVI съезде, что мы выполним пятилетку по многим отраслям за два с половиной года. Пред. Госплана Г. М. Кржижановский заявлял на XVI партконференции: «…я глубочайшим образом убежден, что в этой ставке — 35 % снижения себестоимости — мы пошли с большим запасом, что фактически мы эту норму превзойдем»[606]. Это говорилось в то время, когда пленумы ЦК раз за разом с тревогой констатировали срыв наметок 1928/29 года по снижению себестоимости. Ю. Ларин на той же конференции громогласно требовал запланировать на пятилетку убыстряющий рост производительности труда: на первый год — 17 %, на второй — 18 %, на третий — 19 % и т. д.[607]

Естественно, что такой социальный заказ, заглушавший немногочисленные трезвые голоса, был быстро воспринят аппаратом, принявшимся в угоду «начальству» рисовать радужные картины экономического роста. Когда Л. Шацкин заявил с трибуны XVI съезда ВКП(б): «Крайне необходима решительная борьба с практикой ряда советских учреждений — давать приглаженные цифры, прикрашивать недостатки и затушевывать трудности»[608] — то этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне. С ликвидацией ЦСУ борьба с «неприятной» отчетностью и выдувание мыльных пузырей («пятилетку — в два с половиной года!», «мы сумели уже в основном разрешить зерновую проблему» и т. д.) превратились в непременное занятие высших партийных и государственных деятелей.

Однако экономику нельзя надуть, как мыльный пузырь. Если в новое промышленное строительство вкладываются дополнительные миллиарды рублей, то они берутся не из воздуха, а из источника, который был хорошо известен нашим руководителям — эти миллиарды забирали у трудящихся как города, так и деревни путем увеличения косвенных налогов и соответствующего вздутия цен. Не осознавший до конца закономерность этой простой механики, председатель правления Центросоюза И. Е. Любимов жаловался на XVI партконференции, что когда промышленность в III квартале 1929 года снижает себестоимость на 3 % вместо 7 % по плану и в результате обнаруживается нехватка средств на капитальное строительство, то «из потребительской кооперации делается изъятие 28 млн рублей кредита в одном третьем квартале, вместо запроектированного сокращения банковского кредита на 20 млн руб. за год. Я уже не говорю об известном факте, что нынче кооперация уплачивает на 60 млн руб. больше налогового обложения и на 60 млн руб. примерно изымается кредитов, вместо запроектированных Госпланом и Наркомфином добавочных 30-50 млн рублей»[609].

И. Е. Любимов, судя по всему, наивно полагал, что основной экономической задачей потребкооперации является улучшение снабжения населения, и просил оставить хоть немного средств на совершенствование торговых точек. Но вскоре из кооперации стали выкачивать еще больше средств и уже безо всяких жалоб с ее стороны.

Требовать в таких условиях, когда косвенные налоги и инфляция стали неотъемлемым фактором финансирования промышленности, снижения розничных цен да еще и обращать это требование к потребкооперации, как это сделал И. В. Сталин на XVI съезде ВКП(б)[610] — это либо недомыслие, либо сознательное лицемерие.

Отрыв органов хозяйственного управления от интересов трудящихся масс сопровождался ослаблением тех общественных организаций, которые могли выступать непосредственными выразителями их интересов. Массовые организации, объединяющие в основном трудящихся, и предназначенные для защиты их экономических интересов, в условиях бюрократизации аппарата управления сталкиваются с выхолащиванием их функций. О тенденции превращения профсоюзов, призванных защищать интересы работников на производстве, в придаток администрации предприятий, уже говорилось выше. Подобному же ослаблению подверглась и потребительская кооперация, которая объединяла в основном тружеников, как города, так и села, и должна была защищать их интересы как потребителей. Дело в обоих этих случаях заключается в первую очередь даже не в защитной функции. Обе эти организации могли служить каналом влияния массы работников на выработку хозяйственных решений в центральных плановых органах, доводя до них ясно сформулированные и количественно определенные интересы и потребности большинства населения.

Система потребительских обществ переживала упадок в связи с переходом на карточное снабжение, систему закрытых кооперативов, закрыть« распределителей и отделов рабочего снабжения, что фактически отдавало вопросы снабжения в ведение администрации предприятий. Розалия Самойловна Землячка указывала на тревожащие ее факты: «Извращение классового существа закрытых распределителей приводит к тому, что некоторые кооперативы берут ставку на первоочередную их организацию при учреждениях…»[611]. Ее беспокоили также и очевидные издержки сверхцентрализации: «В связи с огромнейшим ростом регулирующей роли госорганов элементы прежних соглашений между госпромышленностью и потребкооперацией (гендоговоров) перестали служить предметом „свободного“ соглашения „сторон“, а стали в плановом порядке заранее определяться органами государственного регулирования. В связи с этим имеет место ослабление интереса к гендоговорам вообще и в том числе к таким вопросам, как обеспечение определенного ассортимента и качества промтоваров, порядок и нормы отгрузки и т. п.»[612].

В деревне же кооперативные организации и вовсе стояли на грани распада. Выборные сельские кооперативы были ликвидированы и заменены лавками и магазинами[613]. Как общественный союз потребителей, созданный для защиты их экономических интересов, потребительская кооперация в городах перестала существовать еще до ее формальной ликбидации в 1935 году. Объемы ее торговых операций, начиная с 1929 года, неуклонно сокращались.

В значительной мере утратила свои позиции и такая массовая организация рабочих, как профсоюзы. Они были сначала фактически, а затем и формально оттеснены от вопросов регулирования заработной платы на предприятиях, сохранив лишь возможность вмешательства в случаях явных нарушений законности. Председатель профсоюза текстильщиков Н. Евре-инов бил тревогу уже в 1929 году: «Если в самой широкой, самой массовой, самой демократической организации — в профсоюзах — мы не сумеем выжечь бюрократические извращения, преодолеть отрыв от масс, зажим самокритики, то у нас будет обрезан важнейший путь, главнейший канал мобилизации масс для борьбы с бюрократизмом, для преодоления трудностей социалистического строительства, для вовлечения масс, ибо будет ослаблено самое важнейшее звено от партии к массам»[614].

Однако отстранение профсоюзов от реальных экономических функций предопределяло нарастание формализма в их работе, развитие тенденции к превращению профсоюзных комитетов в придаток администрации. Это очень быстро сказалось — в ходе тарифной реформы 1931 года благое намерение покончить с уравниловкой обернулось методами бюрократического нажима на рабочий класс. «В большинстве случаев тарифную реформу пытались проводить в отрыве от проблем технического нормирования и улучшения организации труда»[615]. В переводе на простой язык это означает, что вопросы совершенствования тарифов пытались решать простейшим путем — завышали нормы и срезали расценки. Если раньше такие попытки время от времени натыкались на противодействие профсоюзов или на «дикие» стачки, то теперь у рабочих была практически отнята и та, и другая возможность.

В систему управления экономикой, и не только в сельском хозяйстве, стали проникать различного рода чрезвычайные меры, имевшие четко выраженную бюрократическую окраску. На XVI съезде ВКП(б) указывалось на то, что режим секретности используется для прикрытия злоупотреблений: «Благодаря приказу, который издала ЦКК о рассекречивании отдельных работ на военных заводах, мы выявили целый ряд безобразий на военных заводах. До этого приказа на военных заводах все было секретно, и там не только не было самокритики, но ее и не могло даже быть. Поэтому в военной промышленности имелись наиболее благоприятные условия для развития всевозможных безобразий и даже вредительства. Массовой работы, массового рабочего контроля там не могло быть»[616]. Однако в дальнейшем режим секретности был усилен не только на военном производстве, и превратился в надежное средство для парирования всякого контроля снизу.

В. П. Затонский выражал на съезде озабоченность в связи с ослаблением Советов в деревне, отстранением их от хозяйственного руководства: «…Мы все свои основные кампании вынуждены были проводить при помощи системы уполномоченных, а это — худшая из систем, потому что уполномоченные, приезжая на места, вместо организации нормальной советской власти и развертывания нормальной рабочей демократии естественно переводят все на рельсы приказа и ревкомства»[617].

Чрезвычайные меры пробивали себе дорогу и в лесной промышленности, по поводу которой делегат съезда H. М. Анцелович вынужден был заявить: «…Методы нашего хозяйствования в лесу до сих пор нельзя назвать иными словами, как хищническое хозяйствование»[618]. Однако попытка Анцеловича высказать свое критическое отношение к сложившейся практике натолкнулась на явное неодобрение делегатов съезда. «Лесозаготовки в большинстве районов нередко проводятся путем широкого применения почти ежегодно трудовой и гужевой повинности местного населения. (Голоса: „Неверно!“) А я утверждаю, что это верно. (Голоса: „Чепуха“) Нет, не чепуха, а факт», — пытался настаивать Анцелович. Несколько ниже он добавил к этим фактам еще один, не менее показательный: «Мало того, многие хозяйственники в своих антитракторных настроениях (в свое время такие настроения были и в совхозах, например, Сахаротреста) доходят до того, что хотят вопросы экспорта решать путем широкого применения труда заключенных. (Голоса: „Это неплохо“)»[619]. В таких репликах уже чудится дыхание 1937 года. Тем более, что навыки бюрократического командования и административного произвола быстро распространили свои щупальца и на социалистическую законность.

Прокурор РСФСР Н. В. Крыленко, выступая на XVI съезде, недоумевал, почему в докладе ЦКК-РКИ не был рассмотрен вопрос о перегибах (к слову сказать, его не затронул на съезде почти никто из делегатов, а если и упоминал, то как о вовремя исправленной мелочи, на которую не стоит обращать много внимания). Крыленко пытался объяснить съезду всю опасность происходящих процессов: «Мне представляется, что три момента не позволяют сейчас пройти мимо этих фактов. Это, с одной стороны, то, что эти перегибы получили достаточное все-таки распространение; с другой стороны — в отдельных случаях они были исключительны по своему содержанию, и, в-третьих — при такой распространенности не было оказано им немедленного противодействия со стороны руководящих партийных организаций в областях, краях и округах»[620]. Особенно Крыленко беспокоила укоренявшаяся практика пренебрежительного отношения к закону со стороны партийных работников: «Закон — дело наживное; сегодня есть, завтра нет, можно взять и отложить в сторону»[621].

На эти слова последовала весьма характерная реплика Ройзенмана: «Кулаки не наживное, больше не оживут»[622]. Я затрудняюсь интерпретировать эту фразу иначе, как «цель оправдывает средства».

Крыленко подчеркивал опасность оказания давления на судебные органы: «И здесь мы подходим ко второму основному вопросу: о нарушении систематически второй директивы ЦК, не раз подчеркнутой ЦК, не раз предписанной жестким постановлением Политбюро и запрещающей предрешать решение отдельных судебных дел в ином порядке, чем такой, который указан в законе. ЦК не раз говорил об этом и предупреждал, что вмешательство в отдельное конкретное судебное дело в смысле предрешения судебного приговора, в смысле прямого вмешательства не должно иметь места. А на деле это имело место»[623]. С го речью он описывал типичную ситуацию: «…Я спрашивал судей: зачем ты здесь вынес решение, которое не имеет отражения в обстоятельствах дела? Мне отвечали: я имел такое указание, такая была директива.

Вот это превращение нашего судебного партийного аппарата, нашего прокурорского партийного аппарата в придаток административного механизма, стирание полностью их политического, их партийно-политического лица — явилось результатом пренебрежительного отношения к законам как к революционной норме, как к норме партийной, отношения, которое было усвоено многими и многими»[624]. Когда один из прокуроров пытался потребовать соблюдения закона — применения ст. 61 (о саботаже хлебозаготовок) только после применения административной меры (пятикратного штрафа) — он был снят за правый уклон[625]. Крыленко приходит к печальному выводу: «Нет той устойчивости, которая необходима в системе прокуратуры, чтобы можно было требовать, чтобы прокурор во-время мог сообщить обо всем Центральному Комитету»[626]. Более того: «…раздавались голоса: прокуратура устарела, прокуратуру нужно устранить…»[627]. Н. В. Крыленко знал, о чем говорил. Ведь и его самого не миновала участь оказаться среди тех, кто вынужден был проводить решения, не вытекавшие из обстоятельств дела — ему пришлось выступать государственным обвинителем на процессе так называемой «Трудовой крестьянской партии», чье дело от начала до конца было фикцией.

Презрение к закону уже вырастало за рамки личных свойств отдельных руководящих работников. 7 января 1930 года Московский комитет ВКП(б) вынес постановление — впоследствии отмененное — о ликвидации всей буржуазии. Крыленко особенно был уязвлен тем фактом, что МК партии не просто совершил политическую ошибку, а счел возможным прямо пойти против советских законов[628].

Выступление Крыленко было поддержано на съезде, пожалуй, только одним человеком — членом ЦКК А. А. Сольцем. «Закон не может предусмотреть всякого случая, — указывал он в своем выступлении, — и я бы ничего особо ужасного не видел в том, что говорил т. Варейкис, заявляя, что законность — это дело наживное, если бы действительно законность наживалась, но она не наживается, на нее обращают очень мало внимания. У нас обращают внимание тогда, когда по тому или другому случаю желают вмешаться и давать директивы по определенному делу, когда очень злоупотребляют этим»[629].

Дела так называемых «вредителей» ясно свидетельствовали о тенденции превращения судебно-репрессивной системы в орудие административного произвола. Сейчас уже трудно оценить, сколько среди осужденных было действительных организаторов саботажа и диверсий (ведь и то, и другое имело место), а сколько оказались жертвами бюрократического фанатизма, списывавшего на «вредительство» собственную некомпетентность, изображавшего как «вредительство» чем-то не угодившие им действия, но подчас и просто критические суждения, трезвые оценки обстановки.

С трибуны XVI съезда ВКП(б) прозвучало осуждение втягивания транспорта в широкомасштабные работы по реконструкции. При этом ссылались на показания сознавшихся «вредителей», которые под предлогом того, что эксплуатационные возможности транспорта на пределе, якобы пытались возложить на него непосильное бремя капитальных затрат[630]. Но уже через несколько минут тот же выступающий сам говорит о необходимости реконструкции — правда, «легкой», в противовес «тяжелой», которую предлагали осужденные «вредители»[631]. И что же? Через четыре года, на XVII съезде ВКП(б) пришлось констатировать, что основной капитал транспорта подорван, что износ железнодорожного хозяйства идет быстрее, чем его замена![632]

Вредительством был объявлен протест против массовой распашки целинных земель в степных районах, не учитывающей их особые почвенноклиматические характеристики. Даже предложение выделить заповедные участки степи окрестили вредительским[633]. Безо всяких доказательств под ярлык вредительских были подведены взгляды крупнейших ученых в области естественных наук (в том числе, например, академика Вернадского)[634]. В ходе «охоты за вредителями» на них стали валить любые промахи и неудачи в экономической политике. Так, в журнале «Большевик» по адресу лиц, проходивших по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП», было брошено обвинение: «…меньшевистские вредители — в тесном союзе с вредителями других мастей — выступали в роли прямых организаторов голода»[635]. К сожалению, голод вскоре все-таки возник. Но за него были ответственны отнюдь не те, кто проходил по процессу «Союзного бюро…».

Одновременно и как будто бы независимо ото всех этих грозных предзнаменований в советском обществе продолжала действовать контртенденция, направленная на устранение бюрократических перекосов, на организацию контроля масс за аппаратом управления, на более широкое вовлечение трудящихся в этот аппарат. Особенно большую работу в этом направлении продолжали вести органы Рабоче-крестьянской инспекции. В ходе обследований госаппарата РКИ привлекала к ним значительное число рабочих, знакомя их с функциями этого аппарата и прививая им навыки контроля.

Северо-Кавказская РКИ в 1929-30 годах провела 11 больших обследований, для проведения которых было создано 190 специальных бригад. В их работе принимали участие 1500 рабочих[636]. Московская областная РКИ за это же время создала 30 рабочих бригад, к работе которых было привлечено 3400 человек. Наркомат РКИ СССР только за первое полугодие 1929/30 года провел 45 обследований силами 106 бригад и групп с 2189 участниками[637]. Такой характер работы РКИ позволил придать новый импульс выдвижению рабочих в государственный аппарат. Если раньше выдвижение проводилось от случая к случаю, выдвиженцы часто не готовились к выполнению своих новых функций, сталкивались нередко с прямой враждебностью работников аппарата, ставились на третьестепенные технические должности, а многие из них вынуждены были покидать госаппарат[638], то теперь положение начинает меняться. Кадры выдвиженцев начинают формироваться из числа участников бригад РКИ по обследованию госаппарата, а в 1930-31 годах — из числа участников рабочих комиссий по чистке госаппарата. Как отмечал в своем докладе на XVI съезде ВКП(б) Серго Орджоникидзе, такой подход к выдвижению позволил посылать в госаппарат людей, уже получивших определенное практическое знакомство с его работой и с его проблемами[639]. Были созданы специальные школы и курсы выдвиженцев.

С июля 1929 года появляется такая новая форма участия рабочих в контроле над государственным аппаратом, как рабочее шефство над государственными учреждениями. Через год, в июле 1930 года в 100 городах страны над учреждениями шефствовали 776 заводов[640]. Ориентация трудовых коллективов на осуществление постоянного контроля за работой одного и того же учреждения могла дать, несомненно, плодотворные результаты как в смысле большей систематичности в проведении рационализации аппарата, так и в смысле постоянного привлечения рабочих к функциям контроля. Разумеется, такого рода работа могла быть плодотворной лишь в том случае, если она не сводилась к разовым «походам» рабочих в учреждение. Как отмечал на XVI съезде ВКП(б) Ю. Ларин, «шефство может дать результат при том условии, если организации (партийные. — А. К.) учреждений и предприятий под руководством РКИ будут работать всерьез над проблемой контроля рабочих за госаппаратом»[641].

С конца 1930 года выполнение шефских функций стало перерастать в соцсовместительство. Рабочие с предприятий-шефов стали по окончании рабочего дня некоторое время исполнять функции работников госаппарата. Президиум ЦКК ВКП(б) и НК РКИ СССР в декабре 1930 года постановил: «Считать целесообразным в виде опыта провести в нескольких учреждениях передачу некоторых постоянных функций, выполняемых платными сотрудниками госаппарата, участникам шефских бригад для исполнения в свободное от производственной работы время»[642]. К 15 апреля 1932 года в стране насчитывалось 9352 соцсовместителя. Решениями правительства ряд соцсовместителей переводили на постоянную работу в государственный аппарат. Так, 8 соцсовместителей были утверждены членами Верховного Суда, 1 — членом президиума Верховного Суда, один — прокурором и 4 — инспекторами[643].

Вопросы борьбы с бюрократизмом были специально вынесены на обсуждение XVI партконференции, проходившей в апреле 1929 года. Это был последний случай вынесения проблемы бюрократизма на один из высших партийных форумов. И в резолюции по этому вопросу, принятой XVI конференцией ВКП(б), уже проглядывают своеобразные моменты в трактовке бюрократизма, получившие впоследствии завершенное выражение в речах И. В. Сталина.

Главным моментом борьбы с бюрократизмом резолюция признает проверку исполнения; наряду с этим указывается также на улучшение личного состава госаппарата и приведение его организации в соответствие с новыми требованиями, предъявляемыми хозяйственным развитием[644]. Слов нет, проверка исполнения неоднократно указывалась В. И. Лениным в качестве ключевого пункта рационализации госаппарата, но ведь к этому не сводится борьба с бюрократизмом! Ранее я уже показал, что этот факт вполне осознавался партией. Правда, и в резолюции XVI партконференции в одном из последних разделов все же всплывают слова: «Всякая иная „борьба с бюрократизмом“, не опирающаяся на активность и самодеятельность рабочего класса, пытающаяся подменить контроль самих рабочих и крестьян деятельностью одного лишь того или иного аппарата, хотя бы самого добросовестного, не может дать никаких серьезных результатов в деле действительного улучшения и коренной перестройки государственного аппарата»[645].

Но «коренной перестройки» аппарата не произошло, а резолюция XVI партконференции была накрепко забыта; вернее, от нее остались лишь слова о проверке исполнения, к которым сводились все дежурные филиппики против бюрократизма, произносившиеся с трибун последующих партийных форумов. Уже на XVI съезде речь И. В. Сталина вполне определенно сводит всю борьбу с бюрократизмом к проверке исполнения и требованию конкретного руководства — т. е., проще говоря, знания того дела, которым поручено руководить[646].

Такой подход есть уже не просто забвение той или иной резолюции, а прямой шаг назад от позиции XV съезда, записавшего в своих решениях следующие слова о работе ЦКК-РКИ: «Достигнутые в этой области успехи определяют лишь начало целой исторической полосы, задачей которой является постепенное вовлечение всего трудящегося населения в работу по управлению государством и тем самым полное преодоление бюрократизма»[647]. А затем XV съезд делает шаг, на последующих съездах уж и вовсе невозможный — ссылается в своей резолюции на столь крамольный и еретический документ, как Программа партии, принятая VIII съездом РКП(б), где ставится цель уничтожения государственной власти[648].

Но некоторые делегаты XVI съезда, видимо, еще не научились смотреть на Программу партии как на простую бумажку. Член ЦКК ВКП(б), пред. ЦКК КП(б)У В. П. Затонский прямо указал в своем выступлении на принятые партией решения, не побоявшись встать на иную позицию, нежели И. В. Сталин: «Настало время, когда борьба с бюрократизмом нашего аппарата (что является отражением классовой борьбы, происходящей в стране) должна быть переведена на новые рельсы. Вернее, они не новые — это и в программе нашей партии сказано, и в постановлениях ряда партийных съездов, вплоть до XV, подчеркнуто о необходимости все шире применять опыт привлечения к непосредственному выполнению функций государственного управления рабочих и крестьян, остающихся на производстве.

Однако до сих пор это дело еле-еле шевелится, только-только начинается. Вот про эти росточки, маленькие и слабые пока что, мне хотелось бы в течение двух последних минут сказать, чтобы подчеркнуть, что наше будущее — не в государственном аппарате, как бы он хорошо ни был организован. Наше будущее именно в постепенном переходе к выполнению функций государственного управления людьми, остающимися на производстве»[649].

В. П. Затонский с тревогой говорил о том, что зачастую не государственная власть руководит вовлечением рабочих в управление, а напротив, инициатива трудящихся натыкается на косность госаппарата: «Целый ряд ростков рабочей инициативы возникает везде стихийно, и мы еле-еле успеваем за ними поспевать. И надо отметить, что если местные РКИ еле-еле успевают, то профсоюзы безнадежно отстают, по крайней мере, отставали до сих пор. А ведомства, госаппарат не только отстают, но даже, когда с ними говоришь, отмахиваются „принципиально“: ну чего там возиться с этими проблематичными формами прямого, непосредственного народовластия!»[650].

Таким образом, рубеж 1920-х — 1930-х годов характеризуется острыми противоречиями в эволюции системы советского государства, что касалось как хозяйственного, так и политического управления. С одной стороны, мы видим всплеск рабочих инициатив, направленных на втягивание рабочих в решение хозяйственных вопросов (хозрасчетные бригады, общественный буксир, встречное планирование и т. п.), и целый комплекс мер, призванных обеспечить втягивание рядовых тружеников и их коллективов в решение вопросов государственного управления (выдвиженчество, рабочее шефство, соцсовместительство и т. д.). С другой стороны, происходит выхолащивание функций массовых общественных организаций, призванных формулировать и отстаивать интересы рядовых граждан (профсоюзы, потребкооперация). На уровне высшего политического руководства все чаще проявляются признаки отрыва от интересов трудящихся масс, нежелания считаться с реальными условиями, стремление свернуть борьбу с бюрократизмом путем сведения ее к проверке исполнения спущенных сверху директив нижестоящими чиновниками.

Такое развитие противоречивых тенденций свидетельствовало о том, что пробивающая себе дорогу, объективно обусловленная ходом строительства социализма тенденция к демократизации аппарата управления, ведущая в перспективе к отмиранию государства, столкнулась с не менее сильной объективной тенденцией. Эта последняя заключалась в том, что слабость экономических и социальных предпосылок социализма, узость социальной и культурной базы включения рядовых тружеников в управление страной, обусловливали концентрацию руководящих функций в руках узкого слоя бюрократии. Высший слой бюрократии пока еще был связан некоторыми интересами с трудящимися массами, и даже заинтересован в устранении с их помощью крайностей бюрократизма, чтобы сделать аппарат управления более эффективным. В тоже время бюрократия неизбежно стремилась эмансипироваться от контроля снизу, и поскольку общественные институты, обеспечивающие такой контроль, оказались недостаточно сильны, данная тенденция становилась преобладающей.

5.5. Внутрипартийное положение и внутрипартийная борьба вокруг путей строительства социализма

К сожалению, бюрократические тенденции, развившиеся в системе хозяйственного управления и в государственном аппарате в целом, серьезно затронули и внутрипартийные отношения. Это было одной из важнейших политических причин, обусловивших неудачу предпринимавшихся шагов по борьбе с бюрократизмом, поскольку аппарат правящей партии, занимавшей ведущее место во всей системе управления, сам стал проводником и носителем бюрократических извращений, не препятствуя, а скорее способствуя насаждению методов административного командования в управлении экономикой. В таких условиях всякое критическое выступление против проводимого на практике экономического курса имело все больше шансов подвергнуться осуждению как враждебное политическое выступление, антипартийная вылазка.

В ходе борьбы с троцкистской оппозицией в 1923-27 годах в партии еще сохранялось, наряду с заявлениями, что политическая линия оппозиции имеет в основе мелкобуржуазные колебания части рабочего класса, примкнувшей к нему интеллигенции, давление на рабочий класс со стороны непролетарских слоев, понимание того, что оппозиционные выступления отражают и неудачи и ошибки партии в решении ряда насущных проблем (и в том числе — борьбы с бюрократизмом). Однако после 1927 года любая критика линии партии «слева» уже объявлялась контрреволюционной вылазкой.

Борьба же с правым уклоном обнаружила не только наличие в выступлениях «правых» боязни трудностей социалистического строительства перед лицом неизбежного нарастания конфликта с зажиточными слоями деревни, но и явное нежелание увидеть в критических выступлениях Бухарина, Рыкова, Томского отражение действительных противоречий экономической политики партии.

Правые выступили в первую очередь против чрезвычайных мер при хлебозаготовках, настаивая на том, что нельзя разрушать рыночную форму связи между городом и деревней, поскольку колхозы и совхозы еще слабы, чтобы обеспечить город хлебом в плановом порядке. Бухарин утверждал в январе 1929 года: «Совхозы и колхозы дадут нужное количество хлеба через пять-десять лет, а нам нужно выкручиваться теперь же»[651]. Бухарин считал, что происходит своего рода увековечивание чрезвычайных мер, а это «есть явная переоценка возможности воздействовать на основные массы крестьянства без рыночных отношений»[652]. В результате, по его мнению, мы без должного расчета, без широкого обсуждения и обдумывания последствий переходим от нэпа «в некоторую дальнейшую фазу развития наших экономических отношений»[653]. Заняв на апрельском (1929 г.) объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) эту позицию, П. И. Бухарин пытался отстаивать ее и в дальнейшем.

В этой позиции причудливо переплетается как страх перед последствиями политики хозяйственной блокады кулачества, так и трезвое предупреждение против ломки рыночного механизма связи промышленности с сельским хозяйством, ведущей к замене этого механизма чем-то подозрительно схожим с голым административным произволом. Прав оказался Бухарин и в своем прогнозе — колхозы и совхозы действительно восстановили «доколлективизационный» уровень производства хлеба лишь через 7-8 лет. Правда, изымать из деревни удавалось больше, чем до коллективизации — ценой понижения жизненного уровня крестьян. Но несомненно ошибался Николай Иванович в том, что «форма рыночной связи долгие годы будет решающей формой экономической связи»[654] города и деревни. Переход на рельсы колхозно-совхозного производства был бы, по меньшей мере, наполовину обесценен, если бы крестьянскую торговлю хлебом мы просто заменили колхозной торговлей. Контрактация колхозных посевов давала возможность создать планово-регулируемый хлебный рынок, совершенно необходимый для снабжения бурно растущей индустрии. Но эта возможность не была реализована. Поэтому следует учитывать, что Бухарин цепляется за рынок не только из неверия в возможности планомерной организации и обобществления крестьянского хозяйства, но и рассматривая рынок как преграду произвольному манипулированию плановыми объемами заготовок и хлебными ценами.

На апрельском пленуме 1929 г. правые выступили также против новых форм смычки пролетариата и крестьянства, т. е. против производственной смычки, выражавшейся, прежде всего, в обработке средствами МТС крестьянских полей. Томский говорил на апрельском пленуме: «Какая это новая форма смычки?.. Вы начинаете грозить нам „новыми“ вами открытыми, формами смычки… ничего и здесь нового нет, а есть чрезвычайные меры и заборная книжка»[655]. Грубый просчет Томского заключался в том, что он отказался даже от постановки вопроса о правильном экономическом регулировании новых основ производственной смычки пролетариата и крестьянства, утопив эту важнейшую проблему в своем — вполне справедливом — недовольстве такой системой экономических связей города и деревни, которая на одном конце основана на административном нажиме в хлебозаготовках, а на другом — на карточной системе распределения.

Видеть в позиции правых одно лишь паникерство перед неизбежными трудностями социалистического строительства — значит не замечать на другой стороне преувеличенных упований на преодоление этих трудностей едва ли не на одном только революционном энтузиазме. Когда А. И. Рыков говорил на апрельском пленуме 1929 года: «Я думаю, что те, кто пытается приклеить нам ярлыки правых думают проскочить как-нибудь к концу пятилетки и достичь тех результатов, которые в пятилетке значатся, на основе тех кризисных явлений, которые мы имеем уже два года. Я считаю это невозможным»[656], — то во многом он был недалек от истины, хотя указанные им трудности не могли быть преодолены и путем перехода на позиции лавирования, выжидания и максимального смягчения острых углов.

Подавая в 1929 году ноябрьскому пленуму ЦК заявление с частичным признанием своих ошибок, Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и Томский писали: «Мы полагаем, что при намечавшихся нами на апрельском пленуме методах проведения генеральной линии партии мы могли бы достичь желательных результатов менее болезненным путем»[657]. Думается, что это нельзя расценить иначе, как самообман. Опора только на имевшиеся рычаги регулирования рынка не дала бы существенного сдвига в результатах хлебозаготовок, равно как и в стимулировании крестьянского производства хлеба. Неизбежной была перспектива приведения в действие факторов социалистического переустройства деревни. Ошибка правых состояла не в том, что они протестовали против чрезмерного увлечения административным нажимом и репрессиями, — в этом отношении они заняли как раз верную позицию, — а в том, что они не предлагали реальной альтернативы этому административному нажиму, не видели социальных и экономических рычагов ускорения коллективизации, ограничиваясь, по существу, призывами действовать помедленней и поосторожней.

Однако эта ошибка, судя по всему, уже начала осознаваться правыми, и в «заявлении трех» ноябрьскому пленуму уже содержится характерная постановка проблемы: массовое колхозное движение и широкое распространение контрактации «ставят, при снятии системы чрезвычайных мер, вопрос о рыночных отношениях по-новому»[658]. Но большинство ЦК не стало обсуждать эту новую постановку вопроса о рыночных отношениях, зафиксировав лишь частичное отступление правых с прежних позиций. Прислушаться же стоило бы, тем более, что Бухарин, Рыков и Томский были не одиноки. Директор института К. Маркса и Ф. Энгельса Д. Рязанов говорил на XVI партконференции: «Я думаю, что можно, не прибегая иногда без всякой нужды к чрезвычайным мерам, взимать несравненно большую „дань“, чем мы это теперь делаем»[659]. Что же касается системы чрезвычайных мер, то В. М. Молотов, уже не опасаясь, что его схватят за руку, объявил систему чрезвычайных мер «несуществующей»[660].

Конечно, высказывания подобного рода вполне могли дать повод Н. И. Бухарину еще на апрельском пленуме 1929 года назвать позицию большинства ЦК троцкистской. О том, что этот перехлест имел все же некоторые поводы, говорят следующие факты. При подготовке материалов XVI конференции ВКП(б) Н. И. Бухарин предложил включить в тезисы о пятилетием плане пункт о борьбе с троцкизмом. Эта поправка была отклонена Политбюро, как преследующая цель отвлечь внимание партии от борьбы с правым уклоном[661]. Дело, видимо, было в том, что реальная политика партийного большинства слишком уж сильно напоминала ту карикатуру на троцкизм, которую рисовали в своих выступлениях его гонители. А между тем именно установки на форсирование коллективизации, выдвинутые партийным большинством и в центре, и на местах уже осенью 1929 года, привели к массовым перегибам зимой 1930 года, нанесших сельскому хозяйству огромный урон. Однако именно на правый уклон возлагалась ответственность за все провалы в партийной работе. Будь то разложение руководителей Смоленской, Астраханской, Бакинской партийных организаций, будь то растраты, пьянство, бюрократизм, волокита, «задвиже-ние» выдвиженцев из числа рабочих — вое это скопом причислялось к проявлениям правого уклона на практике[662].

В то же время официальные партийные документы — в том числе и постановление «Об искривлениях партлинии в колхозном движении» от 14 марта 1930 года — тщательно обходили вопрос о политической квалификации перегибов, признавая возможное влияние троцкистов лишь в отдельных случаях — вероятно, из той же боязни обнаружить сходство своей политики с собственными же прежними нападками на троцкизм. А когда Н. И. Бухарин написал в одной из своих статей, что мы въехали в массовую коллективизацию через ворота хлебозаготовок[663] — т. е. в полном соответствии с фактами указал на затруднения в хлебозаготовках как на непосредственную побудительную причину форсирования коллективизации — на одну только эту фразу был обрушен поток критики. Партию отучали смотреть в лицо фактам и давать им правильную политическую оценку.

Критика все настоятельнее сводилась к «отдельным недостаткам», а критическая оценка тех или иных аспектов политической линии в целом встречала немедленный отпор как антипартийная оппортунистическая вылазка. В этих условиях возрастало влияние тех, кто готов был с пеной у рта отстаивать любую линию, любую позицию, — лишь бы они предписывались «сверху». Подметив постепенно укрепление в партийном и государственном аппарате людей именно такого сорта, всячески подчеркивающих не только верность линии, но и личную преданность тем, кто ее выдвинул, рвавшихся защитить и возвеличить любое слово вождей, забил еще в 1928 году тревогу Владимир Маяковский:

…И ему

пошли

чины

на него

в быту

равненье,

Ifte-то

будто

вручены

чуть ли не —

бразды

правленья.

Раз

уже

в руках вожжа

всех

сведя

к подлизным взглядам,

расслюнявит:

«Уважать,

уважать

начальство

надо…»

Мы

глядим,

уныло ахая,

как растет

от ихней братии

архи-разиерархия

в издевательстве

над демократией[664].

Но… издевательства над демократией все реже встречали на своем пути что-либо, кроме «унылого аханья».

Этот тревожный симптом заметила не только оппозиция. Часть партийного большинства решила всерьез воспользоваться лозунгом самокритики, чтобы поддержать пошатнувшееся здоровье партии, попытаться очистить внутрипартийную атмосферу и тем самым выйти на дорогу марксистско-ленинского решения экономических проблем строительства социализма.

Л. А. Шацкин выступил 18 июня 1929 года со статьей «Долой партийного обывателя», в которой резко обрушился на пассивные круги партии, бездумно воспринимающие любую предложенную им политику. В партии есть такие обывательские круги, политическое приспособленчество которых основывается на карьеризме, отрыве от масс, прямом разложении, наконец. «Но есть и другого рода обыватель в нашей партии, понять и разоблачить которого гораздо труднее. Труднее уже хотя бы потому, что многие близорукие люди считают его чуть ли не образцовым коммунистом, идеальным партийцем, примером для молодого поколения»[665]. Что же это за замаскированный обыватель? «Предположим даже к удовольствию рыцаря коммунистического ханжества, что он не пьет, не курит и не ругается и ’до глубокой старости пробудет девственником, предположим, далее, что он не за страх а за совесть предан революции, рабочему классу, партии. У него нет личной жизни, и он целиком отдается общественной работе.

И все же такая добродетельная личность может стать, и нередко становится, партийным обывателем, даже имея за спиной партийный стаж, каторгу и фронты, если этой личности привит микроб идейной трусливости»[666].

Л. А. Шацкин полагал, что это партийное болото может сыграть предательскую роль по отношению к революции и поэтому призывал: «Нужна прямая, активная борьба против обывательского разврата в партии, основатель и вождь которой никого так не презирал, как обывателя»[667]. Пожалуй, выступление Шацкина можно было бы счесть лишь развернутым продолжением той критики, которой подверг «партийное болото» И. В. Сталин, указав на «индифферентные, равнодушные к вопросам партийной тактики элементы, голосующие закрыв глаза и плывущие по течению. Наличие большого количества таких элементов есть зло, с которым надо бороться. Эти элементы составляют болото нашей партии»[668].

Но ЦК расценил статью Шацкина как сигнал тревоги. 25 июля 1929 года ЦК принимает решение с осуждением публикации статьи Л. А. Шацкина, как направленную против партийных кадров и против дисциплины в партии. Однако 26 июля 1929 года в «Комсомолке» появляется статья Я. Э. Стэна «Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма», продолжающая критическую линию, намеченную Шацкиным, несколько по иному поводу. Стэн протестует против деляческого понимания политики, против забвения марксизма и подчинения партийной тактики сиюминутным прагматическим соображениям. «…Надо выжечь „дух самомнения“ у некоторых наших практиков, презрительно третирующих теорию и в этом самомнении не замечающих, что рост теоретической головы в их организме непропорционально отстает от роста конечностей и „хватательных органов“»[669], — язвительно замечает Стэн и продолжает: «Каждый комсомолец должен на своем опыте прорабатывать серьезно все вопросы и таким путем убеждаться в правильности генеральной линии нашей партии. Только такая убежденность, приобретенная на собственном опыте, путем самостоятельного продумывания всех основных вопросов, может иметь вес и ударную силу в практической деятельности. Вез этого условия практическая деятельность превращается в „службу“ в чиновничье отношение к социалистическому строительству»[670].

Вслед за ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ принимает решение, осуждающее публикацию в «Комсомольской правде» статей Шацкина и Стэна. Мало этого, «Большевик» публикует статью Н. Ежова, Л. Мехлиса и П. Поспелова, призванную нейтрализовать выступления Шацкина и Стэна путем их политической дискредитации. «Шацкин зачислил в „болото“ лучшую часть партийных кадров и подавляющее большинство партии»[671]; «Посеять недоверие к партийному руководству, к партийным кадрам, — таков объективный смысл статьи Шацкина»[672]; «За крикливыми рассуждениями Шацкина об обывательщине скрывается полное пренебрежение к железной большевистской дисциплине»[673]; «Основной смысл статьи Шацкина, полной трусливых намеков и недомолвок, заключается в защите „права на сомнение и колебание“»[674]. То же самое обвинение предъявляется и Стэну, который, согласно статье этой троицы, сеет «недоверие к коллективному опыту партии»[675]. За политические ошибки, выразившиеся в публикации статей Шацкина и Стэна, был снят со своего поста главный редактор «Комсомольской правды» Тарас Костров (Александр Сергеевич Мартыновский). Однако критический дух, несмотря на эти грубые окрики, не был еще вытравлен до конца, в особенности среди молодых членов партии. Сменивший Тараса Кострова на посту главного редактора «Комсомолки» двадцатипятилетний Иван Бобрышев, продолжал линию своих старших товарищей. В том же 16-м номере «Большевика», где Ежов, Мехлис и Поспелов шельмовали Шацкина и Стэна, И. Бобрышев осмелился опубликовать следующие строки: «Вместо бога — молот, вместо кулича с крестом — кулич с серпом и молотом, вместо иконы — портрет вождя, — вот против какой замены надо бороться, вот против каких модернизированных богостроительных тенденций надо вести борьбу»[676]. И это не прошло ему даром — в начале 1930 года в комсомольской прессе появляются сообщения о решениях ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ по вопросу о редакции «Комсомольской правды»: «За время работы т.т. Кострова и Бобрышева в „Комсомольской правде“ свили себе гнездо явные и скрытые троцкисты, которые, благодаря либерально-примиренческому отношению к ним Кострова и Бобрышева, получили возможность вести свою разлагающую работу. Именно в силу этого Бюро ЦК своим особым постановлением сняло с работы в „Комсомольской правде“ группу работников»[677].

Критика ряда сторон партийной жизни со стороны прежде лояльных сторонников партийного руководства разгоралась не только по политическим и идеологическим поводам. Критическую оценку получало в рядах партийного большинства и экономическое положение. 30 февраля 1930 года, еще до появления статьи И. В. Сталина «Головокружение от успехов», С. Сырцов осмелился вынести критику перегибов в деревне, дотоле остававшуюся лишь на страницах закрытых постановлений ЦК, на партийное собрание в Институте красной профессуры. И дело здесь вовсе не в том, что Сырцов выступил раньше Сталина, — тревожные вести о перегибах к тому моменту уже неоднократно обсуждались в ЦК, и уже было принято решение Политбюро о публикации Сталиным статьи, — а в том, что Сырцов ряд вопросов поставил иначе, нежели Сталин. С. Сырцов указал на принципиальные ошибки, допущенные по отношению к деревне, считая слишком мягким словечко «перегибы». Ставя проблему налаживания правильных экономических отношений с крестьянством, он отмечал: «Есть у части наших работников тенденции подменить регулирование сложных экономических отношений самыми упрощенными грубыми административными наскоками, вытекающими из привычек каждый вопрос решать эмпирически: попробуем, что из этого выйдет, а если жизнь ударит по лбу, то убедимся, что надо было сделать иначе»[678].

Как видно, обеспокоенность утратой умения самостоятельно мыслить, просвечивать под углом зрения марксистско-ленинской теории важнейшие шаги практической политики была общей и у Сырцова, и у Шацкина, и у Стэна. Пожалуй, именно эту тенденцию имел в виду директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса Д. Рязанов при обсуждении на XVI партконференции вопроса о серьезном отставании теоретической марксистской подготовки партийных кадров, сардонически бросив с места: «В Политбюро марксисты не нужны»[679].

Разошелся Сырцов со Сталиным и в оценке причин перегибов. Сырцов увидел в них не только «головокружение от успехов», не только забегание вперед, не только отрыв от реальности под воздействием чрезмерного революционного энтузиазма, но и признаки явлений гораздо более опасных. «Как возникают бумажные темпы?» — задавал вопрос С. Сырцов, и отвечал: «Они вырастают не из одного революционного энтузиазма. Зачастую энтузиазмом прикрывается казенный оптимист, не утруждающий себя заботами об устранении недостатков и предпочитающий на все смотреть сквозь розовые очки и втирать их другим. Очень опасен в наших условиях этот тип розового очковтирателя, вводящего нас в заблуждение своими реляциями»[680]. С. Сырцова беспокоила и классовая направленность действий «казенных оптимистов», обнаруживающая свою не только антикрестьянскую, но и антирабочую подкладку.

Он указывал на «антипролетарские нотки по поводу рабочих бригад: дескать зачем их прислали, только будут путать политику в деревне, сбивать дело, разводить всякую канитель, да митинговать, в то время как надо лупить, и никаких гвоздей»[681]. На деле эти «антипролетарские нотки» подчас приводили к репрессиям против рабочих — двадцатипятитысячников, о которых я уже говорил. Вот чем оборачивались якобы антикапиталистические, антикулацкие установки «сверху»: «Мы вступили в последний и решительный бой с внутренним капитализмом и должны довести его до конца, не останавливаясь ни перед чем»[682].

И, наконец, Сырцов высказывает мысль, прямо противоположную идее Сталина в статье «Головокружение от успехов», где ответственность за перегибы была возложена на местных работников. Сырцов, разумеется, не знал содержания статьи Сталина, выступая с докладом на собрании партактива Института красной профессуры. Но публикуя этот доклад в «Большевике», он уже был знаком с позицией генсека и, тем не менее, не снял своего высказывания. Выступая против тех руководителей, которые пытались оттянуть оглашение решений ЦК ВКП(б) против перегибов, Сырцов восклицал: «Утверждать, что нельзя бить по перегибам, чтобы не помешать проведению партийной линии, — чудовищно. — Это означало бы думать, что партийная линия не действенна сама по себе, и обязательно должна сопровождаться перегибами. По перегибам надо бить немедленно, чтобы правильно ориентировать низовика, не подвести его. Мы неправильно бы понимали задачи руководства, если бы теперь относились терпимо к перегибам, а потом навалились бы на низовых работников и сделали бы их ответственными за все ошибки»[683].

Позднее Сырцов пытался остановить головотяпскую линию в мясозаготовках, которая «преступной практикой добивает остатки животноводства, грозя перспективой надолго остаться без мяса»[684]. Но его предупреждение, — «доведение плана до села будет означать ликвидацию у значительной части крестьян последней коровы»[685], — осталось не услышанным, и предсказанные им последствия наступили, отбросив наше животноводство на долгие годы назад.

Критические выступления Сырцова не ограничивались проблемами колхозного движения. И тогда заговорила тяжелая артиллерия. В передовой статье «Большевика» ударили сначала, не называя имен: «…готов клеветать на партию, обвиняя ее в падении творческой мысли, в „пришивании уклонов“, в том, что необоснованно выдумываются обвинения во вредительстве, и т. д.»[686].

Затем были названы имена. С. Сырцов призвал, оказывается, сделать 1931 год «годом решительного исправления допущенных ошибок»[687], вместо того, чтобы призвать к преодолению трудностей на основе развертывания энтузиазма масс и усиления партийного руководства! Но ведь сам ЦК ВКП(б) в своем обращении о третьем годе пятилетки от 3 сентября 1930 года указал на многочисленные недостатки в работе промышленности, что «создало прямую угрозу срыва принятой партией и Советской властью годовой производственной программы»[688].

В. Ломинадзе был обвинен в призыве «сузить фронт капитального строительства»[689]. Как же, ведь это был прямой вызов И. В. Сталину, напомню, заявившему на XVI съезде: «Люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов». И, тем не менее, в 1932-33 годах произошло падение темпов, и фронт капитального строительства был сужен из-за вынужденной массовой консервации строек.

Сырцов посмел назвать практику планирования «игрой в цифры и декретированием процентов». Но если учесть, что И. В. Сталин тогда настаивал на XVI съезде на абсолютно нереальных темпах, долженствующих обеспечить к концу пятилетки добычу 40 млн т нефти (вместо 21,7 млн т по плану) и производство 17 млн т чугуна, (вместо 10 млн т по плану)[690], и что от этих дутых цифр в конце концов пришлось отказаться, не дотянув и до первоначальных плановых наметок, то позиция Сырцова предстает совсем в ином свете.

«Группу Сырцова—Ломинадзе» обвиняли также в том, что они отрицают вступление СССР в период социализма, в то время как И. В. Сталин заявил: «Мы уже вступили в период социализма, ибо социалистический сектор держит теперь в руках все хозяйственные рычаги всего народного хозяйства, хотя до построения социалистического общества и уничтожения классовых различий еще далеко»[691]. Что же это за период социализма, когда до построения социалистического общества еще далеко? Одно из двух — либо мы говорим о социализме как о первой исторической фазе коммунистической формации, и тогда весь переходный период с самого начала входит в ее рамки, поскольку в нем уже возникли и развиваются социалистические общественные отношения. Либо мы ставим вопрос специально о разграничении переходного периода и уже построенного социализма, но тогда И. В. Сталин явно поспешил. Вина «фракционеров» состояла, таким образом, в том, что они отказались подпевать явной глупости, которую сморозил генсек, и которую он сам, одумавшись, уже больше не решался повторять.

Явным лицемерием выглядит обвинение в «троцкистской» установке на повышение цен[692], поскольку она-то как раз и была партией реализована. Точно также слова Сырцова о реальной заработной плате — в «этой области имеется большое неблагополучие, главное, нарастающее»[693] — полностью соответствовали действительному положению дел. Именно в 1930 году наметилась тенденция к падению реальной заработной платы, отчетливо выступившая в 1931 и 1932 годах.

С. Сырцов совершенно верно увидел проблему: «частник слизывает разницу между государственной и своей ценой», «значительная часть трудящихся, рабочего класса этим несоответствием толкается на путь мелкобуржуазной спекуляции, а это может привести к чрезвычайно большой деморализации»[694]. Это полностью подтверждалось и данными статьи

Л. М. Гатовского, опубликованной в «Большевике» в предыдущем номере, о росте необеспеченной денежной массы, ведущем к взлету цен на частном рынке, угрожающем спекуляцией и ударом по реальной заработной плате[695]. Правда, Л. М. Гатовский правоверно заявлял о предложении повысить цены: «Партия решительно отвергает эту вредную оппортунистическую установку, повторяющую троцкистские рецепты…»[696]. Однако цены все же были повышены, в том числе и на нормируемые товары, распределявшиеся по карточкам.

Занимался ли Сырцов клеветой, когда указывал на такие факты, как «широко распространенное лжеударничество» и «фальсификация встречного промфинплана»?[697] Не об этих ли фактах говорилось в постановлении ЦК ВКП(б) от 29 апреля 1930 года[698] и в обращении ЦК ВКП(б) от 3 сентября 1930 года?[699] По данным Госплана СССР, проверившего с 20 апреля по 20 мая 1930 года 27 000 бригад, промфинплан был доведен только до 42 % бригад, конкретные производственные задания имели 39 % бригад, а учет выработки — 27 %. Учет же выполнения обязательств, принятых бригадами по договорам — только у 22 %[700].

То же самое констатировалось и в 1931 году: «…Необходимого плана и учета его выполнения в бригадах нет»[701]. Об этом же говорит и анализ опыта Магнитостроя. Бюрократизировавшиеся элементы в хозяйственном руководстве по существу сорвали там работу хозрасчетных бригад. Большинство бригад не имело ни суточных, ни декадных заданий, калькуляцией и себестоимостью в бригадах не занимались — просто не имели представления, как за это взяться, помощи же со стороны хозяйственников не было. Технику, закрепленную было за бригадами, стали постоянно перебрасывать по указаниям хозяйственного руководства и т. д.[702]

Думается, что Сырцов имел, по крайней мере, некоторые основания утверждать, что «чуть ли не каждая положительная творческая идея рабочего класса обязательно через некоторое время получает в порядке какого-то автоматизма извращение»[703]. Не являлись плодом его фантазии и предупреждения, что у нас иногда «норовят отделаться лишь одним добавочным напряжением рабочих»[704], что «происходит значительная неэкономная, неумелая растрата части энергии и сил рабочего класса»[705]. Расчет выползти из трудностей за счет энтузиазма рабочего класса был, к несчастью, одной из настойчиво проводимых политических установок. Опора на энтузиазм не предосудительна, если бы она не превращалась очень часто в практику преодоления трудностей только за счет энтузиазма, опутывая его в то же время со всех сторон паутиной бюрократизма, обставляя административными рогатками в стремлении свести его только к росту трудового напряжения рабочих.

Неудивительно, что такая политика приводила С. Сырцова к выводу, что мы сможем двигаться вперед, лишь «освободив инициативу и энергию рабочего класса и дав возможность более свободно, более гибко и с надеждой на успех выдвигать творческие идеи»[706]. В том же направлении идут и слова В. Ломинадзе о встречном плане — необходимо «всемерно охранять эту новую форму активности масс от опошления, от штампа, от безответственной игры в цифры»[707]. Особенно сильное негодование партийного руководства вызвали протесты Сырцова против опасных тенденций во внутрипартийных отношениях, против того, что получают распространение «тюканье и легкомысленные обвинения и заподозривания в уклонах, вредительстве, „недооценке“, „переоценке“, „неусвоении“ и т. д., с соответствующими наклейками, порой ставящими „обвиненных“ вне закона элементарной общественности»[708]. Но Сырцов вовсе не был одинок в такого рода мнении. Вот что писала «Комсомольская правда» (редакцию которой тогда еще возглавлял Тарас Костров) о ситуации в комсомоле: «Надо прямо сказать, что в союзе выработался отвратительный тип уклоноискателя, который вместо глубокого обсуждения принципиальных задач движения, вместо помощи ошибающимся товарищам или низовой организации, злорадно хихикает, ходит к кипой подчеркнутых материалов, в которых по его мнению, десяток уклонов, которые он „вскрыл“…»[709].

Д. Б. Рязанов на XVI партконференции отмечал, что многие выступления делегатов против правого уклона носили характер шаблонного порицания, никак не связанного с содержанием выступления, и не разбирающего взгляды правого уклона по существу.

Факты чрезмерного усердия при поиске подлежащих удалению из партии отмечал на XVI партконференции и Емельян Ярославский, приводя факты, когда даже устанавливались заранее процентные нормы исключения из партии: «Мы считаем необходимым самым решительным образом предупредить против такой наметки „контрольных цифр“, сколько надо вычистить»[710]. Он указывал также на наличие неправильных установок вычищать из партии тех, кто высказывался иначе, чем большинство, при обсуждении спорных вопросов[711]. На XVI съезде член ЦКК ВКП(б) А. А. Сольц вновь был вынужден вернуться к этому вопросу. «…Ежели поручить какой-нибудь группе товарищей чистить, то эта группа рассуждает так: чем больше я вычищу, тем больше я проявлю свою активность. Если же этой группе предложить принимать в партию, то она будет так же поступать и будет считать, что чем больше она примет, тем больше активности она проявит. (Голоса: „Неправильно, не верно“, „Мы сами чистили и этого не делали“). Нет, это верно, товарищи. Ведь факт тот, что мы слишком большой процент восстанавливаем. (Голос: „Это очень плохо“)»[712].

Наконец, уже после разгрома право-«левого» блока Е. Ярославский на июньском (1931 г.) пленуме ЦКК ВКП(б) опять указал на ту же проблему: «Сплошь и рядом всякая ошибка клеймится как оппортунистическая; не к месту сказанное слово, необдуманная какая-нибудь фраза товарища, искренне защищающего и проводящего в своей работе линию партии, уже дает повод к тому, чтобы человека изобразить как оппортуниста, вместо того, чтобы его поправить, указать, в чем его ошибка»[713].

Читатель сам может судить об обоснованности реестра «преступлений» Шацкина, Сырцова, Ломинадзе, Стэна и других. Что же касается обвинений в организации антипартийной группы, фракционной деятельности, клевете на партию и ее руководство, лично на И. В. Сталина[714], то эти обвинения целиком основаны на доносе о разговорах, которые Сырцов вел в кругу доверенных сотрудников.

Так закончилась последняя открытая попытка предотвратить бюрократизацию государственного и партийного аппарата, обратить внимание партии на зловещие тенденции, свидетельствовавшие об укреплении позиций бюрократии в экономической и политической системах СССР. А бюрократия уже начала ощущать вкус вседозволенности — как в политике, так и в обеспечении личного благополучия. Последние возмущенные голоса были грубо оборваны. Д. Б. Рязанов еще пытался в 1929 году на XVI партконференции привлечь внимание к беззастенчивому запусканию руки в государственный карман. В то время как в Москве, — возмущался он с трибуны, — «мы не можем устроить ни одного приличного дома культуры для рабочих, в то время как мы уже пять лет на сессии ЦИК добиваемся постройки дома съездов, дома Советов, внезапно, — вот читайте в последнем номере „Искры“, — строится колоссальнейший дом для служащих Совнаркома и ЦИК. Там будет кинематограф на 1500 человек. Еде все это утверждали? На какой сессии обсуждали? В каком бюджете рассматривали? А это минимум 14-16 миллионов. По всем фабрикам рабочие спрашивают: почему нужно было строить на таком месте, на укрепление которого затрачивается миллион?»[715].

Вскоре ершистый Рязанов попал под каток дела «Союзного бюро ЦК РСДРП», и вопрос был снят с повестки дня. А «Дом на набережной» был благополучно возведен, и стоит и по сей день, возвышаясь серой громадой возле Большого Каменного моста.

Бюрократия же вынула кулак из кармана и продемонстрировала его открыто. Сталин еще в 1925 году сформулировал следующее определение: «Диктатура пролетариата есть: 1) неограниченное законом насилие в отношении капиталистов и помещиков…»[716]. Так в его изложении трансформировался известный марксистско-ленинский тезис, что Диктатура пролетариата означает установление рабочим классом своей власти, установление, опирающееся не на буржуазные законы, а на прямой захват этой власти. Вместо не ограниченной буржуазным законом власти речь теперь ведется о не ограниченном пролетарским законом насилии: «…Пролетариат, использующий свое государство и все его атрибуты (армию, ГПУ, суд, милицию и т. д.) как орудие или как „особую дубинку“ (Ленин) своей классовой борьбы, когда этого требуют интересы революции, особенно в моменты резкого обострения классовой борьбы, — не связывает себя никакими формальными условностями и юридическими процедурами»[717]. Ленин же, именно в момент величайшего обострения гражданской войны, писал нечто совсем противоположное: «Чтобы до конца уничтожить Колчака и Деникина, необходимо соблюдать строжайший революционный порядок, необходимо соблюдать свято законы и предписания Советской власти и следить за их исполнением всеми… Малейшее беззаконие, малейшее нарушение советского порядка есть уже дыра, которую немедленно используют враги трудящихся…»[718]. Партия никогда не зарекалась насчет применения внесудебных репрессий в условиях вооруженной борьбы, против тех, кто открыто выступает против Советской власти с оружием в руках и застигнут на месте преступления. Но возведение «свободы от юридических процедур» в универсальный принцип карательной политики есть по своему объективному значению манифест бюрократического произвола, призванный запугать несогласных призраком беспрепятственной расправы. Было и сделано уже немало, чтобы этот призрак перестал быть только призраком…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Формирование основ советской системы в начале 30-х годов или «социализм, построенный в основном»

Глава 1

Природа социально-экономической системы советского типа на начальных этапах

1.1. Противоречия нэпа и выход из них

Итак, сложившаяся в нэповский период в СССР социально экономическая структура имела две основных группы укладов — государственный и кооперативный (социализированный) сектора в промышленности и в очень небольшой степени — в сельском хозяйстве, с одной стороны, и мелкобуржуазный и добуржуазный сектора в мелком крестьянском хозяйстве — с другой. Кроме того, существовал капиталистический уклад (представленный мелким производством и торговлей) и государственно-капиталистический (аренда, концессии…), значение которых неуклонно снижалось. Уклад государственной промышленности представлял собой плод определенного союза между бюрократией и пролетариатом при ведущей роли первой. На этом же союзе, дополненном еще и компромиссом с крестьянством и мелким капиталом, покоилась и вся социально-экономическая система СССР начала 20-х годов. Но как долго могла продержаться эта конструкция?

Не следует думать, что отказ от нэпа и переход к форсированной коллективизации и индустриализации определялись сколько-нибудь внятно сформулированной Сталиным (хотя бы для себя самого) теоретической концепцией. Да, Сталин выдвинул теорию построения социализма первоначально в одной стране, как стратегическую перспективу для СССР. Да, он достаточно быстро принял концепцию превращения СССР в страну, не ввозящую машины и оборудование в обмен на сельскохозяйственное сырье, а саму производящую машины и оборудование. Да, он понимал, что отсталое мелкое крестьянское хозяйство не обеспечит продовольственно-сырьевой базы для такого перехода. Но о способах решения этих проблем как основы для движения к социализму он имел очень приблизительное представление. В своем отношении к перспективам социализма Сталин действовал (как и всегда) чисто эмпирически, ощупью, реагируя на насущные хозяйственные и политические проблемы по мере их возникновения.

Пока нэп обеспечивал быстрое восстановление народного хозяйства СССР, Сталин был горячим поклонником и защитником линии Бухарина, и вместе с ним активно выступал против Троцкого, требовавшего форсировать рост социалистических элементов в экономической системе Советской России, и Преображенского, считавшего невозможным избежать экономического нажима на крестьянство. Когда же Сталин столкнулся с объективными противоречиями нэповской эволюции, что нагляднее всего выразилось в трудностях с хлебозаготовками, он первоначально не ставил вопрос об изменении всей экономической стратегии, а реагировал непосредственно на возникшие затруднения. В основе этих затруднений лежало желание крестьянства получать именно тот товарный эквивалент продаваемому зерну, который нужен ему, а не мириться с заниженными хлебными ценами и завышенными ценами на товары крестьянского спроса ради роста тяжелой промышленности. Кроме того, не получая желаемой отдачи от продажи зерна, крестьянство не имело стимулов и далее расширять производство товарного хлеба.

Чтобы получить крестьянский хлеб для целей индустриализации, надо было или менять структуру промышленного роста в пользу наращивания производства предметов потребления, сельхозинвентаря и сельхозмашин, сокращая тем самым возможности роста тяжелой промышленности, либо обеспечить откачку этого хлеба не через обычную куплю-продажу или товарообмен. Сталин первоначально испробовал известный по гражданской войне метод — чрезвычайные меры при хлебозаготовках, принуждение крестьян продавать необходимое количество хлеба по фиксированным государством ценам. Однако ответ крестьян на применение таких методов также был известен по гражданской войне — страна встала перед призраком крестьянской «хлебной стачки» (то есть сокращения посевов).

Встав перед фактом неэффективности чрезвычайных мер, Сталин в 1928-1929 гг. без колебаний пошел на плагиат у левой оппозиции, сделав ставку на социалистическое преобразование деревни, т. е. на производственное кооперирование крестьянства. Однако, уже в 1929 г. ему стало ясно, что этот подход не даст немедленных результатов, ибо чтобы вовлечь крестьян в производственные кооперативы (артели) путем хозяйственного примера, нужно обеспечить приток в деревню машинной техники в таких размерах, которые в ближайшие годы были не под силу советской промышленности, обеспечить массовую подготовку кадров, способных управлять крупным механизированным сельскохозяйственным производством и т. д. Конечно, за 5-6 лет эти проблемы во многом поддавались решению. Но Сталин, как и большинство партийного руководства, на которое он опирался, не хотели ждать и не особо жаждали заниматься сложной настройкой экономических отношений с деревней. Именно поэтому произошел переход к политике принудительной форсированной коллективизации, крестьянские кооперативы были уничтожены и замещены колхозами, сконструированными как полугосударственные предприятия, ставшие составной частью государственного механизма, обеспечивающего не только принудительное изъятие, но принудительное производство сельхозпродуктов.

Достаточно ясно, что этот переход нисколько не зависел от социалистических лозунгов, которыми он прикрывался. Ведь одновременно со сталинской коллективизацией уничтожались те социализированные формы экономических отношений в деревне (и не только в деревне), которые были продуктом усилий по ее социалистическому преобразованию в предшествующее десятилетие. Были ликвидированы коммуны, ТОЗы, все сбытоснабженческие, кредитные (ссудно-сберегательные), машинопрокатные и иные крестьянские кооперативы, а кадры крестьянской кооперации подведены под раскулачивание. В городах была ликвидирована система потребительской и жилищно-арендной кооперации.

Хозяйственный нажим осуществлялся не только на крестьянство, но и на рабочих. Инфляционное финансирование индустриализации, как и сокращение производства продовольствия и сельскохозяйственного сырья, привели к падению реального жизненного уровня не только крестьянства, но и рабочего класса. Однако та часть крестьянства, которая переходила в ряды рабочих, выигрывала как в уровне потребления, так и в социальном статусе.

1.2. Классовая основа советской системы 1920-х — 1930-х годов

Сталин политически победил не только на поле идеологических споров, призванных обосновать выбор курса дальнейшего развития страны. Сталин победил и вопросе выбора баланса тех социальных сил, на которые он мог бы опереться в своей политике. Его программа опиралась на компромисс двух наиболее влиятельных социальных групп, одинаково заинтересованных и в индустриализации, и в недопущении буржуазной реставрации. Это был компромисс рабочего класса с бюрократией при ведущей роли последней.

Сталинская власть была во многом схожа с бонапартистским режимом, как власть, смиряющая разрушительное противоборство различных социально-классовых сил, создающая принудительный компромисс между ними, а потому и приобретающая относительную самостоятельность (благодаря опоре на пассивные социальные слои, опасающиеся развертывания социально-классового конфликта). Отражая интересы в первую очередь бюрократии, Сталин не был ее послушной марионеткой, выражая общую для бюрократии необходимость искать для себя более широкую социальную опору в лице рабочего класса (что выразилось в создании и постепенном наращивании системы социальных гарантий). Подчас он натравливал рабочий класс на бюрократию, чтобы обеспечить себе возможность политического балансирования и не нести прямой политической ответственности перед выдвинувшим его к власти социальным слоем. Оба этих слоя (и рабочие, и бюрократия) были объединены также своим неприятием любой возможности социального и политического выдвижения буржуазных и мелкобуржуазных слоев.

Линия Бухарина требовала компромисса с мелкобуржуазными, а отчасти и с буржуазными элементами. А такой компромисс был весьма неустойчив и непрочен, ибо буржуазная и мелкобуржуазная его стороны были заведомо против любых игр в «строительство социализма», да и просто против форсированной индустриализации на спине крестьянства.

Линия Троцкого требовала опоры на рабочий класс против бюрократии. Но эта позиция была нереалистичной в условиях, когда, как констатировал В. И. Ленин, «поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить не может»[719], так как рабочие были не только меньшинством в обществе, но вдобавок еще и необразованным, малокультурным в своей основной массе меньшинством, подвергшимся, кроме того, значительной люмпенизации и деклассированию в ходе гражданской войны. Противостоящая же рабочим бюрократия концентрировала в своих рядах наиболее энергичные и организованные (а нередко и высокообразованные) элементы различных социальных групп.

Бюрократия в социальной структуре общества, осуществлявшего программу «строительства социализма» (в кавычках — потому, что в существенной степени содержанием его была буржуазная модернизация в социалистической оболочке), была своеобразным субститутом буржуазии в деле модернизации общества. Но она не была «служилой буржуазией», и, соответственно, советское общество 1920-х — 1930-х годов не было обществом государственного капитализма. Для тех, кто видит во власти Сталина государственно-капиталистическую диктатуру, должно быть совершенно необъяснимым расхождение линии Сталина и линии Бухарина (разве что с точки зрения политического соперничества). Однако советская бюрократия сталинского образца отнюдь не была чистым выражением господства государственного капитализма. В классовом же отношении это вообще не была буржуазная или капиталистическая бюрократия.

Однако какова была природа этой бюрократии? Была ли она, как и любая бюрократия, лишь обслуживающим интересы господствующего класса слоем, пусть и приобретшим некую относительную самостоятельность?

Часто гипертрофированная роль бюрократии в экономической системе советского типа получает объяснение на основе модной концепции «власти-собственности», что служит поводом для отождествления социалистического строя с экономическим строем азиатских деспотий. Якобы и там, и там принципиальные черты хозяйственной системы лежат в сфере присвоения государственными чиновниками собственности на хозяйственные ресурсы и продукты производства на основе принадлежащей им власти.

Внешние черты сходства между ними, выражающиеся в существенной хозяйственной роли государственного чиновничества, несомненно, налицо. Однако мы имеем дело вовсе не с выдуманной «властью-собственностью» — как в советской системе, так и в случае с азиатской деспотией. И в том, и в другом случае бюрократия исполняет хозяйственные функции вовсе не в силу принадлежащей ей власти; не власть является источником собственности. Правильной в научном отношении постановкой вопроса для системы собственности в азиатской деспотии является вовсе не юридическая его сторона, заключающаяся в том, что государь наделяет своих чиновников правом распоряжаться определенными хозяйственными ресурсами. Перед тем, как решать вопрос о праве собственности, нужно разобраться с экономической стороной дела: какие экономические отношения диктуют необходимость во вмешательстве «азиатского» государства в хозяйственную деятельность? Нередко этот вопрос сторонниками концепции «власти-собственности» вообще не ставится, и они все сводят к захвату родоплеменной, а затем и государственной верхушкой права распоряжаться общественными ресурсами. И лишь наиболее методологически грамотные сторонники концепции «власти-собственности» все же вынуждены ссылаться на особые хозяйственные функции власти, связанные либо с координацией ирригационных работ, либо с выполнением иных общехозяйственных функций в масштабах, далеко выходящих за пределы отдельных общин.

В советской системе хозяйственные функции бюрократии вытекают из природы крупного обобществленного производства, основанного на разделении и кооперации труда. Сама возможность внешнего сходства с азиатской деспотией здесь проистекает не из коренных оснований экономической системы социализма, а из проявления этих основ в крайне незрелых формах. Реальный смысл хозяйственных функций бюрократии в плановом хозяйстве состоит в выполнении ею функций посредника (медиатора) между многочисленными звеньями системы общественного разделения труда с целью обеспечить этим звеньям сбалансированное и пропорциональное развитие для достижения некоторых общих конечных результатов. Бюрократическая планомерность не есть плохой имитатор (эрзац, субститут) рынка, хотя она нередко может работать и хуже рынка. Бюрократия вклинивается здесь в тот блок экономических отношений координации, которые уже заменяют рынок (точнее, отношения товарного производства в целом — первоначально, разумеется, лишь частично). Она — плохой (хотя в некоторых условиях — неизбежный) субститут ведения хозяйства по совместному плану свободной и равной ассоциацией тружеников.

Бюрократия не присваивает себе функции собственника, пользуясь прерогативами государственной власти. Она наделяется властью для выполнения общехозяйственных функций в плановой системе. А возможная ситуация использования этой власти в частных интересах бюрократии («приватизация государства») выступает как узурпация, подрывает эффективность планового хозяйства и ведет в конечном итоге к его разложению и распаду — ибо противоречит коренным его основам. Это становится возможным там и тогда, где и когда эти объективные основы сами еще недостаточно прочны, где самостоятельная роль тружеников социалистического общества в плановом ведении хозяйства или хотя бы в контроле над исполнением бюрократией переданных ей функций слабо проявлена. Таким образом, экономические функции бюрократии в социалистическом хозяйстве объективно необходимы, а вот необходимость в самой бюрократии (и тем более монополизация ею функций управления) формируется лишь в меру недостаточной способности тружеников социалистического общества решать совместные задачи планового управления экономикой на основе самоорганизации и самоуправления.

Но ведь можно сказать, что и чиновник в азиатской деспотии тоже наделяется властью для выполнения хозяйственных функций? И там, и там чиновник выступает как звено ведения некоего общего хозяйства — пусть в одном случае это создание и поддержание сети оросительных каналов, организация полива, и обеспечение синхронизации сроков полевых работ, а в другом случае — организация взаимодействия между специализированными звеньями фабрично-заводской промышленности.

Однако разница заключается в том, что действия государственных чиновников «на Востоке» выступают единственной формой объединения хозяйственной деятельности отдельных общин — и как раз отсюда вытекает их деспотическая власть и деспотичность фигуры государя. В социалистическом плановом хозяйстве чиновник лишь посредник (помощник — хотя и стремящийся монополизировать выгоды своего положения) во взаимодействии звеньев общественного разделения труда, которое существует независимо от них. Это взаимодействие не порождается усилиями чиновника, а лишь определенным образом организуется им, в то время как совместные работы на Востоке именно что инициируются государственной властью. Чиновники там не подменяют добровольную кооперацию отдельных общин между собой и не надстраиваются над нею, они принудительно формируют эту кооперацию. Мы имеем дело с разными системами производственных отношений, хотя и там, и там чиновники выступают как необходимые звенья хозяйственного механизма.

Не следует предаваться иллюзиям, что системы, основанные на классической частной собственности, свободны от аналогичных отношений. Перераспределительные функции чиновников на Западе охватывают от 30 до 60 % ВВП. Управляющие структуры корпораций, а не только государственные чиновники, концентрируют в своих руках немалую власть, и эта власть прямо вытекает из тех экономических отношений, которые обеспечивают им контроль над собственностью. Собственность рождает власть, а не наоборот.

Поэтому проблема социальной природы бюрократии в системе советского типа требует ответа на вопрос о том, в какой мере объективно необходимые функции хозяйственного управления были монополизированы и узурпированы бюрократией, то есть в какой мере произошло расчленение «свободной и равной ассоциации тружеников» на пассивных работников и хозяйствующих чиновников. В Советской России этот процесс развивался постепенно, но уже в 20-е годы тенденция социального расслоения по этой линии проявилась явным образом. Однако ситуация здесь существенно отлична от «азиатского способа производства», где чиновники в значительной мере совпадают с господствующим классом потому, что являются в общегосударственном (да и в провинциальном) масштабе единственной силой, генерирующей межобщинные хозяйственные связи и межобщинную координацию работ. Советская бюрократия не создает кооперацию труда между звеньями общественного разделения труда в промышленности и сельском хозяйстве, а лишь оформляет и корректирует существующие экономические связи тем или иным образом.

Поэтому советская бюрократия не обладает изначальной монополией на осуществление этих хозяйственных функций, как и связанных с ними функций присвоения, а лишь ведет борьбу за завоевание этой монополии, за полную узурпацию этих функций в своих руках. Национализация основных средств производства и сосредоточение руководства экономикой в руках государства создали ситуацию, при которой советская бюрократия получила возможность в исторической перспективе захватить функции господствующего класса[720]. Но эта возможность зависела не столько от самого факта решающей роли государства в управлении советским хозяйством, сколько от того, в какой мере организованный рабочий класс окажется способен (или неспособен) принять самостоятельное участие в осуществлении как функций государственного управления хозяйством, так и функций общественного самоуправления.

Однако в 20-е годы советская бюрократия еще не может быть названа классом в собственном смысле слова, и даже классом, выступающим в форме сословия. Административная власть этой бюрократии не была следствием занимаемого ею социально-экономического положения, наоборот — ее социально-экономическое положение вытекало из занимаемых административных постов и с их утратой моментально менялось. Административные прерогативы бюрократии не передавались по наследству. Внутри бюрократической элиты, несмотря на все захваченные ею для себя привилегии, действовали механизмы идеологического самоограничения (хотя бы в форме жесткого ранжирования привилегий), и существовал консенсус относительно принципов экономической политики, включавших элементы компромисса с интересами рабочего класса (поддержание системы социальных льгот и гарантий для трудящегося населения, в первую очередь — для рабочего класса, императивная необходимость решать задачи роста реальных доходов и т. д.). Лишь к концу существования советской системы бюрократия приблизилась к эмансипации от этих ограничений, двигаясь к превращению в класс, но так и не перешла этой грани.

Такая ситуация не возникла бы в условиях социалистической революции, если бы государство сразу стало превращаться в не государство в собственном смысле слова (то есть система управления обществом формировалась бы не как отдельная от остального общества структура, а была бы продуктом общественной самодеятельности граждан, результатом их социального творчества).

Необходимой предпосылкой для этого было бы завоевание условий, при которых государственный аппарат формировался бы рабочим классом и функционировал при его прямом участии и контроле. Однако в ходе экономической и политической борьбы 1917-1922 годов выявилось поражение рабочего класса в схватке с бюрократией за рычаги экономической и политической власти. Бюрократия, хотя и пойдя на компромисс, и сохранив, в порядке этого компромисса, некоторые второстепенные каналы влияния рабочему классу, получила реальную возможность претендовать на политическую монополию и монополию экономического управления.

Таким образом, советская бюрократия сделала шаг к образованию своеобразного господствующего класса, занимающего это место благодаря сосредоточению в ее руках как функций управления экономикой, так и фактического распоряжения средствами и результатами производства. Политическим лидером, наиболее последовательно выразившим эти стремления новой советской бюрократии, и оказался И. В. Сталин.

Советская бюрократия и политически, и по составу была тесно связана со своим союзником (рабочим классом), но все же преимущественно ее составляли выходцы из низших и средних слоев старых служилых сословий, выдвинувшиеся на высшие должности в ходе революции. В тоже время состав советской бюрократии во многом формировался из прежних участников революционного движения, что также накладывало на ее социальный облик весьма сильный отпечаток. Главной социально-экономической детерминантой ее позиции стало, однако, не столько ее происхождение или степень участия в революции, сколько ее фактическое положение как центрального звена экономического и политического управления. В этом ее положении присутствовала и буржуазная (точнее, государственно-капиталистическая) составляющая — но только как элемент (и даже осколок) в ряду других. Можно говорить и о некоторых элементах эксплуатации трудящихся бюрократией — в той мере, в какой бюрократия присваивала себе особые привилегии в системе распределения, и в какой использование производимого прибавочного продукта осуществлялось независимо от воли и интересов трудящегося большинства (а подчас и прямо вопреки им). Но эти элементы были вовсе не основными и уж никак не определяющими функции данного социального слоя, да и они осуществлялись преимущественно не капиталистическими методами. И в любом случае бюрократия была кровно заинтересована воспрепятствовать реставрации частнохозяйственного капитализма.

Таким образом, советское общество можно интерпретировать как своеобразное «буржуазное общество без буржуазии». Речь в данном случае идет не об известных словах Ленина из «Государства и революции» о буржуазном праве и охраняющем его буржуазном государстве без буржуазии (в связи с принципом распределения по труду). Речь идет не о таких неизбежных, объективно необходимых элементах преемственности между буржуазным обществом и первой фазой коммунизма. Речь идет о тех элементах капиталистических отношений, которые сохранялись и воспроизводились как в силу недостаточной для движения к социализму зрелости производительных сил советского общества, так и в силу фрагментарности формировавшихся (на основе этих незрелых производительных сил) элементов социалистических производственных отношений. В результате возникла система, основанная на глубоко противоречивом сочетании нецелостных, фрагментарных буржуазных и небуржуазных (антибуржуазных) элементов в общей для них оболочке социалистических производственных отношений. Своеобразие ситуации состояло в том, что наличие элементов буржуазных отношений, в силу их нецелостного и «придавленного» характера, не обеспечивало существования адекватных им классов и социальных групп. Более того, к середине 30-х годов эти социальные группы практически полностью исчезли.

1.3. Социализм или государственный капитализм?

Одним из сильных возражений против концепций, отрицающих социалистический характер советского общества, является указание на тот существенный социальный прогресс, который был достигнут в ходе его развития, — прогресс, выходящий за рамки того, что было возможно и допустимо в буржуазном обществе.

Однако если трезво вычленить именно те составляющие социального прогресса, которые выходят за рамки буржуазно-допустимого, то окажется, что СССР добился многого — и все же не настолько, чтобы вполне заслужить звание социалистического общества.

Бесплатное школьное образование? Это мера вполне буржуазно-демократическая. Бесплатное высшее образование за государственный счет? Да, до сих пор почти ни в одной буржуазной стране эта мера не была распространена на всех студентов. Бесплатное здравоохранение? То же самое — оно есть, но в ограниченных масштабах. Отсутствие безработицы? Вот здесь отличие принципиальное. Ни одна буржуазная страна до сих пор была не в состоянии подчинить процесс накопления капитала в национальных масштабах задаче обеспечения полной занятости, поскольку это противоречит коренным основам капиталистического строя.

Другая сторона вопроса заключается в том, что вся экономическая и социальная эволюция советского общества представала перед нами в социалистической оболочке. Безжалостное снижение потребления широких масс ради индустриализации, и варварская экспроприация крестьянства для этих же целей — «социализм». Новые отрасли промышленности — «социализм». Снижение уровня неграмотности — «социализм». Начало роста потребления во второй половине 30-х годов — «социализм».

Таким образом, действительно социалистические меры и действительно социалистические формы развития оказались соединены с чисто буржуазным прогрессом и окрасили его в собственные «красные» тона.

Лидер «децистов» Т. В. Сапронов в 1931 году характеризовал социально-экономический строй СССР как «уродливый госкапитализм»[721], однако его аргументация была скорее эмоциональной, чем теоретической. Отстранение рабочих от реального владения и распоряжения средствами производства и наличие эксплуататорских черт в деятельности бюрократии он считал достаточным основанием для своего утверждения. Но была ли эта эксплуатация именно капиталистической? Этот тезис нередко подкрепляется со ссылками на форму найма, на товарно-денежные отношения, якобы свидетельствующие о капиталистической природе эксплуатации в СССР. Хочу оставить этот спор за скобками и замечу лишь, что никому еще не удалось доказать, что бюрократия эксплуатировала трудящихся СССР, прежде всего, ради извлечения прибавочной стоимости и самовозрастания капитала.

Поэтому я отказываю советскому строю в праве называться также и государственным капитализмом, хотя и признаю наличие фрагментарных элементов госкапитализма в советском строе.

Были ли это элементы государственного капитализма в виде контроля и ограничения частного предпринимательства пролетарским государством? Да, в той мере и поскольку, поскольку на начальном этапе своего развития последнее отчасти сохраняло пролетарский характер, а частнокапиталистические элементы не были полностью экспроприированы.

Были ли это элементы государственного капитализма, основанные на экспроприации частных капиталистов и замене их государственными чиновниками? Да, в той части, в какой государственные предприятия были организованы на капиталистических принципах (конкуренция, коммерческий расчет, наемный труд, сдельщина…). Однако уже в 30-е годы мы имеем не нечто вроде частнопредпринимательской экономики, управляемой государственными чиновниками, а национальный капитал, преобразованный на принципах единого общественного хозяйства. Экономический расчет в СССР, как и распределение труда между отраслями производства, во всяком случае, не были подчинены критерию прибыльности, да и сама прибыльность не была следствием слепой игры стихийных сил рынка.

Конечно, можно найти в экономической системе СССР многие атрибуты товарного хозяйства, и некоторые из них даже не были формальными. Можно назвать эту систему вырожденной формой рынка. Но с таким же успехом можно и товарное хозяйство попытаться представить как вырожденную форму планомерной организации всего общественного производства.

Социалистические элементы были представлены в советском строе в нецелостном, усеченном, деформированном виде, и точно также дело обстояло и с объективно рождавшимися на почве индустриального (а отчасти и доиндустриального) производства капиталистическими элементами. Они тоже были нецелостными/усеченными, деформированными и причудливо переплетались с социалистическими элементами.

В этих условиях само существование такой «мозаичной» системы, состоявшей из смешанных, разнородных (гетерогенных), да к тому же еще и деформированных элементов, как и вектор ее развития, определялись силой политической и идеологической надстройки. А эта надстройка была представлена пролетарскими и мелкобуржуазными элементами (главным образом «служащими» из рядов городской мелкой буржуазии), и в политическом отношении, во всяком случае, антикапиталистическими элементами. Первое поколение советских чиновников в значительной мере состояло из активистов революционного движения, сформировавшихся именно как борцы за ниспровержение ига капитала и освобождение трудящихся. Их превращение в оторванных от масс бюрократов было дело сложным и не быстрым, поскольку противоречило уже сформировавшимся устоям их личности.

Существенную роль играло также весьма широкое формирование в 20-е годы антибуржуазной культурной традиции. Существенную потому, что эта культурная тенденция играла важнейшую компенсаторную роль, восполняла недостаток материально-технических, экономических, социальных и политических предпосылок социализма[722].

Исключительная роль политической надстройки в условиях, когда классовой опорой государства было меньшинство населения, да к тому же в социально-культурном отношении не готовое к самоорганизации в формах, адекватных социалистическим общественным отношениям, породила неизбежную и глубокую бюрократизацию политического строя. Бюрократия оказалась ведущей цементирующей социальной силой и для экономического строя, и для социальных отношений.

1.4. Советский строй 30-х годов как разновидность бонапартизма

Тезис о компромиссе рабочего класса с бюрократией как об основной социальной опоре советского строя, дополненной компромиссом блока рабочих и бюрократии с крестьянством, требует своего уточнения, ибо в такой абстрактной форме он внеисторичен. Этот компромисс составлял прочную базу советской власти на начальном этапе ее развития, но одновременно в нем был заложен потенциал постепенного размывания, по мере укрепления и обособления собственных интересов бюрократии. Такая тенденция была заметна еще в 20-е годы, а в начале 30-х годов проявила себя уже вполне выпукло.

В более широком контексте разрушение обоих компромиссов бюрократии — и с крестьянством, и с пролетариатом — стало следствием объективной логики задач поздней буржуазной революции, функцию решения которых приняла на себя советская бюрократия. Напомню, это были задачи догоняющей модернизации, понимавшиеся тогда в терминах индустриализации и перехода к крупному общественному земледелию.

Бюрократия встала перед необходимостью жесткой концентрации хозяйственных ресурсов для проведения догоняющей модернизации (что получило позднее отражение в термине «мобилизационная экономика»). Такая концентрация и материальных ресурсов, и трудовых усилий была возможна лишь за счет сильнейшего нажима — как на рабочий класс, так и на крестьянство. Экономическое соревнование с капиталистическим укладом было прекращено, и остатки буржуазии, допущенной нэпом, были ликвидированы административным давлением, а мелкобуржуазное и добуржуазное крестьянство сметено коллективизацией; Угроза с этой стороны была ликвидирована — но не только ради интересов рабочего класса и «строительства социализма».

Прежние формы компромисса были отброшены — не без ожесточенной политической борьбы, занявшей почти все 20-е годы, — и политика, проводившаяся с 1929 года, знаменовала собой окончательный переход к своеобразному советскому бонапартизму. Правда, для этого пришлось серьезнейшим образом ревизовать прежние установки большевизма — как идейные (например, партийная программа была во многом просто забыта), так и организационные (стремительный отказ от внутрипартийной демократии), — и основательно изменить персональный состав большевистской партии, в конечном итоге превратив ее в период второй половины 20-х — начале 30-х годов в иную политическую организацию, хотя и под старым названием.

Как и любые разновидности бонапартизма, советский был основан на лавировании между противоположными интересами классов и социальных слоев — в данном случае между интересами разросшегося слоя бюрократии и трудящихся классов (как рабочих, так и крестьян). Своеобразие советского бонапартизма заключалось в том, что здесь бюрократия не только превращалась в арбитра борющихся классов, стоя как бы над ними, а на деле достигая компромисса между ними, но в пользу одной из сторон. Она сама была одной из сторон компромисса и арбитром в своем собственном деле. Это было бы невозможно, если бы в советском строе не действовали некоторое время механизмы самоограничения бюрократии, степень которого не стоит преувеличивать, но которое было реальным фактом, на котором только и могла основываться мобилизующая роль бюрократии в деле модернизации[723]. Это самоограничение, вместе с успехами модернизации, постепенно стало все больше и больше предаваться забвению, и на бюрократию к середине 30-х гг. закапал золотой дождичек строго отмеренных привилегий — одновременно с радикальной кровавой чисткой ее от носителей старых большевистских традиций.

Победа сталинской линии не была простым следствием объективно более прагматического решения проблемы перспектив развития СССР. Это решение было чревато серьезными идейными, политическими и социальными конфликтами. Ведь программы его противников также не были ошибочными от начала до конца, и содержали в себе рациональные элементы, от которых Сталин во многом отказался.

Программа Бухарина не могла быть надежной основой для строительства социализма, не решая вопрос о социально-политических последствиях хозяйственного подъема буржуазных и мелкобуржуазных слоев. Однако содержавшиеся в ней стремление к поддержанию баланса экономических интересов между пролетариатом и крестьянством, и в связи с этим — выбор экономически сбалансированных темпов индустриализации, и опора на принципы добровольности и экономической заинтересованности в деле кооперирования крестьянства, были вполне рациональными. Программа Троцкого переоценивала готовность тогдашнего капитализма даже в наиболее развитых странах к социалистической революции. Да и Делавшийся в ней чересчур оптимистичный упор на инициативу и самодеятельность рабочего класса и необходимую для этого политическую демократию вряд ли мог вполне реализоваться на деле и уже в 30-е годы привести страну к подлинному социализму. Однако то, что было реально осуществимо из этой установки, все же могло бы послужить важным фактором большей устойчивости и гибкости советского строя, его способности к дальнейшей прогрессивной эволюции. По своему объективному смыслу именно эта программа могла заложить основы для последующей эволюции советского строя в сторону действительного социализма (по мере накопления необходимых социально-экономических и социально-культурных предпосылок и изменения международных условий).

Однако Сталин, выражая в первую очередь интересы бюрократии, не мог принимать таких установок. Более того, по своим личным качествам он был достойным представителем того социального слоя, интересы которого выражал. Неглупый и начитанный, обладавший прекрасной памятью, способный быстро учиться и вникать в довольно сложные практические вопросы, он умел также быстро реагировать на изменявшиеся обстоятельства общественной жизни, и был мастером политической интриги, обладал упорством в достижении цели, умел располагать к себе людей. В тоже время Сталин отличался маниакальной подозрительностью и злопамятностью, был склонен к упрощенчеству в области теории и практически полностью неспособен к глубокому проникновению в наиболее фундаментальные теоретические дисциплины. Теория никогда не была для него руководством к действию, а служила лишь идеологическому оформлению принимаемых политических решений. Однако некоторые постулаты марксизма (нередко в своеобразной интерпретации) Сталин воспринимал как полезные и действенные принципы, необходимые для руководства государством и массами, а потому и превращавшиеся для него в обязательные догмы.

Разумеется, такой подход сталкивал Сталина с представителями как правой, так и левой оппозиции, обладавшими значительным авторитетом в партии, а потенциально — и с большинством представителей старой партийной гвардии, которые могли расценить действия Сталина как предательство идеалов революции. Субъективно это было совсем не так, но по объективному смыслу ряда его действий соответствовало действительности — хотя линия Сталина, несомненно, содержала в себе значительную преемственность с исходной революционной программой (и без такой преемственности просто не могла быть реализована).

Поэтому все двадцатые годы были для Сталина временем ожесточенной схватки за власть, окончательная победа в которой была достигнута лишь в середине 30-х гг. Для этого Сталину потребовалось политическое истребление как реальной, так и потенциальной оппозиции в ходе развязывания кампании всеобщей политической подозрительности. Поскольку большинство ВКП(б) смирилось со свертыванием внутрипартийной демократии и передало монополию на принятие решений централизованной партийной бюрократии, оно тем самым открыло дорогу к собственному уничтожению в ходе инспирированных сверху кровавых чисток.

Гораздо сложнее было справиться с социальным недовольством сначала крестьянства, а затем и пролетариата, уязвленных наступлением на их интересы в ходе индустриализации. Если рабочие хоть как-то могли мириться с временным падением жизненного уровня, поскольку индустриализация действительно открывала перед ними дополнительные перспективы (что касается и кадровых рабочих, и, в особенности, хлынувшего в 30-е годы потока выходцев из деревни), то гораздо сложнее передовой части рабочего класса было смириться с выхолащиванием их статуса господствующего класса, с глушением или бюрократической формализацией любой инициативы, с отстранением от решения любых производственных вопросов. Короткий всплеск в начале 30-х гг. инициатив рабочего класса, связанных с надеждами, порожденными ускоренной индустриализацией, был либо задавлен (встречное планирование, бригадная организация труда), либо формализован бюрократией (как это произошло с социалистическим соревнованием и стахановским движением).

1.5. Бюрократический бонапартизм и социалистическая революция

Итак, бюрократия приступила к решению задач буржуазной модернизации… Постойте! Но как же с социалистической революцией, о перспективах которой так много было рассуждений выше?

Характер фактически происходившей российской революции можно сформулировать следующим образом. Советская Россия осуществляла две революции одновременно, но они носили по отношению друг к другу не равнозначный характер. Одна из них — раннесоциалистическая — послужила оболочкой для другой — позднекапиталистической — в силу своеобразной расстановки классовых сил.

Попытки проведения раннесоциалистической революции постигла именно та судьба, которая и должна была их постигнуть. Постольку, поскольку для социалистических преобразований все же были некоторые, хотя и очень незрелые, предпосылки в виде капиталистического промышленного уклада, возникли весьма значимые социалистические формы, охватывающие некоторые стороны социально-экономических отношений. Классовый, политический и идеологический импульс Октября был достаточно силен, и к тому же он подкреплялся заинтересованностью советской бюрократии в сохранении идейно-политической оболочки великой революции, служащей оправданием власти бюрократии. Кроме того, использование этих форм позволяло мобилизовать энергию и энтузиазм рабочего класса. Да и формы государственного централизованного управления национализированной промышленностью, обладая определенной схожестью с предполагаемыми чертами социалистического планового хозяйства, позволяли отождествлять одно с другим.

Некоторая устойчивость этих форм определялась еще и международным положением СССР. Их наличие позволяло СССР занять особое место в мировом хозяйстве и в мировой политике, провести линию твердого внешнеторгового протекционизма в социалистической плановой оболочке, да еще и опереться на поддержку международного рабочего движения, противопоставив себя, как «форпост социализма», «капиталистическому окружению» (тем более что наличие реальных социалистических элементов давало на это основания и было действенным средством давления на мировую буржуазию). Однако эти социалистические формы не развились, да и не могли развиться в основы социально-экономического строя, сложившегося в СССР. Более того, имевшиеся элементы социализма сложились в уродливом, деформированном виде (что может служить оправданием применению образного выражения «мутантный социализм» — но не по отношению ко всему советскому строю, а только по отношению к этим элементам).

Если все это обстояло так, то откуда же взялся ожесточенный конфликт двух мировых систем, и убежденность обеих враждующих сторон в их несхожести и непримиримости? Почему СССР именовался социалистической страной? Неужели все это было лишь обманчивой внешней формой, чистой иллюзией?

Нет. Наличие внешних форм социализма, игравших активную роль по отношению к несоциалистическим элементам в советском строе, и наличие реальных элементов социалистических производственных отношений определяли своеобразие экономической системы СССР. Именно это своеобразие обеспечивало экономике Советской державы весомые преимущества в темпах экономического роста и темпах технологической модернизации производства. Именно за счет этих преимуществ СССР смог занять относительно независимое положение в системе мирового капиталистического хозяйства, и обеспечить в конечном счете, при всех издержках, подъем жизненного уровня трудящихся (хотя в решении последнего вопроса успехи были несколько скромнее). И наличие реальных элементов социализма, и успехи в приобретении независимых позиций в мировой хозяйственной и политической системе — оба этих фактора определили ненависть к СССР со стороны стран «ядра» мировой капиталистической системы, которые не могли смириться с тем, что найдены способы ускользнуть из-под их господства.

Можно констатировать, в тоже время, что социально-экономическая форма производства, свойственная социализму (социалистические производственные отношения), с одной стороны, не соответствовала уровню производительных сил СССР, и постольку ее существо подрывалось, выхолащивалось (особенно при попытке сделать эти отношения всеобъемлющими), сами отношения уродовались, деформировались. Однако, с другой стороны, это насильственное, неадекватное материальным условиям производства развитие социалистических отношений вширь придавливало свободное развертывание буржуазных отношений, не давало им сложиться в адекватных формах и приобрести господствующий характер. С этой точки зрения советский строй можно назвать «запертым» капитализмом.

Такое положение, разумеется, не могло сохраняться вечно (и, в конце концов, зависимость производственных отношений от уровня и характера производительных сил проявила себя с непреодолимой силой). Но поскольку такое положение сохранялось, СССР не мог стать буржуазным государством, а его строй не мог сложиться как строй капитализма, хотя бы даже и государственного. С точки же зрения социально-политической и вовсе не было никаких оснований считать СССР буржуазным государством (хотя и пролетарский его характер также сомнителен).

Социалистическая форма длительное время играла активную роль по отношению к буржуазному содержанию. И, как я уже сказал, во многом эта роль поддерживалась своеобразной классовой и политической природой советского государства.

Таким образом, советский «социализм» сложился первоначально как незавершенное переходное общество с бонапартистской надстройкой, социально-экономической основой которого было решение задач догоняющей буржуазной модернизации без буржуазии и в оболочке социалистических форм хозяйствования.

Этот результат вполне подтверждает высказанную в общей форме мысль Ф. Энгельса, приведенную им в письме Вере Засулич, по поводу возможной революции в России: «Люди, хвалившиеся тем, что сделали революции, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали — что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории, той иронией, которой избежали немногие исторические деятели»[724].

Это была неустойчивая, разнородная, «несбалансированная» конструкция, элементы которой удерживались вместе силой политической надстройки. Эта система со временем неизбежно начала разлагаться, выхолащивая и вытесняя менее прочные социалистические формы, впрочем, отчасти сохраняя то из них, что диктовалось общими условиями развития позднеиндустриальной стадии развития производительных сил общества (и что параллельно, хотя и в несколько других социально-экономических формах, развивалось в странах капиталистического «ядра» мирового хозяйства). Такое развитие социально-экономических последствий российской революции с точки зрения имевшихся материальных предпосылок было наиболее вероятным. Тем не менее, на всем протяжении советской истории действовала и противоположная тенденция, демонстрировавшая наличие реального потенциала движения в социалистическом направлении. К сожалению, борьба этих тенденций складывалась не в пользу последней. Что же касается политической формы этого процесса, сопряженной с произволом времен сталинской диктатуры, то здесь как раз были возможны различные варианты, борьба вокруг которых, собственно, и была реальной подоплекой политических конфликтов 1920-х — 1930-х годов.

Глава 2

Черное или белое?

Писать о середине 30-х годов очень трудно. Трудно не потому, что этот период был чересчур уж богат драматическими и трагическими событиями — это обстоятельство, пожалуй, для иных тружеников пера является как раз весьма заманчивым (есть на чем развернуться!). Трудно потому, что очень сложно подобрать краски не только для описания периода в целом, но и для отдельных событий. Уж больно парадоксально сплелись тогда черное и белое — трудовой энтузиазм и массовый брак, социально-политическая активность трудящихся и административный произвол, преданность делу революции и кровавый погром партийных кадров, искреннее доверие партийному руководству и мучительная несовместимость происходящего с собственными партийными убеждениями…

Но я не могу обойти сторонкой все эти парадоксы нашей истории, потому что это значило бы отдать нашу трагедию на откуп классовому противнику, использующему ее в качестве подручного материала для дискредитации коммунизма. Задача заключается не в том, чтобы оправдаться или отмыться, не в том, чтобы убедить кого-то: белого было больше, чем черного. Единственно честная постановка вопроса, не оправдывающая преступлений и не отрекающаяся от достигнутого, состоит в том, чтобы показать — темные пятна на нашем прошлом не следствие социализма, а следствие его слабостей; они появились в борьбе с социалистической природой нашего строя, они объективно вели не к защите социализма, а к его разложению.

2.1. Усилия по стабилизации экономического роста

1933 год ознаменовался серьезными экономическими трудностями, перешедшими во 2-ю пятилетку в наследство от сверхнапряженных заданий, выдвинутых в ходе выполнения программы 1-й пятилетки. В первой половине 1933 года промышленность с плановыми заданиями не справилась. Упала нефтедобыча, сократилось производство цветных металлов, упала добыча угля в Донбассе[725]. Это, в конечном счете, несколько остудило горячие головы. И. В. Сталин предпочитал больше не вспоминать о своих словах, что те, кто ратует за снижение темпов, это агенты наших классовых врагов. Январский (1933 г.) Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) дал директиву о среднегодовом приросте промышленного производства не в 21-22% , как в первой пятилетке, а в 13-14 %. Теперь Сталин заговорил о том, что нам уже не требуется такого напряжения сил, как в первой пятилетке, поскольку «в результате успешного проведения пятилетки мы уже выполнили в основном ее главную задачу — подведение базы новой современной техники под промышленность, транспорт, сельское хозяйство»[726]. Это была, мягко говоря, чрезмерно оптимистическая оценка. Дальнейшее изложение даст возможность проверить степень ее справедливости.

На 1933-1937 гг. среднегодовые темпы роста продукции промышленности группы «А» были установлены в 14,5 %, группы «Б» — в 18,5 %. Рост производительности труда запланирован в промышленности — на 63 %, в строительстве — на 75 %[727]. Эти задания (за исключением производства товаров группы «Б») в целом были перевыполнены. Более реалистичный план экономического роста, не упирающий на безоглядное наращивание капиталовложений, позволил избежать чрезмерной напряженности, нарастания диспропорций, обеспечил исправление ряда негативных тенденций, накапливавшихся в первой пятилетке. Так, увлечение строительством доменных печей при отставании строительства мартенов, конвертеров и прокатных станов привело к 1933 году к перепроизводству чугуна по сравнению с производством стали. К 1935 году удалось исправить это соотношение. А выпуск проката за четыре года второй пятилетки увеличился втрое[728].

Однако этот более реалистичный курс экономической политики не устранил и не мог устранить многих отрицательных явлений, поскольку оставались в неприкосновенности основные черты хозяйственного механизма, их порождавшие. Хотя и была дана установка, прежде всего, не на количественный рост, а на качество продукции и увеличение производительности труда — что, несомненно, было совершенно правильно — проведение этой директивы в жизнь сталкивалось с большими трудностями, коренившимися в чрезмерном упоре на административно-приказной стиль управления.

Плановая работа во все большей степени стала превращаться в кабинетное дело, в монополию узкого круга специалистов высших хозяйственных органов. В. С. Емельянов в своих воспоминаниях приводит слова одного из работников Госплана той поры: «Мы теперь начинаем планировать поагрегатно, планы спускаем не только в целом по заводу, но и по отдельным крупным установкам, например, по крупным прессам»[729]. Соответственно такой централизации планирования развивалась тенденция и к централизации управления промышленностью. Даже местную промышленность, не говоря уже о республиканской, стремились подмять под себя союзные наркоматы. Вот какие данные о структуре промышленности Западной области приводил на XVII съезде ВКП(б) пред. СНК РСФСР Д. Е. Сулимов (см. табл. 37).

Таблица 37

Объем промышленного производства Западной области (млн руб. в ценах 1926/27 г.)

| 1930 | 1934

Союзная промышленность | 121 | 563

Республиканская промышленность | 129 | 5

Местная промышленность | 141 | 78,5

Источник: XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 425.

Сказать, что такая централизация привела к росту эффективности централизованного планового руководства, вряд ли возможно. Хозяйственные органы контролировали развитие экономики по-бюрократически, опутывая ее бумажной сетью. Н. Осинский указывал на XVII съезде партии: «Это не преувеличение, а факт: в массе случаев собираются сведения, которые никогда не разрабатываются и создают совершенна бесцельную растрату сил и средств»[730]. Такой бумажный поток нисколько не помешал поэтому возникновению ситуаций, вроде той, когда «производство рельс у нас не покрывает износа рельсового пути»[731].

Планы нередко были необоснованными, неоднократно пересматривались, порождая неразбериху. «Разве, товарищи, можно терпеть такое положение, — спрашивал на XVII съезде один из делегатов, — когда мы прожили первый месяц второго года второй пятилетки, а Наркомлегпром уже в течении 28 дней девять раз менял планы по швейной и кожевенной промышленности?»[732]. Для выполнения планов предприятиям выделялось недостаточно материальных ресурсов, а на жалобы в Госплан следовал стереотипный ответ: «Используйте внутренние резервы»[733]. Кооперация смежников была организована плохо, что подрывало выгоды специализации из-за постоянных срывов поставок[734]. «Директор непрерывно звонил во все места, выясняя реальную возможность поступления на завод этих материалов, — описывает обстановку 1935 года В. С. Емельянов, — а мне вместе с начальниками цехов приходилось обсуждать вопросы о том, что мы должны будем предпринять в том случае, если на завод вовремя не поступит руда или кокс»[735].

Постоянные срывы в поставках продукции в необходимом ассортименте были не удивительны, ведь экономически предприятия не были заинтересованы в точном выполнении договорных обязательств, поскольку «контроль выполнения плана проводился по общему производству валовой продукции в рублях»[736]. Такой подход к плановому контролю за производством, валовая обезличка его результатов имели своей неизбежной оборотной стороной лозунг «план любой ценой». «Репутация директора завода часто не зависела от того, какими методами и какой ценой перевыполнена программа. На штурмовщину закрывали глаза — был бы план»[737].

В таких условиях угасание внимания к экономическому расчету, к нормальной организации труда, проявившееся еще в первой пятилетке, не могло быть преодолено. Г. К. Орджоникидзе отмечал в 1935 году: «У нас заводские работники вопросами себестоимости не занимаются. Листы с заводской калькуляцией они держат в руках, как неграмотный газету. Никто не знает, во что им обходятся многие изделия. Не знают цены на сырье, не знают стоимости отдельных технологических операций»[738]. В. С. Емельянов пишет в своих воспоминаниях: «Надо сказать, что организацией труда у нас занимались только в начальный период становления промышленности, а затем эта работа была заброшена — все было подчинено выполнению планов любыми средствами»[739].

Стоит обратить здесь внимание на один весьма многозначительный факт, которому до сих пор почему-то не давалось экономической интерпретации. Почему же выполнение плана любыми средствами неотвратимо исключает из числа этих «любых средств» такие средства, как экономический расчет и научная организация труда? По одной весьма простой причине: эти средства требуют квалифицированных усилий от руководителей производства. Гораздо легче демонстрировать активность в суете разносов и даче указаний по любому поводу, сваливая все проблемы, по существу, на нижестоящих исполнителей, в конечном счете — на рабочих.

Но административно-нажимной стиль руководства директоров предприятий не был только их собственным изобретением, а был логическим продолжением того административного нажима, которому подвергался сам директор. В атмосфере 30-х годов попытки сопротивления этому нажиму могли грозить не только карьере. Бюрократическому нажиму пытались противопоставить лишь столь же бюрократический бумажный щит: «Письма-сигналы давали возможность оправдаться, сиять обвинение, если оно будет предъявлено»[740]. Но и это не всегда помогало. «…Иногда даже вполне обоснованная жалоба на недостаток сырья или топлива расценивалась некоторыми местными парторганизациями и печатью как стремление спрятаться за объективные причины»[741] — вспоминает А. Ф. Хавин.

Хозяйственники не решались открыто заявить о своем мнении, если оно противоречило установкам сверху. Так, при обсуждении плана добычи угля в Подмосковном бассейне на 1935 год руководители шахт единодушно считали цифру в 8 млн тонн нереальной. Но никто из них не осмелился сказать об этом на совещании[742].

Такое боязливое поведение не в последнюю очередь объяснялось атмосферой «охоты на вредителей». Любой просчет, ошибка (действительная или мнимая), любая неудача, — все могло быть объявлено сознательным вредительством. А в условиях гонки за темпами, при неопытности молодых инженерно-технических кадров и недоверии к старым, неудачи и срывы были в какой-то мере неизбежны. «Неудачи, которые тогда случались, нам порой даже трудно было объяснить, — пишет В. С. Емельянов. — Тем труднее было понять их неспециалистам. Значительно проще и логичнее предположить, что все, что не клеится, — результат действия враждебных сил»[743].

Достоверно известные случаи серьезного, организованного вредительства были, пожалуй, немногочисленны (если таковые были вообще). Однако нередки были случаи мелкого вредительства или преступной халатности специалистов, поскольку хватало элементов, озлобленных на Советскую власть, или на отдельных ее представителей. Подпиленные строительные леса или порча станков, пренебрежение техническими регламентами — таковы были их методы. Но в целом кампания борьбы с вредительством уже с начала 30-х годов начала приобретать крен в сторону спихивания руководством собственных просчетов на происки классового врага, искусственного раздувания обстановки обострения классовой борьбы, которая и без того была достаточно острой, создания атмосферы всеобщей подозрительности и сведения личных счетов, что приводило к массовой фальсификации «дел». Налаживался механизм произвольных репрессий.

Однако и в такой обстановке хозяйственники, преданные делу социалистического строительства, искали и находили возможности для проявления инициативы, направленной на повышение эффективности производства.

В. G. Емельянов пытался применить нечто вроде бригадного подряда при ремонте металлургических агрегатов на своем заводе. Результат — скорость ремонта намного возросла, а ему пришлось полгода объясняться по поводу нарушений в порядке оплаты труда. Так же закончилась его попытка организовать то, что позднее называли индивидуальной трудовой деятельностью, на переработке отходов по договору с предприятием[744].

Однако частокол инструкций и предписаний все равно приходилось обходить, потому что иначе зачастую было попросту невозможно наладить нормальную работу предприятия. Так, например, В. С. Емельянов вынужден был организовывать обмен отходов металлопродукции на продукты питания из колхозов. Эти операции были запрещены, «но все знали, что на ряде заводов так поступают и смотрели на это сквозь пальцы, потому что иначе наладить питание рабочих было пока невозможно»[745].

Именно в тот период, пожалуй, стал утверждаться стереотип поведения хозяйственных кадров, с которым не расстались уже вплоть до падения советского строя. Вместо открытой, острой постановки, обсуждения и решения возникающих хозяйственных проблем, выдвижения предложений по совершенствованию хозяйственного механизма или курса экономической политики, хозяйственники вынуждались к поиску обходных путей и лазеек, замалчивая и оставляя в неприкосновенности причины возникавших затруднений. Время идейных баталий вокруг выработки экономической стратегии и тактики миновало. Споры на эту тему, еще недавно столь горячие, после 1930 года практически сошли на нет.

Но такая ситуация принудительного единогласия не могла устранить реальных противоречий, реальных различий экономических интересов в социалистическом хозяйстве. И эти противоречия давали себя знать — то в систематическом нарушении хозяйственниками установленного порядка, то в прорывавшейся подчас критике того, что именовалось «отдельными недостатками». Подобная критика нередко достигала большой остроты. Выступления, звучавшие в трибуны XVII съезда, ясно свидетельствуют об этом. Стенографический отчет дает представление о накале критики, далеко вышедшей за рамки того, что говорилось на предшествующем, XVI партийном съезде. В особенности, как это будет видно в дальнейшем, эта критика задевала аграрную политику. Но и в области промышленности критика по некоторым частным направлениям велась не так уж сглажено.

По-прежнему острой оставалась во второй пятилетке проблема качества продукции. А. И. Микоян сетовал на то, что торговая сеть вынуждена брать все, что предложат заводы. Он утверждал с трибуны XVII партсъезда, что хозяйственники зачастую «вместо честного выполнения лозунга партии о снижении себестоимости и повышении производительности труда прикрываются этими лозунгами для снижения качества товаров»[746]. Следовало бы, однако, понять, что регулирование экономических процессов не может проводиться одними только партийными лозунгами, хотя бы и самыми правильными. В результате забвения этой простой для марксиста истины попытки Исправить создавшееся положение приводят едва ли не к абсурду, к карикатуре на экономическое управление. Собираются члены ЦК во главе с самим т. Сталиным, оценивают образцы мыла, выбирают по своему вкусу и… «…Ни один мыловар, — с гордостью восклицает А. И. Микоян, — не смеет выпускать ничего кроме того, что утверждено нами»[747].

«Нужно прямо сказать, что брак является бедствием нашей промышленности»[748], — заявил на XVII съезде Я. Э. Рудзутак. «Для того, чтобы увеличить количественные показатели своего производства, легкая промышленность допускала прямое издевательство над потребителем»[749], — указывал он.

М. Н. Тухачевский, выступая на съезде, подверг критике качество продукции оборонного назначения: «…Многие директора заводов сознательно ослабляют технический контроль, лишь было бы побольше продукции, а с качеством потом разбирайся. Благодаря этому производство в таких случаях запарывается и чрезвычайно хромает»[750]. М. Н. Тухачевский при этом внес довольно дельное предложение: вывести ОТК из подчинения директорам заводов.

Последовательно пытался перенести постановку вопроса о борьбе за качество на экономическую почву Г. Н. Каминский: «Мы не добьемся здесь перелома, если не поставим дело таким образом, чтобы за плохую продукцию, за низкое качество этой продукции бить предприятие рублем, снижая цены на плохой товар так, чтобы было невыгодно, убыточно, разорительно выпускать плохую продукцию. (Голос: „Правильно“).

Может быть, товарищи, имело бы смысл организовать нечто вроде государственной инспекции качества, представители которой сидели бы на предприятии, были бы независимы от предприятия, проверяли бы качество продукции, качество товаров, делали бы скидки с цены этих товаров в пользу покупателя в случае пониженного качества их, чтобы неповадно было производить плохой товар»[751]. Как видим, идея перестроечной гос-приемки родилась довольно давно. Но Г. Н. Каминский правильно упирал не только на организационную, но и на экономическую сторону дела: «Борьба за качество остается все еще благим пожеланием, записанным в приказах, в резолюциях, но отражения в финансовой работе предприятия, в его производственной жизни не находит»[752]. К сожалению, «борьба за качество» при помощи одних только приказов продолжалась еще не одно десятилетие спустя этих слов.

Однако, несмотря на многие неизжитые недостатки, развитие промышленности происходило более ровно, более сбалансировано, нежели в первой пятилетке, и не требовало уже такой сильной перекачки ресурсов из сельского хозяйства. С середины 30-х годов начинается поэтому некоторый рост реальной заработной платы, хотя в 1933-34 годах еще продолжалось ее падение. Сельское хозяйство также постепенно преодолевало последствия применения методов «сплошной коллективизации», началось улучшение снабжения города продовольствием и сельскохозяйственным сырьем.

Сократились убытки промышленности, начался рост ее прибылей. Промышленность во все возрастающей степени смогла взять на себя финансирование собственного развитая, ослабляя, соответственно, пресс косвенных налогов на население (см. табл. 38).

Таблица 38

Чистая прибыль в промышленности (млн руб.)

1933 | 1934 | 1935 | 1936 | 1937

-1502 | -3016 | -1575 | +4620 | +6245

- убыток, + прибыль

Источник: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.). С. 177.

Такая динамика промышленной прибыли обеспечивала, вместе с финансированием развития промышленности, и опережение, в конечном счете, ростом заработной платы роста цен. Реальная заработная плата базировалась также на лучшем использовании трудового потенциала, поскольку замедлился бурный рост численности рабочих, повысилась их квалификация, вырос средний стаж работы, что обеспечивало и более высокие темпы роста производительности труда. Тем не менее, кадры рабочего класса были в основном сформированы из вчерашних крестьян. С 1926 по 1937 годы численность рабочих и служащих выросла с 10 млн чел. до 28,6 млн чел. Примерно 5/6 занятых в 1937 г. начали работать после 1926 года. Среди них 59 % составляли выходцы из крестьян[753].

Но если в 1931 году доля рабочих со стажем до одного года составляла 27,6 %, то к 1937 году она упала до 9,7 %. Если в 1932 году доля рабочих со стажем до 3-х лет составляла 56,4 %, то к 1937 году она упала до 26,3 %[754]. В первой пятилетке доля крестьян в пополнении рабочих и служащих составляла 68,2 %, общий их приток на производство — 8,6 млн чел., а во второй пятилетке доля крестьян в пополнении рабочих и служащих снизилась до 54 %, а их общий приток составил 4,2 млн чел.[755]

Соответственно менялась и квалификационная структура. По данным обследования Госплана СССР доля различных квалификационных групп в крупной промышленности менялась в пользу более квалифицированных (см. табл. 39).

Схожей была динамика и по промышленности в целом (См. табл. 40). Заметный рост цен, происходивший особенно быстро в 1933-35 годах, несмотря на отрицательное влияние его на реальные доходы, позволил стабилизировать денежное обращение, остановить инфляцию и обеспечить отказ в 1935 году от карточного снабжения. Разумеется, сами по себе манипуляции с ценами были бы бессильны исправить ситуацию, если бы они не подкреплялись некоторым улучшением снабжения населения предметами потребления (не приведшим, однако, к изживанию проблемы дефицита и очередей в магазинах).

Таблица 39

Доля различных квалификационных групп в крупной промышленности

| 1933 | 1934

Квалифицированные рабочие | 40,7% | 41,4%

Полуквалифицированные рабочие | 33,8% | 39,3%

Неквалифицированные рабочие | 25,5 % | 19,3%

Источник: История советского рабочего класса… Т. 2. С. 206.

Таблица 40

Неквалифицированные рабочие

| 1925 | 1937

Квалифицированные и высококвалифицированные рабочие | 18,5% | 40,5%

Неквалифицированные и малоквалифицированные рабочие | 81,5% | 59,5%

Источник: История советского рабочего класса… Т. 2. С. 231.

В 1933 году цены на непродовольственные товары увеличились на 8 %, в 1934 году — на 3,7 %. По некоторым видам продовольственных товаров принятые решения о повышении цен выражались весьма значительными величинами (см. табл. 41).

Таблица 41

Прирост цен на продовольственные товары (с 1 января 1933 г.):

| В городской торговле | В сельской торговле

Печеный хлеб | 20,7% | 21,5%

Мука | 22,2 % | 18,1 %

Мясо | 61,2% | 32,8%

Масло раст. | 116,4% | 51,1 %

Сахар-рафинад | 95,4% | 164,3 %

Источник: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). С. 189-190.

С 20 марта 1933 года цены были подняты еще раз. В 1934 году цены нормируемого фонда товаров значительно выросли, но одновременно несколько снизились цены коммерческой торговли, что подготовляло переход к ненормируемому распределению по единым ценам. В 1935 году индекс пен на продовольственные товары вырос по сравнению с 1934 годом на 20,1 %[756]. С отменой карточек были установлены единые цены, выше пайковых, но ниже цен коммерческой торговли на 37,2 %[757]. Рост цен вел, разумеется, к падению покупательной способности рубля, но в то же время «съедал» излишнюю денежную массу в обращении, что позволило оздоровить денежный оборот. Если в 1932 году на 100 руб. товарооборота приходилось 16,4 рубля в обращении, то в 1936 году — только 9,7 рубля, что даже лучше показателей 1927 года[758].

После отмены карточек несколько раз проводилось снижение цен на отдельные группы товаров, и повышение — на другие. Так, в 1936 году подешевели сахар и хлеб, подорожали растительное и животное масло, молоко и молокопродукты, соль. В целом индекс цен на продовольственные товары снизился в 1936 году на 3,6 %, а в 1937 году — вырос на 1 %[759].

С 1933 года некоторый подъем сельскохозяйственного производства, острая необходимость в выносе продукции личного подсобного хозяйства на рынок (ввиду крайне низких денежных доходов от общественного хозяйства), снятие запретов с базарной торговли увеличили рыночное предложение сельскохозяйственной продукции. Рост цен государственной розничной торговли в 1933-35 годов оттянул на себя часть платежеспособного спроса городского населения. В силу такого изменения спроса и предложения в 1933-1936 годах происходит снижение цен базарной торговли (см. табл. 42).

Таблица 42

Индекс цен базарной торговли

1934 | 1935 | 1936 | 1937 | 1938

-38,7 % | -28,9 % | -14,3% | +12,6% | +1,2%

Источник: Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 206-207.

В течение ряда лет цены на некоторые животноводческие продукты и хлеб были на рынке ниже государственных. Общее снижение цен базарной торговли в 1932-1937 годах составило 37,7 %[760]. Наряду с этим в 193537 годах снижался индекс розничных цен на промтовары. Так, в 1937 году он снизился на 3,8 %[761].

В Целом общеторговый индекс розничных цен вырос в 1932-1937 годах в 1,8 раза. Однако за этот же период времени фонд заработной платы рабочих и служащих вырос в 2,51 раза, численность рабочих и служащих возросла на 18 %, среднегодовая заработная плата — в 2,13 раза. Таким образом, реальная зарплата возросла примерно на 20 %[762]. Общую динамику цен и заработной платы можно представить себе по данным табл. 43.

Таблица 43

Индексы цен и заработной платы в 1928-1940 годах

| 1928 1932 | 1937 | 1940

Индекс цен государственной и кооперативной торговли | 100 | 255 | 536 | 637

Индекс заработной платы | 100 | 226 | 482 | 641

Источник: Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 407.

Из этой таблицы можно сделать вывод, что уровень реальной заработной платы 1928 года был восстановлен только в третьей пятилетке. На уровень реальной заработной платы оказывало также влияние изменение цен базарной торговли, снижение которых в 1932-1937 годах в весьма незначительной мере компенсировало их бурный рост в 1928-1932 годах (в 13,2 раза, на муку — в 23 раза)[763]. В то же время на реальные доходы трудящихся в целом положительно влияло повышение размеров общественных фондов потребления. Эти фонды росли опережающими темпами по сравнению с заработной платой. Расходы по союзному, республиканскому и местным бюджетам на просвещение, здравоохранение, физкультуру и социальное обеспечение, а также по государственному социальному страхованию увеличились с 8,3 млрд до 30,8 млрд руб., или в 3,7 раза. К этому следует добавить государственные расходы на улучшение жилищно-бытовых условий трудящихся и на коммунальное хозяйство, составившие за годы второй пятилетки не менее 16,3 млрд руб.[764]

Несколько хуже обстояло дело с жилищной обеспеченностью, особенно в городах. По переписи 1923 г. жилищная норма городского населения СССР составляла 13 кв. аршин (ок. 6,5 кв. м)[765]. В 1926 г. жилищная норма в СССР составляла для городского населения приблизительно 5,5-5,7 кв. м на человека[766]. Жилищное строительство в годы первой пятилетки значительно сократилось по сравнению с периодом нэпа — ресурсы были брошены в основном на промышленное строительство. Это также притормозило возможности индивидуального и кооперативного жилищного строительства — для него просто не хватало стройматериалов. Прирост жилой площади в городах не успевал за бурным ростом городского населения. За 1933-1937 гг. государственными и кооперативными организациями (без колхозов), а также городским населением в индивидуальном порядке было построено жилых домов общей площадью в 42,2 млн м² против 38,7 млн м² за 1929-1932 гг.[767] Недостаточные темпы жилищного строительства вели к снижению жилищной обеспеченности. Если в 1928 г. на каждого городского жителя приходилось полезной площади 8,3 м², то в 1940 г. — 6,3 м². Обеспеченность жилой площадью была еще ниже и в среднем находилась на уровне 5 м²([768]).

Самое тяжелое жилищное положение сложилось к концу первой пятилетки. В городах, где велось крупное промышленное строительство, жилищная обеспеченность рабочих нередко падала до 3-3,5 м² на человека. Широко распространилось использование примитивного жилья барачного типа и землянок, где порой на человека приходилось не более одного квадратного метра. В годы второй пятилетки приток населения в города несколько замедлился, а жилищное строительство, напротив, расширилось, что позволило немного смягчить сложившийся жилищный кризис.

Годы второй пятилетки были годами несомненного улучшения материального положения рабочего класса. Политика индустриализации, несмотря на все ее издержки — как преодолевавшиеся, так и сохранявшиеся — начала приносить заметные сдвиги не только в структуре народного хозяйства, но и в уровне благосостояния населения. Это не могло не сказаться на развитии самой промышленности, на сохранении и даже росте трудовой активности рабочего класса. Несколько более трудно шел процесс выправления положения дел в сельском хозяйстве.

2.2. Крупное коллективное хозяйство начинает приносить плоды

Хотя решать зерновую проблему было, по всей видимости, проще, нежели животноводческую, именно с производством зерна во 2-й пятилетке дело обстояло весьма неблагополучно — более неблагополучно, чем в бурную пятилетку коллективизации 1928-1932 годов. А ведь именно в зерновом хозяйстве даже простой переход к совместной обработке более крупных массивов земель мог дать заметный прирост производства. Именно в зерновом хозяйстве в первую очередь удалось механизировать значительную часть работ. В деревню пошли трактора, обеспечивавшие механизацию пахоты, сеялки — механизацию сева, жнейки и комбайны — механизацию уборки, молотилки — механизацию отделения зерна, грузовики — механизацию его перевозки. И тем не менее во второй пятилетке по сравнению с первой валовой сбор зерна (в среднем за год) упал на 1 %, а урожайность — на 5,6%. Но несмотря на это, объем государственных заготовок и закупок зерна вырос за тот же период на 51,1 %![769] Это, естественно, вело к улучшению снабжения городского населения. В то же время выросла и зернообес-печенность колхозников — с 6 ц на одну семью в 1932 году до 16,4 ц в 1937 году[770]. Такой парадокс можно объяснять рядом факторов — официальные статистические данные по валовым сборам зерна в первую пятилетку были, вероятно, завышены; несмотря на опережающий рост заготовок по сравнению с валовыми сборами зерновых имело место обратное снабжение колхозов семенным зерном; произошло заметное сокращение численности сельскохозяйственного населения. Кроме того, при общем падении производства зерновых сбор пшеницы увеличился за пятилетку на 17 %[771].

Тем не менее, если сравнить рост производства пшеницы в 1932—1937 годах на 17 % с ростом потребления за тот же период зерна колхозниками на 173 %, ростом потребления неземледельческими рабочими и служащими пшеничного хлеба (96 %-го) на 76,7 %, а высших сортов — на 25,8 %[772], то поневоле вспомнишь изречение, что существует ложь, большая ложь и статистика. Эту «статистику» нельзя оправдать и ссылками на сокращение хлебного экспорта, поскольку он никогда не превышал нескольких процентов от валового сбора. Поэтому трудно с доверием отнестись к столь благодушным цифрам роста потребления. Историкам и экономистам еще предстоит нарушить это благодушие официальных статистических справочников, некритически воспроизводящих «экономическую фантастику» 30-х годов.

В целом по официальным данным картина сбора зерновых, их урожайности, закупок и заготовок за первые три пятилетки была следующая (см. табл. 44).

Таблица 44

Среднегодовой валовой сбор, среднегодовые государственные заготовки и закупки, урожайность и товарность зерновых (1928-1940)

| Валовой сбор в среднем за год | Государственные заготовки и закупки в среднем за год

Млн. т | % | Млн. т | % | Урожайность ц с га | Товарность %

1928-1932 | 73,6 | 100 | 18,2 | 100 | 7,5 | 24,7

1932-1937 | 72,9 | 99,0 | 27,5 | 151 | 7Д | 37,7

1938-1940 | 77,9 | 106,0 | 32,5 | 176,1 | 7,7 | 41,0

Источник: Бакай П. Я. Указ. соч. С. 84.

Эти цифры достаточно сильно отличаются от тех, что приводились в 30-е годы. И. В. Сталин, заявивший с трибуны XVII партсъезда об успешном разрешений зерновой проблемы[773], назвал действительно фантастическую цифру сбора зерновых в 1933 году — 898,0 млн ц[774]. Это были данные так называемого биологического, или «видового» урожая, а проще говоря — прикидка, сколько зерна могут дать посевы на корню. Но существовали данные и действительного — амбарного — валового сбора зерновых. В них значится цифра 683,975 млн ц[775]. Трудно предположить, что эти данные были неизвестны И. В. Сталину, тем более что он сравнивал «видовой» сбор 1933 года с амбарным сбором за предшествующие годы (видимо, для вящего эффекта). Правда, затем, в статистическом сборнике 1937 года, цифра «видового» сбора зерна похудела до 880 млн ц (или 5,5 млрд пудов)[776], но это ничего существенно не меняет. Аналогичную картину можно проследить и для 1940 года, весьма урожайного для того периода. Видовой урожай оценивался в 974 млн ц, а амбарный (данные о котором не публиковались) составил 762 млн ц[777].

Такая приукрашенная картина развития зернового производства подкреплялась и соответствующими теоретическими завитушками, вроде вывода о том, что в результате коллективизации производственные отношения в сельском хозяйстве пришли в полное соответствие с характером производительных сил[778]. И этот вывод делался, невзирая на то, что в том же номере журнала, где он был опубликован, приводились данные об отставании уровня производительности труда в сельском хозяйстве СССР от уровня США в 4,5-5 раз[779].

Хотя зерновая проблема решалась очень медленно, положение с хлебопродуктами было относительно более благополучным, нежели с продуктами животноводства. Только с 1934 года удалось переломить тенденцию к сокращению поголовья скота. Колхозам и колхозникам стали выделяться кредиты на покупку молодняка, была взята линия на ликвидацию беско-ровности многих колхозников, сложившейся в предшествующий период. Были сокращены нормы обязательных поставок, введено премирование работников животноводческих ферм и конюхов за сохранение поголовья молодняка. В третьей пятилетке уровень развития животноводства по основным показателям (кроме производства шерсти) превзошел уровень среднегодового производства в 1909-1913 годах[780]. Однако уровень поголовья скота 1928 года до войны так и не был достигнут (см. табл. 45).

Таблица 45

Поголовье скота во всех категориях хозяйств (млн голов)

| 1928 | 1933 | 1941

Крупный рогатый скот | 66,8 | 33,5 | 54,5

в т. ч. коровы | 33,2 | 19,4 | 27,8

Свиньи | 27,7 | 10,9* | 27,5

Овцы и козы | 114,6 | 37,3 | 91,5

* — 1932 год.

Источник: Бакай П. Я. Использование закона стоимости в практике ценообразова ния колхозной продукции (1924-1958 гг.). С. 44,86; Немаков Н. И. Коммунистическая партия — организатор массового колхозного движения. С. 258.

При этом следует отметить, что к 1941 году из общего поголовья скота в единоличных и личных подсобных хозяйствах содержалось: крупного рогатого скота — 57,4 % (в т. ч. коров — 75,2 %), свиней — 59,8 %, овец и коз — 46,7 %[781].

Тем не менее, усилия, предпринятые с 1933 года для восстановления животноводства, следует признать успешными. Всего за 8 лет поголовье скота вплотную придвинулось к наивысшей достигнутой ранее точке — и это после сокращения его более, чем наполовину! Но еще большей успешности этих усилий, как и развитию зернового хозяйства, несмотря на снабжение его современной техникой, мешали ничем не оправданные перекосы в экономическом механизме.

Прежде всего, это касалось политики ценообразования на колхозную продукцию. Если себестоимость центнера зерна выросла с 7 руб. 30 коп. в 1929 году до 25 руб. в 1935 году, то заготовительные цены увеличились лишь на 13-14 %[782]. К 1940 году, в связи с некоторым снижением себестоимости и увеличением цен, положение изменилось, но незначительно: если в 1935 году государство возмещало через цены в среднем 38 % себестоимости зерна, то в 1940 году — 55 %. При этом оставался нерешенным вопрос о правильной зональной дифференциации заготовительных цен, что создавало неоправданные разрывы в экономическом положении хозяйств, находившихся в разных почвенно-климатических зонах. По сравнению со средней величиной возмещения затрат на зерно в Западной Сибири возмещалось 40 %, в Центральном районе — 78 %, а на Северном Кавказе — 136 % от этого среднего уровня[783].

Аналогичное, но еще более абсурдное положение сложилось с ценами на животноводческую продукцию. Через заготовительные цены государство в 1935 году возмещало стоимость производства свинины колхозам Северного Кавказа и Урала — на 7-8 %, а колхозам Московской и Пермской областей — на 10-12 %; стоимость мяса крупного рогатого скота — на 2-3 % и 5-6 % соответственно[784]. В среднем по РСФСР заготовительные цены возмещали 11-12 % стоимости молока и молочной продукции[785].

В таких условиях колхозы были просто не состоянии экономически рационально вести свое хозяйство. С 1934 года государство вынуждено было прибегать к практике регулярного списания долгов с колхозов[786]. Фактически такой экономический порядок (или, вернее, беспорядок) вел к перераспределению в пользу городского населения основной массы создаваемого в колхозах (за исключением находившихся в особо благоприятных почвенно-климатических зонах) прибавочного и части необходимого продукта, чему соответствовал остаточный принцип распределения в колхозах, не оставлявший колхозникам почти ничего от результатов их труда в общественном хозяйстве. Эта система распределения разрушала всякие нормальные критерии деления чистого продукта колхозов на фонд потребления и фонд накопления. Как отмечает Е. К. Фигуровская, «экономически обоснованное деление на фонды было невозможно до тех пор, пока существовал остаточный принцип оплаты труда колхозников»[787], закрепленный Примерным уставом сельскохозяйственной артели 1935 года.

Попытки непредвзятого экономического анализа положения колхозов, даже нисколько не покушавшиеся на основы сложившегося хозяйственного механизма, встречались в штыки. Так, Кубанин М. И. провел исследование фондовооруженности труда в колхозах, предприняв при этом попытку отойти от «средних» цифр и выявить разницу между передовыми и отстающими хозяйствами, проведя группировку колхозов по принципу сравнимости естественных условий[788]. Его книга вызвала поток разгромной критики, осудившей это исследование как механистическое, ориентированное на поиск стихийных законов, а не на анализ организующей роли диктатуры пролетариата[789].

Такая реакция не удивительна, ибо результаты экономической политики в деревне зачастую были весьма неприглядными.

Благосостояние деревни, несомненно, выросло. В среднем на один трудодень в 1932 году выдавалось 2,3 кг зерна, а в 1937 году — 4 кг. В 1932 году совокупный доход колхозной семьи составил 2132 руб., а в 1937 году — 5843 руб. (Следует учесть, что в эти цифры входит опенка натурального дохода колхозников по базарным ценам)[790]. Если вспомнить, что индекс розничных цен за тот же период вырос в 1,8 раз, то масштабы скачка окажутся не такими уж большими. Кроме того, этот рост доходов в основном произошел отнюдь не благодаря общественному хозяйству. Так, на Украине денежная выручка колхозов составила в 1935 году 1526 млн руб., в 1937 году — 2796 млн руб., а выручка сельского населения от рыночной торговли составила в 1935 году — 2560 млн руб., в 1937 году — 3306 млн руб.[791] Да и сами колхозы значительную часть денежных доходов черпали с рынка. В 1934 г. колхозы получили от базарной торговли свыше 1540 млн руб., а от государственных закупок — 300 млн руб. В дальнейшем удельный вес базарной торговли в доходах колхозов снизился в связи с некоторым ростом заготовительных цен, введением премиальных надбавок, расширением практики закупок сверхплановой продукции по повышенным ценам, увеличением общего объема заготовок[792].

В 1940 году доходы колхозников от общественного хозяйства в различных республиках довольно сильно различались между собой (см. табл. 46 и 47).

Ясно видно, что хозяйства, расположенные в более благоприятных почвенно-климатических условиях, дают и большие доходы.

Таблица 46

Распределение денег и зерновых на один трудодень (1940 г.)

| СССР | РСФСР | Груз. ССР | Уз. ССР | УССР | БССР

Зерно (кг) | 1,60 | 1,60 | 1,90 | 0,30 | 2,20 | 1,10

Деньги (руб.) | 0,98 | 0,64 | 1,99 | 2,57 | 1,16 | 0,27

Источник: Волков И. М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. М.: Наука, 1972. С. 258.

Таблица 47

Распределение по трудодням на душу населения в колхозах (1940 г.)

| СССР | РСФСР | Закавказье | Ср. Азия и Казахстан | УССР | БССР

Зерно (кг) | 200 | 200 | 124 | 97 | 300 | 130

Картофель (кг) | 120 | 130 | 115 | 107 | 580

Деньги (руб.) | 113 | 81 | 134 | 227 | 125 | 33

Источник: Волков И. М. Указ. соч. С. 260.

Но при этом в 1940 году 42,2 % колхозов распределяли на один трудодень менее килограмма зерна[793], 14,1 % колхозов РСФСР денег на трудодни не выдавали, а 25,3 % выдавали до 20 коп. на трудодень. В ряде областей положение было гораздо хуже: в Куйбышевской области не выдавали денег на трудодни 21,3 % колхозов, в Тамбовской — 25,8 %, в Рязанской — 41,3 %[794].

Уровень доходов колхозников от общественного хозяйства легче представить не по абсолютным цифрам, а по удельному весу в потреблении той продукции, которая получалась от личного подсобного хозяйства. В 1940 году от личного подсобного хозяйства колхозники получили 52,6 % денежных доходов, 86,8% мяса, 97,6% молока, 97,4% яиц, 66,9% картофеля, 66,1 % овощей, 37,4 % сена[795]. В таких условиях трудно было ожидать от них роста трудового энтузиазма на колхозных полях. Не случайно, что, несмотря на угрозу исключения из колхоза, в 1940 году 11,6 % трудоспособных колхозников не выработали обязательного минимума трудодней[796]. На личное подсобное хозяйство возлагались практически все заботы по пропитанию колхозной семьи, и ее члены вынуждены были под угрозой голода обеспечить в первую очередь работу на своем приусадебном участке.

Хозяйственный механизм, основанный на неэквивалентном обмене с селом, и делавший общественное хозяйство заведомо невыгодным, загонял колхозное производство в экономический тупик, подрывая усилия по улучшению сельского хозяйства на основе новой техники и крупного производства. Мелкое личное хозяйство так и осталось экономической основой жизни земледельческого населения, а в значительной части и городского. Коллективное же земледелие приобрело черты принудительной повинности, выполнение которой не только не обеспечивало экономические интересы сельского населения, но и наносило им чувствительный ущерб, который, в конечном счете, отзывался и на рабочем классе.

Нельзя сказать, чтобы аграрная политика, приводившая к таким серьезнейшим перекосам в развитии сельского хозяйства, вовсе не сталкивалась с критикой. Но в условиях, когда такая критика становилась все более небезопасной, негативные оценки могли даваться лишь отдельным, частным ее аспектам или отдельным случаям практического осуществления такой политики. Ее же защитники выступали весьма агрессивно, нередко заменяя отсутствующие аргументы неприкрытыми угрозами в адрес несогласных.

Эта агрессивность явственно проступала в выступлениях на январском (1933 г.) Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Дух установки на «завинчивание гаек» пронизывает как речи, произнесенные на пленуме, так и принятые на нем решения. Все недостатки в работе сельского хозяйства объяснялись двумя причинами — действиями классового врага и неумением руководителей бороться с классовым врагом. Послушаем Л. М. Кагановича: «Недостатки в работе колхозов и трудности в проведении хлебозаготовок происходят от неправильного руководства колхозами со стороны коммунистов, неправильной практической работы партийцев, от их неумения бороться с классовым врагом и неумения правильно направить наши силы»[797]. Срывы в хлебозаготовках, произошедшие в 1932-1933 годах квалифицируются Кагановичем как «попытка противопоставить рвачески понятые интересы колхоза и даже совхоза интересам пролетарского государства, попытки превратить колхоз в организационную форму противосоветских элементов для борьбы с пролетарским государством»[798]. Такая подмена экономического анализа ситуации культивированием «образа врага» вела и к соответствующей фальсификации самой хозяйственной ситуации. Всякие ссылки на экономическую реальность отметались с порога: «А многие из наших коммунистов не только деревенских, но и районных, а иногда и областных, как чудаки повторяют: „урожайность низка, урожайность низка“ и не удосуживаются докопаться до того, что часто эта низкая урожайность лживо и вре-дительски показана бухгалтером в своей отчетности»[799].

Логическим выводом из такой позиции является ставка на политический нажим, на политические репрессии. И решающим аргументом здесь является мнение И. В. Сталина, на которое ссылается Л. М. Каганович. Характеризуя лицо колхозного крестьянства, Сталин заявил на январском пленуме: «Громадное большинство этого крестьянства является опорой советской власти в деревне. Но это еще не значит, что среди колхозников и колхозов не может быть отдельных отрядов, идущих против советской власти, поддерживающих вредителей, поддерживающих саботаж хлебозаготовок. Было бы глупо, если бы коммунисты, исходя из того, что колхозы являются социалистической формой хозяйства, не ответили на удар этих отдельных колхозников и колхозов сокрушительным ударом»[800].

Аналогичную позицию, вслед за Сталиным, занимает и Каганович. Указывая на факты хищения колхозной собственности, к которым вполне могли тогда относить, например, помимо обычного воровства и чересчур щедрое, по мнению вышестоящего руководства, распределение зерна среди колхозников или подобное же «разбазаривание» колхозного сена для личных коров, Л. М. Каганович превращает это прямо-таки в контрреволюционный мятеж: «…это политическое выступление против основ советского строя. И наша рука не дрогнет, чтобы уничтожить расхитителей общественной собственности»[801].

Такая позиция руководящего звена ВКП(б) привела к тому, что резолюция январского пленума «Цели и задачи политических отделов МТС и совхозов» ставила задачей политотделов организацию не политической работы на селе, а политического давления на экономику села. «Политические отделы МТС и совхозов должны обеспечить партийный глаз и контроль во всех областях работы и жизни как самих МТС и совхозов, так и обслуживаемых МТС колхозов»[802], — говорилось в резолюции пленума. A Л. М. Каганович рассматривал политотделы едва ли не как филиалы ГПУ в деревне: «Суметь политически подойти к каждому хозяйственному процессу, суметь вскрыть негодность той или иной хозяйственной работы, связанной с действиями кулака, или нерадением, с преступным отношением к общественному добру, к колхозному хозяйству — это важнейшая задача политотделов»[803].

Такого рода принципы руководства сельским хозяйством не только провозглашались, но и глубоко укоренились на практике. Бичуя директоров совхозов, пытавшихся отстаивать интересы подчиненных им хозяйств,

Л. М. Каганович утверждал, что это «люди, которые были проникнуты кондратьевщиной и чаяновщиной, хотя многие из них имели в кармане партбилет»[804]. Выводы последовали незамедлительно: «Многие директора совхозов сейчас „выпали“. Мы их, так сказать, „ушли“»[805]. И несколькими фразами спустя Лазарь Моисеевич, ничтоже сумняшеся, заботливо призывает: «Надо ликвидировать безобразную текучесть кадров…»[806].

Можно давать такой позиции политическую, идеологическую, нравственную оценку. Как экономист же я должен сделать вывод, что, когда руководство сельским хозяйством не опирается на экономические интересы тружеников села, то логичным и неизбежным следствием выступает применение методов внеэкономического нажима. Не в этом ли коренятся так и не преодоленные до конца в советский период стереотипы смешения партийно-политического и хозяйственного руководства, подмены партийными органами хозяйственных? А в то время такая подмена выступала в качестве прямой директивы: «Первоочередной задачей политических отделов МТС является обеспечение безусловного и своевременного выполнения колхозами и колхозниками своих обязательств перед государством… Первоочередной задачей политотделов совхозов является обеспечение безусловного и своевременного выполнения совхозами своих обязательств перед государством…»[807]. При такой установке оговорка, что политотделы не должны подменять хозяйственных руководителей[808], неизбежно должна была оставаться пустым звуком. К тому же именно «политические отделы МТС и совхозов должны обеспечить настойчивое, правильное и своевременное применение законов Советского правительства об административных и карательных мерах в отношении организаторов расхищения общественной собственности и саботажа мероприятий партии и правительства в области сельского хозяйства»[809]. Это делало политотделы фактически верховной властью на селе.

Методы бюрократического командования сельским хозяйством ярко проявлялись и в порядке планирования хлебозаготовок, в таком, в частности, явлении, как выдвижение так называемых «встречных планов» зернопоставок — когда колхозы, выполнившие план, принуждались к дополнительной сдаче зерна, что выбивало из-под ног этих хозяйств всякую почву, на которой можно было бы вести экономику колхоза на основе хоть какого-нибудь расчета. Правда, «встречным планам» была объявлена чуть ли не война — не шутите! Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об обязательных поставках зерна государству колхозами и единоличными хозяйствами из урожая 1933 г.» от 19 января 1933 года (как и принятое на его основе постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 20 июня 1933 года) гласило: «Лица, виновные в даче встречных планов, будут привлекаться к уголовной ответственности»[810]. В принятом вскоре Постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке засыпки фондов, для нужд колхозов и распределении зерна между колхозниками по трудодням» от 2 августа 1933 года также значилось: «…виновные в допущении встречных планов будут привлечены к уголовной ответственности»[811].

Но почему же потребовались такие неоднократные напоминания? По очень простой причине — руководители на местах мало опасались провозглашенной ответственности за дачу встречных планов. Их куда больше страшила ответственность иного рода — за безусловное выполнение плана хлебозаготовок.

Передовая статья в журнале «Большевик», ссылаясь на постановление от 19 января 1933 г., утверждала: «На основании этого закона еще до начала весеннего сева нужно (и можно) было определить размеры сдачи (продажи) хлеба государству каждым колхозом и единоличным хозяйством…»[812]. И хотя передовая ругает прежнюю систему заготовок — систему контрактации — за ее зависимость от урожая, что приводило для выполнения общего плана хлебозаготовок и покрытия недобора хлеба у слабых колхозов к выдвижению встречных планов для урожайных хозяйств[813], но эта риторика не убеждает. Не убеждает потому, что жесткие задания, установленные не только до уборки урожая, но даже еще и до сева, не устраняют разницы между слабыми и сильными хозяйствами, а, пожалуй что, усугубляют ее. В таких условиях недобор зерна к общему плану заготовок все равно вынудит местных руководителей к нажиму на те хозяйства, где еще осталось, что забрать.

На возможные возражения руководители знали, что ответить. Передовая «Большевика» наставляла: «…Сразу же принимать необходимые меры, в том числе и меры репрессии, предусмотренные законом от 19 января в отношении тех хозяйств, которые будут под тем или иным видом уклоняться от выполнения своих обязательств»[814]. Когда в Одесском зернотресте, как поясняет другая передовая «Большевика», нашлись «ответственные руководители, пытавшиеся сознательно преуменьшить показатели урожая»[815], реакция была моментальной и беспощадной. И. В. Сталин и В. М. Молотов отправили на имя секретаря Одесского обкома ВКП(б) и председателя облисполкома телеграмму следующего содержания: «Исключить из партии и привлечь к уголовной ответственности всех без исключения виновных в обмане государства и попытке срыва зернопоставок как воров и расхитителей государственного имущества»[816].

Кто в таких условиях рискнет оправдываться тем, что на него, дескать, встречный план навесили? «…Наша рука не дрогнет, чтобы уничтожить расхитителей…».

И отнюдь не случайно М. О. Разумов, 1-й секретарь Татарского обкома ВКП(б), вынужден был указать на то, «что кое-где еще не изжиты тенденции встречных планов, противоречащих политике партии, закону о зернопоставках»[817]. В рядах партии было еще немало авторитетных работников, не побоявшихся указывать на ненормальное положение, сложившееся в сельском хозяйстве. Их критический голос раздался с трибуны XVII съезда ВКП(б).

П. П. Постышев, представлявший партийную организацию Украины, указывал на факты, когда хлебозаготовки проводились при помощи органов ГПУ. «Надо прямо и совершенно определенно сказать, что репрессии были в эти прорывные годы решающим методом „руководства“ многих партийных организаций Украины»[818] — заявил он в своем выступлении на съезде. То же самое констатировал и делегат от Казахстана Л. И. Мирзоян: «Я должен сказать, что в Казахстане администрирование, командование, недооценка организационно-массовой работы, зажим самокритики носили не только массовый характер, но сплошь и рядом являлись главным и основным методом в руководстве ряда партийных и советских организаций»[819]. Г. И. Петровский (председатель Всеукраинского ЦИК) приводил многочисленные факты, что колхозники не знают, ни сколько они выработали трудодней, ни сколько они получат на трудодень, что лишает их всякой заинтересованности в труде[820]. М. О. Разумов (к тому моменту — 1-й секретарь Восточно-Сибирского крайкома) выступил на съезде против пользовавшейся высочайшей поддержкой позиции, что во всех бедах виновата кулацкая агентура: «…Было бы нелепо сваливать полностью тяжелое положение в животноводстве на классового врага»[821]. На декабрь 1933 года в Бурятии 21 % колхозов — коммуны; в крае обобществлено 2/3 крупного рогатого скота, 80 % овец. «Партийные организации края во главе с руководящими органами допустили серьезнейшие ошибки в вопросах животноводства, серьезные извращения, давшие огромный козырь в руки классового врага»[822] — подчеркивал он. «На сегодняшний день помещениями обеспечено не больше как 15-20 % всего обобществленного скота. Об этом не заботились»[823]. Разумов приводил также примеры массовой гибели и расхищения скота во время его затяжных перегонов ради осуществления идеи «специализации» колхозов[824]. Он подверг также острой критике практику планирования зернопоставок, не считающуюся с реальной урожайностью[825] (а передовая «Большевика» рассматривала принцип «не считаться с урожайностью» в качестве достоинства новой системы зернопоставок, по которой обязательства приобретают силу налога[826]).

Наконец, Разумов выступил со смелым предложением: «…Большую часть скота из обобществленных стад, который не может быть удовлетворительно освоен фермами, обратить на исправление перегибов, допущенных при обобществлении. От этого и колхозное животноводство и животноводство вообще только выиграют, ибо до сих пор хищническое обращение со скотом в обобществленных колхозных стадах являлось серьезнейшей причиной снижения поголовья»[827].

Контрастом к этим выступлениям звучали речи Сталина, Эйхе, Шеболдаева и ряда других делегатов, пытавшихся все недостатки в сельском хозяйстве списать на классового врага. Шеболдаев, в частности, приводя цифры хлебозаготовок на Северном Кавказе, — в 1930 году — 123 млн пуд., в 1931 году — 187 млн пуд., в 1932 году — 112 млн пуд., в 1933 году — 137 млн пуд., — объясняет падение заготовок в 1932 году кулацким саботажем[828]. Но затем он сам приоткрывает истинную причину этого сокращения, когда сообщает, что в среднем на трудодень колхозник получал в 1931 году — 2,1 кг зерна, в 1932 году — 1,4 кг, в 1933 — 3,5 кг[829]. (Напомню, что в среднем по стране в 1932 году на трудодень давали 2,3 кг зерна). Это означает, что для того, чтобы обеспечить в 1932 году даже такую заготовку зерна, которая была почти на 40 % ниже прошлогодней, у крестьян отняли 1/3 и без того низкой прошлогодней нормы потребления, оставив им зерна на 40 % меньше, чем в среднем по Союзу. Вместо того, чтобы поддержать крестьян в неурожайный год, их стали терроризировать чрезвычайными мерами. И после этого Шеболдаев приносит благодарность комиссии Кагановича, немало поусердствовавшей для такого ограбления крестьян Северного Кавказа! (Более детальный анализ экономических условий в сельском хозяйстве, сложившихся в 1932-33 годах, дан в предыдущей главе).

Критические выступления на XVII съезде не превратились в открытую полемику между сторонниками прекращения репрессивного нажима на крестьянство и сторонниками раздувания «классовой борьбы» в деревне. Последующие политические события, когда террор обрушился на большинство делегатов XVII съезда, практически независимо от занятой ими позиции, отнюдь не способствовали урегулированию принципиальных вопросов аграрной экономики.

Целый ряд частных проблем, разумеется, так или иначе разрешался. В третьей пятилетке произошли некоторые сдвиги в области расширения возможностей материального стимулирования колхозников (которыми, впрочем, могли воспользоваться лишь экономически крепкие колхозы). В 1940 году был введен новый порядок планирования хлебозаготовок, несколько приближавший установление заданий по сдаче зерна к реальной хозяйственной ситуации[830]. В том же году на Украине были введены доплаты колхозникам за рост урожайности и продуктивности скота[831]. СНК СССР рекомендовал распространить этот порядок и на другие районы страны.

Но сколько-нибудь существенные изменения в экономическом положении сельского хозяйства произошли лишь в 50-е годы. Все же, несмотря на глубокую деформацию экономических связей между промышленностью и сельским хозяйством, в третьей пятилетке начали сказываться те преимущества, которые связаны с переходом к крупному механизированному земледелию. В сельском хозяйстве происходил рост производительности труда. Хотя объемы производства продовольствия топтались в основном на месте, шел довольно быстрый рост производства технических культур — не в последнюю очередь благодаря экономически обоснованным ценам на эти культуры. И, кроме того, эти объемы производства достигались при сократившейся численности сельского населения. Если в 1926 году каждый крестьянин кормил, кроме себя, еще одного человека, то в 1939 году — более трех[832]. Но сказать, что все это было достигнуто благодаря системе неэквивалентного обмена с деревней и бюрократического шаблона в планировании заготовок, значило бы пойти против исторической правды. Эта система, наоборот, подрывала эффект от преобразования социально-экономической и материально-технической основы аграрного сектора, глубоко искажая социалистические производственные отношения.

2.3. Деформация социализма: за и против

Сложившийся в советской экономике в 30-е годы хозяйственный механизм приводил к глубоким бюрократическим перекосам в формирующихся в советской системе производственных отношениях социализма. Сосредоточение хозяйственно-распорядительских функций в руках узкого круга руководителей, фактическая монополизация ими этих функций и значительная несамостоятельность широких кругов рабочего класса в осуществлении управленческих функций накладывали серьезный отпечаток на механизм реализации всех социалистических производственных отношений.

Особенно наглядно бюрократические деформации проявили себя в системе отношений планомерной организации общественного производства. Разумеется, на первой фазе коммунистического общества, в особенности тогда, когда не до конца решены еще некоторые задачи переходного периода, планомерность социалистического производства не может обеспечиваться через поголовное участие организованных трудящихся масс в совместной работе по налаживанию сбалансированного и пропорционального развития экономики, и тем самым непосредственную реализацию этими массами соответствия между результатами производства и их экономическими интересами. Ведущую роль в обеспечении планомерности неизбежно должна играть государственная система планомерного руководства экономикой. Но природа социалистических производственных отношений определяет необходимость работы этой государственной системы управления не как замкнутого и самодовлеющего механизма, а как системы, подконтрольной трудящимся массам и тем самым выражающей, в первую очередь, их интересы.

Бюрократизация же системы планового управления производством создает разрыв между плановым управлением и трудящимися, превращает их из субъектов управления, хотя бы отчасти принимающих участие в осуществлении некоторых его простейших функций (учет и контроль), в пассивные объекты управления. План превращается в систему всеобщей регламентации экономической жизни, а поскольку задания и цели этого плана создаются кабинетным «творчеством», за спиной непосредственных участников производства, постольку происходит фетишизация плана, как могущественной, но не подконтрольной большинству и не умопостижимой силы.

Основное производственное отношение социализма, состоящее в непосредственном характере соединения работников со средствами производства, а вместе с этим определяющее и непосредственно коллективный характер их деятельности, также подвергается деформирующему влиянию бюрократических тенденций. Доступ к средствам производства (т. е. поступление на работу) оказывается определяем не включением работника в тот или иной коллектив и его отношениями с коллективом, и не только государственным контролем за приемом и увольнением работников, осуществляемым на фазе социализма администрацией предприятий, а фактически полной монополизацией в руках администрации решения вопросов найма и увольнения, распределения работ среди наемных работников, формирования из них микроколлективов (бригад и т. п.). Коллектив и его представители (профессиональный союз) фактически оттесняются от решения этих вопросов, что в значительной мере ослабляет и фактическую эффективность трудового законодательства.

Основной экономический закон социализма, устанавливающий связь между возможно более полной реализацией творческих способностей каждого человека и использованием достигаемых на этой основе результатов коллективного производства в целях достижения полного благосостояния и всестороннего развития личности каждого члена общества, также подвергается бюрократической деформации. Развитие человека за пределами его функции работника, т. е. за пределами необходимого для профессиональной подготовки, крайне ограничивается. В особенности это касается развития социально-культурных предпосылок, обеспечивающих превращение человека в активного субъекта социальных связей, дающих ему возможность участия в осуществлении трудящимися совместного контроля за общественным производством.

Что касается полного благосостояния, то бюрократия индифферентна к его достижению трудящимися массами, в той мере, в какой это не задевает ее собственные интересы. В то же время некоторый минимум роста потребления рассматривается ею как необходимый компонент и стимул экономического роста, поскольку бюрократия не признает за трудящейся массой иных интересов, кроме заинтересованности в росте массы потребляемых материальных (и в очень узком смысле — культурных) благ. В результате оказываются забытыми проблемы преобразования условий и содержания человеческого труда.

Отношения распределения по труду достаточно заметно деформируются шаблонно-бюрократическим подходом к распределению. Утрачивается точная связь заработка с трудовым вкладом; в лучшем случае сохраняется связь зарплаты с выполнением некоторого набора формальных процедур и обязательств (например, присутствия на работе). Не фиксируется связь между индивидуальными трудовыми операциями и конечным результатом совместного труда, чему соответствует гипертрофированная роль индивидуальной сдельщины.

Зарплата фактически ставится в зависимость в первую очередь не от труда, а от должностного положения или принадлежности к определенной социально-профессиональной группе (квалифицированный — неквалифицированный рабочий, женщина — мужчина, работник со стажем — работник без стажа и т. п.). Тем самым зарплата приближается к форме должностного оклада государственного чиновника.

Наконец, бюрократизация деформирует отношения социалистической собственности. Трудящиеся оттесняются от хозяйско-распорядительских и предпринимательских функций, которые монополизируются бюрократией. Процесс присвоения трудящимися их общего достояния ограничивается их личным доходом и долей в общественных фондах потребления, движение же остальной части продукта бесконтрольно определяется бюрократией (самый вопиющий пример — неэквивалентный обмен о аграрным сектором, длившийся более двух десятков лет).

Хотелось бы сразу указать на тот факт, что бюрократические деформации в экономической структуре социализма не означали автоматически полного выхода за пределы системы социалистических производственных отношений (в той мере, в какой эти отношения вообще сложились). Не потому, что бюрократизация составляет собственный элемент социализма, а потому, что она не образует самостоятельной системы и постольку может лишь надстраиваться над системой социалистических (и иных) объективных производственных отношений, оказывая на нее деформирующее влияние, но сама, в свою очередь, испытывая с ее стороны противодействующее движение. Необходимо принимать во внимание также тот факт, что чем дальше заходит процесс бюрократизации, тем более обостряются его внутренние противоречия, вызывающие нарастающую неэффективность управления экономикой, что ведет либо к вынужденному «самоограничению» бюрократии, либо к прорыву антибюрократических тенденций, подогреваемых кризисными явлениями в экономике. Наличие в социалистическом обществе такой постоянно действующей антибюрократической тенденции вынуждает бюрократию прибегать к политическим средствам закрепления своего господства, что содержит в себе потенциальную возможность крайне острых политических конфликтов.

Неэффективность бюрократического управления экономикой, игнорирующего действительные экономические интересы участников производства и отрывающегося от реальной хозяйственной ситуации, сама по себе вынуждает бюрократию прибегать к методам политического давления на экономику, компенсируя несостоятельность экономического руководства. Одним из проявлений такого рода внеэкономических методов было создание политотделов в МТС и совхозах, а также на железнодорожном транспорте. Но методы административно-репрессивного нажима, если они не дополняют экономическое регулирование, а применяются вместо него, могут дать в лучшем случае кратковременный и поверхностный эффект. Политотделом не восполнишь нехватку рельсов.

Что политический надзор бюрократии не может заменить экономических решений, создавая лишь атмосферу окрика и нервозности, было недвусмысленно заявлено делегатами XVII съезда ВКП(б). Даже нарком путей сообщения А. А. Андреев, подчеркивая необходимость укрепления дисциплины на железнодорожном транспорте, заметил, что дисциплина слаба вовсе не потому, что мало применяется административных взысканий. «Я мог бы привести несколько фактов, которые говорят о том, что у нас может быть даже чересчур злоупотребляют в применении административных взысканий»[833], — осторожно сказал он на съезде. Работник Северной железной дороги Амосов дополнил мнение наркома: «…На транспорте, как нигде, сильны бюрократически-канцелярские гнилые методы руководства и саботаж перестройки по решениям ЦК, как нигде, сильна канцелярско-бюрократическая психология работников наших аппаратов, как нигде, сильна привычка руководить приказом, как нигде, сильна вера в этот приказ, вера в бумажное руководство…»[834].

Бюрократизм давал себя знать не только на транспорте. Делегат от Средневолжской краевой парторганизации Щубриков выражал тревогу в связи со строительством в Орском районе нескольких крупных предприятий — металлургического комбината, паровозостроительного завода, нефтеперерабатывающего завода, мясокомбината. «Надо, чтобы эти огромные стройки координировались, управлялись, планировались какой-то ячейкой Наркомтяжпрома, которая бы находилась в самом Орске, — предлагал он, выступая на съезде, — потому что междуведомственные драки между этими огромными стройками с самого начала на месте, которое не обжито, где нет ни хороших технических сил, ни достаточного количества общественно-хозяйственных работников, приведут к губительным результатам»[835]. Как видно, беспокойство пред. СНК РСФСР С. И. Сырцова, высказанное им в 1930 году, что ведомства занимаются больше межведомственной борьбой, нежели деловой работой, имело все основания.

На съезде приводились и факты плановой чехарды (о чем я уже говорил ранее), неизбежной при бюрократизации управления. Делегат Донбасса жаловался, что Главуголь каждый месяц меняет планы, что не хватает вагонов для вывозки угля[836]. Приводился и такой факт, когда трикотажной фабрике «Красная заря» план на 1933 год был утвержден только 4 января 1934 года[837].

Однако по материалам съезда трудно сделать вывод, что эти тревожные признаки (и множество им подобных) заставляли руководителей партии и государства искать более совершенный механизм хозяйственного управления. Фетишизация приказного управления зашла достаточно далеко и уже поглядывала с недовольством на «тесные» рамки экономических законов. В ход пошла формула о том, что экономические законы социализма устанавливаются государством диктатуры пролетариата. Один из творцов этой формулы, А. И. Стецкий, выступая на съезде, обрушился на тех, кто пытался искать при социализме объективные экономические законы. «Это, товарищи, остатки теорий, которые развивали Бухарин и Преображенский, — негодовал бывший ученик Бухарина А. И. Стецкий с трибуны съезда, — считавшие, что мы должны нашу экономику рассматривать по аналогии с капиталистической, что в нашей экономике действуют какие-то от нас совершенно независящие законы, определяющие ее движение»[838]. А через год после съезда он уже удовлетворенно заявлял в журнале «Большевик»: «Преподавание советской экономики строилось таким образом, что хотели найти в советской экономике какие-то вне нас стоящие, не зависящие от нас законы. С этим удалось покончить»[839]. Что значило слово «покончить» в 1935 году — об этом, пожалуй, уже невозможно узнать у непосредственных участников тех событий. Впрочем, тогда еще ограничивались в основном чисткой состава преподавателей. Понятие «враг народа» еще не стало совсем обыденным…

Бюрократическая язва все сильнее чувствовалась и в системе, распределения. Пораженная бюрократизмом потребительская кооперация теряла последние свои черты организации самодеятельности потребителей. Зачатки демократизма в потребкооперации вытеснялись подчинением ее в значительной мере администрации предприятий при организации отделов рабочего снабжения, закрытых рабочих кооперативов и закрытых распределителей. Наркомторг А. И. Микоян отмечал на XVII съезде, что система «закрытых распределителей создает благоприятную обстановку для бюрократизма и злоупотреблений»[840]. Нарисованная им картина ясно показывала, в чьих руках оказалось снабжение рабочих: «…Всякие прихлебатели отнимали по существу у рабочих огромное количество предназначенных им продуктов, — они примазывались к снабжению важнейших заводов, и это привело к тому, что закрытые распределители, организованные специально для рабочих, обращались иногда против них»[841].

В таких условиях потребительская кооперация неизбежно начала хиреть. Удельный вес ее в торговом обороте постоянно падал (см. табл. 48).

Таблица 48

Удельный вес кооперативной торговли (1931-1935 гг.)

1931 | 1932 | 1933 | 1934 | 1935

73,3% | 63,4% | 48,9% | 41,0% | 38,4%

Источник: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР. (1917-1963 гг.). С. 150.

Соответственно рос удельный вес государственной торговли. В 1935 году потребительские общества в городах были ликвидированы, и вся торговля стала государственной. А закрытые распределители, освободившись от обременительной функции снабжения рабочих, вздохнули полной грудью, принявшись обслуживать тех, кто считал себя подлинными хозяевами страны. История дальнейшего развития этой системы распределения была надежно укрыта от широкого общественного интереса и потому до сих пор еще ждет своего рассказчика.

Все эти бюрократические извращения не могли помешать тому, чтобы рабочий класс продолжал усилия, направленные на реализацию своего стремления стать действительными хозяевами производства, хозяевами всей страны. Но усилия эти натыкались на все более жесткое сопротивление бюрократии. Бюрократия считала себя наилучшей выразительницей интересов рабочего класса и не собиралась делиться этой функцией с самими рабочими. Эти две тенденции боролись с переменным успехом, но бюрократия долгое время не решалась до конца реализовать свою роль полновластного опекуна рабочего класса. Не решалась, прежде всего, потому, что без определенной поддержки со стороны рабочих (в том числе без определенного уровня их трудовой активности) возникала бы угроза стабильности государственной власти, а вместе с этим — и самой бюрократии. Когда последняя оказывается брошена на произвол судьбы рабочим классом, то (как наглядно показали события в Польше в 1980-81 гг., а затем и события 1989-1991 гг.) в дело вмешиваются совсем иные классово-политические силы, которым эта бюрократия совсем ни к чему.

Чтобы изменилась классовая природа рабочего государства, недостаточно одного только бюрократического извращения пролетарской власти, даже принявшего крайние формы, обнаруживающие некоторые элементы сходства с моделью «чистого» государственного капитализма. Даже такая крайняя бюрократизация, обнаруживающая себя в раздутом паразитическом потреблении бюрократии и в потере контроля над экономическим развитием, не может полностью отлучить от власти рабочий класс, ибо не имеет в обществе другой социальной базы. По этой же причине невозможно эволюционное превращение бюрократии в «новый капиталистический класс». Даже крайние примеры бюрократизации политической власти при социализме, установления, по всей видимости, безраздельной «диктатуры бюрократии», сами по себе не обеспечивают, как показал исторический опыт, капиталистической инволюции социализма.

Чтобы такой переход произошел, бюрократия, паразитирующая на социалистическом строе, должна была сломать этот строй, но это значило уничтожить те условия, которые обеспечивали существование самой советской и партийной бюрократии. Эти условия давали ей возможность делить власть с рабочим классом, из рядов которого она отчасти вышла и представительство интересов которого — также отчасти — давало ей выход к рычагам политического и экономического господства. Отказавшись от них, советская бюрократия как таковая исчезает, и лишь некоторые ее представители переходят в ряды капиталистической бюрократии или нового предпринимательского класса. Такое развитие событий, пока социально-экономический кризис системы не зашел слишком далеко, не устраивает большую часть бюрократии. Поэтому политическая власть в социалистическом обществе до поры до времени борется с крайностями бюрократизма, чтобы избежать серьезных экономическими неудач, в том числе и потому, что эти крайности и порожденные ими экономические провалы могут создать благоприятную почву для контрреволюции. Это вынуждает власть в социалистическом государстве лавировать между классовыми интересами рабочих и бюрократией.

Именно поэтому в социалистическом обществе, так или иначе, сохраняются каналы для осуществления рабочим классом своей активной социальной роли. Именно поэтому рабочий класс берет на себя и долю ответственности за экономическое и социальное положение в государстве, однако, лишь до тех пор, пока нарастающее отчуждение рабочих и бюрократии не приводит рабочий класс к разочарованию в социалистической системе.

Энтузиазм строителей социалистического общества, прорывавшийся, несмотря на всяческие бюрократические препоны и перекосы, как раз и основывался на этой социальной ответственности рабочего класса, заинтересованного в укреплении социалистического строя, независимо от наличия в нем бюрократических извращений. Однако длительная бюрократическая эксплуатация этого энтузиазма ведет к его затуханию, к нарастанию пассивности, под оболочкой которой вызревают новые формы осуществления рабочим классом своей социальной ответственности — например, в форме забастовок.

В годы второй пятилетки движение хозрасчетных бригад, развернувшееся с 1931 года, пошло на убыль. Техпромфинплан стал противопоставляться хозрасчету, хозрасчетные итоги деятельности бригад перестали учитываться, размер премий за экономию материальных ресурсов упал значительно ниже предусмотренного инструкциями[842]. Бюрократическое «плановое» командование не нуждалось в экономическом расчете и материальной заинтересованности. «Эта замена живого руководства канцелярщиной, бюрократическое стремление „централизовать“ дело соревнования зачастую и до сих пор является сильнейшим тормозом дальнейшего развертывания социалистического соревнования»[843] — отмечали некоторые обществоведы в 30-е годы.

Материалы обследования, проведенного ВЦСПС и ЦУНХУ Госплана СССР отмечают насаждение бригад административным путем. Еще ранее, как я уже отмечал, была осуждена выборность бригадиров, и робкое замечание М. И. Калинина на XVII партсьезде, — «Я считаю, что в назначении бригадира должна принять участие сама бригада»[844], — осталось без последствий. Из материалов упомянутого обследования вытекает, что на большинстве обследованных предприятий наряд-задание доводится до бригад с большими опозданиями, несвоевременно начисляются и выдаются премии за экономию, данные учета не доводятся до сведения рабочих, а оседают в конторах[845].

Движение хозрасчетных бригад было тесно связано со встречным промфинпланом, поскольку он должен был опираться на точную оценку хозяйственных возможностей. «При разработке встречного промфинплана встал вопрос о нормах, о жестких лимитах, о тщательном учете всех возможностей бригады…»[846]. Вот что говорит работница ватерного отделения фабрики «Красная нить»: «До перехода на техпромфинплан бригада была на хозрасчете, но этот хозрасчет был недостаточно проработан работницами, не был обоснован наблюдением за скоростями, расходами материалов, количеством угаров и т. п., а сами лимиты за себя ничего не говорили. Теперь при техпромфинплане есть хозрасчет. Но качество его значительно выше. Построен он на основе техпромфинплана, на основе непосредственного наблюдения со стороны работниц за всеми элементами хозрасчета, технически обоснованными»[847]. А вот как характеризовался сам техпромфинплан: «Основное в техпромфинплане, стало быть, в организации масс, в привлечении их к составлению технически обоснованного плана»[848]; «…техпромфинплан, как результат творческой деятельности рабочих масс, воплощает в себе встречные нормы и является одновременно и встречным промфинпланом»[849].

Была уже понята тогда и связь между коллективной организацией труда в бригаде и плановым творчеством масс в более широких масштабах: «Бригада — это планомерно организованная клеточка единого планового народнохозяйственного организма. Замкнутость бригады, отсутствие сознательной и планомерной связи между бригадами, установленной при активном участии самих ударников, противоречит социалистической кооперации труда и присущему ей социалистическому отношению к труду. Вполне естественно, что усиление плановости внутри бригад, как отдельных клеточек, требует углубления плановости между этими клеточками, предполагает повседневное и планомерное участие непосредственных производителей в составлении и осуществлении этих планов в рамках цеха между бригадами, в рамках завода между цехами, и в той или иной форме в рамках народного хозяйства в целом»[850].

Но обрисованная перспектива всеобщей плановой инициативы вовсе не вписывалась в механизм казенно-бюрократического автоматизма «плановой разверстки». В результате к началу третьей пятилетки все формы коллективного экономического творчества масс были отторгнуты хозяйственным механизмом. Встречный промфинплан, перекличка цехов и заводов, хозрасчетные бригады, общественный буксир и т. п. — все эти формы перестают упоминаться в источниках, посвященных анализу трудовой активности рабочего класса. Вся она сводится к двум формам — индивидуальному техническому творчеству (изобретательство и рационализаторство) и стахановскому движению[851].

Стахановское движение представляет собою весьма противоречивое явление. С одной стороны, оно, несомненно, является формой творчества трудящихся масс, их инициативы в овладении техникой, в улучшении организации производства, в превращении из придатка производственного механизма в его активный преобразующий элемент, преодолевающий созданное ранее капитализмом полное подчинение рабочего фабричной системе.

С другой стороны, стахановское движение имело четко выраженную тенденцию замкнуться на совершенствование индивидуальных трудовых усилий или даже просто увеличение интенсивности труда, не неся в себе элементов коллективного социально-экономического творчества трудящихся. Не случайно оно единственное из всех форм развития производственной активности рабочего класса удостоилось «высочайшего покровительства», и И. В. Сталин сам выступил с речью на первом Всесоюзном совещании стахановцев. Выдвинув тезис, что стахановское движение — это социалистическое соревнование на базе новой техники[852] И. В. Сталин затем на протяжении всей речи больше ни разу не заикнулся о социалистическом соревновании. А вот назвав второй признак стахановского движения, как движения за преодоление нынешних технических норм[853], Сталин посвятил этому вопросу все свое дальнейшее выступление. Все стахановское движение было сведено к искусству перевыполнения норм. Такая инициатива рабочих охотно получала благословение свыше, ибо она не затрагивала всерьез прерогатив руководящих кадров, не дерзала покушаться на их монополию в области управления производством.

Однако и эта «смирная» инициатива то и дело ударялась об острые углы реального хозяйственного механизма.

В решениях декабрьского (1935 г.) Пленума ЦК ВКП(б), посвященных стахановскому движению, отмечается отрицательное отношение к нему среди части руководителей и инженерно-технических работников[854]. Это и не удивительно — здесь сказывался не только технический консерватизм или нежелание ради погони за рекордами идти на нарушения технологии. Хозяйственники были экономически заинтересованы скрывать резервы предприятий, поскольку в условиях жесткой административной ответственности за выполнение планов они, в какой то мере обоснованно, опасались брать напряженные плановые задания. Стахановские же рекорды грозили спровоцировать у вышестоящих органов завышенные представления о возможностях роста производства.

Неоднозначно относились к стахановцам и рабочие. Директива декабрьского Пленума ЦК о пересмотре норм[855] грозила ударить по заработкам многих из них. Рекорды стахановцев и директивы Пленума «привели к попыткам некоторой чатьи администрации пересмотреть нормы, а иногда и снизить расценки, не создав условий для повышения производительности труда всех рабочих»[856].

Следует отметить, что рекорды многих знаменитых стахановцев — самого Стаханова, кузнеца Бусыгина, обувщика Сметанина — строились на углублении специализации внутри бригад, за счет передачи части функций стахановцев-рекордсменов вспомогательным рабочим[857]. Это также могло вызывать известную напряженность, в том числе и в связи с распределением заработка, поскольку коллективная сдельщина фактически отсутствовала. Индивидуальной сдельщиной было охвачено: в 1924 году — 47,8 % рабочих, в 1928 — 57,05, в 1932 — 63,7 %, в 1936 году — 76,1 %[858]. На индивидуальной сдельщине, таким образом, находилось большинство рабочих, и терять свой сдельный заработок ради того, чтобы быть подсобниками при стахановцах, им вовсе не улыбалось.

Хозяйственники вскоре приспособились к стахановскому движению, сведя его либо к авральному напряжению сил рабочих, когда к тому побуждали обстоятельства, либо к формальному содержанию на предприятии одного-другого рекордсмена. В 1936 году массовое распространение получили стахановские смены, дни, сутки, декады и т. п. Как отмечают историки, эта форма стахановского движения «не была свободна от элементов штурмовщины со всеми вытекающими из этого отрицательными последствиями»[859]. По существу, это была бесстыдная эксплуатация энтузиазма рабочего класса для латания хозяйственных прорех, вызванных пренебрежением к нормальной организации производства.

Это не могло, разумеется, способствовать росту энтузиазма стахановцев. Острой была их реакция и на стремление свести стахановское движение к погоне за отдельными рекордами. На городском собрании стахановцев ленинградской промышленности в декабре 1937 года рабочий завода им. Свердлова Игнатьев говорил: «Руководители наши умеют хорошо подготовить рабочее место для одного рекордсмена, но не заботятся о целых группах стахановцев»[860].

Упадок творческой активности масс, обозначившийся во второй половине 30-х гг., был связан не только с бюрократической деформацией хозяйственного механизма, но и ослаблением рычагов политической власти рабочего класса. В середине 30-х гг. замедлилось, а затем практически прекратилось использование целого ряда форм участия рабочего класса в управлении государством, появившихся на рубеже 20-х — 30-х годов. Произошло и сокращение непосредственного представительства рабочего класса в государственных учреждениях. В публикациях на эту тему содержатся лишь отрывочные и разрозненные данные, но и они способны дать некоторое представление о тенденциях происходивших процессов. Например, можно отметить снижение представительства и рабочих, и крестьян в Советах (см. табл. 49 и 50).

Таблица 49

Социальный состав райисполкомов советов

| крестьян | рабочих служащих | прочих

1931 | 44,0% | 30,1% | 24,0% | 1,9%

1934 | 29,5% | 23,1% | 44,0% | 3,4%

Источник: Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.). М.: Мысль, 1968. С. 94.

Таблица 50

Социальный состав высшего органа государственной власти — ЦИК СССР

| рабочих | служащих | крестьян

ЦИК СССР 6-го созыва (1931-35 гг.) | 47,6% | 36,7% | 16,3%

ЦИК СССР 7-го созыва (1935-37 гг.) | 39% | 46,1% | 14,9%

Источник: История советского рабочего класса… Т. 2. С. 316.

Следует учесть, что многие из попавших в соответствующую графу рабочих и крестьян были рабочими и крестьянами по происхождению или по прежнему социальному положению, но отнюдь не обязательно продолжали трудиться у станка или в поле. Рабочих непосредственно с производства было в составе местных Советов в 1939 году всего 8 %[861].

Таким образом, социально довольно неопределенная учетно-статистическая категория служащих занимала в органах государственного управления преобладающее место. В эту категорию входило некоторое число хозяйственников и специалистов, но основную массу составляли работники государственного и партийного аппарата.

Были ослаблены и другие каналы участия рабочих в деятельности аппарата управления государством. Так, шефство рабочих коллективов над государственными органами и соцсовместительство, получившие значительное распространение в 1933-34 годах, пошли затем на убыль, а вскоре и вовсе перестали применяться. В декабре 1934 года ЦК профсоюза работников госучреждений открыл вечерний институт для участников шефских бригад и соцсовместителей, работавших в учреждениях Москвы. Первый выпуск состоялся в июле 1935 года, а в 1936 г. состоялся второй и последний выпуск. Институт прекратил свое существование[862].

13 декабря 1936 года Секретариат ВЦСПС принял решение об организации одногодичных, без отрыва от производства, курсов для рабочих — участников шефских бригад и соцсовместителей. Эти курсы просуществовали только один год, прекратив свою работу вместе с почти полным прекращением шефства и соцсовместительства. На 1 января 1937 года оставалось всего около 140 шефствовавших предприятий[863]. Одним из серьезных препятствий для развертывания шефской работы была эпидемия секретности, вызванная раздуванием подозрений во всеобщем распространении вредительских организаций. Это резко ограничивало круг лиц, имевших доступ практически к любой документации, и тем самым автоматически отстраняло рабочих от какого бы то ни было контроля над деятельностью государственного и хозяйственного аппарата[864].

Линия на «завинчивание гаек» нашла свое теоретическое обоснование в тезисах об обострении классовой борьбы и необходимости в связи с этим усиления государственного аппарата. Демократизация ставилась под подозрение. Уже упоминавшийся А. И. Стецкий назидал на XVII съезде: «Глубоко ошибались товарищи, пытаясь изобразить дело таким образом, что пролетарское государство уже начинает отмирать на второй же день после пролетарской революции. Они забыли положение Ленина о том, что в переходный период государство нужно пролетариату, что государство отмирает только при коммунизме. Они забыли положение Сталина о том, что путь к отмиранию пролетарского государства лежит через его усиление»[865]. Тем самым откровенно отбрасывались прочь и позиция Ленина, и Программа партии, и резолюции XV съезда ВКП(б).

Бюрократическое понимание социалистической государственности становилось обыденным, проникая в сознание старой ленинской гвардии, незаметно для себя сдававшей шаг за шагом свои прежние принципиальные установки на пролетарскую демократию. Показательна в этом смысле статья И. Варейкиса, в которой он, рассуждая о самодеятельности масс, не смог привести ни одного конкретного примера, не смог назвать ни одной конкретной формы привлечения масс к государственным и общественным делам. Ни о выдвиженчестве, ни о шефстве, ни о соцсовместительстве, ни даже о роли Советов и профсоюзов в его статье не сказано ни слова! По существу вся она свелась к абстрактному лозунгу, сколь прекраснодушному, столь и бездейственному, ограниченному лишь уверениями в том, что социализм открывает простор для самодеятельности масс[866]. Как? Где? — И. Варейкис даже не задумался над этими вопросами. Какой контраст с Варей-кисом 1918 года, двадцатичетырехлетним секретарем Симбирского губ кома, осуществлявшему эту самодеятельность масс на практике, не гнушаясь собственными руками грузить в вагоны хлеб для голодающего Центра…

Сильнейший удар по демократизации государственного аппарата был нанесен в 1934 году ликвидацией системы органов ЦКК-РКИ. Но и до этого, стремясь освободиться от ответственности, бюрократические элементы в аппарате развернули кампанию давления на органы партийно-государственного контроля.

М. И. Ульянова, выступая на XVII партсъезде, говорила о районных контрольных комиссиях, что они «в значительной мере чувствовали себя, как правильно отметил товарищ Рудзутак в своей статье, зависимыми от местных партийных организаций. И не только от местных партийных организаций чувствовали они себя зависимыми, но и от риков, а иногда и сельсоветов. У последних иной раз сильна уверенность, что раз они „власть на местах“, то могут не подчиняться постановлениям вышестоящих организаций…»[867]. Е. Ярославский приводил на съезде возмутительнейшие факты: «В Восточносибирском крае контрольная комиссия не только не вела решительной борьбы с безобразиями, имевшими место в организации, с расхищением и разбазариванием государственных средств в золотой промышленности, Сибпушнине, Охотсоюзе, Заготскоте и других организациях, но в ряде случаев привлекала, в полном согласии с краевым комитетом, к ответственности тех, кто против этих безобразий боролся. Самые грубые нарушения постановлений партии и правительства, а в отдельных случаях прямой обман партии — не встречали в контрольной комиссии отпора. Контрольная комиссия в крае была подмята, подмяты были и другие органы, как краевая прокуратура и т. п…»[868].

В такой обстановке становились неизбежны случаи самого грубого произвола по отношению к отдельным людям. Работник ВЦСПС Вейнберг приводил такой пример: «Работница Ярославского резино-асбестового комбината Зубова была обвинена в том, что она жена прогульщика. Ее незаконно уволили с завода, лишили хлебной карточки и выселили из комнаты»[869]. Далее ей предложили развестись с мужем — и тогда она будет восстановлена. После месяца попыток добиться справедливости она была вынуждена развестись[870].

Какие же выводы сделал съезд на основании этих фактов? Вот что предлагал делегат М. Ф. Шкирятов: раз органы РКИ и контрольные комиссии на местах подпадают под давление местных партийных организаций, нужно вместо них дать на места независимых уполномоченных из центра[871]. Вместо борьбы с бюрократизмом предлагался бюрократический контроль над бюрократами. Разумеется, при таком понимании бюрократизма, когда «одним из опаснейших проявлений бюрократизма является открытое и скрытое нарушение государственной дисциплины»[872], т. е. когда вся борьба с бюрократизмом сводится к укреплению сплоченности государственного аппарата, иных предложений трудно ожидать. Собственно, такой же была и «высочайшая» точка зрения.

И. В. Сталин в своем докладе на XVII съезде, осудив бюрократизм, заявил: «Нам нужна теперь не инспекция, а проверка исполнения решений центра…»[873]. И вот вместо Рабоче-крестьянской инспекции, призванной совершенствовать и контролировать государственный аппарат, очищая его от бюрократизма, и вовлекая в эту работу широкие массы трудящихся, даруется Комиссия советского контроля — одна из многочисленных канцелярий при Совнаркоме. Про ЦКК И. В. Сталин отозвался так: «…она была создана прежде всего и главным образом для предупреждения раскола в партии», а теперь стоит задача «сосредоточить главное свое внимание на работе по проверке исполнения решений партии и ее Центрального комитета»[874]. И вот вместо ЦКК, призванной обеспечивать соблюдение норм внутрипартийной жизни всеми органами партии, не исключая и ЦК, и потому ответственного лишь перед съездом партии, появляется канцелярия при ЦК — комиссия партийного контроля.

Нарушения Устава партии превращаются в таких условиях в обычную практику. «Большевик» отмечает слишком частую переброску секретарей райкомов[875], начисто забывая, что по Уставу партии секретари райкомов вообще не могут быть перебрасываемы, что они выборные лица, ранее даже не подлежавшие утверждению вышестоящим комитетом! Да, прошли те времена, когда обсуждался вопрос о переходе к полной выборности секретарей губернских комитетов…

В партии продолжала нагнетаться обстановка самого дикого произвола. Убийство С. М. Кирова было использовано для устранения с политической арены Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева и их сторонников, Они были обвинены в организации этого убийства, а их якобы существующая «организация» была названа «замаскированной формой белогвардейской организации»[876]. Правда, Карл Радек еще пытался сохранить лицо, вставив в свою статью следующие строчки: «Суд революционного пролетариата СССР не установил непосредственной виновности зиновьевской верхушки в организации преступления изверга Николаева»[877], но закономерный вопрос — а за что же их тогда судили? — так и не был задан. Машина произвольных репрессий уже набирала обороты.

Попытки ряда партийных руководителей поставить вопрос о праве И. В. Сталина занимать высший пост в партии[878] лишь подтолкнули его к решительным действиям. Когда Я. Э. Рудзутак выступил на XVII съезде против распространившейся привычки кстати и некстати упоминать имя Сталина, с мест раздались голоса: «Правильно!»[879]. Это, судя по всему, также не оставило И. В. Сталина равнодушным.

2.4. Неизбежен ли был «большой террор»?

Кровавое пятно на истории Советского государства — массовые репрессии против собственного населения и создание системы ГУЛАГ. Следует сразу сказать, что никакие моральные оправдания беззаконных и необоснованных репрессий недопустимы, и они должны квалифицироваться только так, как они того и заслуживают — как преступление против собственного народа, и, кроме Того, как преступление против социалистической идеи.

В тоже время эти события должны получить не только моральную, но и историческую оценку, что требует тщательного изучения фактической стороны, причин и следствий этих репрессий. Поэтому ни в коей мере нельзя удовлетвориться столь же расхожими, сколь и поверхностными суждениями, сводящими все репрессии советского периода к «репрессивной сущности» социализма, или к патологическим чертам личности Сталина, или к «справедливому наказанию шпионов и убийц».

Что касается репрессий периода гражданской войны, то их оценка уже была дана в предыдущих разделах. Можно заметить, что с окончанием гражданской войны репрессии резко пошли на убыль, и их новая вспышка приходится на переломные годы на рубеже 20-х и 30-х годов, где наложились друг на друга острые конфликты, связанные с преобразованием хозяйственного строя деревни, форсированием индустриализации, и политическим противостоянием внутри большевистской партии. Наиболее широкие масштабы приняла внесудебная высылка зажиточных крестьян (объявленных кулаками и подкулачниками).

Следующая волна репрессий пришлась на 1936-1938 годы, достигнув таких размеров, которые были беспрецедентными в российской истории. В начале 1954 г. МВД СССР по просьбе Хрущева составило справку о численности репрессированных — осужденных за контрреволюционные преступления за 1921-1953 гг. Цифра чудовищная — 3 млн 777 тыс. 380 человек. В том числе, к высшей мере наказания было приговорено 642 980 человек. Кроме того, немалое количество людей умерло в лагерях, главным образом в период резкого ухудшения продовольственного положения в годы войны[880]. Есть вторая цифра, которая была озвучена во времена Ельцина — это цифра, которую привело Министерство безопасности РФ — там было названо примерно такое же такое количество репрессированных, но за 1917-1990 гг. Это было 2 августа 1992 г. в пресс-центре Министерства безопасности РФ. Генерал Краюшкин сказал, что с 1917 по 1990 гг. было репрессировано 3 млн 853 тыс. 990 человек, в том числе, 827 995 было приговорено к расстрелу[881].

Существует немало споров среди серьезных исследователей насчет того, все ли категории осужденных, или подвергнутых расправе во внесудебном порядке, получили отражение в этих цифрах. Некоторые исследователи приводят доводы в пользу того, что далеко не всех осужденных к высшей мере наказания реально расстреляли[882]. Часть осужденных была осуждена не в порядке огульных политических репрессий, а за вполне реальные преступления (по 58-й статье судили, например, пособников германских оккупантов). Однако порядок величин приведенные цифры показывают достаточно точно, и, разумеется, всякие рассуждения о десятках миллионах репрессированных (а иной раз договариваются и до 100 с лишним миллионов[883]) можно оценивать лишь как бессовестную пляску на костях погибших.

Следует заметить, что основная часть репрессированных приходится на период так называемого «большого террора» 1937-1938 годов, и именно это чудовищная вспышка террора до сих пор не нашла удовлетворительного объяснения. Что же это было?

Думается, что главная тайна «большого террора» заключается в том, что его причины не могут быть сведены к одному-двум факторам. Своеобразие исторической обстановки того периода выразилось в том, что вместе, в один тугой узел, сплелось множество различных причин. И поэтому тот, кто попытается найти одну, «самую главную», неизбежно будет давать ошибочный ответ, каким бы он ни был.

Какие же обстоятельства наложились друг на друга в этот период, приведя к столь чудовищным результатам?

Одна из волн репрессий направлялась против потенциально и реально враждебных, в силу своего прежнего социального положения, элементов (ранее осужденные кулаки, уголовники-рецидивисты, представители бывших привилегированных сословий — дворяне, крупные землевладельцы, купечество, духовенство, офицерство и т. п., а также те, кого именовали «буржуазными специалистами»). Не следует идти за нелепыми с фактической точки зрения, но широко тиражируемыми в СМИ представлениями, будто бы ставилась цель поголовно уничтожить представителей всех этих категорий населения. Нет, стояла задача выявить и ликвидирсвать, либо изолировать именно тех, кто мог представлять серьезную угрозу. Однако решение этой задачи проводил ось не на основе установления конкретной индивидуальной вины, а путем использования чисто анкетных признаков (отсюда — квоты на репрессии по категориям), либо такого инструмента, как доносительство.

Разумеется, среди этой категории лиц были и те, кто мог при определенных условиях активно выступить против Советского государства, и в преддверии мировой войны можно понять опасения на данный счет. Это лишь в какой-то мере объясняет причины репрессий, но не делает их ни в коей мере оправданным инструментом решения данной проблемы. Ни в малейшей степени нельзя оправдывать ситуацию, при которой лицам, которые рассматривались лишь как потенциально опасные, инкриминировались реальные составы преступлений, в основном по пресловутой 58-й статье.

Другая волна репрессий была направлена против потенциально и реально нелояльных, нестойких, колеблющихся элементов в руководстве партии и государства, в том числе — против соперников, слишком умничающих, слишком самостоятельных. Опасения политического руководства вызывали и реально действующие в подполье организации левой коммунистической оппозиции, имевшие поддержку среди рабочих (все течения которой чохом именовали «троцкистами»). Имелись в стране и небольшие подпольные эсеровские, меньшевистские, анархические группы.

Наконец, ставилась задача чистки партийного и государственного аппарата от разложившихся, переродившихся, безответственных, расхлябанных руководителей. Вероятно, среди репрессированных было немало лиц этой категории, которых, однако, осудили не за реальные прегрешения, а за шпионаж, терроризм, троцкизм и т. д.

Проведение этих репрессий осложнялось тем, что прошли времена, когда противники политического курса партийной верхушки выступали открыто, с поднятым забралом. После перелома на рубеже 30-х, когда открытое выражение своей точки зрения немедленно делало слишком откровенных объектом политического шельмования и преследований, почти все эти элементы затаились, демонстрировали показную лояльность генеральной линии партии и лично Сталину. Однако время от времени их скрытое недовольство, имевшее серьезные причины в провалах социально-экономической политики сталинского руководства, прорывалось в оппозиционных выступлениях, в которых участвовали и те, кого Сталин привык видеть среди своих горячих сторонников. Приходилось вычислять потенциальных оппозиционеров по косвенным, ненадежным признакам, «бить по площадям».

Именно в этих условиях сработали личные качества Сталина — но не сами по себе. Властолюбие, подозрительность, злопамятность не были причиной террора, они проявились на фоне обострения политической борьбы и социально-экономических трудностей, усугубляя реакцию Сталина на реальное и потенциальное политическое противодействие, и приводя к применению недопустимых инструментов борьбы с реальной и кажущейся угрозой.

Свою роль в разворачивавшейся трагедии сыграли и закулисные интриги ведомств и лиц в партийно-государственной верхушке, в том числе в армии и спецслужбах. Карьеризм, подсиживание, сведение счетов, ведомственная групповщина, которую легко можно было принять за зреющий заговор (или изобразить в качестве такового) — все это подливало масла в огонь разворачивающихся репрессий.

Трагизм ситуации усугублялся и тем, что развертывание массовых репрессий «спустило с цепи» худшие социальные инстинкты и среди руководителей, и среди рядовых граждан. Одни хотели оградить себя от подозрений в нелояльности путем демонстрации «бдительности», проявлявшейся в небывалом рвении в поиске скрытых «врагов народа». Представители бывших господствующих классов, затаившие злобу на большевистскую верхушку, не прочь были пустить в ход доносы против ненавистных им «красных». Представители молодого поколения из искренних побуждений хотели поскорее добить остатки «эксплуататорских классов», мешающих строить светлое будущее, и «косных старых специалистов», препятствующих дерзновенным порывам в технической и хозяйственной сфере. Оголтелые карьеристы, спаянные в партийные и ведомственные кланы, грызлись за власть, уничтожая проигравших вместе с членами их семей. Наконец, масса обывателей сводила личные счеты и обделывала грязные делишки (посадить соседа по коммуналке, чтобы вселиться в его комнату…).

Сталин, судя по всему, не рассчитал, сколько человеческого дерьма всплывет, когда будет дан сигнал к массовой охоте на «врагов народа», насколько панически-угодливой будет реакция чиновников партийного и государственного аппарата, кинувшихся наперегонки «перевыполнять план по репрессиям». Не предусмотрел он и того, как задача, возложенная на плечи назначенного наркомом внутренних дел Н. И. Ежова, скажется на его душевном состоянии. Усердный партийный чиновник среднего уровня, преданный высшему руководству партии до самозабвения, он не справился ни с той высотой, на которую вознесла его карьера, ни с той ответственностью, которая обрушилась на него в одночасье. Выкорчевывание «врагов народа» превратилось у него в навязчивую идею, поглотившую все его существо, и заставлявшую идти напролом, не считаясь ни с какими моральными и юридическими ограничениями.

Результат был кошмарным и ужасающим. В результате волны репрессий 1937-38 годов (ослабевших, но не прекратившихся и в 1939-40 гг.) политическая ситуация в стране резко изменилась. Была физически устранена не только большая часть высших командных кадров в армии, на чем часто акцентируют внимание. Было физически устранено большинство руководителей высших государственных, хозяйственных и партийных органов, что вызывает искушение назвать эти события государственным переворотом. Из числа членов Центрального Комитета ВКП(б), избранного XVII съездом в составе 71 человека, один — С. М. Киров — был убит, один — В. В. Куйбышев — умер, двое — Г. К. Орджоникидзе и Я. Б. Гамарник — покончили с собой, несколько человек — Н. К. Крупская, Г. И. Петровский, Г. М. Кржижановский — были просто отстранены от руководящих постов, 16 человек вошли в состав ЦК ВКП(б), избранного следующим, XVIII съездом. Остальные — пали жертвами репрессий (хотя некоторые из них сами участвовали в организации этих репрессий — Н. И. Ежов и Г. Г. Ягода, например), или просто исчезли с политического горизонта. Не меньше пострадал и состав кандидатов в члены ЦК, которых не обошла стороной волна репрессий, клеветы, самоубийств. Были уничтожены почти все секретари и большинство членов комитетов республиканских, краевых и областных организаций ВКП(б). XVIII съезд созывали уже люди, не имевшие На то полномочий предыдущего съезда.

Роковым образом партийная верхушка сначала отказалась в начале 20-х годов отменить пункт 7 резолюции «О единстве партии», принятый X съездом РКП(б)[884] как временное решение для чрезвычайных обстоятельств, сочтя его удобным инструментом для борьбы с оппозиционными течениями. А затем, при попустительстве партийного большинства, этот пункт стал использоваться все чаще и чаще, и, наконец, превратился в жернова, которые перемололи большую часть состава ЦК, избранного XVII съездом — и в формальном соответствии (хотя даже и эта формальность подчас нарушалась) с Уставом ВКП(б) партия получила такие руководящие органы (не только Центральный Комитет, но и нижестоящие комитеты), которые она не избирала.

Ф. Ф. Раскольников был, несомненно, прав, когда писал в 1939 году, что оказалась разгромленной та партия, которая возглавила социалистическую революцию и превратила СССР в мощную индустриальную державу. Точнее было бы сказать, что была разгромлена уже не революционная, а послеленинская партия, ибо ленинская по существу исчезла уже к 1930 году в результате чисток и перетрясок. А теперь на XVIII съезд собралась уже третья политическая организация. Прежняя была сметена волной террора.

Раскол в ВКП(б), выразившийся в массовых политических чистках, набиравших обороты с 1927 года, усилившихся в 1933-35 гг., дополнившихся постановкой политических процессов против оппозиции с 1936 года и «большим террором» 1937-1938 гг., сначала сильно изменил лицо правящей партии, а затем привел к ее полному перерождению.

К 1939 году, как персональный состав партии, так и ее уставные и программные принципы претерпели радикальные изменения. Старая «партийная гвардия» была почти полностью уничтожена если не физически, то, во всяком случае, политически. Партийная программа фактически была отправлена в мусорную корзину, а неоднократно пересматривавшийся устав партии (и в еще большей степени — внутриорганизационные инструкции) делал ее послушным орудием в руках бюрократической верхушки, превратившейся в самоназначенную касту.

Сегодня эти процессы оцениваются различным образом. Для либеральных антикоммунистов разгром Сталиным старой ВКП(б) является воздаянием большевикам за все их прегрешения перед «Россией, которую мы потеряли», и одновременно одним из лучших свидетельств кровожадной натуры коммунистического режима. Для националистов-державников уничтожение большевиков (главный грех которых — и в этом «красные» националисты согласны с «белыми» — заключался в их интернационализме) так же является воздаянием за Октябрь и несомненным благом для России, которую Сталин стал превращать в «нормальную великую державу», отстаивающую в первую очередь свои национальные интересы. Для догматических наследников КПСС остается в силе сталинская легенда о «врагах народа» (которую не прочь использовать и националисты).

Однако реальный смысл этих процессов невозможно понять в том случае, если игнорировать — как это делают представители всех перечисленных выше точек зрения — социально-экономическую эволюцию СССР в этот исторический период и связанную с нею внутреннюю борьбу в ВКП(б).

Политическая проблема для сталинской фракции в ВКП(б) заключалась в том, что для нее фактически произошедший отказ от многих — но не от всех — фундаментальных целей, связанных с попыткой строительства социализма, не мог сопровождаться отказом от политического и идеологического наследия великой революции. В результате в одной партии на какой-то период времени оказались сведены вместе и сторонники курса на модернизацию страны методами бюрократической централизации ради построения «великой державы», и сторонники активной поддержки мирового революционного движения ради создания условий для социалистического строительства в СССР при опоре на инициативу рабочего класса.

Однако и те, и другие выдвигали свои цели примерно в одной и той же идейно-политической оболочке (что подчас вызывает у некоторых дилетантов искушение заявить, что реальных серьезных разногласий между Сталиным и оппозицией не было, а была лишь грызня за власть).

Поэтому Сталин не мог устранить своих политических конкурентов внутри ВКП(б) путем открытого противопоставления им своей программы, которая на деле резко отличалась от официальной 2-й программы партии. Он вынужден был идти путем политической интриги (1922-1926 гг.), к которой, после завоевания монополии во всех средствах пропаганды, добавилась массированная компания очернения противников. Затем, с конца 20-х годов — эпизодически, а с начала 30-х годов — все шире и шире Сталин стал применять методы полицейской провокации и инквизиторские методы судебного преследования.

Однако эти методы привели лишь к тому, что наиболее радикальная часть оппозиции продолжала работать вне ВКП(б), а более осторожные члены партийного актива, недовольные сталинским курсом, не решаясь проявлять свои настроения открыто, продолжали занимать видное место в партийной структуре. Грубые просчеты Сталина, совершенные им в экономической политике в период 1929-1933 годов, вызвали глухое брожение и среди этой пассивной части, время от времени прорываясь в оппозиционных выступлениях бывших верных соратников товарища Сталина. Эволюция политической практики сталинского руководства, отходящая от идеалов Октября, — насаждение внутри партии режима личной власти, выстраивание системы льгот и привилегий для бюрократии, бюрократическое удушение любых инициатив снизу, ликвидация последних элементов демократии вне партии и т. д. — все это также вызывало чувство протеста у так называемой старой партийной гвардии.

Одновременно происходил процесс обюрокрачивания и разложения значительной части этой партийной гвардии под влиянием атмосферы всевластии и вседозволенности, замыкания в собственном кругу, в котором добытые привилегии все более выдвигали на первый план ценности сытой и комфортной жизни любой ценой. Такое перерождение бюрократии делало ее ненадежным инструментом в решении насущных хозяйственных проблем, поскольку ее первостепенные интересы теперь разворачивались совсем в другую плоскость. И эта ситуация также не могла не беспокоить партийно-государственное руководство.

Политическое положение в первой половине 30-х годов характеризовалось наличием потенциальной оппозиции, тем более опасной, что невозможно было предсказать, кто именно, в каких масштабах и когда может вновь предпринять оппозиционные выступления. Кроме того, «левая оппозиция», загнанная в подполье, не была разгромлена полностью, и нельзя было исключить, что она решится воспользоваться участившимися в начале 30-х годов вспышками недовольства в рабочем классе (на что она, в самом деле, не решилась). Необходимо было также освобождаться от тех элементов бюрократии, которые испытывали прогрессирующий процесс разложения и превращались в тормоз и балласт в системе управления государством. Опасался Сталин и оппозиционной деятельности представителей прежних господствующих классов, особенно тех из них, кто занимал позиции в государственном аппарате.

Сталин нашел выход в проведении массовой превентивной чистки против всех слоев, в которых могли находиться потенциальные оппозиционеры. Создание предлога для такой чистки было облегчено Сталину тем, что общественная атмосфера уже была подготовлена целым рядом процессов против «вредителей» (дело Промпартии, дело Трудовой Крестьянской партии, дело Союзного бюро ЦК РСДРП, дело «Весна» против старых военных специалистов и т. д.), а также убийством в 1934 году С. М. Кирова. Для объяснения собственных ошибок и неудач искусственно раздувались масштабы вылазок классовых врагов. Чтобы оправдать расширение репрессий, еще в 1928 году Сталиным был выдвинут и соответствующий теоретический тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму: «Не бывало и не будет того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы. Вот почему нельзя усыплять рабочий класс разговорами о второстепенной роли классовой борьбы…»[885]. В 1937 году он повторил этот тезис в еще более резкой форме: «…Чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных…»[886].

Коллективизация, серьезно ударившая по интересам значительной части крестьянства, и озлобившая многих пострадавших в ходе раскулачивания, привела к тому, что мнимые предлоги для этих репрессий отчасти превратились в реальные. Однако готовых предлогов, чтобы повернуть репрессии против массы своих соратников по партии, еще не имелось, и даже убийства С. М. Кирова оказалось недостаточно, ибо к нему невозможно было пристегнуть всех потенциальных противников. И тогда Сталин пошел на развязывание поистине всеобщей истерии по поиску «врагов народа», лиц, связанных с «врагами народа», не проявивших бдительность к «врагам народа», или недостаточно активно боровшихся с «врагами народа».

Чем шире развертывалась кампания доносительства и террора, чем больше вовлекалось жертв в ее орбиту, тем больше оказывалась оснований расширять круг вовлеченных. Обвинений во вредительстве или в антисоветской контрреволюционной деятельности оказалось для этого уже недостаточно, и в ход пошли «измена родине» и «террористическая деятельность». За исключением небольшого круга представителей верхушки партийно-государственного руководства (по отношению к которым Сталин персонально испытывал ревнивые опасения — отчасти небезосновательно), эта кампания не была направлена против конкретных личностей. Было необходимо создать атмосферу страха и всеобщей подозрительности, при которой самая мысль о каких-либо выступлениях против Сталина была бы парализована.

То, что при таком подходе жертвами «большого террора» стало множество искренних сторонников самого Сталина, его особо не волновало. Главное, что цель была достигнута. И, когда нарастающая волна доносов и арестов, оговоров и самооговоров арестованных, и на этом «основании» — вновь арестов, стала грозить развалу всей системе партийно-государственного управления, Сталин выступил в роли благодетеля, остановившего кровавые чистки, и поставил к стенке некоторых из тех, кто верно исполнял его руководящие указания по разоблачению «шпионов» и «убийц», взвалив на них ответственность за развязанный им самим террор.

Политическая цель была достигнута. Те факты, что в стране посеяно недоверие к руководителям и специалистам, что взаимная подозрительность, доносительство и сведение счетов получили широчайшее распространение, что кадры хозяйственников, инженерно-технических специалистов, военачальников, а также кадры разведки и контрразведки, выполнявшие действительную работу по защите СССР, в значительной степени обескровлены, были лишь «допустимыми издержками» политического успеха.

Было бы заманчиво объявить этот кровавый погром просто контрреволюционным переворотом. Однако это был весьма своеобразный переворот. Трагизм ситуации заключается в том, что жертвы этого переворота сами участвовали в создании системы, при которой партийная верхушка могла назначать и низвергать руководящие кадры, в том числе и выборные, оставаясь в рамках своих полномочий (хотя подчас и пренебрегая некоторыми формальностями). Другое дело, что для осуществления этой небывалой кадровой чистки были сфабрикованы дела о «контрреволюционных преступлениях», чтобы превратить большую часть руководящего аппарата партии и Советского государства во «врагов народа».

Трагедия Коммунистической партии заключается в том, что она была уничтожена не классовым врагом, не его агентурой, и не перебежчиками в его лагерь (хотя нельзя отрицать участия и этих сил). Вместо демократии Советов и демократии единомышленников-коммунистов, объединенных в правящую партию, выросла власть бюрократии рабочего государства. Эта власть по-прежнему претендовала на выражение интересов рабочего класса, но политически независимо от этого класса, без контроля с его стороны, что создавало открытое поле для гипертрофированного роста и разбухания собственных интересов бюрократии.

Личная диктатура И. В. Сталина объективно была выразительницей интересов именно этой бюрократии. Но субъективно И. В. Сталин боролся с нею, ведя жестокую войну за эффективность и бесперебойность функционирования аппарата. Он беспощадно отсекал крайности бюрократизма, выступая в этом защитником классовых интересов рабочих, но не понимая, что сам насаждает бюрократический тип государственной власти, которому суждено будет разложение от неизбежно порождаемых им этих самых бюрократических крайностей. В этом смысле сталинский режим представлял собой своего рода бонапартизм, но основанный на балансировании не на межклассовых, а на внутриклассовых противоречиях.

Сталин по видимости выступал, с одной стороны, как борец за дисциплину и организованность основной массы рабочего класса, что служит основанием для существования отделенной от рабочего класса прослойки госаппарата, обеспечивающей эту дисциплину (т. е. бюрократии). С другой стороны, он вроде бы выступал как борец против разрастания канцеляризма, грозящего ущемлением интересов основной массы рабочих. Однако по своему объективному содержанию политика И. В. Сталина была направлена на подавление собственной политической и экономической инициативы рабочего класса и на защиту прерогатив «проклятой бюрократической машины». Не останавливаясь перед террором по отношению к отдельным представителям бюрократии, Сталин стремился обеспечить уничтожение бюрократии, во-первых, рассуждающей, а во-вторых, неумелой и неисполнительной, заменив ее эффективной, но не рассуждающей бюрократией. Но такая бюрократия неизбежно должна была быть разрушена со временем пронизывающим ее противоречием между собственной ее функцией как представительницей интересов рабочей массы и все большим отходом от этих интересов вместе со все большим противопоставлением себя массе и растущей ориентацией на свои особые интересы.

В заключение я не могу обойти стороной крайне неприятный для меня, и может быть, даже еще не своевременный (для произнесения вслух) вывод. Но память жертв сталинского террора требует, чтобы обстоятельства этой трагедии были прояснены до конца. И одно из этих обстоятельств — это последовательное соучастие партийных руководителей, фактически большинства тех, кого мы привыкли называть ленинской гвардией, в создании атмосферы бюрократического произвола, прежде всего, в руководстве экономикой, а вместе с этим в руководстве государством и партией. Тактика постоянных уступок и компромиссов партийного большинства перед напором кучки политических карьеристов, сплотившихся вокруг И. В. Сталина, завела это большинство в безвыходный тупик. Ф. Энгельс написал как-то в письме к К. Марксу: «Партия, которая охотнее будет терпеть своевольное хозяйничанье в ней любого глупца, чем решится его публично дезавуировать, — такая партия не имеет будущего»[887]. Если бы он мог предполагать, что его пророчество сбудется столь кровавым образом!

Была ли волна репрессий 1937-38 годов неизбежным следствием нарастания социально:экономических противоречий 30-х годов? На этот вопрос я отвечаю категорически отрицательно. Репрессии не способствовали, а помешали разрешению накопившихся противоречий, загоняли их вглубь, усиливая деформацию всего общественного строя социализма. С этой стороны следует признать события 1937-1938 годов следствием той конкретной политической обстановки, которая сложилась во второй половине 30-х годов, признать также и значительную роль личных качеств действующих лиц этой исторической драмы. В силу именно этих конкретных политических обстоятельств была предпринята попытка не только не урегулировать назревшие противоречия, отгородиться от них, но и попытка парализовать всякую тень даже мысли о какой-либо перемене политического курса и тем более — смене проводивших этот курс руководителей.

Но в то же самое время возможность такого оборота событий была заключена именно в деформации социально-экономической структуры социализма и связанным с этим своеобразием движения его противоречий. Более того, нарастание этих противоречий несло в себе неизбежность политического конфликта. Иные действующие лица, возможно, не превратили бы этот конфликт в многомесячную Варфоломеевскую ночь, но сам конфликт был неизбежен.

Почему? Да потому, что изменение характера развития экономического строя социализма влекло за собой и соответствующие политические деформации — сначала для того, чтобы обеспечить формирование командно-административного механизма хозяйствования, а затем для охраны его неприкосновенности. С течением времени сам этот хозяйственный механизм стал воспроизводить и соответствующий его характеру политический механизм, политическую структуру общества. Урегулирование возникающих проблем нормальным демократическим путем стало невозможным.

В таких условиях разрешение экономических противоречий не может не принять формы политического конфликта — т. е. не может протекать без политического устранения лиц, ответственных за те или иные ошибки, либо без гибкого маневра прежних руководителей, реформирования прежнего политического курса (и перекладывания ошибок на часть своих сподвижников, отстраняемых от власти). И. В. Сталин не желал ни того, ни другого — он не хотел ни реформировать свой политический курс, ни оставить власть. И ему удалось отсрочить неизбежное развитие событий путем кровавого погрома. И. В. Сталину удалось поставить себя вне всякой политической критики. Но экономику не заставишь молчать, она говорит сама за себя, подчас красноречивее иных ораторов.

Террор 1937-1938 годов имел, помимо политических и социально-экономических, еще и непосредственные хозяйственные следствия. Самое наглядное следствие — скачок дотоле почти стабильных цен. Поползли вверх снизившиеся было перед этим цены колхозного рынка. С 1936 по 1940 год они повысились в 1,5-2 раза[888]. Если в 1936 году базарные цены еще снижались, то за один 1937 год они выросли на 12,6 %[889]. За 1937-40 гг. индекс цен государственной и кооперативной торговли вырос на 19 %[890], в том числе только за 1940 г. — на 14 %[891]. Сломалось нормальное соотношение роста зарплаты и роста производства. Отношение темпа роста фонда заработной платы к темпу роста валовой продукции промышленности составило: в 1937 году — 104 %, в 1938 году —107,8 %, в 1939 году — 103,9 %[892].

В 1939 году по сравнению с 1938 сократился общий выпуск станков. Выполнение плана по станкам на предприятиях Наркомтяжпрома составило в 1939 г. 84,7 %, а за десять месяцев 1940 г. — 73 %[893]. В 1937-1939 годах происходили сокращения в выпуске чугуна, стали и проката, в добыче железных и марганцевых руд[894]. Общие капитальные вложения в черную металлургию за 1938-1940 годы снизились с 5,5 до 3,4 млрд руб. Систематически сокращался объем поступавшего оборудования[895]. И вряд ли это все можно объяснить перераспределением капиталовложений в пользу оборонной промышленности — ее нельзя было создавать без стали и станков. Именно эта отрасль была во многом пострадавшей стороной в событиях 1937-38 годов. Были массово выбиты инженерно-конструкторские кадры, создававшие оружие и военную технику. В результате, в то время, как счет шел уже на месяцы, было прервано и лишь в 1939-1940 годах возобновлено проектирование многих новых образцов вооружений. Именно тогда сложилось угрожающее положение со снабжением легирующими материалами оборонных авиационных и судостроительных заводов[896]. В целом за годы третьей пятилетки сократился также выпуск паровых турбин, паровозов магистральных, автомобилей, сельхозмашин, тракторов, ткацких станков[897].

Кадровые перетряски и физическое устранение многих хозяйственников и специалистов не могли пройти бесследно. Срыв выполнения планов золото-платиновой промышленностью в 1938-1939 годах объясняется, например, двумя основными причинами: поспешными попытками избавиться от индивидуальной старательской добычи и частой сменяемостью руководящих работников[898]. Вот что пишет о такого рода событиях в советской промышленности их непосредственный свидетель: «В течение трех-четырех месяцев руководство некоторых важнейших предприятий обновлялось дважды. За одно только первое полугодие 1939 года были сменены один за другим три начальника и три главных инженера „Главтракторопрома“. Начальником „Главэнергопрома“, стоявшего во главе всего энергетического машиностроения, был назначен работник, по того руководивший лишь цехом, одновременно на 3/4 подвергся обновлению аппарат главка… За полгода (февраль-сентябрь 1937 года) на металлургическом заводе им. Дзержинского были сменены 15 начальников цехов, 10 помощников начальников цехов, 14 начальников смены»[899]. Огромное количество руководящих должностей оказывалось не замещенным, и на эти постоянно открывавшиеся вакансии (подобно тому, как это происходило в армии) по необходимости выдвигались люди, не обладавшие достаточным опытом. Из 4 тысяч молодых специалистов, окончивших втузы во II-м квартале 1938 года, 816 были сразу назначены на руководящие должности[900]. Репрессии оголяли промышленность, тормозили решение назревших острых проблем, поскольку глушилась инициатива — независимо от того, «наказывалась» ли она непосредственно, или просто затухала в атмосфере запуганности. «В те годы случалось, — пишет известный историк В. С, Лельчук, — что выявление недостатков в той или иной области экономики сопровождалось необоснованными репрессиями против партийных и хозяйственных работников, на которых возлагалась вина за прорывы в работе. Это также повлияло на развитие хозяйства»[901].

Очевидные негативные последствия, к которым привело массовое выбивание партийных, военных и хозяйственных кадров, как и опасности, проистекавшие из формирования атмосферы всевластия НКВД, достаточно быстро были осознаны Сталиным. Фактический размах репрессий привел к расшатыванию накануне мировой войны всей партийно-государственной машины. Это отнюдь не входило в цели Сталина, однако следует признать, что колоссальный ущерб, нанесенный военной промышленности, армейским кадрам, разведывательному и контрразведывательному аппарату, по существу принимался им как допустимые издержки политической чистки, обеспечивающей неприкосновенность его личной власти.

Однако идти дальше по этому пути — значило уже подрывать основы этой самой власти. Поэтому Ежов и ряд других ретивых борцов с «врагами народа» был устранен, и были приняты решения, направленные на торможение волны террора и ограничение применения методов внесудебных репрессий. Многие дутые «дела» пересматривались, и многие десятки тысяч арестованных были освобождены из заключения. Впрочем, это не касалось прямых политических оппонентов Сталина — уничтожение троцкистов в лагерях продолжалось.

Тем не менее, применение репрессий в качестве метода кадровой политики, хотя уже и не в массовом, а в индивидуальном порядке, продолжало практиковаться и впоследствии. Лишь после смерти Сталина начался пересмотр этих методов. Отказ от репрессивных методов управления, и их публичное осуждение, совершившиеся при Хрущеве, были неизбежными. При всей своей внутренней конфликтности и существенной недемократичности, сформировавшаяся система политического управления вовсе не требовала непременного применения именно методов террора, который был заменен закулисными политическими комбинациями и интригами, в худшем случае приводившими к отставке проигравших. Но террористические методы кадрового контроля над номенклатурой, применявшиеся Сталиным, Хрущев не заменил никакими иными действенными инструментами, не говоря уже о контроле снизу. Бюрократия, освободившись от дамоклова меча репрессий, все больше и больше входила во вкус безответственности и бесконтрольности…

Период политических чисток и последовавшего за ними «большого террора» совпал со значительной эволюцией советского строя. Были ликвидированы основы существования остатков как капиталистических классов, так и мелкой буржуазии. Была создана современная крупная промышленность и в связи с этим резко выросла численность рабочего класса, технических специалистов и городского населения вообще. Была в общем ликвидирована неграмотность.

Быстрые и глубокие сдвиги в социальной структуре населения привели к широкому распространению явлений социальной маргинализации — множество людей было вырвано из привычной среды обитания, утратило прежние социальные ориентиры и с трудом осваивало новые. Это явление касалось не только миллионов крестьян, вырванных из деревни и пополнивших ряды городского рабочего класса. Схожие проблемы были и у быстро растущего слоя новых советских специалистов, многие из которых вступали на свой жизненный путь вне прочной связи и преемственности со сложившимися старыми научными и техническими школами. Черты маргинальное™ были свойственны и молодой поросли советской бюрократии, внезапно, в ходе «большего террора», призванной занять освободившиеся посты, перепрыгивая сразу через несколько служебных ступенек. Стоит заметить, что практически все предперестроечное («брежневское») Политбюро ЦК КПСС состояло из таких выдвиженцев.

Эти социальные сдвиги облегчали бюрократической верхушке манипулирование населением, не приобретшим еще устойчивого классового положения и классового самосознания, и потому склонным ориентироваться на навязываемые «сверху» нормы, правила, и текущие политические установки.

В этой обстановке вполне можно было принимать «самую демократическую в мире конституцию» и объявлять социализм в СССР в основном построенным. При всем скептическом отношении к реальности провозглашаемых конституцией 1936 года прав и свобод, принятие нового основного закона имело и вполне практические последствия. Изменилась конструкция государственной власти в сторону движения от советской системы к парламентской. Высшим законодательным органом государственной власти стал не Съезд Советов, а Верховный Совет. Это изменение отодвинуло от участия (пусть уже практически декоративного) в деятельности высших органов государственной власти тех депутатов Советов, которые работали на местах и имели некоторую связь с рядовыми гражданами. Их заменили прямо избираемые депутаты Верховного Совета, многие из которых не имели никаких корней в системе местных Советов, и зависели только от организующей их избрание партийной верхушки.

Провозглашение социализма в основном построенным означало, что Сталин выписал сам себе индульгенцию за все грехи, совершенные в ходе социалистического строительства. Ведь все делалось ради победы социализма — не так ли? — а раз она достигнута, то победителей не судят. Сдвиги в социально-экономической системе СССР за 1929-1936 годы, действительно, произошли глубочайшие. Но какое отношение они имели к построению социализма, я уже пытался показать выше.

Глава 3

Уроки схватки с германским нацизмом и послевоенные проблемы советского строя

3.1. Отпор агрессии

Тяжелый период массовых репрессий остался, в конце концов, позади. Так или иначе урегулировались и связанные с этим экономические проблемы. Народное хозяйство не рухнуло, не развалилось. Более того, оно выдержало смертельный, казалось бы, удар, нанесенный германским фашизмом, позволило стране выстоять и победить. Никак нельзя пройти мимо того факта, что становой хребет военной машине германского нацизма, поддержанной материальными ресурсами и добровольными борцами с «красной угрозой» из большинства европейских государств, был сломан именно Советским Союзом.

Германский нацизм представлял собой не чисто немецкое явление. В самой крайней форме он воплощал наиболее полную и беспощадную политическую форму господства капитала, которая пробивала себе дорогу не в одной только Германии (подобные же черты можно увидеть в муссолиниевской Италии, франкистской Испании, хортистской Венгрии…), а ее сторонники поднимали голову в большинстве европейских стран и в США.

И вот эта «коричневая чума» была побеждена. Кем? Сыграл ли свою роль исконный русский патриотизм, или защита советским народом ценностей социализма, обеспечившего нам и экономическое, и моральное превосходство в войне? Может быть, нас вели к победе воля и авторитет товарища Сталина, стоявшего во главе Коммунистической партии и Советского государства? Или все дело в эффективности безжалостной сталинской машины принуждения?

Некоторая доля истины есть, вероятно, в каждом из этих ответов. Но какая? Что сыграло решающую роль в нашей Победе?

Она никак не может быть объяснена жесткими мерами принуждения военного времени — эти меры в достатке применялись и другими воюющими сторонами, вплоть до применения рабского труда в фашистской Германии. Но советская экономика оказалась эффективнее — благодаря не одной только «железной руке» государства, которая сама по себе не решила бы проблемы, если бы не была подкреплена массовой инициативой рабочих, специалистов, хозяйственников. «Все для фронта, все для победы!»[902].

К началу Великой Отечественной войны экономика Германии превосходила экономику СССР по большинству показателей промышленного производства, за исключением нефтедобычи, в два-три-четыре раза. Быстрая потеря в начале войны многих промышленных районов, где производилась значительная часть продукции военного назначения, грозила сделать это превосходство сокрушительным. Но руководству СССР удалось спланировать и провести операцию, выигрыш которой во многом предопределил выигрыш всей войны. Речь идет о массовой эвакуации промышленных предприятий и их персонала, одновременно с мобилизацией гражданской промышленности и переключением ее на обеспечение военного производства. Централизованная плановая система управления, сложившаяся в предшествующий период, была очень эффективным подспорьем в решении этой задачи.

Всего было эвакуировано с июля по декабрь 1941 г. из угрожаемых районов 2593 предприятия. В их числе было 1523 крупных предприятия, из которых 1360 предприятий, главным образом военных, были эвакуированы уже в первые три месяца войны. Из общего числа эвакуированных крупных предприятий 667 было направлено на Урал, 308 — в Казахстан и Среднюю Азию, 244 — в Западную Сибирь, 226 — в Поволжье, 78 — в Восточную Сибирь. В тыловые районы было вывезено железнодорожным транспортом более 10 млн человек, водным — более 2 млн человек.

За время войны из районов, которым угрожал захват противником, по железным дорогам проследовало около 1,5 млн вагонов, или 30 тыс. поездов с эвакуированными грузами.

Из западных районов было перемещено 2,4 млн голов крупного рогатого скота, 5,1 млн голов овец и коз, 0,2 млн свиней, 0,8 млн лошадей, много сельскохозяйственной техники, зерна и другого продовольствия[903].

Через неделю после начала войны правительство приняло мобилизационный народнохозяйственный план на третий квартал 1941 г. В августе был принят военно-хозяйственный план на четвертый квартал 1941 г. и на 1942 г. 26 июня 1941 г. вышел указ «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время», согласно которому отпуска отменялись и вводились обязательные сверхурочные: рабочий день для взрослых — 11 часов при шестичасовой рабочей неделе. С февраля 1942 г. стала проводиться плановая мобилизация на промышленные предприятия и стройки среди трудоспособного городского населения, включая 14-летних подростков. Однако военная экономика, сопряженная с дефицитом сырья, кадров, неблагоприятной и постоянно меняющейся военно-политической обстановкой и т. п. факторами, путавшими всякие предварительные расчеты и решения, не могла функционировать в условиях слишком жесткого централизма. Уже 1 июля 1941 г. вышло постановление правительства «О расширении прав народных комиссаров СССР в условиях военного времени», которое фактически использовалось для расширения прав не только наркомов, но и руководителей крупнейших предприятий, прежде всего, в области распоряжения материальными ресурсами[904].

Оккупация значительных территорий на западе страны серьезно осложнила функционирование экономики СССР. Самым тяжелым положение в народном хозяйстве и, особенно, в военной промышленности было в конце 1941 — начале 1942 года, когда эвакуированные с запада предприятия еще находились «на колесах», а тем, кто уже прибыл к месту назначения, только предстояло развернуться на новых местах. Были разрушены прежние кооперационные связи, остро не хватало электроэнергии, топлива, сырья и материалов, квалифицированных кадров.

Объем валовой продукции промышленности с июня но декабрь 1941 г. уменьшился в 1,9 раза. Но уже в декабре 1941 г. снижение промышленного производства было приостановлено. А к середине 1942 года удалось не только восстановить, но и превзойти уровень производства середины 1941 года. Производство военной продукции стало непрерывно нарастать.

Коренной перелом в работе промышленности, начавшийся во второй половине 1942 г., был закреплен в 1943 г.; по сравнению с 1940 г. продукция оборонных отраслей увеличилась более чем в 2 раза (общие данные о развитии экономики СССР в период войны см. в табл. 51).

СССР превзошел фашистскую Германию в целом за 1942 г. по производству танков и САУ в 3,9 раза, боевых самолетов — в 1,9, орудий всех видов и калибров — в 3,1, винтовок и карабинов — в 3 раза. Больше было выпущено и боеприпасов. Не удалось превзойти противника лишь в производстве скорострельной зенитной артиллерии. В 1944 году военное производство достигло наивысшего уровня В этом году в СССР производилось больше, чем в 1942 г., танков и САУ на 20 %, боевых самолетов — в 1,5 раза.

Колоссальный маневр с перебазированием промышленности на Восток не был бы столь успешным, если бы за годы предвоенных пятилеток в планах развития народного хозяйства страны не были предусмотрены меры по ускоренному развитию экономики (в том числе и военного производства) в этих районах. Построенные перед войной предприятия и площадки, на которых только разворачивалось строительство, послужили опорной базой для эвакуируемых предприятий.

В 1942 г. в восточных районах стали давать металл 20 новых электропечей, 9 прокатных станов. Общая мощность турбин, введенных в действие в 1942 г. в этих районах, составила 672 тыс. кВт. Были введены в эксплуатацию Челябинская ТЭЦ, Карагандинская ГРЭС, Кирово-Чепецкая ТЭЦ. Всего же за годы войны выпуск продукции на Урале возрос в 3,6 раза, в Сибири — в 2,8 раза, в Поволжье — в 2,4 раза. Особенно высокими темпами в восточных районах страны увеличивался выпуск военной продукции. Так, в 1942 г. по сравнению с 1940 г. на Урале он возрос более чем в 5 раз, в Поволжье — в 9 раз, в районах Западной Сибири — в 27 раз.

Таблица 51

Основные показатели экономического развития СССР в военные годы (в % к 1940 году)

1940 =100

| 1941 | 1942 | 1943 | 1944 | 1945

Произведенный национальный доход | 92 | 66 | 74 | 88 | 83

Производственные основные фонды всех отраслей народного хозяйства (без скота) | 72 | 68 | 76 | 84 | 88

Продукция промышленности | 98 | 77 | 90 | 103 | 91

Продукция машиностроения | 111 | 119 | 142 | 158 | 129

Валовая продукция сельского хозяйства | 62 | 38 | 37 | 54 | 60

Капитальные вложения | 84 | 52 | 57 | 79 | 92

Грузооборот всех видов транспорта | 92 | 53 | 61 | 71 | 76

Среднегодовая численность рабочих и служащих | 88 | 59 | 62 | 76 | 87

Розничный товарооборот государственной и кооперативной торговли | 84 | 34 | 32 | 37 | 43

Источник: Народное хозяйство СССР за 70 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1987 http://istmat.info/node/9257

За счет экстраординарных усилий по совершенствованию технологического процесса и за счет значительной интенсификации труда (ради победы на фронте люди работали буквально на износ, падая у станков), удалось за три года — с мая 1942 г. по май 1945 г. — поднять производительность труда в промышленности на 43 %, а в оборонных отраслях — в 2,2 раза.

Наряду с ростом производительности труда существенно были снижены затраты на производство важнейших видов вооружения, В 1944 г. себестоимость всех видов военной продукции по сравнению с 1940 г. сократилась в среднем в 2 раза. В целом экономический эффект от снижения себестоимости военной продукции за 1941-1944 гг. составил сумму, равную почти половине всех расходов Государственного бюджета СССР на военные нужды в 1942 г.

Значительную роль в развитии военной экономики нашей страны сыграли поставки союзников. Хотя удельный вес этих поставок составлял около 4 % от производства промышленной продукции в СССР, они восполняли дефицит критически важных для нас материалов, оборудования, комплектующих изделий, отдельных видов вооружения. Речь идет, прежде всего, о взрывчатых веществах, алюминии, грузовиках повышенной проходимости, высокоточных станках, инструменте, автоматическом зенитном вооружении.

Советская плановая система хозяйства подтвердила свою беспрецедентную способность обеспечивать концентрацию всех хозяйственных ресурсов страны для достижения общественно значимых целей, добившись высочайшего уровня военной мобилизации экономики в условиях тяжелейших поражений первого периода войны. Выплавляя примерно в 3 раза меньше стали и добывая почти в 5 раз меньше угля, чем фашистская Германия (с учетом ввоза из оккупированных стран, присоединенных территорий и импорта), Советский Союз в годы войны создал почти в 2 раза больше вооружения и боевой техники[905].

Очень Тяжелым было продовольственное положение страны. Потеря многих зерновых районов (Украина, значительная часть Черноземья, Кубани и Северного Кавказа), массовая мобилизация мужчин из сельских районов, передача автотранспорта на военные нужды усугубились неурожаем в 1942 и 1943 гг. Годовой сбор зерна в эти годы составил всего 30 млн т по сравнению с 95,5 млн т в 1940 г. Поголовье крупного рогатого скота за годы войны сократилось вдвое, свиней — в 3,6 раза[906]. Тем не менее, несмотря на такие огромные потери, массового голода удалось избежать. Значительное недоедание и болезни, развивавшиеся на его фоне, были повсеместным явлением, нередкими были и случаи голодной смерти (особенно страдали эвакуированные и беженцы, по каким-либо причинам не нашедшие работы). Однако система нормированного снабжения в целом обеспечила распределение резко оскудевших ресурсов продовольствия таким образом, чтобы поддержать жизнеобеспечение и трудоспособность населения.

Безусловно, основным источником развития военной экономики, обеспечивающей единство фронта и тыла, был трудовой героизм советских людей, подкреплявший преимущества плановой системы и позволявший компенсировать ее недостатки.

Когда ставится вопрос о роли Сталина в достижении Победы, то для меня важнее не мерка личного вклада, а решение, прежде всего, вопроса о природе того строя, на который опирался Сталин, и который защищал в ходе войны Советский народ. Несмотря на то, что этот строй претерпел глубокую бюрократическую деформацию, за которую Сталин несет свою долю ответственности, как фактический руководитель государства, советская система содержала в себе существенные реальные элементы социализма, отвечавшие интересам большинства граждан Советского Союза. Ставка на то, что Советская система рухнет под гнетом военных неудач, разрушенная собственными внутренними противоречиями, очевидным образом не оправдалась. СССР обнаружил и высокий уровень морально-политической сплоченности, и способность к эффективной экономической мобилизации ресурсов для военных целей, и возросшее интернациональное единство (что не исключало, однако, ряда частных конфликтов на национальной почве). Победу в войне одержал советский человек — человек, совершивший революцию, отстоявший ее завоевания в ходе гражданской войны, прошедший через ошибки, неудачи и достижения в строительстве нового общества, свободного от эксплуатации, национального и расового гнета.

Разумеется, сыграл свою роль и русский патриотизм, способствовавший объединению в борьбе с врагом, в том числе и тех, кто не был сторонником Советской системы. Но если не принимать во внимание особенности СССР и советского человека, то невозможно объяснить, как удалось победить военную машину, опиравшуюся на значительно более масштабные ресурсы почти всей Европы, лучше подготовленную в оперативнотактическом отношении, обладавшую совершенной военной техникой и вооружением, глубоко пронизанную и весьма эффективно манипулируемую идеологией национального и расового превосходства.

Рискну высказать здесь парадоксальную мысль. Обычно преимущества советской военной экономики связывают с возможностями глубоких экономических маневров, основанных на жесткой централизации планомерного руководства экономикой. Этот факт бесспорен. Но не меньшее, а, пожалуй, гораздо более фундаментальное значение имела, на мой взгляд, массовая поддержка социалистического строя, проявившаяся в широком трудовом энтузиазме и хозяйственной инициативе, которые прорывали воздвигшиеся ранее бюрократические препоны и ведомственные перегородки. Несмотря на все издержки, трудящиеся доказали, что считают социалистический строй своим. Как бы ни желала бюрократия оттеснить рабочих от активного участия в функционировании производственных отношений, война воочию показала, что в конечном итоге бюрократия и рабочие действовали заодно — иначе бы плохо пришлось и тем и другим. И одновременно это был сигнал, свидетельство потенциальной угрозы «рабочему государству с бюрократическим извращением», основанному на постоянном колебании между опорой на массовую инициативу снизу и бюрократическим зажимом этой инициативы.

Послевоенные годы стали все более и более выявлять альтернативу — либо отход от бюрократического окостенения экономической (и всей социальной) жизни, пусть частичный, пусть постепенный, — либо неизбежное назревание кризиса, вызванного в основе своей упадком экономической эффективности бюрократизирующегося хозяйства.

3.2. Восстановление промышленности: плановая система в сочетании с энтузиазмом народа

Победа в войне досталась нам тяжелейшей ценой: было потеряно около 27 млн человеческих жизней, разрушен промышленный потенциал обширных районов в Европейской части страны, подорвана материальная база сельского хозяйства в этих районах, почти полностью уничтожен жилой фонд в городах, стерты с лица земли множество деревень и поселков… В общей сложности было разрушено более 1710 городов и поселков, более 70 тыс. сел и деревень. 11 млн человек осталось без крова. В освобожденных районах действовало не более 13 % промышленных предприятий, посевные площади сократились в 1,5 раза. Страна потеряла около 30 % национального богатства. В промышленности были выведены из строя основные фонды стоимостью в 42 млрд руб. Общий экономический ущерб, нанесенный нашему государству, составил 2,6 трлн руб. в довоенных ценах. Разрушено было около 32 тыс. промышленных предприятий, разорено 98 тыс. колхозов, 1876 совхозов и 2890 МТС. Под оккупацию попали наиболее развитые в промышленном и сельскохозяйственном отношении районы страны. Здесь проживало 88 млн человек — 45 % всего населения Советского Союза, производилось 71 % общесоюзного производства чугуна, 58 % — стали, 57% — проката черных металлов, 63 % — угля. На эту территорию приходилось 47 % всех посевных площадей страны, 45 % поголовья скота.

В результате к концу войны объем промышленной продукции составил 91 % к уровню 1940 г., добыча угля — 90 %, нефти — 62 %, выплавка чугуна — 59 %, стали — 67 %, выпуск ткани — 41 %, грузооборот всех видов транспорта — 76%, розничный товарооборот — 43 %, среднегодовая численность рабочих и служащих — 87 %. Посевные площади сократились на 37 млн га, а поголовье скота уменьшилось на 7 млн голов. Под влиянием этих факторов национальный доход страны составил в 1945. г. 83 % к уровню 1940 г.

Наиболее тяжело отразилась война на состоянии трудовых ресурсов страны. Число рабочих и служащих снизилось на 5,3 млн человек, в том числе в промышленности — на 2,4 млн человек. В сельской местности количество трудоспособного населения уменьшилось на 1/3, трудоспособных мужчин — на 60 %.

К экономическим проблемам СССР добавились и внешнеполитические. Уже в начале 1946 г. бывшие союзники по антигитлеровской коалиции находились в состоянии«холодной войны».

Тем не менее, советская система и здесь продемонстрировала огромный потенциал выживания.

За пятилетие было восстановлено и вновь сооружено свыше 6,2 тыс. промышленных предприятий. Восстановление общего уровня промышленности было достигнуто в 1948 году. К концу пятилетки 1946-1950 гг. уровень промышленного производства на 73 % превысил довоенный. Немалую роль в этом сыграли и репарации с Германии, составившие 4,3 млрд долларов.

Так же, как и в годы войны, народ совершил поистине героические усилия, направленные на восстановление промышленности и транспорта, проявляя подлинный энтузиазм в тяжелейших условиях послевоенной разрухи, особенно тяжелой на селе. Однако, в этот период были заложены и неблагоприятные тенденции, наложившие свой отпечаток на последующее развитие! Сложность внешнеполитической обстановки, выразившаяся в возникновении и развитии «холодной войны», фактически привела к невозможности получения современных технологий из-за рубежа. Между тем, промышленные мощности СССР, основа которых была заложена в 30-е годы, были уже в значительной степени изношены физически и успели морально устареть. Заменять же изношенное оборудование и восстанавливать разрушенные войной производственные мощности приходилось на технологической базе 30-х годов. Наиболее современными образцами техники при этом оказывались полученные от союзников в годы войны и вывезенные из Германии в порядке репараций. Но в большинстве своем это также было оборудование, не находящееся на самом переднем крае мировых технологических достижений. В результате плоды технологического рывка, сделанного в годы предвоенных пятилеток, были в определенной мере утрачены.

После окончания войны была проведена реорганизация управления народным хозяйством. Были расширены функции отраслевых министерств (в марте 1946 года народные комиссариаты были переименованы в министерства) по части планирования производства на подведомственных предприятиях, им была предоставлена возможность самим планировать небольшие капитальные вложения, а количество отраслевых министерств несколько выросло. Это было продолжение тенденции к постепенному дроблению централизованного аппарата экономикой на ведомственные «уделы», начатое еще в 1932 году с разделения ВСНХ на несколько отраслевых наркоматов. В условиях бюрократического централизма рост количества ведомств, управляющих теми или иными отраслями хозяйства, был неизбежной реакцией на рост масштабов экономики и усложнение ее отраслевой структуры. Множились и функциональные органы управления экономикой — в 1947 г. были образованы Государственный комитет по снабжению народного хозяйства (Госснаб) и Государственный комитет по внедрению новой техники в народное хозяйство (Гостехника).

Советское государство в послевоенный период концентрировало большие усилия на достижении научно-технологической независимости. Но эти усилия были сосредоточены главным образом в военной области: создавалась атомная промышленность для производства ядерного оружия; создавалась военная реактивная авиация, — сначала на основе трофейных и импортных образцов, а затем и на базе собственных разработок, разворачивалось конструирование и производство ракетной техники. Условия «холодной войны» диктовали свою логику. В 1947 году состоялись испытания первой баллистической ракеты (пока еще не межконтинетальной), а в 1949 году на полигоне в Семипалатинске была испытана атомная бомба.

3.3. Затяжные проблемы сельского хозяйства

Война тяжело отразилась на состоянии сельского хозяйства. Фашисты разрушили и разграбили более 40 % всех колхозов и совхозов. Сократились посевные площади, ухудшилась обработка полей, почти на треть уменьшилось число трудоспособного населения, на протяжении нескольких лет на село почти не поставлялась новая техника.

Численность тракторов в сельском хозяйстве составила 59 % к довоенному уровню, а количество лошадей снизилось с 14,5 млн до 6,5 млн голов. Объем валовой продукции сельского хозяйства уменьшился на 40 %. После Великой Отечественной войны уровень сельскохозяйственного производства по сравнению с довоенным оказался ниже, чем уровень после Первой мировой и Гражданской войн.

В 1946 г. Украину, Молдавию, области Центрально-черноземной зоны, Нижнее и часть Среднего Поволжья охватила засуха. Урожай зерна оказался крайне низким: в этом году колхозы и совхозы собрали зерна в 2,6 раза меньше, чем до войны. Засуха тяжело отразилась и на животноводстве. В охваченных засухой районах численность только крупного рогатого скота снизилась на 1,5 млн голов[907]. Деревня оказалась охвачена голодом. Однако этот голод по своим масштабам и последствиям все же не был столь страшен, как голод 1932-33 годов.

Преодолению последствий войны не способствовала система экономических отношений с крестьянством, сложившаяся еще в 30-е годы. До: ходы от колхоза составляли в среднем лишь 20,3 % денежных доходов семьи крестьянина, 22,4 % колхозов в 1950 г. вообще не выдавали денег на трудодни. Жили крестьяне главным образом за счет своего приусадебного участка. Они не имели паспортов, поэтому не могли свободно покинуть деревню. За невыполнение нормы трудодней им грозила судебная ответственность. Поэтому не случайно к 1950 г. деревня только приблизилась к довоенному уровню[908]. Сельское хозяйство развивалось очень медленно. Даже в относительно благоприятном 1952 году валовой сбор зерна не достиг уровня 1940 г., а урожайность в 1949-1953 гг. составила всего 7,7 центнера с гектара (в 1913 г. — 8,2 центнера).

Решение проблем сельского хозяйства партийное руководство искало главным образом не в экономических, а в организационных и административных мерах, часть из которых представляла собой продолжение прежней линии административного нажима на крестьянство. В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР от 19 февраля 1946 года «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» были изъяты из индивидуальных приусадебных хозяйств колхозников и рабочих колхозов, а также из подсобных хозяйств промышленных предприятий значительные площади пашни и сенокосов. Только на Украине масштабы этого изъятия составили 591 тыс. га.

В постановлении говорилось: «Расхищение общественных земель, как об этом указывали СНК СССР и ЦК ВКП(б) в своем Постановлении от 27 мая 1939 года, ведет к тому, что „интересы общественного хозяйства колхоза, основой которого является общественная колхозная земля, приносятся в угоду частно-собственническим и рваческим элементам, использующим колхоз в целях спекуляции и личной наживы“»[909]. Эта линия на строгое ограничение размеров приусадебных участков и личных подсобных хозяйств отражала общее стремление государственных деятелей того периода сосредоточить трудовые усилия колхозников и рабочих совхозов на работе в общественном хозяйстве. Однако эта линия была довольно противоречивой.

С одной стороны, стремясь ограничить личное подсобное хозяйство, государство, с другой стороны, видело в нем немаловажный источник дохода государства и поступления продовольствия, что нашло свое отражение в росте налогов на личное подсобное хозяйство. «Начиная с 1948 г, ставки налога на продукцию приусадебного хозяйства колхозников постоянно росли. В пределах всего СССР такой налог составлял в 1949 г 8 600 000 000 руб., а в 1952 г — 10,0 млрд»[910]. Налог повышался дважды, в 1948 и в 1952 годах. Налоги взимались как в денежной, так и в натуральной форме: «Средняя сумма денежного налога с крестьянского двора в 1949 г. составила 419 руб., в 1950 г. — 431, в 1951 г. — 471, в 1952 г. — 528 руб. Одновременно в среднем с каждого колхозного двора налоговые инспекторы брали до 40 кг мяса, от 5 до 100 штук яиц, от 280 до 320 л молока. В марте 1951 года Министерство юстиции СССР выступило с таким разъяснением: „За судебными решениями о взыскании с колхозных дворов, единоличных хозяйств и хозяйств отдельных граждан недоимок по обязательным поставкам и штрафов за не выполнения обязательств в срок взыскание может быть обращено на единственную в хозяйстве недоимщика корову“. Крестьяне начинали вырубать сады, уничтожать ягодники и резать птицу, чтобы не платить непосильных налогов»[911].

Тяжелые условия жизни на селе вызывали массовую миграцию из села в город, несмотря на ограничения, создаваемые паспортным режимом. За период с 1949 по 1953 год количество трудоспособных колхозников в колхозах (без учета недавно присоединенных западных областей) уменьшилось на 3,3 млн человек. Такая ситуация заставила высшее партийно-государственное руководство приостановить дальнейший экономический нажим на крестьянство — в 1952 году проект увеличения сельхозналога на 40 млрд руб. был отклонен[912].

Наконец, государство проявляло и определенное понимание того, что без обеспечения граждан приусадебными участками и землей для подсобных хозяйств, оно не сможет добиться сколько-нибудь удовлетворительного обеспечения населения продуктами питания только за счет общественного хозяйства. Результатом этого понимания явились «Постановление Совета министров СССР о наделении приусадебными участками постоянных рабочих, специалистов и служащих совхозов и об оказании им помощи в строительстве собственных жилых домов» от 17.06.1947 г., и «Постановление Совета министров СССР о коллективном и индивидуальном огородничестве и садоводстве рабочих и служащих» от 24.02.1949 г.

Улучшения положения в общественном хозяйстве колхозов также стремились достичь за счет организационных перестроек. В 1950 по инициативе ЦК ВКП(б) прошла кампания по укрупнению мелких колхозов. Их количество сократилось с 237 тыс. в 1950 г. до 93 тыс. в 1953 г. Эта мера, не решая накопившихся в сельском хозяйстве экономических и материально-технических проблем, все же в какой-то мере способствовала более эффективному использованию имеющихся ресурсов за счет их концентрации в крупных хозяйствах и ликвидации мелких, хронически убыточных колхозов.

Велась работа и по улучшению организации труда в колхозах, поскольку порядки, унаследованные с 30-х годов, нельзя было назвать удовлетворительными. В начале 30-х годов предпринимались попытки наладить бригадную организацию труда, сделав бригаду ответственной за обеспечение определенного участка работ и в соответствии с достигнутыми результатами начисляя трудодни. Эти попытки, еще не приведя к сколько-нибудь заметному росту эффективности организации труда, столкнулись с тем, что во второй половине 1930-х гг., со вступлением в колхозы абсолютного большинства крестьянских дворов, произошло увеличение размеров бригад. Это вновь обострило проблему «обезлички» труда. В связи с этим в рамках полеводческих бригад начали создаваться более мелкие подразделения — звенья[913]. За ними закреплялась земля, тягло, инвентарь. Их членам помимо общей оплаты по трудодням начислялась дополнительная оплата по результатам производственной деятельности звена. Однако широкого распространения данная форма организации труда в 1930-е гг. не получила. Многие звенья распускались до конца года, дополнительная оплата часто сводилась к минимуму[914]. В послевоенный период была осуществлена попытка реанимации звеньевой системы. На необходимость ее развития указывалось в постановлениях «О мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период»[915], и «О мерах по улучшению организации, повышению производительности и упорядочения оплаты труда в колхозах»[916], принятых соответственно в феврале 1947 г. пленумом ЦК ВКП(б) и в апреле 1948 г. — СНК СССР.

Более того, в ряде колхозов Курской области при производстве технических культур участки стали закрепляться за отдельными дворами («од-ногектарничество»). При недостатке людей и техники подобный подход позволял привлекать к работе нетрудоспособных членов семей, подростков[917]. Фактически так называемые безнарядные звенья в чем-то пытались повторить опыт хозрасчетных бригад в промышленности. Этот опыт имел определенный успех и даже пропагандировался с трибуны февральского (1947 г.) Пленума ЦК ВКП(б)[918]. Но признаки серьезной автономии работников в организации труда, как и возможность самостоятельно добиваться высоких заработков, тут же попали под политическое подозрение. Одним из инициаторов гонений на звеньевую систему был Н. С. Хрущев[919].

«…У мелкогрупповых, а тем более семейных форм организации труда были влиятельные противники в ЦК ВКП(б) и Министерстве сельского хозяйства. В феврале 1950 г. ЦК компартии принял постановление „О недостатках и ошибках в работе Курского обкома ВКП(б)“, в котором осуждалась линия на развитие мелкогрупповой формы организации труда. Курские власти критиковались за подмену производственной бригады звеньями и „антимеханизаторский“ уклон. По мнению авторов постановления, замена бригады звеном „закрыла бы доступ в колхозное производство тракторам, комбайнам и другой сложной сельскохозяйственной технике, требующей для ее производительного применения крупных земельных массивов“.

После принятия постановления и публикации его основных положений в „Правде“ звеньевая система была фактически свернута»[920]. Секретарю Курского обкома П. Доронину пришлось, в духе политических традиций того времени, выступить в «Правде» с покаянным письмом и сознаваться в своих мнимых ошибках. Впрочем, это не спасло его от снятия с поста.

3.4. Жизнь налаживается?

Несмотря на значительные трудности с развитием сельского хозяйства и катастрофическую засуху 1946 года, уже 16 декабря 1947 года была отменена карточная система на товары народного потребления. Одновременно с этим, с 16 по 29 декабря 1947 года была проведена также денежная реформа. Она должна была ликвидировать последствия войны, в том числе хождение значительного числа фальшивых купюр, а также преследовала цель частичной конфискации крупных сбережений населения — предполагалось, что крупные накопления могли образоваться лишь нечестным путем (во многих случая так оно и было). Поэтому по соотношению 1 :1 обменивались на новые деньги лишь вклады в сберкассах размером до 3 тыс. рублей. При возрастании размера вклада соотношение обмена становилось менее выгодным. Наличные же деньги на руках населения обменивались по соотношению 10:1.

После перехода от карточной системы к розничной торговле было проведено несколько акций по снижению розничных цен. Покупательная способность средней заработной платы после отмены карточек была очень низка, и потому снижение розничных цен не приводило к опустошению прилавков. Снижение цен выступало как политическая акция государства, и потому имело более широкий общественный резонанс, нежели повышение зарплаты, которая рассматривается больше с точки зрения отношений между работником и администрацией конкретного предприятия. Цены в государственной торговле по мере восстановления хозяйства и роста производства товаров снижались несколько раз. Однако хотя по сравнению с 1947 г. цены 1954 г. составили 43 %, они были выше предвоенных на 1/3.

Некоторые позитивные сдвиги произошли и в системе образования. Была учреждена аспирантура при вузах. В короткий срок была восстановлена введенная в начале 30-х годов система всеобщего начального образования, а с 1952 года обязательным становится образование в объеме 7 классов, открываются вечерние школы для работающей молодежи. Начинает регулярное вещание советское телевидение.

Однако общественно-политическая атмосфера в стране оставляла желать лучшего. Духовный подъем советского народа, вызванный Отечественной войной, не встретил адекватного ответа со стороны партийно-государственного руководства. Напротив, в послевоенный период отмечается стремление усилить мелочную политико-идеологическую опеку, не прекращается и практика политических репрессий, хотя они уже не принимают размаха массовых кампаний, подобных той, что памятна по 1937-1938 гг.

В августе 1946 года по инициативе Сталина ЦК ВКП(б) принимает постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Оно имело своей целью усилить идеологический контроль над процессом литературного творчества. После нажима на ленинградских писателей и журналистов были также приняты постановления ЦК «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», «О кинофильме „Большая жизнь“», «Об опере Мурадели „Великая дружба“» и ряд других. Даже в 30-е годы ЦК ВКП(б) не придавал такого публичного характера грубому административному вмешательству в сферу культуры, предпочитая действовать за кулисами. Теперь же командные методы и неуважение к личности творческих работников без стеснения выставлялись на всеобщее обозрение и становились правилами «хорошего тона».

Аналогичные процессы происходили и в сфере науки. В ходе дискуссий, затрагивавших вопросы философии, биологии, языкознания, политэкономии проводилось насаждение «единственно правильных» точек зрения, а носители иных взглядов подвергались погромной критике. Нередко такой подход приводил не просто к торжеству монополии какой-либо одной точки зрения, признаваемой «партийной» и «идеологически выдержанной», но и навязывал научному сообществу грубейшие научные ошибки, доходящие до обскурантизма. Наиболее вопиющим примером такого рода был возглавленный академиком Т. Д. Лысенко, по благословлению сверху, погром сторонников хромосомной теории наследственности.

В конце 40-х годов была развернута массовая общественно-политическая кампания — по борьбе с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом». Эта кампания преследовала сразу несколько целей: ослабить общественные контакты с зарубежными странами, и без того осуществлявшиеся практически только по культурной и научной линии; пресечь возможность открытого сопоставления достигнутого СССР прогресса в экономической, научно-технической и культурно-бытовой сферах с аналогичными достижениями на Западе; еще раз утвердить незыблемость диктата партийного руководства в решении любых вопросов. Не последнюю роль сыграли в этом великодержавно-шовинистические и антисемитские настроения, все шире культивировавшиеся в партийной верхушке.

В 1948 году начинается новая полоса политических репрессий. Наиболее известным актом такого рода было «ленинградское дело», затронувшее руководство Ленинградской партийной организации, Совета Министров РСФСР, Госплана СССР. Этих руководителей обвиняли в создании подпольной контрреволюционной организации и в намерении оторвать РСФСР от СССР. В 1952 году было сфабриковано так называемое «дело врачей». Крупные специалисты-медики, участвовавшие в лечении партийно-государственной верхушки, были обвинены в шпионаже и подготовке террористических актов против руководства страны.

Послевоенное (1945-1953 гг.) развитие социально-экономической системы СССР можно охарактеризовать как стабильное. Никаких существенных изменений в ту систему отношений, которая складывалась на протяжении 1930-х годов, ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве внесено не было. Период крутой ломки социально-экономического строя общества миновал, и те перемены, которые происходили, лежали, в общем, в русле уже сложившегося социально-экономического строя. Это не значит, однако, что речь идет о беспроблемном развитии. Напротив. Груз противоречий, которые характеризовали систему отношений образца 1930-х годов, никуда не исчез. И бюрократизация аппарата управления хозяйством, и недостаточная связь плановой работы с экономическими интересами участников общественного производства на всех уровнях, и обеспечение научно-технического прогресса в основном за счет централизованных решений и централизованного финансирования, и затяжные проблемы с капитальным строительством (занижение сметной стоимости строек и перерасход капиталовложений; дефицит стройматериалов; систематический срыв плановых сроков ввода производственных мощностей в эксплуатацию; «долгострой» и большие объемы незавершенного строительства…), и дефицит на потребительском рынке, и целый клубок проблем в сельском хозяйстве — все это просто-таки требовало перемен.

И перемены наступили, хотя и далеко не сразу. Для этого потребовалась смена ключевых фигур в руководстве партийно-государственным аппаратом.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Послесталинская эволюция советской системы

Глава 1

Время перемен

После смерти И. В. Сталина в течение нескольких лет происходили довольно драматические перемены на политическом Олимпе СССР. Но если в конце 1920-х — начале 1930-х годов политическая борьба в партии, падение одних лидеров и вознесение других были чаще всего связаны с борьбой вокруг социально-экономического курса, то теперь ситуация изменилась. Нельзя сказать, что между участниками политического противоборства 50-х годов не было различий в политических взглядах. Были, и подчас весьма заметные. Но эти различия не касались или почти не касались взглядов на социально-экономическую систему советского общества, а разногласия по вопросам экономической политики могли быть довольно острыми, но затрагивали лишь отдельные, может быть, и весьма важные, но все же частные, а не принципиальные вопросы. Вот почему сами по себе хитросплетения интриг в политической верхушке в послесталинский период не привлекают моего внимания. Для целей моего исследования совершенно несущественно, умер ли Сталин своей смертью, как именно группе партийных руководителей удалось расправиться с Л. П. Берией, каким образом Хрущев убрал со своего пути Молотова, Маленкова, Кагановича, и как разворачивалась интрига по отстранению от власти его самого…

1.1. Реформы Маленкова-Хрущева в сельском хозяйстве

Смерть Сталина и последовавший затем короткий период ожесточенной схватки за власть, приведшей к падению Берии, и концентрации власти в руках группы Маленкова, Молотова, Хрущева, Кагановича и Ворошилова, вскоре обернулись определенными переменами в экономической политике. Впрочем, перемены эти настолько уже становились очевидными, что, одержи Берия верх в схватке за власть, его решения в этой области оказались бы, вероятно, очень схожими.

Уже в августе 1953 года Маленков на сессии Верховного Совета объявил о пересмотре аграрной политики, выдвинув предложения снизить сельхозналог, списать недоимки по налогам прежних лет, увеличить приусадебные участки, повысить заготовительные цены на сельскохозяйственную продукцию. Сентябрьский (1953 года) пленум ЦК КПСС внес существенные изменения в прежнюю политику неэквивалентного обмена с деревней при заготовке основных сельскохозяйственных продуктов. С докладом о глубоком кризисе в сельском хозяйстве выступил на пленуме Н. С. Хрущев, избранный на пленуме первым секретарем ЦК. Пленум принял решение значительно повысить закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию, увеличить капиталовложения в сельское хозяйство, освободил приусадебные хозяйства колхозников, рабочих и служащих от обязательных поставок мяса, списал долги по поставкам прежних лет, вдвое снизил сельхозналог, отменил обязательный минимум выработки трудодней. Были снижены нормы поставок для личных подсобных хозяйств. Колхозам разрешалось выдавать на трудодни в виде аванса до 25 % денежных средств, полученных от реализации животноводческой продукции.

Однако положение с продовольствием в стране было настолько серьезным, что исправлять его надо было немедленно. А интенсификация земледелия, повышение его эффективности требовали и значительных капитальных вложений, и немалого времени на их освоение. Поэтому в 1954 году было принято решение о широком освоении целинных и залежных земель в Казахстане, Сибири и Поволжье. Это решение, вероятно, было правильным, и позволило быстро нарастить производство зерновых, но сопровождалась целым рядом плохо продуманных шагов. Не была подготовлена научно-обоснованная система земледелия, пригодная для целинных земель, не были загодя построены зернохранилища, не доставало запасов техники и горючего, что заставляло Перебрасывать материальные ресурсы из других районов страны. Все это сказалось на росте себестоимости производства, а также привело к большим потерям выращенного урожая и широкомасштабной ветровой эрозии распаханных степных земель.

К весне 1954 года на казахстанской целине было организовано свыше 120 совхозов. Приехавшим на освоение целины пришлось жить в совершенно неподготовленных условиях: в палатках, в условиях бездорожья, а продувающие степь насквозь ледяные ветра сменялись летом иссушающей жарой. В 1954 году целина дала свыше 40 % валового сбора зерна. Увеличилось производство мяса, молока. Все это позволило несколько улучшить продовольственное снабжение населения. Однако затраты, необходимые на освоение целины, привели к тому, что притормозилось возрождение хозяйства на уже освоенных землях, особенно в российском Нечерноземье. Освоение целины воскресило память о трудовом героизме первых пятилеток, ознаменовалось подъемом энтузиазма, положило начало романтике освоения новых земель, широко распространившейся среди молодежи в 50-е — 60-е годы.

В результате принятых мер возросла экономическая заинтересованность колхозов и совхозов в увеличении производства, хотя с материальной заинтересованностью непосредственных производителей — колхозников и рабочих совхозов — дело обстояло все также неблагополучно. Но все же некоторый рост доходов колхозов и совхозов позитивно сказался и на благосостоянии тружеников села. Поэтому 50-е годы после реформы Маленкова ознаменовались быстрым ростом объемов производства сельскохозяйственной продукции, довольно быстро росла производительность труда на селе. С 1954 г. по 1956 г. в СССР наблюдался прирост сельского населения — впервые за послевоенный период. С 1953 по 1958 год продукция сельского хозяйства увеличилась в 1,5 раза. За 5 лет (1954-1958 гг.) по сравнению с предшествовавшим пятилетием рост составил по зерну 40 %, овощам — 40 %, сахарной свекле — 68 %, мясу — 41 %, молоку — 36 %, яйцу — 56 %. Впервые в российской истории наблюдался такой значительный скачок в подъеме производства продовольствия[921]. Рос уровень потребления мяса, молока, яиц на душу населения. Увеличились и доходы сельского населения. «Годовой денежный доход семьи, полученный из колхозной кассы, составлял в 1946 г. 105 рублей, в 1953 г. — 845,2 рублей, в 1960 г. — 3763 рубля. 14 июля 1956 г. было принято решение выплачивать пенсии колхозникам. Такого рода резкого подъема жизненного уровня людей советская деревня не знала со времен нэпа»[922].

Увлеченный успехами в сельском хозяйстве, Н. С. Хрущев в середине 50-х годов выдвинул идею за несколько лет обогнать США по уровню производства мяса, молока, масла на душу населения. Это была совершенно нереальная задача, и попытки некоторых партийных руководителей продемонстрировать небывалое рвение в ее решении обернулись авантюрой, приведшей лишь к массовому забою скота (в Рязанской области) в погоне за многократным перевыполнением плана по мясозаготовкам.

Н. С. Хрущев вопреки сопротивлению изменил критерии планирования в сельском хозяйстве. С конца 1950-х в колхозах перешли от погектарного принципа исчисления обязательных поставок к установлению твердых планов закупок на 5 лет. С некоторыми дополнениями система твердого планирования просуществовала до 1990 года. Теперь колхоз получал только обязательные задания по заготовкам вместо жесткой регламентации деятельности. Он впервые получил возможность хотя бы отчасти самостоятельно решать, как использовать собственные ресурсы и организовать производство.

В конце 1958 года по инициативе Н. С. Хрущева принимается решение о продаже сельскохозяйственной техники колхозам. По решению февральского (1958 г.) пленума ЦК КПСС парк МТС был передан на баланс колхозов. До этого техника находилась в руках машинотракторных станций (МТС), работа которых оплачивалась колхозами путем натуральных поставок.

Концентрация сельскохозяйственной техники в руках МТС была изначально правильным решением. Однако механизм экономических отношений между колхозами и МТС не был отлажен, работники МТС не имели заинтересованности в качественном обеспечении полевых работ, их не беспокоил получаемый конечный результат — колхоз платил вне зависимости от того, как сказались на урожайности и продуктивности услуги МТС. Передача техники колхозам могла бы исправить этот перекос, но имела и свои отрицательные стороны, усугубленные непродуманными последствиями роспуска МТС.

Объективным недостатком передачи техники МТС колхозам было затруднение территориального маневра сельхозтехникой в разгар полевых работ, исчезновение механизма концентрации техники на решающих участках. Впоследствии колхозам пришлось восполнять этот недостаток, выстраивая формы коллективного использования имеющегося у них парка сельхозтехники. С субъективной стороны оказались не приняты во внимание те обстоятельства, что значительная часть хозяйств являлась хронически убыточной или малорентабельной, и была не в состоянии сразу оплатить стоимость передаваемой на их балансы сельхозтехники. Выплаты в рассрочку затянулись, а финансовое положение значительной части колхозов ухудшилось. Другим отрицательным последствием была фактическая потеря кадров механизаторов и ремонтников, до этого сосредоточенных в МТС. По закону они должны были перейти в колхозы, но это означало для многих из них понижение жизненного уровня, и они находили себе работу в районных центрах, городах. Колхозники же, как правило, не имели достаточной технической культуры для обслуживания сложных сельхозмашин. Обслуживание техники ухудшилось и потому, что большей части колхозов не достались имеющиеся у МТС ремонтные базы, парки и укрытия для хранения сельхозтехники, а своих у них не имелось.

В 1959 году Н. С. Хрущев, понимавший, что подъем производства мяса и молока возможен только за счет серьезного улучшения кормовой базы животноводства, увидел в широком внедрении кукурузы своего рода панацею для решения этой проблемы. Расширение посевов кукурузы обернулось политической кампанией, в которой с бюрократическим рвением партийные руководители и чиновники от сельского хозяйства стремились наперегонки демонстрировать свои успехи во внедрении этой культуры. Вполне рациональное стремление перенять американский опыт интенсивного выращивания кукурузы в итоге обернулось фарсом (насаждение кукурузы в Архангельской области и т. п.). К слову сказать, это свойство бюрократической системы сказалось и после снятия Н. С. Хрущева: чиновники кинулись перегибать палку в другую сторону, так что даже XXIII съезду КПСС пришлось в своих решениях специально предостерегать против необоснованного сокращения посевов кукурузы.

1.2. Преобразования в промышленности

В 1953-1955 гг. советским руководством были приняты меры по обновлению и развитию легкой и местной промышленности, дополнительному выпуску и улучшению качества товаров для населения. К осуществлению этой задачи были привлечены предприятия тяжелой и оборонной промышленности, что было особенно важно для расширения производства относительно сложных и дефицитных для того времени бытовых товаров: радиоприемников, часов, швейных машин, велосипедов. Началось освоение массового выпуска холодильников, магнитофонов, телевизоров. Все это послужило материальной основой для повышения уровня жизни населения.

Значительное внимание во второй половине 50-х годов уделялось развитию технического прогресса. В специальном майском постановлении, а затем в июле 1955 г. на пленуме ЦК КПСС заявляется о необходимости ускорения научно-технического прогресса, внедрения в народное хозяйство передового опыта и достижений науки и техники. Тогда же образуется Госкомитет Совета министров СССР по новой технике. К концу 50-х гг. в стране было создано и освоено производство свыше 5 тыс. новых типов машин и оборудования. Через три года сентябрьский (1958 года) Пленум ЦК КПСС обратил внимание на отставание отечественной промышленности в научно-техническом соперничестве с Западом, хотя по сравнению с предыдущим пятилетием в СССР особенно быстро развивались промышленность стройматериалов, машиностроение, металлообработка, химия, нефтехимия, электроэнергетика. Объем производства в этих отраслях вырос в 4-5 раз. В целом среднегодовые темпы промышленного производства в СССР составляли около 10 %. В то же время страна нуждалась в товарах народного потребления легкой, пищевой, деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной промышленности. Но эти отрасли народного хозяйства развивались крайне медленно. Это было связано с тем, что материально-техническая база производства оказалась к этому времени отсталой и изможденной: довоенный станочный парк составлял примерно 2/3 от его общего числа.

Усилия по ускорению технического прогресса давали свои плоды: в то время как в 1951-1955 годах в среднем за год создавалось 869 образцов новой техники, в 1951-1960 годах их число достигало 2580 образцов. Однако этого было крайне недостаточно по сравнению с реальными потребностями экономики, а внедрение созданных конструкторами новинок растягивалось на многие годы и, по ряду причин, образцы так и оставались образцами, не доходили до серийного выпуска. Но, несмотря на это, механизация производственных процессов в промышленности продолжалась. Развивались новые промышленные отрасли — радиоэлектроника, ракетостроение. Во второй половине 50-х годов промышленность страны поднялась на качественно новую ступень. В ней насчитывалось около 300 отраслей и видов производства.

Благодаря способности плановой экономики к концентрации материальных средств и человеческих усилий для реализации крупных научно технических программ удалось добиться значительных успехов: впервые в истории атом заработал в мирных целях (в 1954 году построена атомная электростанция, в 1959 — спущен на воду атомоход «Ленин»), радикально изменился топливный баланс страны за счет использования нефти и газа, мощный рывок вперед сделала химическая промышленность, освоившая выпуск искусственных материалов с заданными свойствами, на транспорте паровозы уступили место тепловозам и электровозам, ламповая радиоэлектроника стала уступать свое место полупроводниковой, появилась гражданская реактивная авиация.

Впечатляющим символом научно-технического прогресса СССР стал штурм космоса. В октябре 1957 года был запущен первый искусственный спутник Земли. Затем космические ракеты понесли в космос животных, облетели Луну. А в апреле 1961 года в космос шагнул человек, первый человек планеты, советский человек — Юрий Гагарин. Покорение космоса потребовало колоссальных средств, так как оно имело не только научное, но и военное значение.

Значительное продвижение в сфере технического прогресса в 50-е годы обеспечивалось возросшим финансирование науки и образования, но имело также и немаловажные социально-психологические корни. Отказ от наиболее жестких крайностей сталинской системы, прекращение невежественных идеологических кампаний в науке, ослабление мелочной опеки и уход в прошлое атмосферы всеобщей политической подозрительности немало способствовали активизации творческих усилий людей.

Однако в целом промышленность продолжала двигаться по привычному экстенсивному пути. Принимавшиеся меры носили характер государственных мобилизационных программ и никак не затрагивали самого хозяйственного механизма. Нарастали структурные диспропорции: если в 1940 году удельный вес выпуска средств производства (группа А) составлял 61,2 %, то в 1960 году он поднялся до 72,5 % при соответствующем понижении доли производства предметов потребления (группа Б). Во многом это определялось отказом от предлагаемого Г. М. Маленковым курса на приоритетное развитие группы Б, который Н. С. Хрущев поддержал в 1953 году, а в 1955 заклеймил как «отрыжку правого уклона».

Эти колебания были не только отражением борьбы за власть в партийногосударственной верхушке. Фактически именно в этот период стало сказываться давление отраслевых ведомств на формирование стратегии экономического развития СССР. В ходе индустриализации, в период военных усилий по отпору нацистской агрессии, и в период послевоенного восстановления объективно выдвинулись на первый план ведомства, выражавшие интересы тяжелой промышленности, топливно-энергетического сектора, добывающей промышленности, военной промышленности. Теперь они, пользуясь своим административно-бюрократическим весом, стали оказываться все большее влияние выработку государственной экономической политики не в общенародных интересах, а в интересах своих ведомств. Однако в эпоху Хрущева эта борьба была еще далека от своего завершения. Окончательно всевластие ведомств и превращение экономической политики СССР в компромисс ведомственных интересов восторжествовало уже при Л. И. Брежневе.

Характерной чертой экономической политики того периода было активное проведение всякого рода административных реорганизаций. В них Н. С. Хрущев видел весьма действенный рычаг подъема общественного производства.

В 1957 году начинают предприниматься попытки реформ управления народным хозяйством. Вместо отраслевых министерств учреждались территориальные управления — советы народного хозяйства. В характерном для бюрократизированной системы духе эта реформа преподносилась как чудодейственный одномоментный акт, способный коренным образом изменить экономическую ситуацию в стране: разрушить ведомственную монополию, приблизить управление к местам, поднять их инициативу, сбалансировать экономическое развитие республик, регионов, укрепить внутри их хозяйственные связи, в итоге — ускорить экономическое развитие. Управление же отраслями, связанными с обороной страны оставалось централизованным по старому отраслевому принципу.

Организация совнархозов дала некоторый экономический эффект. Сократились бессмысленные встречные перевозки грузов, закрывались сотни дублировавших друг друга мелких производственных предприятий разных министерств. Высвободившиеся площади были использованы для производства новой продукции. Получила новый импульс развития местная промышленность, работавшая на потребительский рынок. Децентрализация (на уровне совнархозов) решений о капитальных вложениях и освоении новой техники привела к ускорению процесса технической реконструкции предприятий: за 1956-1960 годы было введено в строй в три раза больше новых образцов машин, агрегатов, приборов, чем в предыдущую пятилетку. Произошло существенное сокращение административноуправленческого персонала на производстве.

Однако кардинальных изменений в развитии экономики, как предполагалось, не произошло. Ослабли единая техническая политика в разрезе отраслей, специализация предприятий в общегосударственном масштабе и межрегиональная кооперация производства. Бюрократическое руководство отраслевых министерств сменилось бюрократическим руководством со стороны совнархозов. Вместо отраслевых ведомственных интересов на первый план вышли интересы местнические. Что же касается трудовых коллективов и отдельных работников, то их положение в системе производства реформа нисколько не затронула, поскольку и не ставила перед собой такой цели.

Реформы, организационные перестройки, многократная перетасовка фигур в высших эшелонах партийного и хозяйственного руководства, необходимость по-новому подойти к решению целого ряда проблем — все это предопределило несоответствие первых результатов выполнения пятилетнего плана 1956-1960 гг. задачам развития народного хозяйства. По ряду показателей выявилось заметное отставание от наметок плана. Вместо того, чтобы открыто признать эту ситуацию, руководство страны пошло на замазывание проблем. Пытаясь скрыть сбои в выполнении пятилетнего плана, партийно-государственная верхушка на XXI съезде КПСС объявила о замене пятилетки 1956-1960 гг. семилеткой — семилетним планом развития народного хозяйства на 1959-1965 гг. В качестве обоснования данной меры приводились возросшие масштабы экономики и необходимость планирования ее развития на более длительную перспективу. По существу же строился расчет, что неудачи первых лет отмененной пятилетки будут покрыты более успешным выполнением заданий за семилетний период.

Тогда же, на XXI съезде КПСС Н. С. Хрущев выдвинул идею догнать и перегнать США по промышленному и сельскохозяйственному производству на душу населения к 1970 году. Его оптимистические надежды покоились на простой экстраполяции различий в годовых темпах роста экономики двух стран в предшествующий период.

1.3. Вперед, к победе коммунизма…

Искренне стремясь ускорить социально-экономическое развитие СССР, Хрущев без серьезных на то оснований провозгласил на XXI съезде КПСС, что СССР вступил в «период развернутого строительства коммунистического общества». Вероятно, им двигало стремление за счет выдвижения этой цели создать в обществе определенный мобилизующий эффект.

Этот лозунг повлек за собой непродуманные, поспешные решения, призванные путем чисто административных мер приблизить наступление более совершенных общественных отношений. С 1959 года возобновились гонения на личные подсобные хозяйства. Было запрещено горожанам иметь скот, игравший немалую роль в продовольственном обеспечении жителей небольших городов. Затем усилились административные и экономические ограничения личных подсобных хозяйств на селе. За четыре года поголовье скота в личном подворье сократилось в два раза. Стали выдвигаться лозунги, что необходимо развивать и укреплять прежде всего общественное, а не личное хозяйство, что надо бороться с частнособственническими инстинктами, со «спекулянтами и тунеядцами», получающими нетрудовые доходы от рыночной торговли. В результате колхозники были выдавлены с рынков, а настоящие спекулянты начали вздувать цены.

В конце 1950-х годов в стране развернулось движение за коммунистическое отношение к труду, соревнование за звание бригад и ударников коммунистического труда. Предполагалось, что это движение, помимо борьбы за повышение производительности труда, будет ставить своей целью формирование новых общественных отношений, воспитание нового, коммунистического человека. Несмотря на искреннее стремление многих рабочих действительно бороться за воспитание в своей среде лучших человеческих качеств, это движение, опиравшееся только на призывы и на моральный авторитет лучших представителей рабочего класса, не было подкреплено действительными сдвигами в общественных отношениях на производстве. И хотя в Приветствии ЦК КПСС участникам Всесоюзного совещания передовиков соревнования бригад и ударников коммунистического труда в мае 1960 года провозглашалось «воспитание нового человека — хозяина своей страны»[923], за этими словами не стояло и не предполагалось никаких шагов по действительному наделению рабочих хозяйскими функциями. В результате движение за коммунистическое отношение к труду стало быстро вырождаться в бюрократическую кампанейщину.

Период второй половины 50-х годов характеризовался определенным повышением внимания к социальной сфере. В 1958 г. было принято решение приостановить на 20 лет выплату денег по государственным займам, поскольку средств у государства на это не было. Одновременно произошла отмена обязательной подписки на государственные займы. Был принят закон о пенсиях по возрасту для рабочих и служащих. Отменены все виды платы за обучение в школьном и вузовском образовании.

После войны без крова остались более 25 млн человек, что еще более обострило и без того крайне запущенную в годы индустриализации жилищную проблему (поскольку экономия на жилищном строительстве была одним из источников промышленного капитального строительства). По инициативе Н. С. Хрущева за счет широкого применения типовых проектов, внедрения индустриальных поточных методов возведения жилых зданий, широкого применения железобетона, панельных и блочных конструкций развернулось массовое жилищное строительство. В крупных городах строили преимущественно четырех- и пятиэтажные здания. В таких домах можно было обойтись без лифта, упростить специальное инженерное оборудование.

Если в 1951-1955 гг. в городах и поселках в среднем за год вводилось общей жилой площади 30,4 млн квадратных метров, то в 1957 г. было введено 52 млн квадратных метров[924]. В результате принятых мер с 1956 по 1963 год в СССР было построено больше жилья, чем за предшествующие 40 лет. Городской жилищный фонд с 1955 по 1964 гг. увеличился на 80%. Десятки миллионов людей, потерявших надежду, что их очередь на жилье когда-нибудь приведет к желаемому результату, вдруг стали переезжать в собственные комнаты, а многодетные — в отдельные двух- или трехкомнатные квартиры. За 1956-1960 годы жилищные условия улучшили почти 54 млн человек, или более четверти населения страны.

К концу 1960 г. все рабочие и служащие перешли на семи- и шестичасовой рабочий день. Средняя продолжительность рабочей недели составила около 40 часов.

В системе школьного образования была возрождена идея единой политехнической школы, что предполагало сочетание образования с трудовой деятельностью, с тем, чтобы учащийся получил представление об одной или нескольких профессиях. Однако недостаток средств не позволил оборудовать многие школы современным оборудованием, а предприятия далеко не всегда могли оказать необходимую поддержку в обучении школьников рабочим профессиям. Тем не менее, эта мера способствовала улучшению положения с трудовым воспитанием подрастающего поколения (автор сам получил в школе первичные навыки слесарных, столярных и электромонтажных работ, обращения с токарным, сверлильным и строгальным станками).

Целый ряд позитивных сдвигов, произошедших в экономической и научно-технической сфере, определенное улучшение условий жизни трудящихся, создали у руководителей партии преувеличенные представления о перспективах развития общественного строя Советского государства. В октябре 1961 года на XXII съезде КПСС была принята новая, третья программа партии — программа «развернутого строительства коммунизма». Для построения коммунизма предполагалось решить триединую задачу: в области экономической — построить материально-техническую базу коммунизма; в области социально-политической — перейти к коммунистическому самоуправлению; в области духовно-идеологической — воспитать нового, всесторонне развитого человека. Решение основных задач построения материально-технической базы должно было уложиться всего лишь в двадцатилетний срок.

Если наиболее общие формулировки задач движения к высшей фазе коммунизма были даны в программе более или менее грамотно, хотя и далеко не полно, то с развертыванием этих общих тезисов в комплекс конкретных мер дело обстояло значительно хуже. Создание материально-технической базы коммунизма по существу сводилось к достижению определенных объемных количественных показателей производства отдельных видов продукции (причем в основном речь шла о производстве электроэнергии, топлива, сырья и материалов). О конкретных показателях, которые отражали бы задачи, например, преодоления противоположности между умственным и физическим трудом, речь практически не шла. Какими темпами должно обеспечиваться, допустим, снижение доли тяжелого физического, ручного, неквалифицированного труда? По этому вопросу программа ограничивалась общими фразами о механизации и автоматизации производства. То же самое касалось и обеспечения задачи всестороннего развития человека. Как, какими методами, на основе использования каких ресурсов будет решаться эта задача? Программа ясных ответов не давала.

Если вопросам развития производительных сил в Программе все же уделялось значительное место, то о совершенствовании производственных отношений по мере перехода к высшей фазе коммунизма было сказано очень мало. Более или менее конкретно в этой связи упоминалось о переходе от распределения по труду к распределению по потребностям и о превращении государственной и кооперативно-колхозной собственности в единую общенародную собственность. Однако о том, чем общенародная собственность будет отличаться от государственной, Программа ничего внятного поведать не смогла.

Не помогали в этом отношении и отсылки к тезису об отмирании государства и переходе к коммунистическому общественному самоуправлению. О самоуправлении в экономической сфере программа вообще хранила молчание, а в остальном ссылалась главным образом на расширение функций и полномочий общественных организаций. Такое расширение в начале 60-х годов, действительно, было проведено (создание добровольных народных дружин, товарищеских судов, расширение возможностей профсоюзов в решении некоторых социально-бытовых вопросов), но затрагивало лишь отдельные, частные вопросы, главным образом на бытовом уровне и отчасти в сфере распределения, мало влияя на общее положение советского человека в сложившейся социально-экономической системе.

Н. С. Хрущев предпринял и некоторые попытки ограничить привилегии партийно-государственной номенклатуры, хотя в этом вопросе он был непоследователен (соответствующую инициативу Маленкова в 1953 году Хрущев саботировал, вероятно, стремясь обеспечить себе поддержку партаппарата).

Амбициозные цели, выдвинутые в третьей программе партии, очень быстро пришли в столкновение с реальностью. Значительные неуспехи в области сельского хозяйства, усугубленные непродуманными начинаниями и экспериментами, не только сдерживали рост благосостояния населения, но и вели к обострению трудностей в продовольственном снабжении. С развитием промышленности дело обстояло лучше, но ее рост происходил в значительной мере за счет экстенсивного расширения — наращивания масштабов использования рабочей силы, природных ресурсов, строительства новых предприятий, а не за счет более эффективного использования имеющихся ресурсов. Технический прогресс затрагивал в основном эти новые предприятия, а уровень построенных прежде все больше и больше отставал от передовых рубежей развития техники и технологий. Поэтому в целом эффективность экономики оставляла желать лучшего.

Уже в начале 60-х годов явственно обозначилась попытка правительства переложить все усугублявшиеся трудности в экономике на плечи трудящихся. В 1962 году правительство приняло решение стимулировать животноводство повышением в полтора раза закупочных цен на мясо. Повышенные расходы пытались компенсировать за счет населения. Почти на треть были снижены тарифные расценки на производстве, с 1 июня 1962 г. решением правительства были «временно» повышены на 30 % розничные цены на мясо и на 25 % на масло. В ряде городов произошли стихийные выступления рабочих. Самое крупное из них было в Новочеркасске (1-2 июня 1962 года), где вызванные властями войска применили оружие против семитысячной демонстрации рабочих и десятки человек погибли.

Волнения и столкновения с милицией в эти же дни имели место в городах Донбасса и Кузбасса. С целью снижения напряженности правительство приняло ряд социальных мер. В частности, была повышена зарплата в госсекторе (на 35 %), удвоился размер пенсий и снижен пенсионный возраст[925].

Груз нерешенных проблем по-прежнему сказывался в сельском хозяйстве. Несмотря на череду реорганизаций и немалое число Пленумов ЦК, посвященных аграрным вопросам, сдвиги к лучшему не намечались. После неурожая 1963 года возникли перебои не только с мясом, молоком и маслом, но и с хлебом. Длинные очереди с ночи выстраивались у хлебных магазинов. Стал широко выпекаться белый хлеб со значительной примесью кукурузной муки. Качественные белые булки нормировано распределялись в школах для учащихся. Это, разумеется, сказывалось на настроениях населения отнюдь не в пользу партийно-государственного руководства. Для смягчения ситуации было решено пойти на закупки зерна в США. Эта мера, рассматривавшаяся как временная, впоследствии регулярно возобновлялось вплоть до распада СССР.

Семилетний план развития народного хозяйства (1959-1965 годы) в части развития сельскохозяйственного производства был провален. Вместо плановых 70 % рост составил лишь 15 %[926]. Немногим лучше обстояло дело и в народном хозяйстве в целом. Произошло снижение эффективности промышленного производства. Если основные производственные фонды страны увеличились в 1959-1965 гг. примерно в 2 раза, то объем промышленной продукции вырос лишь на 84 %. Сократились темпы роста производительности труда.

В такой обстановке, на фоне нарастающего недовольства властью, замыслы которой все больше расценивались населением страны как заведомо нереализуемые обещания, высшая партийная номенклатура, обеспокоенная такими новациями Хрущева, как введение норм сменяемости партийных руководителей, ограничение их материальных привилегий, решила сместить его с поста. В октябре 1964 года Н. С. Хрущев был освобожден от всех занимаемых должностей и отправлен на пенсию.

Глава 2

«Застой»

2.1. Реформа 1965 года

На протяжении 50-х гг. XX века советская плановая экономика демонстрировала высокие темпы экономического роста. Если принимать во внимание альтернативные оценки, то можно прийти к выводу, что темпы роста в этот период были даже выше, чем в период сталинской индустриализации. Кроме того, происходили заметные прогрессивные технологические сдвиги (рост удельного веса нефти и газа в топливном балансе, возникновение атомной энергетики, переход на электро- и тепловозную тягу на железнодорожном транспорте, развитие гражданской реактивной авиации и радиоэлектронной промышленности и т. д.) и переход к новой модели потребления (развертывание массового жилищного строительства и производства товаров длительного пользования — часов, фотоаппаратов, радиоприемников, телевизоров, холодильников, стиральных машин, легковых автомобилей, повышение удельного веса мясомолочной продукции в структуре потребления продуктов питания). Казалось бы, после смещения Н. С. Хрущева ничто не предвещало, что позднее начинающаяся эпоха будет характеризоваться пренебрежительным словечком «застой», что отражало снижающиеся темпы экономического роста, затухание технического прогресса, слабые сдвиги в сложившейся модели потребления, отстающей от эволюции потребностей, нарастающее разочарование в официальных политических лозунгах и идеологических догмах.

Экономические дискуссии, начатые еще при Хрущеве, привели к выработке программы хозяйственной реформы, получившей прозвание «косыгинской», по имени тогдашнего Председателя Совета Министров СССР А. Н. Косыгина. В сентябре 1965 г. на Пленуме ЦК КПСС было принято постановление «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства», в соответствии с которым в стране началась экономическая реформа.

Она ликвидировала территориальную систему управления и ее органы — совнархозы, восстанавливала отраслевые союзные и республиканские министерства. Произошло сокращение количества обязательных плановых показателей, которые получали предприятия (с 30 до 9), и главным из них стал показатель общего объема реализованной продукции. Предполагалось, что платежи предприятия в бюджет станут экономически более обоснованными, будучи поставлены в зависимость от размера имеющихся на предприятии производственных фондов путем превращения платы за фонды в основной вид платежа. Кроме того, предприятие получало возможность за счет отчислений от прибыли создавать хозрасчетные фонды: фонд материального поощрения, фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства, фонд развития производства. Тем самым предполагалось, что увеличится заинтересованность предприятия в достижении высоких показателей прибыли. Намечался также переход в перспективе от централизованного снабжения предприятий материальными ресурсами к оптовой торговле средствами производства.

Восьмая пятилетка (1966-1970 годы) продемонстрировала весьма хорошие результаты — ее показатели считаются одними из лучших за всю историю советских пятилеток. Темпы роста валовой продукции составили в 1966-1970 гг. 7,4 % (в среднем в год), тогда как в предыдущем пятилетии они были равны 6,5 %, темпы роста национального дохода — соответственно 7,7 и 6,5 %[927]. Возросла ритмичность поставок продукции предприятиями, усилилась их ответственность за исполнение хозяйственных договоров, несколько улучшилось использование производственных фондов.

Однако дальнейшего развития этот позитивный импульс не получил, да и в ходе самой пятилетки обнаружился ряд негативных тенденций — и главным из них стало заметное торможение темпов научно-технического прогресса.

Кроме того, вскоре выяснилось расхождение замыслов реформы с ее воплощением. Объемные показатели реализации продукции создавали искаженные сигналы, подталкивающие предприятия к поиску путей раздувания этих объемных показателей. Плата за фонды не стала основным платежом в бюджет — им сделался взнос свободного (не распределенного) остатка прибыли. Так что предприятию оказывалось все равно, много или мало оно платит в бюджет за фонды — остаток прибыли все равно уходил в бюджет. Хозрасчетные фонды, создаваемые по централизованно утверждаемым нормативам, мало зависели от уровня прибыльности предприятия (лишь бы был получен некий минимальный объем прибыли, достаточный для формирования хозрасчетных фондов). Переход к оптовой торговле так и не состоялся. Эксперименты с самостоятельностью предприятий по части формирования уровня заработной платы так и остались экспериментами.

Таким образом, эта реформа отличалась половинчатостью, не доходя даже до тех уровней применения рыночных отношений, которые были характерны для Югославии с конца 50-х годов и Венгрии с 1968 года. Но главным ее пороком была принципиальная бесперспективность. Уже югославский особый путь показал, что соединение плановых и рыночных начал может давать серьезный экономический эффект. То же самое показал позднее и китайский опыт. Успехи Венгрии были далеко не столь впечатляющи. Однако, если нас заботит не только темп экономического роста, но и развитие социалистических производственных отношений, то одним только поиском баланса между плановыми и рыночными началами проблема не решается. Именно в Югославии пытались выйти за рамки дихотомии «план или рынок», предприняв определенные шаги по развитию принципов производственного самоуправления. Однако эти шаги оказались достаточно ограниченными и в любом, случае не выходили за рамки отдельных предприятий (по тогдашней югославской терминологии — организаций объединенного труда, ООТ).

Ни венгерские реформы, ни наша реформа 1965 года нисколько не касались участия работников в делах организации производства. Они дали лишь некоторый временный экономический эффект, но к прогрессу социалистических производственных отношений или к достижению целей, поставленных в третьей программе КПСС, никакого отношения не имели.

Гораздо более далеко идущие китайские реформы помогли КНР добиться впечатляющих экономических успехов. Но их вклад в построение «социализма с китайской спецификой» состоит лишь в том, что получила развитие материально-техническая база производства, что создает дополнительные предпосылки для формирования в перспективе социалистических производственных отношений — однако само по себе современное китайское экономическое развитие движением к социализму не является.

Не всякий экономический рост может рассматриваться как ведущий нас к общественному прогрессу, или, тем более, к прогрессу социалистических общественных отношений. К нему ведут такие сдвиги в материальной основе производства (т. е. в производительных силах), которые способствуют укреплению социального равенства, преодолению оснований для классовых различий, и созданию условий свободного всестороннего развития человека. Как же с этим обстояло дело в СССР 60-х — 70-х годов XX века?

Советская экономика была не только далека от преодоления противоположности между физическим и умственным трудом. Она не обеспечивала сколько-нибудь серьезных успехов даже в изживании ручного неквалифицированного труда. Например, автоматические линии составляли в конце 70-х годов всего лишь 6 % от общего объема оборудования, при этом ручным и малоквалифицированном трудом было занято более половины всех работников материального производства (50 млн человек)[928]. В то же время средний уровень образования рабочих к началу 80-х гг.-достиг 9 лет обучения.

Попытки снова испробовать известные по 30-м и началу 50-х годов XX века формы, позволявшие расширить экономическую самостоятельность микроколлективов (бригад, звеньев) и усилить материальную заинтересованность занятых в них работников, не получили широкого распространения. И безнарядные звенья в сельском хозяйстве, и бригадный хозрасчет в промышленности и строительстве давали хорошие результаты, но их распространение натыкалось на нежелание руководителей расставаться с привычными административно-командными методами управления, и считаться при принятии хозяйственных решений с интересами трудовых коллективов.

Движение за коммунистический труд, первоначальные шаги которого были во многом окрашены в искренний энтузиазм, в желание своими руками приблизить наступление светлого будущего, вскоре окончательно выродилось в казенный формализм. По данным ВЦСПС на 1 января 1972, в движении за коммунистическое отношение к труду (по индивидуальным социалистическим обязательствам) участвовало 42 462 тыс. человек (50,3 % работающих). 19,6 млн человек удостоены звания ударника коммунистического труда (46,2 % общего числа участников движения за коммунистическое отношение к труду)[929]. Такой широчайший охват, явно не соответствующий наличию реальных ростков коммунистического отношения к труду, свидетельствовал о практически полной бюрократизации этого начинания, превращении его в игру идеологическими символами, лицемерный характер которой был ясен всем ее участникам.

2.2. Противоречия и проблемы социально-экономического развития в период «застоя»

С середины 60-х приобрели существенное значение факторы, которые привели к обострению уже отмеченных ранее противоречий воспроизводства в советской плановой модели.

Рост масштабов экономики привел к падению эффективности централизованной системы управления. Она сделалась многоступенчатой и стала характеризоваться возрастающим торможением и искажением информации при ее передаче с одного уровня на другой. Попытка перехода к территориальной системе управления (через совнархозы) была вызвана как раз реакцией на эти трудности. Однако неизбежным следствием роста масштабов экономики стал и рост размеров управляющей системы. Она делалась все более громоздкой и неповоротливой. Число хозяйственных министерств постоянно увеличивалось и достигло к середине 80-х гг. около 100 союзных и 800 республиканских.

Реальный контроль над развитием экономики на уровне предприятий мог осуществляться уже лишь в пределах отдельных ведомств. Все более расшатывалась сбалансированность между планами производства и планами материально-технического снабжения предприятий. Возникла тенденция к формированию замкнутых ведомственных систем, с явно выраженным обособлением ведомственных интересов и образованием частично замкнутых внутриведомственных циклов воспроизводства (за счет наращивания неспециализированного производства изделий, деталей и компонентов внутри ведомств). Централизованное плановое управление во все большей мере стало сводиться к определению баланса сил и компромиссу интересов хозяйственных ведомств.

Борьба за инвестиционные ресурсы между ведомствами привела к росту масштабов проблемы, известной еще с 30-х годов, — занижению сметной стоимости строительства на стадии борьбы за «выбивание» ресурсов, что оборачивалось резким ростом фактйческой стоимости строительства по сравнению с плановой, разбалансированием материально-технического снабжения строек и ростом незавершенного строительства.

В результате существующие преимущества централизованной плановой экономики, основанные на ее способности обеспечивать быструю концентрацию и межотраслевой перелив ресурсов, стали утрачиваться. Происходило торможение перелива и концентрации ресурсов (даже если выделялись соответствующие финансовые средства), если это грозило нарушить сложившийся баланс сил между ведомствами. Такая ситуация очень хорошо просматривается на примере сельского хозяйства, увеличение объема капитальных вложений в которое не сопровождалось совершенствованием качества предоставляемой ресурсной базы[930].

Кроме того, ослабли импульсы технологического развития, обеспечиваемые реализацией крупных народнохозяйственных научно-технических программ. Эти программы попали под ведомственное влияние, во многом утратили народнохозяйственный масштаб, стали более мелкими, не рассчитанными на реализацию глубоких технологических сдвигов во всей экономике. Как отмечал академик С. Ю. Глазьев, «в решениях партии и правительства неоднократно указывалось на необходимость реконструкции народного хозяйства и ускорение технико-экономического развития страны. Однако в рамках существующей ведомственно-отраслевой системы директивного управления народным хозяйством не удавалось обеспечить его выход на мировой технический уровень. Научно-технический прогресс в СССР сдерживался отсутствием стимулов для внедрения и распространения нововведений. Доминирование в народном хозяйстве производственно-ведомственных систем влекло снижение роли централизованного управления общественным производством. Превалирование ведомственных интересов затрудняло разработку и реализацию рациональной государственной научно-технической политики; при формальном народнохозяйственном планировании технико-экономическое развитие страны происходило стихийным образом, сопровождаясь существенными отклонениями от рациональной траектории»[931].

Происходившее в советской экономике распределение ресурсов по отраслям производства на нерыночной (плановой) основе не могло преодолеть объективные рамки ресурсно-затратных соотношений. В плановом порядке происходила концентрация качественных ресурсов в тех отраслях, в которых руководившие ими ведомства занимали преимущественные позиции в сложившемся межведомственном балансе сил. В результате приоритетные позиции получили отрасли военной экономики и ряд тесно связанных с ними гражданских секторов (например, авиационная и космическая промышленность, некоторые сектора радиоэлектроники, приборостроения, производства конструкционных материалов). Но, поскольку внутренние источники технического прогресса в советской плановой модели были относительно слабыми, такая концентрация ослабляла приток качественных ресурсов во все остальные отрасли народного хозяйства, и прежде всего — в потребительский сектор и отрасли инвестиционного комплекса, в том числе в машиностроение. А ведь именно в инвестиционном комплексе генерируются технологические ресурсы, определяющие технологический уровень остальных отраслей народного хозяйства.

Разумеется, при более детальном рассмотрении картина была много сложнее. В зависимости от иерархии плановых предпочтений (и баланса сил различных ведомств) в советской экономике выстраивалась и иерархия распределения ресурсов по уровню их качества. Поскольку в плановой системе конкурентный механизм перелива капиталов не действовал, и, кроме того, все более давала себя знать тенденция к формированию замкнутых ведомственных систем, в ней сформировалась многоуровневая (с точки зрения качества ресурсов) экономика. Этому соответствует одновременное наличие в нашем национальном хозяйстве нескольких технологических укладов при высоком удельном весе тех из них, которые формировались в начале и середине XX века[932].

Проблема недостатка качественных ресурсов в советской модели решалась двумя путями. Во-первых, через уже упоминавшуюся компенсацию недостатка качественных ресурсов вовлечением в производство большего количества относительно дешевых массовых ресурсов, что поддерживалось, в частности, заниженными ценами на рабочую силу, сырье и энергетические товары. Во-вторых, через экспорт топливно-сырьевых товаров и ввоз современного высокотехнологичного оборудования из-за рубежа.

Однако компенсация за счет использования дешевых массовых ресурсов также все больше наталкивалась на определенные пределы, — в первую очередь, на абсолютные ресурсные ограничения. Так, к концу 70-х гг. стало очевидным как устойчивое замедление естественного прироста контингента рабочей силы, так и исчерпание возможностей наращивания занятости в индустриальных секторах за счет перелива рабочей силы из села в город. Это привело к необходимости, уже с середины 60-х годов, постепенно увеличивать относительную цену рабочей силы, что также ограничивало эффект компенсации за счет использования массовых ресурсов. Эффект замещения массовой рабочей силы качественной за счет роста уровня образования и профессиональной подготовки уже не давал тех результатов, что в 50-е годы, поскольку уже не сопровождался столь же значительным расширением поля высокотехнологичных отраслей и производств. Возник уже упоминавшийся выше разрыв между уровнем подготовки рабочей силы и наличием рабочих мест, требующих высокой квалификации.

В этот же период происходит исчерпание относительно доступных источников естественных ресурсов и ухудшение горно-геологических условий их добычи из новых месторождений. Стратегия ввоза технологий из-за рубежа (обмен массовых ресурсов на качественные), сталкиваясь с растущими издержками добычи экспортных ресурсов — полезных ископаемых, ведет к наращиванию концентрации массовых ресурсов в добывающих отраслях для поддержания уровня добычи топлива и сырья. А ведь возможности наращивания массовых ресурсов также сужаются!

Таким образом, остальные отрасли лишаются не только качественных, но теперь уже и массовых ресурсов. В результате крайне ослабевают источники роста и развития этих отраслей, и, что особенно важно, — отраслей инвестиционного комплекса. Отрасли инвестиционного комплекса все слабее и слабее справляются с задачей генерирования качественных ресурсов для народного хозяйства, и даже для военного производства. Соответственно еще более возрастает роль импорта в притоке таких ресурсов в народное хозяйство, что требует наращивания добычи экспортных ресурсов. Порочный круг замыкается[933].

Одновременно с этим на протяжении 60-х — 70-х годов происходит эволюция модели потребностей населения. Возрастает потребность в таких потребительских благах, как отдельное жилье, технически сложные предметы длительного пользования, бытовые услуги, высококачественные продукты питания, модная одежда и обувь. Однако советская хозяйственная модель с большим трудом справлялась лишь с первичным насыщением потребностей по этим направлениям (а современная сфера услуг так и не была создана), не справившись с задачей непрерывного обновления и роста качества потребительских благ. Темпы жилищного строительства с середины 60-х годов постоянно падали[934], потребительский рынок характеризовался высокой степенью дефицитности даже по сравнению со странами со схожей хозяйственной моделью (ГДР, Чехословакия). Такая ситуация находилась в прямой зависимости от концентрации качественных ресурсов на иных приоритетах.

Но даже независимо от недостаточного объема производства потребительских благ, советская плановая модель не имела сколько-нибудь действенных механизмов ориентации производства на конкретные запросы потребителей. Нередко производились товары низкого качества, не соответствующие реальным потребностям. В результате рост относительной цены рабочей силы, начавшийся в середине 60-х годов, не подкреплялся в полной мере материальным насыщением растущих денежных доходов населения, что еще более усиливало явления дефицита и вело к скрытой инфляции. Хотя динамика общего объема выпуска потребительских товаров в общем соответствовала росту фонда заработной платы, меняющаяся структура потребностей населения стала приходить во все больший конфликт со структурой выпуска. При сохраняющемся дефиците потребительских товаров с конца 70-х годов стали расти нереализованные запасы этих товаров в торговле.

Падение темпов экономического роста, суженное воспроизводство высокотехнологичных ресурсов, обеспечивающих развитие экономики, нарастающий дефицит на потребительском рынке были не единственными симптомами неблагополучия. Падение эффективности советской плановой модели вызвало к жизни процессы, нацеленные на компенсацию ее недостатков. Поскольку эти процессы развивались вне рамок легального хозяйственного механизма, они привели к росту сектора теневой экономики.

Предприятия, чья деятельность оценивалась по выполнению объемных показателей плана, были заинтересованы в возможно более низком уровне плановых заданий. Поскольку вышестоящие плановые органы не могли обладать всей полнотой информации о состоянии дел на производстве, то выработка планов превращалась в торг предприятий с вышестоящими ведомствами, в котором предприятия пытались добиться низких плановых заданий и получить дополнительные хозяйственные ресурсы (например, расширить штатное расписание, увеличить фонд заработной платы). Другим способом добиться благополучного выполнения планов стали приписки — искажение отчетности о произведенной продукции или выполненных работах, особенно в тех отраслях (например, в строительстве), где точное определение объема выполненных работ было затруднительно. Понятно, что и плановый торг, и приписки способствовали развитию коррупции аппарата управления.

Разбалансированность заданий по объему производства и планового снабжения предприятий материальными ресурсами породила феномен нелегального обмена ресурсами и «толкачей». Предприятия стремились создавать у себя излишние запасы любых ресурсов, с тем, чтобы затем использовать эти ресурсы для обмена на нужную для них продукцию. Функцией «толкачей» было обеспечение фактического получения выделенных в плановом порядке ресурсов (что далеко не всегда обеспечивалось «автоматическим» действием плановых механизмов), а также выбивание дополнительных ресурсов в вышестоящих ведомствах. Такая деятельность, независимо от наилучших личных побуждений, также несла в себе значительный коррупционный потенциал.

Явление дефицита, касавшееся как отношений между предприятиями, так и потребительского рынка, на последнем привело к растущим масштабам спекуляции. Дефицитные потребительские товары, пользовавшиеся повышенным спросом, изымались работниками торговли из продажи и реализовывались на черном рынке по значительно более высоким ценам. Помимо всего прочего, это явление обусловило необычно высокий социальный статус работников торговли. Кроме того, аналогичные спекулятивные операции совершались теми, кто имел доступ к источникам дефицитных товаров — моряками и рыбаками загранплавания, лицами, направлявшимися в загранкомандировки, работниками заграничных дипломатических и торговых представительств, лицами, совершавшими туристические поездки. Поскольку наиболее дефицитными были импортные товары, то развитие спекуляции ими неизбежно влекло за собой и возникновение черного валютного рынка.

Выгодность теневой экономики для ее участников определялась, прежде всего, тем, что прибыль доставалась почти без собственных капитальных вложений, продукция же реализовывалась по ценам «черного рынка». Кроме того, она утилизировала часть огромных потерь, фиксируемых официальной статистикой. Известно, например, что в народном хозяйстве до 1/3 сельскохозяйственной продукции, 45-50 % стекла, 20-25 % металла, 20 % цемента терялось. Таким образом, в 70-е гг. в стране вполне легально происходили процессы, которые способствовали возникновению нового вида теневой экономики — фиктивной, связанной с системой приписок, штурмовщины и выпуска брака[935].

К началу 80-х годов возросший уровень как дефицита на потребительском рынке (чему способствовала стагнация в производстве большинства потребительских товаров), так и коррупции в системе управления сделали возможным широкое распространение такого феномена, как подпольное производство. Это было либо неучтенное производство на мощностях государственных предприятий, либо даже нелегальное строительство целых цехов по производству потребительских товаров (обычно «под крышей» государственных предприятий). Появился даже соответствующий термин, обозначающий полуподпольных предпринимателей, организующих подобное производство, — «цеховики». Производимые в таких цехах товары реализовывались через систему государственной торговли, что предполагало искажение и запутывание государственной отчетности.

Существование этого подпольного сектора было невозможно без покровительства множества чиновников достаточно высокого уровня, что свидетельствовало о значительных масштабах коррупции в государственном аппарате. Постепенно рос и теневой сектор в производстве услуг: услуги портных, машинописные услуги, услуги по ремонту бытовой техники, по ремонту квартир и т. п., даже тогда, когда их предоставляли работники государственного сектора, нередко осуществлялись на теневой основе, без государственной регистрации и по ценам черного рынка. Наряду с этим в данной сфере развивалось и индивидуальное частное предпринимательство.

Таким образом, фактически в рамках государственного сектора и отчасти рядом с ним происходило формирование латентных рыночно-капиталистических отношений. Эти процессы оказывали неизбежное влияние на состояние политико-идеологической сферы общества, что касалось как состояния партийно-государственного аппарата, так и настроений населения.

2.3. Идейно-политические последствия «застоя»

«Застой» с социально-экономической стороны представлял собой не что иное, как усугубление ведомственно-бюрократической эволюции планового хозяйства. Само вхождение общества в «застой» определялось тем, что осознаваемые правящим социальным слоем экономические проблемы лечились не путем воздействия на их причины. Проблема заключалась в том, что устранение этих причин означало бы нанесение удара по интересам правящего социального слоя в целом. Само его существование непосредственно опиралось на бюрократическую конструкцию планового механизма хозяйствования, и покуситься на эту основу для правящего слоя было невозможно. Точнее, это стало возможно — но значительно позднее, тогда, когда правящие группы нашли возможность заменить бюрократизированную плановую систему такой, в которой материальные интересы, по крайней мере, значительной части бюрократии могли бы быть гарантированы иным способом.

В 1960-е годы, и тем более, в 1970-е и 1980-е, правящий слой уже был не в состоянии, как в 1920-е и отчасти в 1930-е годы, осознавать опасность бюрократизации партии и государства для дела строительства социализма, и предпринимать, пусть и непоследовательные, но все же реальные попытки ограничить бюрократизм и использовать для этого различные формы контроля снизу. Поколение революционеров ушло (отчасти переродившись под влиянием изменения собственного положения в обществе, отчасти будучи выбито в ходе политической борьбы, а затем окончательно сойдя со сцены под влиянием процесса смены поколений), новая же генерация партийных и государственных чиновников была выпестована уже не участием в революционной борьбе, а службой в аппарате управления. Поскольку идеологический контроль был составной частью механизма партийно-государственного управления, постольку идеологические догмы имели немалый вес и для аппарата. Однако идеология не может надолго устоять перед эволюцией социально-экономического строя.

При этом нельзя отрицать, что политика правящего социального слоя в СССР в 50-е, 60-е и 70-е годы XX века во многом отвечала интересам большинства населения. Во многом, но далеко не во всем. Это был компромисс интересов, причем компромисс весьма непрочный, опиравшийся на самоограничение правящей элиты в силу идеологической традиции. Такое самоограничение стало размываться уже в 30-е годы, и кратковременное оживление идеологического импульса социализма в 50-е и начале 60-х годов не имело под собой оснований в виде глубоких политических и социально-экономических перемен. В результате эгоизм интересов правящей элиты, не встречая сколько-нибудь сильных сдерживающих факторов, исторически быстро размыл окостеневшие и выхолощенные идеологические стереотипы, связанные с социалистической традицией.

Проявления этого процесса были достаточно очевидны для большинства населения. Замедление социально-экономического развития, растущий эгоизм правящей элиты, нарастание кастовости в механизме воспроизводства слоя руководящих работников, контраст усугубляющего дефицита на потребительском рынке с существованием замкнутой системы гарантированного снабжения партийных и государственных чиновников, ширившаяся коррупция и участие руководителей различных рангов в подпольном бизнесе, фактически прекратившаяся сменяемость высших руководителей, продолжавших занимать свои посты до самой смерти даже при очевидной утрате дееспособности («геронтократия») — все это подрывало доверие к официальной идеологии, вело к разочарованию в социалистических и коммунистических идеалах. Последние в глазах населения все больше и больше стали выступать как лицемерное прикрытие привилегий бюрократической касты.

Внутри самой бюрократии также нарастало равнодушие к провозглашаемым с высоких трибун лозунгам, и в молодой генерации номенклатуры все отчетливее проявлялась ориентация на западный образ жизни, тоска по возможностям западной буржуазии, что сопровождалось отчаянной борьбой за возможность пролезть на загранработу. Дававшие такую возможность МГИМО и Институт иностранных языков имени Мориса Тореза превращались в практически закрытые для «простой публики» учебные заведения. Понятное презрение к «геронтократии» было у этой молодой поросли номенклатуры густо замешано на зависти к «старикам», оккупировавшим руководящие кресла, и на презрении к их идеологическому догматизму, мешающему взять от жизни все, что можно.

Верхний слой правящей бюрократии ощущал растущее недоверие населения к результатам политики КПСС. Однако это недоверие пытались преодолевать не за счет поворота к решению назревших проблем, и не путем большей открытости в их обсуждении. Напротив, применялись меры по ужесточению идеологического контроля, предпринимались лицемерные идеологические маневры, вроде провозглашения, что страна вступила в этап «развитого социализма».

2.4. «Перестройка»: кризис нереализованных ожиданий

Политика «перестройки», провозглашенная в 1985 году под давлением все ухудшающейся экономической ситуации, и развивавшаяся поначалу под лозунгом «больше социализма», на практике в наименьшей степени опиралась именно на совершенствование социалистических элементов советского строя. Первым ее этапом была попытка оживить экономику традиционными командными методами. Была проведена кратковременная и не оставившая каких-либо заметных следов кампания «борьбы с нетрудовыми доходами». За ней последовала политика «ускорения», предполагавшая форсированный рост капиталовложений в производство современных машин и оборудования. Она дала очень небольшую отдачу, но вызвала перенапряжение бюджета. Не разобравшись толком с возможностями, противоречиями и последствиями этой политики, руководство страны скоро ухватилось за идеи, созвучные идеям «косыгинской реформы» — хозрасчет и расширение экономической самостоятельности предприятий. Вспомнили, наконец, и про самоуправление народа — принятый в 1987 году закон «О государственном предприятии» предусматривал создание Советов трудовых коллективов, обладавших довольно широкими полномочиями, в том числе правом избрания и увольнения директоров.

Развитие перестройки было переориентировано на все более широкое использование рыночных и предпринимательских элементов хозяйствования. Вслед за легализацией 19 ноября 1986 года индивидуальной трудовой деятельности 26 мая 1988 года был принят закон «О кооперации в СССР». Этот закон значительно отходил от общепризнанных кооперативных принципов, разрешая, например, широкое применение наемного труда, и отличался отсутствием четкого разграничения кооперативного и государственного секторов экономики. Государственным предприятиям разрешалось выступать в качестве учредителей кооперативов, используя для этого оборудование и площади государственных предприятий.

Фактически этот закон открыл возможность латентной, ползучей приватизации государственных активов. Около 80 % кооперативов было учреждено государственными предприятиями, которые использовали этот канал для реализации по ценам свободного рынка продукции, произведенной из ресурсов, полученных по государственным расценкам. Все большая часть продукции госпредприятий стала поступать к потребителю именно через этот канал, что и обусловило необыкновенно быстрый рост оборотов кооперативного сектора: он просто служил перекачке ресурсов госсектора на свободный рынок, Где они продавались под маркой кооперативных товаров.

Высокие доходы, получаемые этими «кооператорами», образовывали дополнительный спрос на потребительским рынке, где товаров от переименования государственной продукции в кооперативную почти не прибавлялось. Были и такие кооперативы, которые занимались реальным производством в дополнение к продукции государственного сектора, но их было меньшинство.

Между тем ослабление планово-распределительной системы, расширение самостоятельности государственных предприятий служило стимулом для последних искать все новые возможности уйти из-под планового контроля и выйти на свободный рынок с неконтролируемыми ценами. Такие возможности появились вместе с расширением прав госпредприятий в области внешней торговли, с принятием закона о малом предприятии, с разрешением аренды государственных предприятий, разрешением учреждения негосударственных банков и бирж.

Одновременно с развитием этих процессов стал размываться механизм централизованного планового снабжения — получить государственные ресурсы по государственным ценам стало все сложнее и сложнее, что затрагивало как производственные ресурсы, так и ресурсы для потребительского рынка. В государственной розничной торговле нарастал дефицит практически всех видов товаров. Дефицит усугублялся непродуманными мерами по части дерегулирования доходов и зарплаты. Одновременно рос дефицит государственного бюджета. Здесь сказалось множество факторов: и антиалкогольная кампания, переросшая, как водится, в бюрократическую кампанейщину и ударившая по алкогольным доходам бюджета; и политика «ускорения», потребовавшая дополнительных бюджетных ассигнований; и падение мировых цен на нефть; и экстраординарные расходы, связанные с Чернобыльской катастрофой и сильным землетрясением в Армении…

Попытки удержать эти процессы под контролем почему-то свелись в основном к урезанию недавно предоставленных трудовым коллективам прав: были ликвидированы все прерогативы Советов трудовых коллективов, кроме чисто совещательных, и прекращено действие закона об аренде трудовыми коллективами государственных предприятий.

С 1990 года к этим процессам добавилась «война суверенитетов»: номенклатура союзных республик стремилась перетянуть как можно больше предприятий под свою юрисдикцию, заманивая их налоговыми льготами и вынуждая федеральное правительство следовать их примеру, что еще больше истощало бюджеты всех уровней.

Стали выдвигаться все более и более радикальные предложения по реформированию экономики на рельсах рынка и свободного предпринимательства (например, нашумевшая программа «400 дней» Г. Явлинского, превратившаяся затем в «500 дней» Явлинского—Шаталина). Популярность этих предложений росла вместе с дезорганизацией системы планового хозяйства и ростом дефицита на потребительском рынке. Под влиянием очевидных провалов в экономической политике и ухудшения благосостояния рядовых граждан, все больше и больше людей утрачивало доверие к политике правящей КПСС и к социалистическим лозунгам вообще. Настроения разочарования захватили население, только что испытавшее последний в истории СССР всплеск надежд и энтузиазма, порожденных широковещательными лозунгами насчет демократии и гласности — которые действительно были реализованы, но не привели ни к каким улучшениям в повседневной жизни людей. В результате возможности, открытые демократией и гласностью, повернулись против КПСС, привели к росту организованных антисоциалистических сил.

Нарастание экономической и политической напряженности привело к неумелой попытке государственного переворота, предпринятого в августе 1991 года самозваным Государственным комитетом по чрезвычайному положению, включавшему ряд высших должностных лиц СССР. Провал этой затеи позволил недавно избранному президенту РСФСР Б. Н. Ельцину совершить свой переворот, отстранив от власти КПСС и фактически лишив реальной власти президента СССР М. С. Горбачева.

Провозглашение в ноябре 1991 курса радикальных рыночных реформ окончательно обрушило потребительский рынок. Товары в ожидании перехода к свободным ценам придерживались на складах и не поступали на прилавок. Подъездные пути всех железнодорожных станций в крупных городах были переполнены эшелонами с неразгруженными вагонами, забитыми потребительскими товарами. Исправить положение прежними методами централизованного управления было невозможно: из-за полураспада плановой системы в условиях политической нестабильности; из-за прямых или завуалированных отказов руководителей предприятий, уже вкусивших выгоды рыночных сделок, подчиняться директивам центра; из-за неверия значительной части новой государственной верхушки в необходимость сохранения плановой системы. Решение о ликвидации СССР в декабре 1991 года разрушило вдобавок единое экономическое пространство страны и дало толчок возведению экономических барьеров между бывшими союзными республиками. Плановая система СССР, даже уже независимо от реформ, стартовавших 2 января 1992 года, рухнула.

Почему «перестройке» не удалось решить задачу по обновлению «реального социализма» и приданию ему жизнеспособности? Потому, что в этом не были заинтересованы основные игроки на тогдашней политической сцене, представлявшие собой два крыла номенклатуры. Одно из них, консервативное, ратовало за сохранение прежних порядков, основанных на бюрократическом командовании. Другое, «реформаторское», стремилось к демонтажу элементов социализма, и замене их капитализмом, а вовсе не к какому-то обновлению. Самостоятельное же народное движение было недостаточно организовано и во многом дезориентировано той ложной альтернативой, которую навязывали оба борющихся крыла номенклатуры. Но даже та небольшая часть политиков, которая искренне стремилась отстаивать социалистические ценности, оказалась в заложниках прежнего идеологического курса КПСС. Нельзя опереться на правильные социалистические лозунги и повести за ними народ, если эти лозунги десятилетиями служили инструментами лицемерия и обмана.

В результате кризис советской плановой системы столкнулся с отсутствием достаточно широкой социально-политической базы сторонников развития по социалистическому пути. Социалистическая революция против номенклатуры так и не состоялась. А пришедшее к власти крыло номенклатуры сумело увлечь за собой большинство. Да, это было сделано демагогией и прямым беззастенчивым обманом. Но факт состоит в том, что иные позиции не смогли завоевать широкого народного доверия.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Уроки

Глава 1

Что случилось с «реальным социализмом»?

1.1. Социально-экономические основы советского строя: некоторые итоги «строительства социализма»

Советский опыт был исторически не случайной попыткой формирования альтернативной капитализму системы, и в своеобразной форме выражал необходимость разрешения назревших противоречий развития мирового капитализма (особенно периферийного), причем уже не в чисто буржуазных формах. Возможность появления таких небуржуазных форм (хотя и в ограниченных пределах, не дающих им развернуться в целостную систему) уже была создана развитием мирового капитализма и его противоречий в начале XX века и его отсталого варианта в России: с одной стороны, — сверхэксплуатация рабочих, колониальные захваты, мировая война за передел рынков и территорий и т. д.; с другой — рост обобществления производства, доходящий до образования международных монополий, рост боевитости, организованности и классового самосознания рабочего класса.

Буржуазия в значительной мере утратила социальный потенциал разрешения этих противоречий не в разрушительных, гибельных для нее самой формах, что проявилось в кошмаре Первой мировой войны и особенно гротескные формы приняло как раз в России. Поэтому импульс разрешения данных противоречий исходил от международного рабочего и социалистического движения, которое само есть одно из следствий развития капитализма.

В большинстве стран этот импульс лишь заставил буржуазию искать формы серьезного, не поверхностного социального компромисса с пролетариатом. И только в Российской империи в силу исторически случайного (с точки зрения всемирно-исторического процесса) сочетания обстоятельств капиталистическая буржуазия полностью утратила социальную инициативу, потеряла политическую власть и вообще была изжита как социальный слой. Мелкая же буржуазия была сначала поставлена в неравноправное политическое положение, а затем были ликвидированы условия ее воспроизводства как таковой.

Если бы речь шла о социалистической революции, опирающейся не то чтобы на адекватные, а хотя бы на более или менее зрелые социально-экономические предпосылки (хотя бы на развитый индустриальный капитализм), то ведущую роль в процессе преобразования общественного строя заняли бы пролетарские и (если будет позволено употребить такой неологизм) постпролетарские слои. Однако для российского пролетариата (хотя бы в силу его малочисленности, не говоря об уровне его социальной зрелости) такая задача оказалась не по плечу. Стоит вспомнить, что свержение власти буржуазии в России было невозможно силами одного пролетариата, без крестьянской революции. И в условиях недостаточной силы основных противоборствующих классов на первый план исторической сцены неизбежно выдвинулась бюрократия.

Руководители большевиков догадывались об опасности такого поворота событий, и довольно близко подошли к осознанию его причин.

В. И. Ленин, например, в ходе дискуссии о профсоюзах прямо говорил, что рабочий класс в России не способен самостоятельно осуществлять свое классовое господство, не решаясь, однако, сделать вывод о том, что в подобных условиях классовое господство вообще рискует ускользнуть из рук пролетариата. Еще ближе к пониманию этой проблемы Ленин подошел в одном из писем, где сформулировал мысль о том, что пролетарский характер большевистской партии определяется не ее классовым составом, а идеологией ее тонкой руководящей прослойки, и что любой конфликт в среде этого тонкого слоя способен привести к поражению революции.

Вообще проблема бюрократического перерождения Советской власти сделалась на короткий период конца гражданской войны и начала нэпа навязчивой идеей многих большевистских лидеров. Об этом писали и Ленин, и Бухарин, и Троцкий. Но чем ближе к безраздельной власти приближалась сталинская фракция в партии, тем менее популярной становилась эта тема, сведясь, в конце концов, к редким дежурным заклинаниям о борьбе с бюрократизмом, каковой дозволялось толковать исключительно как неисполнительность государственных служащих.

Хотя для социалистических отношений по существу не было достаточных предпосылок, классовая база революции сделала возможным появление форм социалистических отношений (не имевших под собой адекватного содержания). Появление форм этих отношений означало и наличие некоторых, усеченных элементов формального освобождения труда, которые проявляли себя в советской действительности (сначала прямые, а затем совещательные формы участия в управлении, сохранение контроля профсоюзов над условиями и режимом труда и отдыха рабочих, настойчивые попытки поиска более самостоятельных форм организации труда). Ростки социального творчества работников постоянно пытались пробиться через асфальтовую корку бюрократического господства, особенно тогда, когда бюрократия маневрировала, идя на частичные уступки и компромиссы.

В дальнейшем развитии революции происходило — в острой социально-политической борьбе — постепенное исчезновение, либо, в большинстве случаев, вырождение этих форм. Однако многие из них оставались официально признаваемыми общественными атрибутами (роль профсоюзов в контроле над условиями труда и отдыха, «социалистическое соревнование», социальные льготы рабочему классу и др.) и, более того, вытесняли собой все остальные социально-экономические формы. Вот почему социально-экономическое развитие 20-х — 30-х годов могло идеологически оформляться как строительство социализма.

Итак, сталинская модель социализма выступает как переходная экономическая структура, но весьма своеобразная. В чем же ее своеобразие? В том, что это было не просто сочетание капиталистических и социалистических производственных отношений' (и соответствующих укладов), а более пестрая структура со значительным удельным весом докапиталистических отношений и укладов. Кроме того, социалистические отношения не имели в этой структуре адекватной социально-экономической базы, поддерживаясь в значительной мере политической и идеологической инерцией революции. Соответственно, социально-экономические противоречия сложившихся переходных отношений не толкали систему в сторону превращения в социалистическую целостность. Они толкали ее к превращению в буржуазную целостность, чему некоторое время препятствовала как политическая и идеологическая надстройка, так и некоторые довольно глубоко укоренившиеся социально-экономические элементы социализма. Буржуазная социально-экономическая эволюция влекла за собой и формирование потенциала буржуазной политической эволюции. Но угроза утраты имевшихся классово-политических позиций, угроза утраты власти вела к тому, что этот путь развития некоторое время политически и идеологически блокировался.

Движение к социализму становилось в таких обстоятельствах возможным только в том случае, если бы был преодолен рубеж, за которым прекратилось бы развитие основ индустриального капитализма и началось накопление адекватных социально-экономических предпосылок социализма, то есть разложение капиталистических отношений и массовое образование переходных форм. Однако в СССР этот рубеж в основном не был достигнут.

Следует отметить, что концепция советского общества как незавершенного переходного периода восходит к работам Троцкого. Отличие моего взгляда заключается в признании советской переходной модели, законсервировавшей себя на уровне середины 30-х годов («социализм, построенный в основном»), неспособной самостоятельно придти к социализму (или, во всяком случае, в оценке шансов такого перехода как крайне малых). Поэтому в моей интерпретации советскую социально-экономическую систему скорее следует именовать не переходной, а промежуточной.

Бюрократия выступала в сталинской модернизации как социальный субститут устраненной буржуазии. Те задачи модернизации, которые ставила бюрократия, объективно отвечали национальным интересам. Они были по содержанию задачами национального буржуазного государства (промышленный переворот, защита территории и территориальная экспансия, защита позиций в мировой экономике), однако в специфическом преломлении, ибо включали существенный элемент классового компромисса как с рабочим классом, так и, в меньшей степени, с крестьянством (в меньшей — потому, что мелкобуржуазные и патриархальные слои в большинстве своем являются неизбежной жертвой промышленного переворота). Буржуазные цивилизационные задачи, и соседствовавшие с ними элементы движения к социализму, объединялись в оболочке социалистических лозунгов, а отчасти и социалистических экономических форм, особенно в сфере распределения.

Система пребывала в результате в неустойчивом состоянии, сохраняя некоторое равновесие за счет балансирования между ее разнородными элементами и насильственного примирения этих элементов.

Однако объективная экономическая эволюция (технический прогресс, изменения в отраслевой структуре, разбухание и окостенение бюрократического аппарата, сокращение удельного веса сельского хозяйства, урбанизация, рост благосостояния и культурного уровня и т. д.) неизбежно расшатывала и подмывала сложившийся баланс. Он не мог быть сохранен в неизменном виде, и когда эволюция зашла достаточно далеко, он рухнул.

Фактически следует признать, что успешное завершение сталинского проекта создания «социалистической державы» в принципе не могло создать социально-экономическую и социально-политическую ситуацию, из которой открывался бы путь к «высшей фазе коммунизма». Сталинская модель переходного общества оказалась тупиковой, не содержащей в себе действенных механизмов эволюции в коммунистическом направлении, и, более того, неадекватной даже задачам развития позднего буржуазного общества, позднего капитализма («позднее индустриальное общество» с элементами постиндустриализма).

Но возможен ли был выход (революционный? эволюционный?) из сталинской системы, открывавший путь к социализму?

К сожалению, такой выход был крайне маловероятен. Если некоторое накопление материальных и отчасти экономических предпосылок социализма и происходило в ходе эволюции советского общества, то вот социальные и идейно-политические предпосылки парадоксальным образом не укреплялись, а утрачивались. Советское общество опиралось на «патернализированный» (контролируемый и опекаемый) бюрократией рабочий класс, разочаровавшийся в «социализме» сталинского образца, и на бюрократическую элиту, в которой все сильнее прорастал импульс буржуазного перерождения.

1.2. Причины успехов и упадка «реального социализма». Противоречия экономической системы советского типа

«Строительство социализма», предполагавшее передачу средств производства в общественную собственность, а как первый шаг — национализацию основных из них — на деле сконцентрировало колоссальную экономическую и политическую власть в руках бюрократии.

Не демократическая, лишенная сколько-нибудь существенных элементов общественной самодеятельности трудящихся, не создававшая достаточных социально-экономических возможностей для превращения в перспективе труда в творческую деятельность, эта жесткая система в то же время хорошо соответствовала решению задач догоняющей индустриализации. Она обеспечивала возможность высокой концентрации и широкомасштабного перераспределения экономических ресурсов. То же самое касается и осуществления масштабных научно-технических и социальных проектов.

Однако с завершением индустриализации эта система во все меньшей мере стала отвечать задачам обеспечения дальнейшего социально-экономического развития.

Советская модель жесткого централизованного планирования с самого начала обладала рядом недостатков. Среди них — преобладание значения формальных объемных показателей над всеми остальными оценочными критериями; нерешенность не только проблемы сбалансированности выпуска продукции, но и согласования реальных потоков продукции внутри планового периода в соответствии с графиками работы предприятий-смежников; затухание и искажение" информации при движении от уровня предприятия на уровень центральных плановых органов; отсутствие ясных критериев для решения вопроса о структуре выпуска конечной продукции; отсутствие действенных каналов обратной связи потребителя с производителем. Можно убедиться, что все эти недостатки связаны с отсутствием системы отношений, через которую в решение хозяйственных вопросов вовлекалось бы большинство граждан страны, большинство трудящихся. Такая ситуация, в свою очередь, блокировала возможность реального выявления интересов трудящихся и учета этих интересов при принятии хозяйственных решений. А отсутствие вовлечения трудящихся в управление производством делало их не заинтересованными в достижении целей, которые ставились за их спиной, без их участия и без учета их интересов.

При сравнительно небольших масштабах экономики, несложной отраслевой структуре, простой структуре конечного потребления, и пока стояла задача в первую очередь количественного насыщения экономики промышленной продукцией, эти недостатки были еще терпимы. Более того, они перекрывались достоинствами этой модели — способностью к быстрой и масштабной концентрации ресурсов; способностью к быстрому и масштабному межотраслевому перераспределению ресурсов; более полным, чем в рыночной экономике, использованием ресурсов (именно в силу более слабых экономических ограничений для выпуска продукции).

Однако рост масштабов экономики, усложнение отраслевой структуры и структуры потребления, исчерпание задач (а равно и возможностей) экстенсивного роста промышленности привели к ослаблению достоинств советской плановой модели и к усугублению ее недостатков. Вместе с усложнением экономики возросла громоздкость бюрократического аппарата. Это не только осложнило проблему формирования сбалансированного плана выпуска и распределения продукции, не только усилило затухание и искажение информации на разных уровнях плановой системы, но и породило тенденцию к выделению отраслевых органов управления с подчиненными им предприятиями в обособленные ведомственные системы со своими интересами. Тем самым была ослаблена способность плановой системы маневрировать ресурсами, исходя из народнохозяйственных интересов. Централизованные плановые решения стали все больше превращаться в продукт борьбы и компромисса ведомственных интересов.

Для советской модели централизованной плановой экономики была характерна так же слабость внутренних стимулов научно-технического прогресса. Основной импульс технического прогресса обеспечивался на вершине системы централизованного планового руководства, через формировав ние и осуществление крупных научно-технических программ и соответствующих инвестиционных решений. Однако на уровне отраслевых структур и предприятий этот импульс резко ослабевал. Нацеленность этих структур на формальные объемные плановые показатели делала техническое обновление производства скорее помехой, нежели средством достижения критериев, задаваемых планом. Поэтому технический прогресс в советской модели принял вид наращивания современного технологического потенциала за счет строительства новых предприятий, и торможения технического обновления производства на уже существующих предприятиях.

Другой характерной проблемой советской модели воспроизводства была экономика дефицита. Ее наиболее общей причиной было отсутствие встроенных в систему надежных критериев сбалансированности производства и потребления. Рыночный механизм сбалансирования спроса и предложения через равновесные цены не действовал, а адекватный плановый механизм не сложился. Бюрократической модели планового хозяйства было чуждо обращение к массе потребителей и создание механизмов контроля потребителей за структурой и качеством выпускаемой продукции. Первоначальные попытки создания подобных механизмов через структуры потребительской кооперации были фактически отброшены уже к началу 30-х годов XX века.

Концентрация экономических решений в руках бюрократии вела и к соответствующему распределению прав собственности. Общественная собственность, вопреки распространенному мнению, не была фикцией. Но распределение правомочий в рамках общественной собственности, как и тот факт, что общественная собственность имела форму, прежде всего, государственной собственности, передавали бюрократии практически все правомочия владения и распоряжения, оставляя трудящимся права пользования и участия в доходе от собственности. Однако и к осуществлению этих прав трудящиеся имели доступ не непосредственно, а через отношения государственного патернализма.

Существо государственного патернализма заключалось в том, что все предоставляемые трудящимся весьма значительные социально-экономические гарантии и льготы они получали только из рук государственных служащих, включая администрацию государственных предприятий. Это касалось и полной занятости, и обеспечения бесплатным или льготным жильем, и субсидирования отдыха и т. д. и т. п. Конфликтный потенциал отношений государственного патернализма особенно остро высвечивался наличием у бюрократии собственной, изолированной системы распределения материальных благ и доступа к социально-экономическим льготам и гарантиям при формально провозглашаемом равенстве. Проблема усугублялась явлениями дефицита на потребительском рынке.

Такой характер отношений собственности вел к нарастающему отчуждению трудящихся от государственной собственности. Она все в меньшей мере воспринималась как своя.

Проблемы советской плановой модели вели к росту бюрократизма, коррупции, теневой экономики. Первоначально эти явления выступали как механизмы, компенсирующие недостатки плановой системы. Рост бюрократического аппарата компенсировал трудности планового управления экономикой в условиях возрастания масштабов и сложности последней. Коррупция компенсировала неповоротливость бюрократии и ее невнимание к реальным нуждам — отдельных людей, или же целых предприятий или организаций. То, что крайне тяжело решалось путем движения дел по официальным каналам, гораздо легче поддавалось решению за взятки. Теневая экономика компенсировала недостатки экономики дефицита, позволяя получить те товары и услуги, которые официальная система снабжения не предоставляла или же предоставляла ценой больших затрат времени и нервов.

Но с течением времени эти явления стали все больше подрывать плановую экономику. Вместе с количественным ростом бюрократической системы возрастала ее громоздкость и неповоротливость, она распадалась на замкнутые ведомственные системы, что лишало плановую экономику ее преимуществ и усугубляло ее недостатки. Коррупция из средства решения повседневных проблем, не решаемых официальным путем, все больше становилась средством продвижения частных интересов в ущерб общественным. Теневая экономика не столько компенсировала недостатки экономики дефицита, сколько паразитировала на них, превращаясь в средство обогащения узкого слоя людей за счет проблем всех остальных.

На почве теневой экономики стало формироваться нелегальное частное предпринимательство, которое, в силу своего нелегального характера, требовало покровительства со стороны государственных чиновников. Эти чиновники, в свою очередь, видели в теневой экономике средство обойти ограничения, накладываемые на них официальной бюрократической иерархией. Произошло смыкание дельцов теневой экономики и коррупционеров-бюрократов. Бюрократическая плановая система сама стала порождать латентные элементы капиталистической экономики в своих собственных недрах.

1.3. Социальные противоречия «реального социализма». Эволюция бюрократии в советском обществе

Основы модели советской плановой системы были заложены еще при И. В. Сталине. Его концепция восторжествовала над всеми альтернативными проектами. Однако его победа означала в перспективе и неизбежную гибель той системы, творцом которой он стал. Успешное осуществление сталинского проекта модернизации СССР означало конец сталинской системы, ибо те же самые формы общественного устройства, которые сделали возможным осуществление этого проекта, сделали невозможной его успешную эволюцию в новых условиях, даже ценой смягчения его наиболее одиозных сторон.

Отказ от претворения в жизнь наиболее прогрессивных черт социалистической модели соответствовал личным наклонностям Сталина и интересам выдвинувшей его бюрократии, хотя и был в достаточной мере вынужденным объективными обстоятельствами. И, в тоже время, именно отказ хотя бы от попыток постепенного наращивания предпосылок для развития самоуправленческой, социально-творческой составляющей социалистического проекта сделал сталинскую систему окостеневшей, неспособной к значительным социальным маневрам и приспособительной эволюции.

Это произошло именно потому, что бюрократия играла ведущую роль в советской системе. Поскольку рабочий класс не смог (отчасти по объективным причинам, отчасти из-за активного противодействия бюрократии) самостоятельно овладеть управлением производством и контролем над государственным аппаратом, функции управления монополизировала бюрократия.

Социальный компромисс бюрократии с рабочим классом, предоставлявший последнему значительные социальные гарантии, обеспечивал заинтересованность рабочих в решении задач индустриализации, и, будучи подкреплен активным использованием социалистических лозунгов и атрибутов, в определенный период времени даже порождал феномен массового энтузиазма в ходе «социалистического строительства».

Но что представлял собой этот слой рабочего класса в социально-классовом отношении? Пролетариат? Нисколько. Эти люди вовсе не работали по найму на капиталистов. Работники социалистического производства? Но их участие в управлении политическими и хозяйственными делами было еще меньше, чем у кадрового пролетариата в первые годы Советской власти.

Что же социалистического было в их социальном статусе? Реальная гарантия занятости (чего нет при капитализме), широкое и в основном равное участие в доступе к общественным фондам потребления (более широкое, чем в капиталистических странах со сравнимым уровнем развития), заметно более широкие (по сравнению с капитализмом) возможности вертикальной социальной мобильности. Кроме того, каналы влияния рабочего класса на принятие управленческих решений были перекрыты не полностью. СССР обладал самым прогрессивным трудовым законодательством, и зафиксированные в нем права рабочих вынуждали администрацию в значительной мере считаться с их интересами, поскольку возможности давления были ограничены. Реальностью оставалось и то, что можно назвать «апелляционной демократией» — определенный консенсус управленческого аппарата относительно собственной обязанности реагировать на «сигналы снизу» и поддержка этого реагирования системой партийнополитического контроля над управленческими кадрами. Такая реакция была обыденной практикой — по «сигналам снизу» нередко принимались управленческие решения, в том числе и кадровые. Да, это были действительные завоевания социализма.

Эти действительные завоевания, помноженные на идейно-политический импульс Революции, преломляясь в сознании советского человека, порождали у многих людей ощущение сопричастности к делам страны, чувство хозяина своего завода, своего поселка. Формальное (то есть осуществляемое через социально-экономическую форму общественных отношений) освобождение труда, действительное устранение эксплуатации и расширение социальных прав находило в этих фактах свое идеологическое отражение. Тот неподдельный энтузиазм, наблюдавшийся в широчайших масштабах на стройках первых пятилеток (да и позднее, в 1950-е — 1960-е годы, и даже в 1970-е), тот духовный подъем, который позволил выстоять в схватке с германским нацизмом — все это возникло не на пустом месте, а формировалось на основе действительных ростков социализма в нашей стране. Было бы отступлением от истины утверждать, что это идейное течение было всеобщим достоянием, или хотя бы свойством большинства граждан нашей страны. Но то, что ему долгое время принадлежало идейное лидерство, особенно в молодом поколении — несомненно.

Со стороны бюрократии этот компромисс подкреплялся также активным, а подчас и самоотверженным участием партийных и хозяйственных руководителей в решении задач экономического развития страны. Однако столь же самоотверженное участие бюрократии в реализации очевидно ошибочных установок сталинской политики (головотяпское проведение коллективизации, обернувшееся колоссальными хозяйственными потерями; экономически бессмысленная, не давшая никаких позитивных результатов попытка форсирования темпов промышленного роста в первой пятилетке; развязывание огульных массовых репрессий) показывало реальный статус этого слоя, как оторванных от масс и стоящих над массами чиновников.

И вот, с течением времени социальная основа советского строя стала неизбежно размываться. Бюрократия, укрепив свое господство, и начав превращаться в замкнутую наследственную касту, все более обособляла свои интересы от интересов остального общества.

Общая для рабочего класса и бюрократии позиция защиты от буржуазной реставрации потеряла непосредственную актуальность и сохранилась лишь в функции защиты от внешней угрозы (которой было придано гипертрофированное значение). Сам рабочий класс из относительно привилегированного меньшинства с завершением индустриализации превратился в большинство населения (в 1940 году официальная статистика оценивала численность рабочего класса в 23,9 млн чел. или 38 % занятых, а в 1960 году — уже 55,1 %), и бюрократия уже не могла поддерживать для него прежний высокий социальный статус.

В результате социальный компромисс, на котором держалось советское общество, стал размываться с двух сторон. С одной стороны, наемные работники (и особенно научно-техническая интеллигенция) испытывали все большее недовольство от выхолащивания социальных гарантий и потери привилегированного социального статуса. Рядовой слой интеллигенции и специалистов в основном утратил более высокий уровень заработков по сравнению с рабочими, а такие важные для этого слоя права, как, например, свобода творчества, были существенно ограничены. Однако и рабочие не приобрели ничего, а их относительно привилегированный статус по сравнению с крестьянством уже не играл сколько-нибудь существенной роли. Реальное наполнение всеобщих социальных льгот и гарантий практически не возрастало, началось их размывание, развитие фактической платности многих формально бесплатных социальных услуг и т. д. Большинство групп наемных работников начинало приближаться к осознанию своей роли как эксплуатируемого социального слоя.

С другой стороны, бюрократия не только реализовала монополию на властно-хозяйственные функции, но и всячески расширяла и укрепляла собственные материальные льготы и привилегии, в том числе и нелегальными путями. Более того, все возрастающей частью бюрократии овладевало стремление превратить чиновничество из условного распорядителя общественного богатства, ограниченного в своих функциях всей остальной бюрократической иерархией, в полноправного собственника.

В советском обществе, вместе с нарастанием разрыва между официальными лозунгами и реальной политикой партийно-бюрократической верхушки стал развиваться кризис нереализованных ожиданий. Происходило развитие «теневой» частной собственности под патронажем бюрократии и одновременно латентная «приватизация государства» по кусочкам, подготавливающая переход к бюрократическому капитализму.

Этапы социальной эволюции советского общества можно кратко резюмировать следующим образом:

1. 1917 — конец 20-х. На этом этапе происходит переход от попыток рабочего класса непосредственно овладеть государственной машиной к постепенной уступке функций управления бюрократии, которая пока еще сохраняет тесную социальную и политическую (например, через выдвиженчество) связь с рабочим классом. Однако от политического контроля со стороны рабочего класса бюрократия к концу данного периода полностью эмансипируется, сохраняя за рабочими лишь некоторые социально-политические привилегии. Государство приобретает бонапартистский характер.

Ядро бюрократии составляют активисты революции, но даже среди них рабочие составляют менее половины. Наряду с этим в новую бюрократию рекрутировано немало представителей старых служилых городских слоев. Еще сохраняются традиции революционной демократии, постепенно сменяемой, однако, на государственный патернализм.

2. 30-е — середина 60-х годов. Период компромисса между рабочим классом и бюрократией. Сдвиг социальной опоры бюрократии в сторону «нового» рабочего класса, формирующегося в ходе индустриализации, обеспечивает укрепление социальной базы советского бонапартизма. Бюрократия продолжает поддержку социальных гарантий рабочему классу, создает условия для роста его численности и квалификационного уровня, оставляет некоторые каналы социальной мобильности (через массовое высшее образование), что не мешает ей прибегать и к жестким административным и репрессивным мерам против своего союзника (ограничения свободной мобильности рабочих, запрет стачек и свободных профсоюзов, аресты активистов подпольного рабочего движения, применение вооруженной силы против стачек и демонстраций рабочих). Поддерживается полная занятость. Политически этому соответствует переход от бонапартизма к превращению бюрократии в господствующее сословие.

Этот этап начинается с социальной «самокритики» бюрократии, выражающейся в вытеснении активистов революционного периода, заменяемых «выдвиженцами» из низшего слоя бюрократии, лишь некоторые из которых участвовали в революции на третьих-четвертых ролях. Затем в ходе массовых кровавых чисток происходит почти полное устранение ветеранов революции, и их место занимают «выдвиженцы», возглавляемые новым слоем партийно-государственного чиновничества, большая часть которого не участвовала в революции и была воспитана в недрах аппарата. Этот слой все еще связан с традицией революции, но не лично, а: 1) политически — с точки зрения легитимации (оправдания) их власти; 2) идеологически — с точки зрения лозунгов; и 3) социально — с точки зрения его происхождения из «низов». Для данного слоя традиция патернализма еще сохраняет свое значение, хотя уже и потеснена новыми традициями (привилегии, ритуализация идейного наследия революции как метод идеологического манипулирования и контроля, отказ от идеи достоинства личности и личных прав и свобод вне подчинения целям бюрократии). Патернализм все больше сводится к материальным и идеологическим подачкам.

3. Середина 60-х — конец 80-х годов. Размывание компромисса бюрократии и рабочего класса. Отмирание рудиментов социальной ответственности верхушки бюрократии перед работниками. Расширение масштабов бюрократических привилегий, выхолащивание всеобщих социальных гарантий, торможение роста благосостояния. Конфликт бюрократии с творческой и технической интеллигенцией.

Лишь в начале этого периода классовую природу бюрократии еще можно определять как недавно эмансипировавшийся от пролетарской основы слой государственных чиновников, особенностью которого является монополия управления всеми (формально — только национализированными) средствами производства. Далее происходит превращение бюрократии в замкнутую касту и оформляется стремление бюрократии превратиться из господствующего сословия (социальный статус которого определяется служебным положением) в класс.

1.4. Почему проиграно соревнование с капитализмом?

Буржуазное общество — в наиболее развитых странах, где противоречия капитализма более всего вызрели — уже в первой трети XX века начало эволюционировать, принимая и интегрируя в свою социально-экономическую структуру некоторые уже не вполне буржуазные элементы («ростки социализма»), что стало наиболее заметной чертой в 50-е — 70-е годы XX века. В этом смысле для капитализма XX века стали характерны все нарастающие переходные процессы и формирование переходных производственных отношений, однако, при сохранении господствующей роли капиталистического способа производства. Сюда можно отнести распространение в странах ядра капиталистической мировой системы целого ряда ограничений эксплуатации (сужение границ рабочего дня, установление режима отпусков, минимальной оплаты, системы норм, регулирующих условия труда, права на коллективный договор и т. п.), и установление системы социальных гарантий, частично оплачиваемых из прибавочного продукта (пенсии, социальные пособия, в том числе по безработице, финансируемые из бюджета сектора в здравоохранении и образовании и т. д.). Кроме того, продолжали развиваться и ограничения действия рыночного механизма, связанные с разнообразными формами государственного и общественного (например, со стороны профсоюзов, организаций потребителей и т. д.) регулирования экономики.

Именно эти переходные формы (возникновение которых вполне закономерно для зрелого способа производства), как и лежащая в их основе борьба рабочих за достойные условия существования, и обеспечили странам наиболее развитого капитализма постепенное нарастание элементов новых технологических укладов. Хотя легенду о «постиндустриальной экономике», построенную на этой основе, не следует принимать всерьез, эти технологические сдвиги дали развитым странам капитализма серьезные преимущества в соревновании с СССР.

Советская же социально-экономическая модель именно в этот период времени стала утрачивать имевшиеся у нее преимущества и все более ощутимо натыкаться на ограничения, заложенные в нее еще при ее формировании в 30-е годы XX века.

Непосредственной причиной экономических трудностей, с которыми столкнулся советский эксперимент, было несоответствие системы экономических отношений, довольно эффективно решавших задачи догоняющей (по существу капиталистической) индустриализации, задачам развития на позднеиндустриальном этапе (когда индустриализация в основном завершена), а тем более — перехода на новый технологический этап.

Воспроизводственно-технологический аспект этого кризиса хорошо описан А. Белоусовым и А. Клепачом в уже упомянутой серии статей в журнале «Альтернативы». Не менее важным представляется, мне и мотивационный аспект. Советская система пыталась создать механизм хозяйственной мотивации, альтернативный вещно-денежному. Однако эта попытка совершалась в условиях, когда потенциал вещно-денежной мотивации был далеко еще не исчерпан, а вещно-денежные потребности не насыщены. Кроме того, сама гипербюрократизация ставила мощные препоны на пути действия альтернативной мотивации, опирающейся на принцип свободной реализации творческих способностей человека. В этих условиях цели вещно-денежной мотивации оказались для большинства населения желанными, но во многом не достигнутыми.

Однако ведь и капитализм начала XX века не был приспособлен для решения задач позднеиндустриального и следующего за ним этапа развития. Проблема заключалась в том, что капиталистический строй содержал в себе достаточный потенциал для эволюционного приспособления к условиям позднеиндустриального и появляющихся ростков постиндустриального производства. Во многом это диктовалось принудительной необходимостью, исходившей от «соревнования двух систем».

Советская же система оказалась для этого чересчур окостеневшей. Ее заложенная при Сталине гипербюрократизация, бывшая неотъемлемым звеном системы, определявшим ее лицо, оказалась и основным тормозом для ее эволюции. Кроме того, устойчивость системы была подорвана размыванием классового компромисса, лежавшего в ее основе.

Кратковременный всплеск научно-технического творчества, опиравшийся на заметный рост реального потребления и качества жизни во второй половине 50-х — начале 60-х годов, обеспечил высокий темп экономического развития и пробудил надежды, оказавшиеся необоснованными. Этот последний в СССР период быстрого экономического и социального прогресса пришелся на краткий момент поверхностной «десталинизации». Однако речь на деле шла лишь о ликвидации репрессивных крайностей сталинского режима. Попытки же призвать к изменению экономического и политического устройства советского общества в духе идеалов Октябрьской революции были успешно отторгнуты системой, возглавлявшейся сталинскими выдвиженцами, глубоко проникнутыми духом сталинизма (Хрущев, Брежнев, Суслов). Не произошло даже возврата к относительно мягкому («бонапартистскому») варианту бюрократической системы 20-х годов XX века.

Когда в ходе «перестройки» была поставлена задача перехода к «социализму с человеческим лицом», то оказалось, что необходимое для этого устранение системы бюрократического централизма разрушает всю сложившуюся модель «реального социализма», поскольку в ее недрах не было почти никаких широко развитых социальных механизмов, способных заместить господствующую бюрократию (были лишь деформированные и рудиментарные вкрапления элементов общественной самодеятельности). Бюрократия, столкнувшись с неэффективностью старой, «сталинской» модели, лишившейся в ходе эволюции репрессивных стимулов развития, и почувствовав угрозу краха этой модели, встала перед выбором: на что менять обанкротившуюся систему? Пойти по пути поддержки постепенного развития общественной самодеятельности, социального творчества трудящихся, реальной «демократии для всех»? Или сдать в утиль социалистические лозунги и кинуться приобретать буржуазные источники дохода и буржуазные условия существования?

На самом деле бюрократия сделала свой выбор еще до начала видимого кризиса советской системы. Оказалось справедливым предвидение Троцкого, который писал: «Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия, она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов. Чистка государственного аппарата понадобилась бы, конечно, и в этом случае; но буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. <…> Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу революционного равенства. …На дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях»[936]. Впрочем, Троцкий не сделал из своего анализа дальнейшего логичного вывода: сама бюрократия и составит в большинстве своем ту самую «буржуазную партию», которая свергнет советский строй.

«Перестройка» оказалась последней неудачной попыткой превратить официальную идеологию, давно ставшую ложью, в правду. Ведь невозможно одни и те же социалистические лозунги, долго служившие средством обмана масс, в одночасье превратить в программу практических действий. Бюрократия в этом вовсе не была заинтересована, и даже те немногие из ее рядов, кто искренне пытался сделать что-то в этом направлении, не могли уже рассчитывать на то, что отравленные систематической ложью идеи вдруг приобретут всеобщее доверие.

Это была одна из важных, но не единственная причина того, что лидирующим в борьбе с бюрократизированным строем СССР оказалось антисоциалистическое движение.

Приход капиталистической системы оказался неизбежным, поскольку она была единственной реально существующей альтернативной системой, соответствующей достигнутому уровню производительных сил, и к тому же занимающей господствующие позиции в мировом хозяйстве. Она также создавала прочную иллюзию соответствия стремлению большинства насытить свои вещно-денежные потребности. Кроме того, всем была очевидной неспособность тех фракций бюрократии, которые цеплялись за сохранение старых порядков, к сколько-нибудь конструктивной работе. Интересы же трудящихся на деле не собирались защищать ни те из номенклатуры, кто хотел капиталистической эволюции, ни те, кто выступал против нее.

На развалинах СССР была создана экономика, которая может быть охарактеризована, как вариант модели полупериферийного капитализма, и которая характеризуется значительной утратой экономических позиций, завоеванных во времена СССР. При всех недостатках и слабостях советской модели, она, с точки зрения прогресса производительных сил общества, оказалась более прогрессивной, чем ныне господствующая. Но почему на постсоветском пространстве не возник «передовой капитализм» или, скажем, успешная «гибридная модель», подобная той, какая сформировалась в КНР?

Потому что новый господствующий класс, возглавивший рыночные реформы, образовался не путем формирования конкурирующей со старой элитой новой контрэлиты, как это обычно происходит при переходных общественных процессах, революционных по своей глубине. Наша беда заключалась в том, что новый господствующий класс образовался в основном из худших элементов разложения старой советской бюрократии, из людей, утративших идеалы, и приобретших вместо них одну лишь жажду наживы, но воспитанных с глубоким врожденным чувством кастового превосходства над рядовым «совком» и «быдлом».

Что касается такой проблемы, как международные условия гибели советской системы, то наиболее кратко эти условия можно определить как образование исторического разрыва между попыткой социалистических преобразований в СССР и вызреванием объективных предпосылок для такой попытки во всемирном масштабе. Дело здесь не столько в самом факте изоляции СССР и «мировой системы социализма», а в том, что эта изоляция была предопределена объективными тенденциями всемирно-исторического процесса. В таких условиях борьба мировой капиталистической системы против вызова со стороны альтернативной системы имела все шансы на успех. Внутренние противоречия советского «социализма», корни которых лежали в объективной невозможности складывания новой, более прогрессивной, чем капитализм, социально-экономической системы социализма без достаточных материальных и экономических предпосылок, да еще и в национально-ограниченных рамках, позволили капиталистической системе сыграть на этих противоречиях и ускорить гибель Советской державы. Хотя материальные предпосылки социализма в СССР к тому времени были несравненно более зрелыми, чем в 1920-е или 1930-е годы, были утрачены многие экономические и социально-политические предпосылки социализма. Советский «реальный социализм» до самых последних дней своего существования так и не нашел выхода из тисков сковавшей его сталинской модели.

Что делать? (вместо заключения)

За пределами проведенного исследования осталась масса вопросов, затрагивающих целый ряд проблем социально-экономического развития нашей страны. Да и та работа, которая уже проделана, те выводы, которые уже намечены, в большей мере ставят новые вопросы, чем отвечают на них. Одно такое исследование не может претендовать на сколько-нибудь законченные решения, выработка которых требует длительных коллективных усилий. Многое из того, что я мог бы сказать, я оставляю в этой книге «за кадром», поскольку даже выдвижение гипотез требует более серьезного обоснования, нежели то, что я готов дать сейчас. Тем более требование серьезной научной обоснованности является справедливым, когда речь идет о столь острых и все еще болезненных проблемах.

Ждет еще своей разработки и проблематика послевоенного периода, вопросы причин стойкости тех деформаций социализма, которые были заложены в 30-е годы, анализ длительных и малоуспешных попыток избавиться от этих деформаций, неудач и попятных движений на этом пути. Работы для обществоведов предстоит немало. Свое слово должны сказать историки и экономисты, философы и политологи, социологи и психологи.

Однако ряд уроков из нашей драматической истории можно извлечь уже сейчас. И главный из них — нельзя строить социализм, не обращаясь к каждому отдельному человеку. Это не значит, что надо покинуть классовую позицию и немедля растворить диктатуру пролетариата в надклассовом гуманизме. Более того, диктатура пролетариата не может быть проведена самоорганизацией поголовно всех трудящихся, а предполагает и государственное принуждение. Но это принуждение не может быть обращено против воли рабочего класса, против интересов трудящихся, и должно строиться исключительно на исполнении воли большинства тружеников. Социализм не может быть навязан массам помимо их воли.

Руководящая роль пролетарского авангарда должна состоять не в охране собственной монополии на истину и на право принимать решения, а в умении помочь массе осознать свои фундаментальные интересы и помочь ей сорганизоваться на борьбу за их реализацию. Иначе неизбежно бюрократическое перерождение рабочего государства. А это значит, что политический авангард рабочего класса не должен сливаться с государственным аппаратом. Узость той социальной базы, на которой вынуждены были строить аппарат рабочего государства большевики, привела к тому, что государственный аппарат поглотил большую часть активных сил коммунистической партии, сделав невозможным осуществление реального политического, партийного контроля над аппаратом, ибо верхушка партии совпала с верхушкой государственного аппарата.

С этой точки зрения не менее важной функцией пролетарского авангарда, чем строительство рабочего государства, является формирование институтов и массовой базы контроля над этим аппаратом, обеспечение его сменяемости и ответственности перед рабочим классом.

С экономической точки зрения питательные корни укрепления бюрократической тенденции лежат, с одной стороны, в поспешности огосударствления экономической жизни, что опирается больше на политическую волю и административное декретирование, чем на реальную зрелость производственных отношений. С другой стороны, переходные отношения, несущие в себе черты капиталистического монополизма, также являются питательной средой для бюрократических тенденций.

Крайне опасными с этой точки зрения являются стремление декретировать социалистические формы, не подводя под них действительно социалистического экономического фундамента, равно как и оттяжка построения этого фундамента, придающая досоциалистическим или полусоциалистическим формам застойный характер. Если в первом случае возводится бюрократическая декорация социализма, которую приходится поддерживать административным нажимом, то во втором случае плодятся социальные слои, корыстно заинтересованные в задержке социалистического строительства. При всей разности этих линий общим для них является бюрократическое оттирание рабочего класса от решения экономических проблем, возведение препятствий к тому, чтобы инициатива рабочего класса стала главным фактором социально-экономического развития.

Единственной гарантией против таких перекосов в развитии социализма является путь последовательного социального возвышения рабочего класса до такого уровня, на котором он во все большей мере мог бы самостоятельно решать вопросы экономического и политического развития общества. Экономические интересы рабочего класса должны стать главным регулятором хозяйственного механизма общества, а Вся совокупность его социально-экономических интересов — регулятором социального механизма в целом. Но отвечает ли этим задачам фабрично-заводской пролетариат? По силам ли ему та «историческая миссия» не только могильщика капитализма, о которой говорит «Манифест Коммунистической партии», но и созидателя новых общественных отношений?

Мой ответ будет положительным — но только в том случае, если принять во внимание ту эволюцию рабочего класса, которую он проделал с середины XIX века. Тот фабрично-заводской рабочий, каким он был в XIX, да и в первой половине XX века, не представлял собой социальную фигуру, вполне способную взять на себя миссию строительства нового, социалистического общества. Я нисколько не закрываю глаза на героические страницы классовой борьбы пролетариата, борьбы, без которой невозможно было бы историческое движение к социализму. Однако только новый, современный облик рабочего класса, который он обретает на наших глазах, создает ту реальную социальную базу, на которой можно строить не только борьбу за ниспровержение господства капитала, но и созидательную работу по строительству общества, свободного от любых форм социального угнетения.

Именно те новые слои рабочего класса, которые образуются по мере развития тенденции превращения технологического применения науки в непосредственную и ведущую производительную силу, по своей роли в производстве в наибольшей степени отвечают задаче массового социального творчества, только на основе которого и может сложиться социалистическое общество.

Только при этих условиях могут быть преодолены вынужденные при первых исторических шагах развития социализма черты монополии государственных служащих на управление хозяйством и обществом, выступающие фундаментом бюрократических тенденций. Ни в коем случае социалистическое общество в погоне за кажущимся ростом эффективности управления не может допускать усиления бюрократии, какими бы чрезвычайными предлогами это не обставлялось. Надо помнить о том, что даже сверхцентрализм, который может быть (и был) вынужден, например, войной, вовсе не обязательно должен быть бюрократическим, а может быть и демократическим.

Такая моя позиция вполне определяет тот факт, что на протяжении своей книги я не занимаюсь подбором фактов, которые рисовали бы роль И. В. Сталина в становлении социально-экономической системы советского типа исключительно в радужных красках. Сталин, несомненно, с субъективной стороны сделал очень много для создания и укрепления мощи советской державы. Однако невозможно закрыть глаза на то, что он был выразителем и защитником интересов бюрократизирующегося государственного и партийного аппарата, и что методы решения хозяйственных и политических проблем, пускавшиеся им в ход, привели к накоплению противоречий, выход из которых так и не был найден, и способствовали долгосрочной дискредитации социалистической идеи. При всех внешних различиях «хрущевской» и «брежневской» эпохи от эпохи «сталинской», я не склонен придавать им слишком глубокого характера. И Хрущев, и Брежнев были продуктами именно сталинской эпохи. Даже Хрущев, при всех его показных нападках на Сталина, нисколько не поколебал основы социально-экономической и политической системы, заложенные при Сталине (вопреки расхожим мифам на этот счет), и в этом смысле был вполне правоверным сталинистом.

Вполне вероятно, что многие выводы, сделанные мной, небезупречны, а другие — чересчур абстрактны. Но их критический анализ, как мне представляется, уже был бы достаточным оправданием для этой книги. Если ей суждено сыграть хотя бы роль одной из многих отправных точек для дальнейших исследований, то она стоила потраченных на нее трудов. Во всяком случае, я стремился последовательно стоять на позиции защиты социально-экономических интересов рабочего класса, исходя из твердого убеждения, что любая концепция развития социализма, претендующая на научность, может базироваться только на борьбе за коммунистическую перспективу человеческого общества.

Андрей Иванович КОЛГАНОВ

Доктор экономических наук, профессор, заведующий лабораторией сравнительных исследований социально-экономических систем экономического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, член редколлегии журналов «Вопросы политической экономии» и «Альтернативы».

Примечания

1

Колганов А. И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990. 2 Наиболее полно результаты этой работы получили отражение в ряде глав книги:

2

Колганов A. И. Что такое социализм? Марксистская версия. М.: Книжный дом «Либро-kom»/URSS, 2015.

3

Энгельс Ф. Письмо Н. Ф. Даниельсону 17 октября 1893 года // Маркс К., Энгельс Ф., Соч. Т. 39 С. 128.

4

Маркс К. Наброски ответа на письмо В. В. Засулич. Второй набросок // Маркс К., Энгельс Ф., Соч. Т. 19. С. 413-414.

5

Там же. С. 419.

6

Все это очень хорошо показано в работе: Воейков М. И. Политико-экономические эссе. М.: Наука, 2004. С. 101-121.

7

Однако до буржуазной республики было еще очень далеко — и не случайно. Какая может быть буржуазная республика в стране, где уже заложены основы капитализма, но экономический строй которой в основном еще остается добуржуазным? Примерная такая, каким был буржуазный парламентаризм на Юге США вскоре после освобождения рабов или парламентарная система в Латинской Америке в это же время.

8

Буржуазно-демократическая революция — этап развития буржуазной революции, формирующийся в том случае, если буржуазная революция на первом этапе не приводит к полному устранению элементов феодальной надстройки, что задерживает и развитие капиталистических производственных отношений, вытеснение ими пережитков феодализма. По движущим силам буржуазно-демократическая революция характеризуется самостоятельным организованным участием в ней сельского и городского пролетариата и полупролетариата, выдвигающего и отстаивающего свои собственные требования в союзе с мелкой буржуазией.

9

См.: См.: Шанин Т. Революция как момент истины: 1905-1907, 1917-1922. М.: Весь мир. 1997. Гл. 1, 3 и др.

10

Ленин В. И. Письма о тактике Соч., 5-е изд. Т. 31. С. 142.

11

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности Соч., 5-е изд. Т. 36. С. 303.

12

Объяснение этого факта было дано, в частности, А. Тарасовым в статье «Суперэтатизм и социализм» (Свободная мысль, 1996. № 12).

13

Я употребляю здесь понятия «формальное и реальное освобождение труда» по аналогии с понятиями «формального и реального подчинения труда капиталу», применявшимися К. Марксом в «Капитале» для определения стадий зрелости капиталистических производственных отношений. «Формальное» и в том, и в другом случае означает основанное на изменении только социально-экономической формы производства (т. е. производственных отношений), а «реальное» — основанное еще и на изменении материального способа производства. Например, при капитализме реальное подчинение труда капиталу развивается вместе с переходом от ручного труда к мануфактуре, а от нее к фабрике. Это различение применительно к социализму впервые было выдвинуто А. В. Бузгалиным. См., например: Бузгалин А. В. От «мутантного социализма» к «царству свободы» (социально-экономические аспекты) // Социализм-21. 14 текстов постсоветской школы критического марксизма. М.: Культурная революция, 2009. С. 408.

14

См.: Воейков М. И. К вопросу о количественном и качественном составе рабочего класса // Рабочий класс в процессах модернизации России: исторический опыт. М.: Экономическая демократия, 2001. С. 168-169.

15

Рассчитано по: Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. Т. 3. Статья «Рабочий класс»; Шигалин Г. И. Военная экономика в первую мировую войну. М.: Воениздат, 1956. С. 248-249.

16

См.: Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 294.

17

Это несоответствие подробно разъяснено в моей статье «Буржуа и пролетарии. Теоретическая ошибка и историческая правота К. Маркса» (Альтернативы, 1998. № 3), а также в упомянутой выше статье А. Тарасова.

18

Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться Полн. собр. соч. Т. 34. С. 191.

19

Мандель Д. Рабочий контроль на заводах Петрограда, или Почему на самом деле в 1917 году было две революции и можно ли из этого опыта извлечь уроки для сегодняшнего дня? // Альтернативы, 1994. № 2. http://www.alternativy.ru/old/magazme/htm/95_2/4_1.htm

20

Там же.

21

Чураков Д. О. Фабзавкомы и конверсия: демократия или хлеб? // Образовательный портал «Слово» http://www.portal-slovo.ru/history/35392.php

22

Обзор этих дискуссий см.: Чураков Д. О. Внутрипартийные дискуссии о рабочем самоуправлении: революционный романтизм и первые шаги национал-большевизма // Образовательный портал «Слово» http://www.portal-slovo.ru/history/39058.php

23

См.: Там же.

24

Богданов А. А. Вопросы социализма: Работы разных лет // Богданов А. А. Отв. ред. Л. И. Абалкина. М.: Политиздат, 1990. http://www.rulit.me/books/voprosy-socializma-sbornik-read-237864-102.html

25

Там же. http://www.rulit.me/books/voprosy-socializrna-sbomik-read-237864-111.html

26

Там же.

27

Ларин Ю. Государственный капитализм военного времени в Германии, 1914-1918 гг. М.; Л.: Госиздат, 1928. C. 5-6.

28

Достаточно развернутую картину экономических отношений «военного коммунизма» можно найти, например, в работах: Гимпельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. М.: Мысль, 1973; Гимпельсон Е. Г. Великий Октябрь и становление советской системы управления народным хозяйством (ноябрь 1917-1920 гг.). М.: Наука, 1977. Кроме этого, проблематика хозяйственной системы «военного коммунизма» освещалась в работах таких ученых, как И. И. Минц, В. 3. Дробижев, И. Б. Берхин, А. В. Венедиктов, В. А. Виноградов и др.

29

Среди них стоит назвать следующие фамилии: В. П. Булдаков, В. В. Кабанов, Г. А. Бордюгов, В. А. Козлов, С. А. Павлюченков.

30

Подобными вопросами задаются все непредвзятые исследователи «военного коммунизма». См., например: Боффа Джузеппе. История Советского Союза. В двух томах. М.: Международные отношения, 1990. Книга первая. Революция. Глава IX. Военный коммунизм. http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Boffa/09.php

31

Ратьковский И. С., Ходяков М. В. История Советской России. СПб.: Лань, 2001. С. 54.

32

Лекции по актуальным проблемам истории советского общества / Под ред. А. П. Анашкина. Барнаул, 1990. С. 26.

33

IX съезд РКП(б). Март-апрель 1920 г. Протоколы. М.: Партиздат, 1934. С. 429.

34

Ларин Ю. Производственная пропаганда и советское хозяйство на рубеже 4-го года, М., 1920, стр. 31.

35

Там же, стр. 31-32.

36

Крицман Н. Героический период русской революции, стр. 115.

37

IX съезд РКП(б). Март-апрель 1920 г. Протоколы. М.: Партиздат, 1934. С. 429-430.

38

Четыре года продовольственной работы, М., 1922, стр. 174.

39

15 лет советского строительства, 1932, стр. 338.

40

Ратьковский И. С., Ходяков М. В. История Советской России. СПб.: Лань, 2001. С. 56.

41

См.: Лосицкий А. Е. Потребление хлеба и мяса в 1918/19 г. // Вестник статистики, 1920. № 1-4.

42

Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и регулирование во время войны и революции. М.: Издательство Наркомзема «Новая Деревня», 1922. С. 310.

43

ГАРФ. Ф. P-7952. Оп. 3. Д. 168. Л. 82-83. См. также: Новый путь. 1918. № 6-8. С. 21. Цит. по: Чураков Д. О. Исторические судьбы самоуправления в России и современность // Образовательный портал «Слово» http://www.portaPslovo.ru/history/35388.php

44

Маркс К. Капитал. T. II // Маркс К., Энгельс Ф., Соч. Т. 24. С. 405.

45

Ленин В. И. XI съезд РКП(б). Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта Полн. собр. соч. Т. 45. С. 94.

46

Характеристика моей позиции касательно предпосылок социализма была дана в учебнике: Колганов А. И. Что такое социализм? Марксистская версия. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ»/lJRSS, 2015. С. 381-401.

47

Энгельс Ф. Письмо Иосифу Вейдемейеру, 12 апреля 1853 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 28. С. 490-491.

48

Ранее схожую — о бюрократии в советской системе как заместителе капиталистов, поскольку материальные условия производства остались те же, что и при капитализме, и кто-то должен был выполнять аналогичные функции — высказал Иштван Мессарош (См.: Mészârosl. Beyond Capital. New York: Monthly Review Press, 1995. P. 981). Я пришел к данному выводу самостоятельно, но научный приоритет остается за ним.

49

Двенадцатый съезд РКП(б). 17-25 апреля 1923 года. Стенографический отчет. М.: Издательство политической литературы, 1968. С. 227-228.

50

Ленин В. И. О продовольственном налоге // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 233.

51

Ленин В. И. XI съезд РКП(б). Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта Полн. собр. соч. Т. 45. С. 95.

52

Там же. С. 93-94.

53

Там же. С. 94.

54

Концепция «мутантного социализма» развивается в работах А. В. Бузгалина (См., например: Критический марксизм. Продолжение дискуссий. М.: Слово, 2001).

55

Я настаиваю на том, что это была не многоукладная переходная система, а конгломерат фрагментарных экономических форм. Укладов как более или менее целостных секторов со своими специфическими системами отношений, покоящихся на разных способах производства, уже с начала 30-х годов в советской системе вообще не существовало. Но даже в 20-е годы не было отдельных «социалистического» и «государственно-капиталистического» уклада, а существовавший госсектор не мог быть прямо подведен ни под одно из этих определений.

56

Подробнее см.: Колганов А. Как была воздвигнута административная система? // Вопросы экономики, 1988. № 12.

57

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). М.: Мысль, 1964. С. 99.

58

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). С. 101.

59

Бухарин Н. И. К критике экономической платформы оппозиции // Большевик, 1925. № 1. С. 43.

60

Там же. С. 43.

61

Коммунистическая партия Советского союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (далее — КПСС в резолюциях…). Т. 3. М.: Политиздат, 1984. С. 164.

62

КПСС в резолюциях…). Т. 3. С. 110-111.

63

Спивак И. Недочеты планирования металлопромышленности // Социалистическое хозяйство, 1927. № 3. С. 172.

64

Канторович В. Новые явления в советском синдикатском планировании // Социалистическое хозяйство, 1927. № 5-6. С. 195.

65

Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Указ. соч. С. 176-177.

66

Там же. С. 195.

67

Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? Полн. собр. соч. Т. 34. С. 307.

68

Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться Полн. собр. соч. Т. 34. С. 192.

69

Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? Полн. собр. соч. Т. 34. С. 305.

70

Микоян А. Центральная ось хозяйственной политики // Большевик, 1927. № 4. С. 24.

71

Ленин В. И. Письмо Г. Я. Сокольникову, 22 февраля 1922 г. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 180.

72

Ленин В. И. «Проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики» к XI съезду РКП(б) Полн. собр. соч. Т. 44. С. 343.

73

Питковский М. Некоторые недочеты работы профорганизаций // Большевик, 1925. № 13-14. С. 77.

74

Там же.

75

Там же. С. 82.

76

КПСС в резолюциях… Т. 3. С.418.

77

Рютин М. Низовая работа и задачи партийного руководства // Большевик, 1927. № 5. С. 50.

78

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 418.

79

См.: Профессиональные союзы СССР. 1924-1926 гг. Отчет ВЦСПС к VII съезду професс. Союзов. М., 1926. С. 278-279.

80

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: ГИЗ, 1928. С. 481.

81

Там же. С. 481-482.

82

См.: Остапенко И. П. Участие рабочего класса ССР в управлении производством. М.: Наука, 1964. С. 39, 45-48, 59.

83

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2-5. М.: Политиздат, 1983-1984. Т. 3. С. 452. (Далее — КПСС в резолюциях…).

84

Маркус Б. К вопросу о новых коллективных договорах // Большевик, 1928. № 5. С. 62.

85

За развертывание пролетарской демократии // Большевик, 1928. № 6. С. 5-6.

86

Раковский X. Письмо Г. Б. Валентинову. 2-6 августа 1928 года // Вопросы истории, 1989. № 12. С. 72-83. http://scepsis.net/library/id 480.html

87

Там же.

88

Там же.

89

Цит. по: Самохвалов Ф. В. Советы народного хозяйства в 1917-1932 гг. М.: Наука, 1964. С. 196-197.

90

ЦГАОР СССР, ф.4372. on. 1, д. 138, л. 111-112. Цит по: Струмилин С. Г. На плановом фронте. 1920-1930 гг. М.: Госполитиздат, 1958. С. 253.

91

ЦГАОР СССР, ф. 4372. on. 1, д. 138, л. 98. Цит по: Струмилин С. Г., Указ соч. С. 254.

92

Струмилин С. Г., Указ соч. С. 189.

93

Дзержинский Ф. Э. Очередные задачи промышленной политики. М.; Л., 1925. С. 21.

94

См., наприме, соответствующие резолюции XII съезда и XIII конференции РКП(б). (КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 60-63, 169-172).

95

Бухарин Н. И. Хозяйственные формы в Советской России // Правда, 8 февраля 1922 года. Цит по: XIV съезд ВКП(б) Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1926. С. 106.

96

См.: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Указ. соч. С. 73-75.

97

XIV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет… С. 734.

98

Там же. С. 733

99

Там же. С. 723.

100

Там же. С. 730.

101

Стецкий А. Основные вопросы внутренней торговли // Большевик, 1924. № 3-4. С. 53.

102

Литвин Ю. Вовлечение рабочих в кооперацию // Большевик, 1927. № 3. С. 52.

103

Рютин М. Низовая работа и задачи партийного руководства // Большевик, 1927. № 5. С. 52.

104

См.: Гуревич X. О. Генеральные договоры и взаимоотношения госпромышленности с потребкооперацией // Социалистическое хозяйство, 1927. № 5-6. С. 226.

105

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). М.: Мысль, 1964. С. 80.

106

Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Указ. соч. С. 185-186. К сожалению, этот порядок не успел подтвердить на практике своей положительной роли. Вскоре хозрасчетные отраслевые синдикаты были ликвидированы. Но это уже — тема следующего раздела работы.

107

Новиков И. Самокритика, борьба с бюрократизмом и растратами, рационализация потребкооперации // Большевик, 1928. № 13-14. С. 84.

108

Там же. С. 83.

109

Струмилин С. Г. На плановом фронте. С. 199-200.

110

Дзержинский Ф. Э. Основные вопросы хозяйственного строительства. М., 1928. С. 147-148..

111

Кондратьев Н. Д. План и предвидение // Пути сельского хозяйства, 1927. № 2. С. 33.

112

Там же. С. 34

113

Там же. С. 7. 26

114

Струмилин С. Г. На плановом фронте… С. 312.

115

Струмилин С. Г. Указ. соч. С. 316.

116

Там же. С. 312.

117

Вронский М. Элементы стихийности в нашем хозяйстве, Социалистическое хозяйство, 1925, книга V. С. 32.

118

Базаров В. К методологии перспективного планирования, М., 1924, стр. 8.

119

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 275-276.

120

См.: Табл. 3. Структура валового и условно-чистого дохода хозяйств различных социальных групп в Центрально-Черноземной области в 1924-1925 гг. (в среднем по группе). В статье: Калмыкова А. И., Рогалина Н. Л., Селунская В. М. Опыт применения количественных методов в изучении социальной структуры доколхозной деревни (По бюджетным обследованиям крестьянских хозяйств 1924/25 г.) // Математические методы в социально-экономических и археологических исследованиях. М.: Наука, 1981. С. 18.

121

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 21, ед. хр. 2606, л. 37. Цит по: Воскресенский Ю. В. Переход Коммунистической партии к осуществлению политики социалистической индустриализации СССР (1925-1927). М.: Изд-во МГУ, 1969. С. 122.

122

Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1966. С. 23.

123

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР. С. 112.

124

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 29.

125

Залесский М. Я. Налоговая политика Советского государства в деревне. М., 1940. С. 66, 69, 74, 87; Марьяхин Г. Налоги в СССР. М., 1958. С. 34, 40. Цит. по: Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.). М.: Наука, 1972. С. 52.

126

Цит. по: Партия и оппозиция по документам. Материалы к XV съезду ВКП(б). Вып. 2. Изд. Агитпропа ЦК ВКП(б). М., 1927. С. 35.

127

Там же. С. 53.

128

Там же. С. 32.

129

КПСС в резолюциях… Т.4. С. 196.

130

Бауман К. Уроки хлебозаготовок // Большевик, 1928. № 13-14. С. 46.

131

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 319.

132

Маяковский В. В. В чем дело? // Маяковский В. В. Собрание сочинений в 12 т. М.: Правда, 1978. T. 5. С. 316-317.

133

Там же. С. 317.

134

Там же. С. 320.

135

См.: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг. В 5 т. Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4-12 июля 1928 г. М.: МФД, 2000. С. 471-473.

136

См.: Там же. С. 483-485.

137

См.: Там же. С. 514—515.

138

Цит. по: Фигуровская Н. К. Развитие аграрной теории в СССР. Конец 20-х — 30-е гг. М.: Наука, 1983. С. 90.

139

Термин «кооперация в обращении» весьма неудачно применялся тогда и к потребительской, и к машинопрокатной, и к сбыто-снабженческой, и к кредитной кооперации, и к кооперации в сфере переработки сельхозпродуктов. Этими видами кооперации затрагивается не только обращение, но и производство, распределение и обмен. Однако, в виду широкой употребимости этого термина, я также буду им пользоваться. Сознавая, конечно его условность.

140

Бухарин Н. Новое откровение о советской экономике или как можно погубить рабоче-крестьянский блок // Большевик, 1924.№ 15-16. С. 17.

141

Бухарин Н. О новой экономической политике и наших задачах // Большевик, 1925. № 9-10. С. 5.

142

Там же. С. 12.

143

Там же. С. 13.

144

См.: Луценко П. И. О некоторых теоретических и организационных вопросах колхозного строительства // Труды Первой Всесоюзной конференции аграрников-марксистов Т. 2. Ч. 1. С. 51.

145

Барбэ Л., Балашов И. Колхозное строительство накануне XVI съезда ВКП(б) // Социалистическое переустройство сельского хозяйства между XV и XVI съездами ВКП(б). М.; Л., 1932. С. 237. 57 КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 233.

146

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 236.

147

Там же. С. 242.

148

Гольцман А. Наши задачи В деревне // Большевик, 1925. № 5-6. С. 88.

149

Там же. С. 89 62 Там же. С. 73.

150

Аболин Арт. Накопление в крестьянском хозяйстве и кооперация // Большевик, 1927. № 3.

151

Крицман Л. Союз пролетариата и большинства крестьянства СССР после победы революции // Большевик, 1925. № 2. С. 44.

152

Беленький М. Пути производственного кооперирования крестьянства // Большевик, 1927. № 17. С. 69.

153

Сталин И. В. Об основах ленинизма: Лекции, читанные в Свердловском университете // Сталин И. В. Соч. Т. 6. М.: ОГИЗ; Государственное издательство политической литературы, 1947. С. 136.

154

Цит. по: Кантор М. Неонародничество в тисках противоречий // Большевик, 1927. № 9. С. 39.

155

Там же.

156

См.: Ленин В. И. XI съезд РКП(б). Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта Полн. собр. соч. T. 45. С. 95.

157

70 Там же. С. 96.

158

Там же. С. 79-80, 86

159

Ленин В. И. XI съезд РКП(б). Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта Полн. собр. соч. Т. 45. С. 78.

160

Ленин В. И. Пять лет российской революции и перспективы мировой революции. Доклад на IV конгрессе Коминтерна 13 ноября 1922 г. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 280.

161

Нэповский хозрасчет не оставлял в руках предприятий значительных средств для проведения работ по реконструкции производства или для крупного капитального строительства. Средства на эти цели концентрировались в бюджете. В то же время некоторая (небольшая) часть прибыли и часть амортизации могли быть использованы для расширения или обновления основного капитала трестов.

162

См.: Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 551.

163

Ленин В. И. Государство и революция. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101, 97.

164

Там же. С. 99.

165

Там же. С. 50.

166

Ленин В. И. XI съезд РКП(б). Политический отчет Центрального комитета РКП(б) 27 марта Полн. собр. соч. Т. 45. С. 93.

167

Ленин В. И. О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого. Речь на соединенном заседании делегатов VIII съезда Советов, членов ВЦСПС и МГСПС — членов РКП(б). 30 декабря 1920 г. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 208. См. также: Ленин В. И. Кризис партии Полн. собр. соч. Т. 42. С. 239.

168

Ленин В. И. Как нам реорганизовать Рабкрин. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 387.

169

Орджоникидзе Г. К. Доклад на VII Всесоюзном съезде профсоюзов 13 декабря 1926 г. // Правда, 25 декабря 1926 года.

170

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 426.

171

Рютин М. Я. Низовая работа и задачи партийного руководства // Большевик, 1927. № 5. С. 52

172

Ленин В. И. Выступление на IV конгрессе Коминтерна. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 291.

173

Маяковский В. В. Служака // Маяковский В. В. Собр. соч. в 12 т. М.: Правда, 1978. T. V. С. 96-97.

174

Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения. Т. 2. М.: Политиздат, 1977. С. 469.

175

Там же. С. 470.

176

XV съезд ВКП(б) Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 407.

177

Лебедь Д. Борьба за режим экономии и задача учета. М., 1926. С. 14. Цит. по: Ледер В. Рационализация промышленности и социалистическое строительство // Социалистическое хозяйство, 1927, кн. I. С. 16.

178

XV съезд ВКП(б) Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 481.

179

Там же. С. 481-482.

180

Яковлев Я. Ленин о борьбе с бюрократизмом // Большевик, 1927. № 2. С. 28.

181

Микоян А. Центральная ось современной хозяйственной политики // Большевик, 1927. № 4. С. 25.

182

Там же. С. 24

183

Бауман К. Основные моменты работы партийных организаций // Большевик, 1927. №10. С. 09

184

Брудный М. О бюрократизме. Большевик, 1927. № 18. С. 23.

185

Там же. С. 26.

186

Там же. С. 25.

187

Там же.

188

XV съезд ВКП(б). Стенография. Отчет. С. 397.

189

Яковлев Я. Ленин о борьбе с бюрократизмом // Большевик, 1927. № 2. С. 31.

190

Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения. Т. 2. М.: Политиздат, 1977. С. 465.

191

Бауман К. Основные моменты работы партийных организаций // Большевик, 1927. № 10. С. 58.

192

Весник Я. О системе в новом промышленном строительстве // Большевик, 1928. № 10. С. 54.

193

Там же. С. 55.

194

Там же.

195

Цит. по: XV съезд ВКП(б). Стенографии, отчет. С. 254.

196

Микоян А. Центральная ось современной хозяйственной политики // Большевик, 1927. № 4. С. 19.

197

См., например: Бутаев К. К вопросу о постановке теоретических проблем переходной экономики // Большевик, 1928. № 9. С. 64-65. Некоторая незрелость социалистического сектора все же признавалась, но чисто механистически — как не полное еще соответствие производительных сил новым производственным отношениям (см. там же. С. 63).

198

См.: Струмилин С. Г. На плановом фронте. С. 413.

199

Там же. С. 402.

200

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 456.

201

Там же. С. 456-457.

202

Лежава А. М. О некоторых вопросах планирования // Плановое хозяйство, 1926. № 12. С. 11-12.

203

Ленин В. И. О кооперации Полн. собр. соч. Т. 45. С. 374.

204

XIV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1926. С. 259.

205

Там же. Я возлагаю ответственность за эту ошибку именно на руководителей большинства, поскольку умелая полемическая защита Каменевым своего предложения вызвала аплодисменты не только ленинградской делегации, но и всего съезда — единственный раз на всем его протяжении большинство делегатов аплодировало выступлению оппозиционера.

206

Там же. С. 134-135.

207

Бухарин Н. И. Хозяйственные формы Советской России // Правда, 8 февраля 1922 года.

208

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 374.

209

XIV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 426

210

Там же. С. 425.

211

Правда, 1 декабря 1925 г. Цит. по: Воскресенский Ю. В. Переход Коммунистической партии к осуществлению политики социалистической индустриализации СССР. М.: Изд-во МГУ, 1969. С. 133.

212

XIV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 28.

213

Там же. С. 331.

214

Ленин В. И. Товарищу Молотову с просьбой передать на прочтение всем членам ЦК до постановки на съезде вопроса об условиях приема новых членов в партию. 26 марта 1922 г. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 20. Следует заметить, что В. И. Ленин прекрасно отдавал себе отчет в том, что и пролетарский состав партии отнюдь еще не гарантирует пролетарской политики.

215

См.: КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 54

216

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 146.

217

Там же. С. 147.

218

Там же. С. 148.

219

Там же.

220

Там же. С. 423.

221

Кнорин В. Партия и рабочая демократия // Большевик, 1925. № 1. С. 76.

222

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 484, 483.

223

Там же. С. 482, 481, 480, 479.

224

Там же. С. 478, 479.

225

См.: XIV съезд ВКП(б). Стенография, отчет. С. 884, 890, 891.

226

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 433.

227

ЦПА ИМЛ, ф. 76, оп. 2, ед. хр. 79, л. 44. Цит по: Зубов Н. И. Ф. Э. Дзержинский. Биография. 2-е изд. М.: Политиздат, 1965. С. 345-346; Зубов Н. И. Ф. Э. Дзержинский. Биография. 3-е, доп. изд. М.: Политиздат, 1971. С. 404.

228

Дзержинский Ф. Э. Избр. произв. Т. 2. С. 506.

229

Там же.

230

Там же. С. 507.

231

Борьба КПСС за социалистическую индустриализацию страны и подготовку сплошной коллективизации сельского хозяйства (1926-1929 годы). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1960. С.411-412.

232

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С.499.

233

XIV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 90.

234

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 523.

235

Там же.

236

Там же.

237

Там же. С. 524.

238

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. C. 524.

239

Там же. С. 521.

240

Там же. С. 499

241

Там же. С. 543.

242

Парт. Архив Ин-та истории партии при ЦК КПБ, ф.4, ор. 20, ед. хр. 49, л. 161. Цит по: Воскресенский Ю. В. Переход Коммунистической партии к осуществлению политики социалистической индустриализации СССР (1925-1927). М.: Изд-во МГУ, 1969. С. 256.

243

Сталин И. В. О мерах смягчения внутрипартийной борьбы: Речь на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 11 октября 1926 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 213.

244

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 289.

245

Сперанский Н. К вопросу об улучшении партаппарата // Большевик, 1928. № 6. С. 35.

246

Фейгин В. Смоленский сигнал // Большевик, 1928. № 10. С. 16.

247

Фейгин В. Смоленский сигнал // Большевик, 1928. № 10. С. 18-19.

248

Там же. С. 20.

249

Там же. С. 22.

250

Роднееич Б. Первые советы в казахских степях // Известия, 23 июня 1927 г.

251

Архипчеев И. На путях культурной революции // Большевик, 1928. № 11. С. 62-64.

252

Там же. С. 67.

253

Рютин М. Руководящие кадры ВКП(б) // Большевик, 1927. № 15. С. 22.

254

Там же. С. 27.

255

Там же. С. 22.

256

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 339.

257

Там же. С. 399-340. Стоит отметить, что прогноз развития болезни определен здесь совершенно точно.

258

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 340.

259

Передовая. О лозунге самокритики // Большевик, 1928. № 10. С. 5-6.

260

Там же. С. 5.

261

Весник Я. О системе в новом промышленном строительстве // Большевик, 1928. № 10.

262

ЦГАНХ СССР, ф. 3429, оп. 117, д. 884, л. 63-64. Цит. по: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1973. С. 209.

263

См.: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Указ. соч. С. 214.

264

См.: Там же. С. 209-210. 4 См.: Там же. С 196.

265

Дьяченко В. П. История финансов СССР (1917-1950 гг.). М.: Наука, 1978. С. 260.

266

Там же. С. 261.

267

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: ОГИЗ, Московский рабочий, 1931. С. 50.

268

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: ОГИЗ, Московский рабочий, 1931. С. 26, 50, 477.

269

История социалистической экономики СССР. Т. 3, М., Наука, 1977. С. 152, 248.

270

Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 261.

271

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР… С. 159.

272

Дьяченко В. П. История финансов СССР… С. 238-239.

273

Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР. С. 132.

274

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.; Л.: ОГИЗ, 1931. С. 177, 531.

275

Там же. С. 222-223.

276

Там же. С. 224, 510.

277

Там же. С. 539, 547-550, 554-555.

278

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 305.

279

Там же. С. 391.

280

XVII конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 16. См. Также: Касьяненко В. И. Завоевание экономической независимости СССР (1917-1940 гг.). М.: Политиздат, 1972. С. 151-152.

281

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.; Л.: ОГИЗ, 1931. С. 309-310, 346, 518, 530.

282

Там же. С. 403, 434, 541.

283

Там же. С. 564.

284

Там же. С. 332.

285

Гинзбург С. З. О прошлом — для будущего. М.: Политиздат, 1986. С. 99.

286

Там же. С. 91.

287

Гинзбург С. З. О прошлом — для будущего. С. 136.

288

Там же. С. 70, 81.

289

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 403.

290

Гинзбург С. З. Указ. соч. С. 78.

291

Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы. М.: Политиздат, 1984. С. 151-152.

292

История советского рабочего класса. Т. 2. М.: Наука, 1984. С. 249.

293

Гинзбург С. З. О прошлом — для будущего… С. 79.

294

Там же. С. 87.

295

Лельчук С. В. Указ. соч. С. 150.

296

Гинзбург С. З. Указ. соч. С. 64.

297

Лельчук С. В. Указ. соч. С. 141.

298

Там же.

299

Там же. С. 147.

300

Гинзбург С. З. Указ. соч. С. 123.

301

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 303, 330 и др.

302

Маслова Н. С. Производительность труда и заработная плата в промышленности СССР (1928-1932 гг.). М.: Наука, 1983. С. 13.

303

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 28.

304

Цит. по: Струмилин С. Г. Проблемы планирования в СССР. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 136.

305

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 48.

306

См.: Гинзбург С. З. Указ. соч. С. 114.

307

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 225.

308

Там же. С. 222.

309

Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 160-164.

310

Маслова Н. С. Производительность труда и заработная плата в промышленности СССР (1928-1932 гг.). С. 17-18, 20-21.

311

Там же. С. 18.

312

История советского рабочего класса. Т. 2. М.: Наука, 1984. С. 19.

313

Лельчук В. С. Указ. соч. С. 166.

314

История советского рабочего класса. Т. 2… С. 200.

315

Рабочий класс и индустриальное развитие СССР. М.: Наука, 1975. С. 101.

316

История советского рабочего класса. Т. 2… С. 199.

317

Рогачевская Л. С. Решающий этап ликвидации безработицы в СССР // История СССР, 1968. № 3. С. 62.

318

Маслова Н. С. Указ. соч. С. 55.

319

Там же. С. 47.

320

Там же. С. 61.

321

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 223.

322

Там же.

323

Там же. С. 497.

324

Там же. С. 498.

325

Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.)… С. 130-131.

326

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 268, 29.

327

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 174.

328

Баевский И. Фонды коллективного потребления: об уровне жизни пролетариата СССР. М.; Л., 1932. С. 26.

329

ЦГАНХ СССР, ф. 4372, оп. 29, д. 172, л. 15. Цит. по: Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.)… С. 124.

330

Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР. М.: Изд-во МГУ, 1966. С. 134.

331

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 172.

332

История советского рабочего класса. Т. 2… С. 241.

333

Лебедева Н. Б. Шкаратан О. И. Очерки истории социалистического соревнования. Л.: Лениздат, 1966. С. 103-104.

334

Дмитренко Т. А. Движение за встречный промфинплан // Вопросы истории, 1973. № 8. С. 204. См. также: Ленинградская правда, 25 мая 1929 г.

335

Лельчук В. С., Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 159.

336

Ведущая роль рабочего класса в реконструкции промышленности СССР. М.: Мысль, 1973. С. 113.

337

ЦГАОР СССР, ф. 7676, on. I, ед. хр. 92, л. 81; ед. хр. 276, л. 22-24. Цит. по: Ведущая роль рабочего класса в реконструкции промышленности СССР… С. 124.

338

ЦГАОР СССР, ф. 5451, оп. 15, ед. хр. 290, л. 121. Цит. по: Ведущая роль рабочего класса в реконструкции промышленности СССР… С. 114.

339

Восьмой съезд профсоюзов СССР (10-24 декабря 1928 г.). Пленумы и секции. Полный стенография, отчет. М., 1929. С. 554.

340

Лебедева Я. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 108-109.

341

Ленинградская правда, 21 января 1931 г. Цит. по: Лебедева Я. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 109.

342

Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.). М.: Мысль, 1968. С. 218-219.

343

Лебедева Я. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 111—112.

344

Капустин А. За встречный промфинплан // Большевик, 1930. № 15-16. С. 17.

345

Там же. С. 19-20.

346

Павлов А. Борьба за пятилетку и социалистическая организация труда // Большевик, 1930. № 18. С. 59.

347

Борилин Б. О периоде социализма и завершении построения фундамента социалистической экономики // Большевик, 1931. № 5. С. 37.

348

Капустин А. За встречный промфинплан // Большевик, 1930. № 15-16. С. 18; Березин Н. К решающим боям за пятилетку в 4 года // Большевик, 1930. № 17. С. 30.

349

Рафаил М. Профсоюзы после XVI съезда партии // Большевик, 1931, № 5. С. 54.

350

Ведущая роль рабочего класса в реконструкции промышленности СССР. С. 105.

351

Лебедева Н. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 107-108.

352

История советского рабочего класса. Т. 2… С. 269.

353

См.: Партия в период наступления социализма по всему фронту. Создание колхозного строя (1929-1932 годы). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961. С. 389.

354

Социалистическое соревнование на предприятиях Ленинграда в годы первой пятилетки (1928-1932 гг.). Сборник документов и материалов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 44.

355

Лебедева Н. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 94, 95.

356

Рабочая Москва. № 74, 31 марта 1929 года. Цит. по: Борьба КПСС за социалистическую индустриализацию страны и подготовку коллективизации сельского хозяйства (1926-1929 годы). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1960. С. 458-459.

357

Там же. С. 459.

358

Краваль И. О социалистическом соревновании // Большевик, 1929. № 15. С. 31.

359

Партия в период наступления социализма по всему фронту. Создания колхозного строя (1929-1932 годы). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961. С. 322-324.

360

История советского рабочего класса. Т. 2… С. 269.

361

Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.)… С. 162.

362

Лебедева Н. Б., Шкаратан О. И. Очерки истории социалистического соревнования… С. 111.

363

Передовая. За перестройку плановой работы // На плановом фронте. 1931. № 7. С. 25.

364

Колдобский А. План «снизу» и план «сверху» // На плановом фронте. 1931. № 7. С. 3.

365

История социалистической экономики СССР. Т. 3. М.: Наука, 1977. С. 107.

366

Борилин Б. К итогам первой пятилетки // Большевик, 1933.№ 1 -2. С. 87.

367

Цит. по: Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 128.

368

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет… С. 27.

369

Там же. С. 50.

370

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 14.

371

Там же. С. 27; Маслова Н. С. Производительность труда и заработная плата в промышленности СССР (1928-1932 гг.)… С. 17-18, 20-21.

372

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 268.

373

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 31.

374

Там же. С. 58.

375

Там же. С. 256.

376

Там же.

377

Там же. С. 103.

378

Там же. С. 256.

379

История социалистической экономики СССР. Т. 3… С. 113

380

Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 58.

381

Там же. С. 257.

382

Там же. С. 267

383

Там же. С. 83; КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 450.

384

Дукор Г., Капитонов И. О «регуляторах» и «кризисах» в советском хозяйстве // Большевик, 1929. № 13-14. С. 99-101 и др.

385

Леонтьев А. Об одной теоретической дискуссии и ее уроках // Большевик, 1929. № 9-10. С. 136.

386

Там же. С. 147.

387

Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода. М., 1927. С. 89. Цит. по: Бессонов С. Накопление и резервы // Большевик, 1929. № 20. С. 54.

388

Бессонов С. Накопление и резервы // Большевик, 1929. № 20. С. 54.

389

Там же. С. 61.

390

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 375.

391

Осадько М. П. Колхозы // Большая советская энциклопедия. Т. 12. М.: Советская энциклопедия. 1973. http://dic.academic.ru/dic.nsf/bse/97093

392

Там же.

393

См.: Бумбер Я. Дальнейшие вехи колхозного строительства // Большевик, 1928. № 20. С. 76.

394

Там же. С. 75-78.

395

Фигуровская Н. К. Развитие аграрной теории в СССР… С. 129.

396

Бумбер Я. Указ. соч. С. 75.

397

Бумбер Я. Указ. соч. С. 45.

398

Анисимов М. О тракторных колоннах // Большевик, 1929. № 1. С. 53, 52.

399

Труды Первой Всесоюзной конференции аграрников-марксистов. Т. 2, ч. I. С. 160-162

400

См., например: Теоретические проблемы современной советской кооперации. М., 1930. С. 54-58; Краев М. Проблемы коллективизации деревни. В кн.: На новом этане социалистического строительства. T. I. С. 73. (Здесь используется рад источников, приведенных в работе: Фигуровская Н. К. Развитие аграрной теории в СССР. Конец 20-х — 30-е гг. М.: Наука, 1983).

401

Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 101.

402

Там же. С. 140-141.

403

В числе этих экономистов Л. Крицман, Р. Вайсберг, В. Карпинский, М. Рыльский и др. См.: Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 143.

404

Ларин Ю. Перспективы и вопросы колхозного движения // Экономическое обозрение, 1930. № 1 ; Ларин Ю. Письмо в редакцию // На аграрном фронте, 1930. № 3.

405

Анисимов Я. К вопросу о социальной природе коллективного движения и типе коллективных предприятий // Экономическое обозрение, 1930. № 1. С. 57.

406

Там же. С. 54, 57-58, 61.

407

Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 129.

408

Бумбер Я. Дальнейшие вехи колхозного строительства // Большевик, 1929. № 1. С. 38.

409

Там же. С. 41-43.

410

Там же. С. 41.

411

Милютин В. О реконструкции и рационализации в сельском хозяйстве СССР // Большевик, 1929. № 4. С. 33.

412

Шанин Л. К сельскохозяйственной пятилетке // Большевик, 1929. № 9-10. С. 42.

413

Там же. С. 47-51.

414

Там же. С. 55-56. (Примечание редакции к статье Л. Шанина).

415

Ленин В. И. Мысли насчет «плана» государственного хозяйства. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 63.

416

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 451.

417

Пятилетний план народнохозяйственного строительства СССР. T. II. Ч. I. М., 1929. С. 336-337.

418

Новосибирский облпартархив, ф. 2, оп. 2-2, ед. хр. 378, л. 50, Цит. по: Немаков Н. И. Коммунистическая партия — организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1966. С. 52.

419

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: Госполитиздат, 1962. С. 296, 398.

420

Там же. С. 312, 325 и др.

421

Там же. С. 357, 382-383 и др.

422

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 333-334.

423

Там же. С. 421.

424

Там же.

425

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 466-467.

426

Карпинский В. О колхозах и кулаке // Большевик, 1929. № 11. С. 34.

427

Там же.

428

Каценеленбоген Мих. «Социальная мимикрия» кулака // Большевик, 1929. № 12. С. 55.

429

Сталин И. В. Соч. T. 11. C. 15.

430

Там же. С. 124.

431

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 352.

432

Бакай П. Я. Использование закона стоимости в практике ценообразования колхозной продукции (1924-1958 гг.). Харьков: Вища школа, 1975. С. 27.

433

Там же. С. 28.

434

Барсов А. А. Сельское хозяйство и источники социалистического накопления в годы первой пятилетки (1928-1932 гг.) // История СССР, 1968. № 3. С. 72; Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 119, 122.

435

Барсов А. А Указ. соч. С. 72; см. также: Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 119.

436

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 121.

437

Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929-1932 гг.). С. 20.

438

Там же. С. 50.

439

СССР за 15 лет. М., 1932. С. 267.

440

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 118, 130.

441

Там же. С. 52.

442

Сталин И. В. О правом уклоне в ВКП(б): Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. (Стенограмма) // Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 15.

443

Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.)… С. 108-109.

444

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 119.

445

Микоян А. Новая хлебозаготовительная кампания и задачи партии // Большевик, 1929. № 15. С. 23.

446

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 64.

447

Там же. С. 65.

448

Ежов H., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик, 1929. № 16. С. 50.

449

ЦПА НМЛ, ф. 78, on. I, д. 323, л. 79. Цит. по: Трифонов И. Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М.: Политиздат, 1975. С. 325.

450

Ивницкий H.A. Указ. соч. С. 159.

451

55 56 59 60 61 СУ РСФСР, 1929. № 60. С. 589. Цит. по: Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне. М.: Изд-во МГУ, 1968. С. 227.

452

План коллективизации в весеннюю с.-х. кампанию 1930 г. М.; Л.: Сельхозгиз, 1930. С. 13-14. Цит. по: Немаков Е. И. Коммунистическая партия — организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.). М., Изд-во МГУ, 1966. С. 88-89.

453

Там же. С. 16—17. Цит. по: Немаков Е. И. Коммунистическая партия — организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1966. С. 88-89.

454

КПСС в резолюциях… Т. 5. С. 13.

455

КПСС в резолюциях… Т. 5. С. 8.

456

Молотов В. М. О колхозном движении // Большевик, 1929. № 22. С. 12.

457

См.: Абрамов Б. А., Ваганов Ф. М., Голиков В. А. О некоторых вопросах истории первоначального этапа сплошной коллективизации сельского хозяйства // Вопросы истории КПСС, 1972. № 4. С. 64-65.

458

ЦПА ИМЯ, ф. 17, оп.2, д. 441. Вып. II, стр. 82. Цит. по: Семеркин П. В. О ликвидации кулачества как класса // Вопросы истории КПСС, 1956. № 4. С. 79.

459

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 441. Ч. I. Л. 35-37. Стенограмма. Типографский экз. Цит. по: Из выступления С. И. Сырцова по докладам Г. М. Кржижановского и В. В. Куйбышева. Материалы ноябрьского пленума ЦК ВКП(б). 12 ноября 1929 г. // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы Том 1. Май 1927 — ноябрь 1929. М.: РОССПЭН, 1999. Стр. 762-764.

460

ЦПА ИМЛ, ф. 17. оп.2, д. 441. Вып. I, стр. 69-70. Цит. по: Абрамов В. А., Ваганов Ф. М., Голиков В. А. Указ. соч. С. 54-65.

461

Цит. по: Из выступления С. И. Сырцова по докладам Г. М. Кржижановского и В. В. Куйбышева… // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы Том 1. Май 1927 — ноябрь 1929. М.: РОССПЭН, 1999. Стр. 762-764.

462

Там же.

463

КПСС в резолюциях… Т. 5. С. 29, 31-34.

464

Там же. С. 36.

465

Там же. С. 37.

466

Сталин И. В. Год великого перелома // Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 132.

467

Сталин И. В. К вопросам аграрной политики в СССР: Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 149.

468

Там же. С. 169.

469

Там же. С. 170.

470

Там же. С. 161.

471

Сталин И. В. Ответ товарищам свердловцам // Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 188.

472

Сталин И. В. К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса. (Красная Звезда № 18, 21 января 1930 г.) // Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 181-182.

473

Источниковедение истории советского общества. Вып. I. М., 1964. С. 269, 271. См. также: Ивницкий H.A. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.)… С. 168-169.

474

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 21, ед. хр. 2507, л. 662. Цит. по: Немаков П. И. Коммунистическая партия — организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.)… С. 92.

475

Там же, л. 661, 660.

476

Ивницкий Н. А. Указ. соч. С. 169.

477

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 93-94.

478

Источниковедение истории советского общества. Вып. I. С. 273.

479

Там же.

480

Ивницкий H.A. Указ. соч. С. 171-173.

481

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 98.

482

Там же. С. 100. См. также: Абрамов Б. А. О работе комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС, 1964. № 1 ; Селунская В. М. Коммунистическая партия в борьбе за коллективизацию сельского хозяйства в СССР // Вопросы истории КПСС, 1987. № 9. С. 45.

483

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 100.

484

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 101-102.

485

Новосиб. облпартарх., ф. 2, оп. 2,ед. хр. 452,л. 2. Цит. по: Н. И. Немаков, Указ. соч. С. 114.

486

Там же, ф. 2, оп. 4, ед. хр. 421, л. 67.

487

Лицом к колхозному движению: Докл. В. М. Молотова на партсовещ. при ЦК ВКП(б) 13 янв. 1930 г. // Правда, 21 января 1930 г.

488

ЦГАНХ СССР, ф. 7446, оп. 10, д. 178, л. 161. Цит. по: Вылцан М. А., Ивницкий H.A., Поляков Ю. А. Некоторые проблемы истории коллективизации СССР // Вопросы истории, 1965. № 3. С. 7.

489

Чернов М. На хлебном фронте // Большевик, 1928. № 19. С. 17.

490

Там же.

491

ЦГАНХ СССР, ф. 7446, оп. 12, ед. хр. 127, л. 111, 113. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 179.

492

См.: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 179-180. 103 СЗ СССР, 1930. № 9. C.

493

Цит. по: Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне… С. 228.

494

Кукушкин Ю. С. Указ. соч. С. 229.

495

Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.)… С. 236-237.

496

Сырцов С. Задачи партии в деревне // Большевик, 1930. № S. С. 55.

497

Ангаров А. Сельсовет и ликвидация кулачества как класса // Большевик, 1930. № 6. С. 21, 19-20.

498

Проблемы аграрной истории советского общества. М., 1971. С. 157.

499

Ленинский кооперативный план и борьба партии за его осуществление. М., 1969. С. 108, 121.

500

Сидоров В. А. Мероприятия по трудовому перевоспитанию бывших кулаков // Вопросы истории, 1964. № 11. С. 58.

501

Ленинский кооперативный план и борьба партии за его осуществление… С. 108, 121.

502

Ивницкий Я. А. Указ. соч. С. 296, 299.

503

Там же. С. 294.

504

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 240.

505

Дмитренко В. П., Морозов Л. Ф., Погудин В. И. Партия и кооперация. М.: Политиздат, 1978. С. 362.

506

Ивницкий Н. А. Указ. соч. С. 304-321.

507

Там же. С. 347 и др.

508

Ивницкий Н. А. Указ. соч. С. 190, 198.

509

Сырцов С. Задачи партии в деревне // Большевик, 1930. № 5. С. 50.

510

История КПСС. Т. 4. Кн. 2. С. 63-64; Немаков Я. И. Указ. соч. С. 187.2

511

См. например: Абрамов Б. А., Ваганов Ф. М., Голиков В. А. О некоторых вопросах истории первоначального этапа сплошной коллективизации сельского хозяйства // Вопросы истории КПСС, 1972. № 4. С. 28, 34-35.

512

Архив МК и МГК КПСС, ф. 92. on. I, ед. хр. 3, л. 2. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 194.

513

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 150-151.

514

Ивницкий Н. А. Указ. соч. С. 198.

515

Там же. С. 264.

516

Там же. С. 258.

517

См.: ЦГАНХ СССР, ф.7446, on. 1, ед. хр. 138, л. 112. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 207-208.

518

ЦПАИМЛ.ф. 17, оп. 20, ед. хр. 215, л. 16. Цит. по: Немаков Я. И. Указ. соч. С. 115.

519

Новосибирский облпартарх., ф. 2, оп. 2-1, ед. хр. 4193, л. I. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 115.

520

ЦГАНХ СССР, фонд Наркомзема СССР, on. 1, д. 121, л. 196. Цит. по: Ивницкий Н. А. О начальном этапе сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС, 1962. № 4. С. 66.

521

Архив МК и МГК КПСС, ф. 3, он. 12, ед. хр. 42, л. 8. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 12.

522

Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР… С. 226.

523

Там же. Правда, по данным Центрального управления народнохозяйственного учета Госплана СССР (заменившего несговорчивое ЦСУ) сбор составил 77,2 млн т. Но разве можно ориентироваться на играющих в цифирки каких-то там экономистов? (См.: Нема-, ков Н. И. Указ. соч. С. 258-259).

524

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 37.

525

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 143-144.

526

Там же. С. 151-152.

527

Рассчитано по: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 226.

528

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 160, 183.

529

Там же. С. 169-171.

530

Там же. С. 190.

531

Там же. С. 164.

532

Там же. С. 190-191.

533

Коммунистическая партия Украины в резолюциях и решениях съездов и конференций. Киев, 1983. С. 569.

534

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 191.

535

Там же. С. 219-220.

536

ГАРО, ф. 2399, on. I, д. 230, л. 110; ЦГАНХ СССР, ф. 446, оп. 8, ед. хр. § 13, л. л. 216, 218, Цит. по: Мошков Ю. А., Указ. соч. С. 191-192.

537

ЦПАИМЛ, 17, оп. 2, ед. хр. 473, л. л. 20, 24, 28, 44. Цит. по: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 192.

538

ЦГАНХ СССР, ф. 7486, on. I. ед. хр. 185, л. л. 94, 97. Цит. по: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 193.

539

Цит. по: Ярославский Ем. О новейшей эволюции троцкизма // Большевик, 1930. № 7 -8. С. 19.

540

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 194.

541

Tauger Mark B. The 1932 Harvest and the Soviet Famine of 1932-1933 // Slavic Review V. 50. № 1, Spring 1991.

542

Там же. C. 201.

543

Там же. С. 209-211.

544

Там же. С. 212-214.

545

Там же. С. 205

546

ЦГАОР, ф. 4372, оп. 30, ед. хр. 70, л. л. 28. 33-36. Цит. по: Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963)… С. 131.

547

ЦПА ИМЛ, Ф. 17, оп. 26, ед. хр. 54, л. л. 230, 241, 246. Цит. по: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 215.

548

РОПА, ф. 7, on. I, ед. хр. 1301, л. 91; ЦПА ИМЛ, ф. 17, ед. хр. 3270, л. л. 117-118; ед. хр. 3274, л. 115; оп. 21, ед. хр. 3274, л. л. 115-116; оп. 26, ед. хр. 55, л. л. 32, 41-42; ед. хр. 54, л. 277. Цит. по: Мошков К. А. Указ. соч. С. 217.

549

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 215-216.

550

Правда, 10 марта 1963 г.

551

Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 134.

552

Там же. С. 128, 134, 136.

553

Там же. С. 131.

554

Там же. С. 226.

555

Tauger Mark B. The 1932 Harvest and the Soviet Famine of 1932-1933 // Slavic Review V. 50 № 1, Spring 1991. Цит no: http://strateger.net/M-Tauger_The_32_Harvest_and_the_Soviet_ Famine_of_l932-1933__Holodomor in Ukraine

556

Davies R. W., WheatcroftS. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931-1933. New York. Palgrave Macmillan. April, 2004, p.447.

557

Tauger Mark B. The 1932 Harvest and the Soviet Famine of 1932-1933 // Slavic Review V. 50 № 1, Spring 1991. Цит no: http://www.knukim-edu.kiev.ua/index.php?id=866&view=article

558

Die Landwirtschaftspolotik der Sowjets und ihre Ergibnisse, Berlin, 1943, ss. 118-119. См. также: The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932-1933, Kingston, Ontario and Vestal, New York, 1988. P. 71. Цит по: Таугер М. Голод, голодомор, геноцид: Голод, сельское хозяйство и советская сельскохозяйственная политика / Пер. с англ. К.: Еженедельник «2000»: Изд-во «Довiра», 2008. http://www.rulit.me/books/mark-tauger-o-golode-genocide-i-svobode-mysli-na-ukraine-read-161381-21.html

559

The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932-1933, Kingston, Ontario and Vestal, New York, 1988. P. 167. Цит по: Таугер М. Голод, голодомор, геноцид: Голод, сельское хозяйство и советская сельскохозяйственная политика / Пер. с англ. К.: Еженедельник «2000»: Изд-во «Довiра», 2008. http://www.rulit.me/books/mark-tauger-o-golode-genocide-i-svobode-mysli-na-ukraine-read-161381-21.html

560

Ховратович Д. Причины голода 1932-33 годов. http://wiki.istmat.info/миф:голод

561

См.: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: трагедия российской деревни. М.: Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина: РОССПЭН, 2008.

562

Davies R. W., WheatcroftS. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931-1933. New York. Palgrave Macmillan. April, 2004

563

Внешняя торговля СССР за 1918-1940 гг. Статистический обзор. М. 1960. С. 253.

564

Там же.

565

Davies R. W. and Wheatcroft St. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931-1933. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 128-129.

566

Ibid. P. 437.

567

Tauger Mark B. Natural Disaster and Human Actions in the Soviet Famine of 1931-1933 // The Carl Beck Papers in Russian&East European Studies. № 1506, pp. 12-20.

568

Tauger M., Arguing from errors: On certain issues in Robert Davies’ and Stephen Wheatcroft's analysis of the 1932 Soviet grain harvest and the Great Soviet famine of 1931-1933 // Europe-Asia Studies. Vol. 58. № 6, September 2006, 973-984; Wheatcroft S. G. On Continuing to Misunderstand Arguments: Response to Mark Tauger // Europe-Asia Studies. V. 59. № 5 (Jul., 2007), pp. 847-868.

569

Значительный массив исходных данных о демографическом движении населения за 1927-1933 гг. содержится в: Davies R. W., Wheatcroft S. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931-1933. New York. Palgrave Macmillan. April, 2004. P. 415.

570

Земсков В. Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР. Социологические исследования. 1995. № 9. С. 118-127.

571

Tauger Mark B. The 1932 Harvest and the Soviet Famine of 1932-1933. Slavic Review V. 50 № 1, Spring 1991.

572

Там же.

573

См.: Мурин Ю. Г. (сост.). Писатель и вождь. Переписка Шолохова с И. В. Сталиным. 1931-1950. Сб документов из личного архива И. В. Сталина. М.: Раритет, 1997 http://www.e-reading.dub/bookreader.php/98964/Sholohov_-_Pisatel%27_i_vozhd%27._Perepiska_Sholohova_s_I.V._Stalinym._1931-1950.html

574

ЦГАОР, ф. 4085, оп. 9, ед. хр. 1016, л. л. 1-2. Цит. по: Немаков Н. И. Указ. соч. С. 249.

575

См.: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: трагедия российской деревни. М.: Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина: РОССПЭН, 2008.

576

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 259.

577

Вылцан М. А., Ивницкий Н. А., Поляков Ю. А. Некоторые проблемы истории коллективизации СССР // Вопросы истории, 1965. № 3. С. 10-11.

578

Немаков Н. И. Указ. соч. С. 238.

579

Бакай П. Я. Использование закона стоимости в практике ценообразования колхозной продукции (1924-1958 гг.)… С. 44; Вылцан М. А., Ивницкий Н. А., Поляков Ю. А. Некоторые проблемы истории коллективизации в СССР // Вопросы истории, 1965. № 3. С. 20; Немаков Н. И. Указ. соч. С. 258-259.

580

Давыдов Д. Распределение доходов в колхозах // Большевик, 1931. № 6. С. 69.

581

Там же. С. 78.

582

Сырцов С. Задачи партии в деревне // Большевик, 1930. № 5, С. 43

583

Бакай П. Я. Указ. соч. С. 35.

584

Там же.

585

Фигуровская Н. К. Развитие аграрной теории в СССР. Конец 20-х — начало 30-х гг. … С. 296-297.

586

Бакай П. Я. Указ. соч. С. 53-54; Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 347-348.

587

Фигуровская Н. К. Указ. соч. С.347-348.

588

Касьяненко В. И. Завоевание экономической независимости СССР (1917-1940 гг.)… С. 133-134, 137-138, 143-148.

589

ЦГАНХ СССР, ф. 4372, оп. 30, ед. хр. 844, л. 100. Цит. по: Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 137.

590

ЦГАНХ СССР, ф. 7733, оп. 13, ед. хр. 679, л. л. 6, 12. Цит. по: Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 148.

591

Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 149.

592

Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 130, 133-134, 138, 139, 142.

593

Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 138-159.

594

См. например: Мошков Ю. А. Указ. соч. С. 186-187.

595

См.: ЦГАНХ СССР, ф. 4372, оп. 41, д. 194, л. 24. Цит. по: Островский В. Б. Рост материального благосостояния и культурного уровня колхозного крестьянства // Проблемы истории советского крестьянства. М.: Наука, 1981. С. 267.

596

См., например: Грегори П. Политическая экономия сталинизма. М.: Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина: РОССПЭН, 2008. С. 67; Millar J. R. Two Views on Soviet Collectivization of Agriculture // College of Commerce and Business Administration, University of Illinois at Urbana-Champaign. Faculty Working Papers#615, October 12, 1979; Millar J. R. Mass Collectivization and the Contribution of Soviet Agriculture to the First Five-Year Plan: A Review Article // Slavic Review. V. 33. № 4, 1974, décembre, pp. 750-766. Аллен Роберт К. Накопление капитала, мягкие бюджетные ограничения и советская индустриализация http://antisgkm.narod.ru/Allen0_8.htm; Nove A. et Morrison D. The contribution of agriculture to accumulation in the 1930s // Bettelheim C. (ed.). L’Industrialisation de l’URSS dans les années trente, Éditions de l'École des hautes études en sciences sociales, Paris, 1982.

597

Sapir Jacques. L’économie soviétique «classique» // RussEurope. Blog de Jacques Sapir sur la Russie et l'Europe, 12 Mars 2015 http://russeurope.hypotheses.org/3575

598

Козлов Г. О контроле рублем и самом рубле // Большевик, 1931. № 8. С. 55.

599

Правда, 25 марта 1931 г. См.: Партия в период наступления социализма по всему фронту. Создание колхозного строя (1929-1932 гг.). Документы и материала. М. Госполитиздат, 1961. С. 132.

600

За индустриализацию, 8 декабря 1930; На плановом фронте, 1931. № 7. С. 25. См.: Смирнова Н. А. В. В. Куйбышев — организатор социалистического планирования (1930-1934 гг.) // История СССР, 1987. № 3. С. 154.

601

Экономическая жизнь, 24 мая 1931.

602

Экономическая жизнь, 9 сентября 1931.

603

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 97.

604

Там же. С. 225.

605

Ивантер В., Лейбкинд Ю., Перламутров В. Управление хозяйством и денежный оборот // Коммунист, 1987. № 15. С. 38.

606

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 263.

607

Там же. С. 147.

608

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 225.

609

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 189.

610

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 43.

611

Землячка Р. С. Боевые вопросы потребительской кооперации // Большевик, 1931. № 1. С. 34.

612

Землячка Р. С. Боевые вопросы потребительской кооперации. С. 41.

613

Микоян А. И. К решающим успехам в разрешении мясной проблемы // Большевик, 1931. № 1. С. 16.

614

Евреинов Я. О приводном ремне — профсоюзах // Большевик, 1929. № 2. С. 34.

615

Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.). М.: Мысль, 1968. С. 237.

616

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 369.

617

Там же. С. 328.

618

Там же. С. 385.

619

Там же. С. 386.

620

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 351.

621

Там же. С. 352.

622

Там же.

623

Там же.

624

Там же. С. 352-353.

625

Там же. С. 352.

626

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 353.

627

Там же.

628

Там же. С. 351-352.

629

Там же. С. 360

630

Там же. С. 382.

631

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 383.

632

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 205.

633

Кальман Э. Вредительство в науке // Большевик, 1931. № 2. С. 75.

634

Там же. С. 77-78.

635

Передовая. Меньшевистская контрреволюция перед пролетарским судом // Большевик, 1931. № 5. С. 9.

636

ЦГАОР СССР, ф.4085, on. 1, ед. хр. 1029, л. 9. Цит. по: Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.). М., Мысль, 1968. С. 129.

637

ЦГАОР СССР, ф. 374, on. I, ед. хр. 917, л. 147. Цит. по: Рабочий класс в управлении государством… С. 129.

638

Все эти факты можно проследить на множестве конкретных примеров, приводившихся «Комсомольской правдой», регулярно публиковавшей в июле-сентябре 1929 года обзоры положения дел с выдвижением рабочих (особенно молодых) в государственный аппарат. Само это выдвижение, как можно судить, зачастую носило характер кампании, проводившейся по бюрократическому шаблону.

639

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 316-317.

640

Там же. С. 317.

641

Там же.

642

Правда, 26 декабря 1930.

643

Рабочий класс в управлении государством… С. 153-154.

644

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 471.

645

Там же. С. 481.

646

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 43.

647

КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 266.

648

Там же. С. 270; КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 79.

649

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 328.

650

Там же. С. 329.

651

Стенограмма объединенного заседания Политбюро и Президиума ЦКК от 30 января 1929 года. С. 20. Цит. по: XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. C. 577.

652

Цит. по: XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 806. См. Также: ЦПА НМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 417, л. 81.

653

Там же.

654

Цит. по: XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 803. См. Также: ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 417, л. 85.

655

Там же.

656

Цит. по: XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 256.

657

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 256.

658

Цит. по: Молотов В. На два фронта // Большевик, 1930. № 2. С. 17.

659

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 218.

660

Молотов В. На два фронта // Большевик, 1930. № 2. С. 17.

661

ЦПА ИМП, ф. 17, ед. хр. 735, л. I. Цит. по: История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Кн. I. М.: Политиздат, 1970. С. 563.

662

См., например: Ежов Я , Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик, 1929. № 16. С. 40-41.

663

Правда, 1930, 19 февраля.

664

Маяковский В. В. Собр. соч. в 12 т. М.: Правда, 1978. Т. 5. С. 328-329.

665

Шацкин Л. Долой партийного обывателя // Комсомольская правда, 1929, 18 июня.

666

Там же.

667

Там же.

668

XV съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 73.

669

Стэн Я. Э. Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма // Комсомольская правда, 1929, 26 июля.

670

Стэн Я. Э. Указ. соч.

671

Ежов П., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик, 1929. № 16. С. 52.

672

Там же. С. 54.

673

Там же.

674

Там же. С. 52.

675

Там же. С. 58.

676

Бобрышев И. К перевооружению на одном из боевых участков // Большевик, 1929. № 16. С. 75.

677

До конца разоблачить «левых». Повторная чистка ячейки редакции «Комсомольская правда» и «Беднота». Резолюция бюро ЦК ВЛКСМ // Московский комсомолец, 1930, 5 января.

678

Сырцов С. Задачи партии в деревне // Большевик, 1930. № 5. С. 43-44.

679

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 440.

680

Сырцов С. Указ. соч. С. 50.

681

Там же. С. 53.

682

Передовая. О новой политике в деревне // Большевик, 1930. № 2. С. 4.

683

Сырцов С. Указ. соч. С. 54.

684

Микоян А. И. К решающим успехам в разрешении мясной проблемы // Большевик, 1931. № 1. С. 22.

685

Там же.

686

Передовая. К новому подъему // Большевик, 1930. № 17. С. 5.

687

Передовая. Большевистское наступление и новая вылазка оппортунизма // Большевик, 1930. № 21. С. 2.

688

КПСС в резолюциях… T. S. С. 200.

689

Передовая. Большевистское наступление и новая вылазка оппортунистов // Большевик, 1930. № 21. С. З.

690

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 307.

691

См.: Передовая. Большевистское наступление и новая вылазка оппортунистов // Большевик, 1930. № 21. С. 2.

692

Там же. С. 4.

693

Таль Б. Право-«левый» блок в борьбе против партии // Большевик, 1930. № 21. С. 30.

694

Там же. С. 32.

695

Гатовский Л. Реконструкция хозяйства и вопросы снабжения // Большевик, 1930. № 19-20. С. 82.

696

Там же.

697

Передовая. Большевистское наступление и новая вылазка оппортунизма // Большевик, 1930. № 21. С. 4.

698

КПСС в резолюциях… Т. 5. С. 109-110.

699

Там же. С. 204.

700

Павлов А. Борьба за пятилетку и социалистическая организация труда // Большевик, 1930. № 18. С. 63.

701

Маркус Б. Социалистическое соревнование // Большевик, 1931. № 4. С. 35

702

Починщиков П., Сысков С. О работе низового партийного звена // Большевик, 1931. № 19-20. С. 61.

703

Таль Б. Право-«левый» блок в борьбе против партии // Большевик, 1930. № 21. С. 28.

704

Там же. С. 30.

705

Там же. С. 28.

706

Там же.

707

Таль Б. Указ. соч. С. 40.

708

Там же. С. 38.

709

Корсунов И. За идейно-большевистское воспитание молодежи // Комсомольская правда, 1929, 27 июля.

710

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 592.

711

Там же. С. 609-610.

712

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 360.

713

Ярославский Е. М. Борьба с оппортунизмом на современном этапе // Большевик, 1931. № 14. С. 18.

714

См.: О фракционной антипартийной работе Сырцова и Ломинадзе. Постановление бюро МК ВКП(б) совместно с наличными членами президиума МКК и с секретарями райкомов Москвы от 3 ноября 1930 г. // Партия в период наступления социализма по всему фронту. Создание колхозного строя (1929-1932 годы). Документы и материалы… С. 324. См. также: Там же. С. 326, 328.

715

XVI конференция ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 220.

716

Сталин И. В. Вопросы и ответы // Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 187.

717

Черняк И. О письме Ленина т. Д. И. Курскому по вопросу о терроре // Большевик, 1930, 19-20. С. 94.

718

Ленин В. И. Письмо к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком Полн. собр. соч. Т. 39. С. 155-156.

719

Ленин В. И. О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого Полн. собр. соч. Т. 42. С. 204

720

Сравни концепцию Ю. И. Семенову о неополитарном строе в СССР: Семенов Ю. И. Политарный («азиатский») способ производства: сущность и место в истории человечества и России. Философско-исторические очерки. М.: «Волшебный ключ», 2008.

721

Сапронов Т. В. Агония мелкобуржуазной диктатуры // Центральный Архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации. Архивное уголовное дело № Р-37963. Т. 2, лл. 1-11. Цит по: Гусев А. В. Коммунистическое сопротивление тоталитаризму в СССР, http://socialist.memo.ru/discuss/d02/d0201.htm

722

Значение феномена советской культуры и его роль на различных этапах развития СССР показано в работах Л. А. Булавки (См.: Критический марксизм. Продолжение дискуссий. М.: Слово, 2001).

723

Подробнее см.: Колганов А. И. Три модернизации в России и наше время // Политический класс, 2005. № 11.

724

Маркс К. Письмо Вере Засулич // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 36. С. 263.

725

Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 173.

726

Передовая. Об итогах январского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) // Большевик, 1933. № 1 -2. С. 4.

727

Лельчук В. С. Указ. соч. С. 175, 177, 189.

728

Хавин А. Ф. У руля индустрии. М.: Политиздат, 1968. С. 103.

729

Емельянов В. С. О времени, о товарищах, о себе. М.: Советская Россия, 1968. С. 322.

730

XVII съезде ВКП(б). Стенограф, отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 635.

731

Там же. С. 205.

732

Там же. С. 296.

733

Емельянов В. С. На пороге войны. М.: Советская Россия, 1971. С. 54.

734

Там же.

735

Емельянов В. С. О времени, о товарищах, о себе… С. 280.

736

Емельянов В. С. На пороге войны… С. 34.

737

Хавин А. Ф. У руля индустрии… С. 95.

738

Емельянов В. С. О времени, о товарищах, о себе… С. 232.

739

Там же. С. 282.

740

Хавин А. Ф. У руля индустрии. М.: Политиздат, 1968. С. 103. Емельянов В. С. На пороге войны… С. 53.

741

Хавин А. Ф. У руля индустрии… С. 101.

742

Там же… С. 189.

743

Емельянов В. С. О времени, о товарищах, о себе… С. 239.

744

Там же. С. 280-282, 305.

745

Емельянов В. С. На пороге войны… С. 49-50.

746

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 182.

747

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 182.

748

Там же. С. 267.

749

Там же. С. 274.

750

Там же. С. 465.

751

Там же. С. 613.

752

Там же

753

Рабочий класс и индустриализация СССР… С. 101.

754

История советского рабочего класса… Т. 2. С. 199.

755

Там же. С. 200.

756

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). С. 203-204.

757

Там же. С. 200.

758

Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации в СССР (1926-1937 гг.). С. 143, 132.

759

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 203-205.

760

Там же. С. 206-207.

761

Там же. С. 205.

762

Малафеев А. Н. Указ. соч. С. 208.

763

Там же. С. 172.

764

Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М.: Госпланиздат, 1939. С. 62.

765

Перспективы развертывания народного хозяйства С.С.С.Р. на 1926-27-1930.31 гг. Материалы центральной комиссии по пятилетнему плану» / Под ред. С. Г. Струмилина. 1927. С. 363.

766

Там же. С. 366-367.

767

Народное хозяйство СССР в 1958 году: стат. сборник. М: Государственное статистическое издательство, 1959. С. 622, 636.

768

Вторая и третья пятилетки. Социально-экономические итоги форсированного развития. 10 февраля 2009 года http://www.agmi.m/category/istoriya rossii/vtoraya_i_tretya_pyatiletki_socialno-ekonomicheskie_itogi_forsirovannogo_razvitiya.phtml

769

Бакай П. Я. Использование закона стоимости в практике ценообразования колхозной продукции (1924-1958 гг.). С. 83.

770

История социалистическом экономики СССР… T. IV. С. 330.

771

Там же. С. 383.

772

Там же. С. 475

773

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 23.

774

Там же. С. 19.

775

Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929-1932 гг.). С. 226.

776

20 лет Советской власти. Стат. сборник. Партиздат ЦК ВКП(б). 1937. Цит. по: Ворожейкин И. E., Сенявский С. Л. Рабочий класс — ведущая сила социалистического общества. М.: Мысль, 1977. С. 52.

777

Волков К. Е. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. М.: Мысль, 1972. С. 148.

778

Шепипов Д. Колхозный строй в СССР // Проблемы экономики, 1941. № 1. С. 22, 28, 31.

779

Кубанин М. И. Уровень производительности труда в сельском хозяйстве СССР и США // Проблемы экономики, 1941. № 1. С. 56, 67.

780

История социалистическом экономики СССР… T. V. С. 133.

781

Рассчитано по: Бакай П. Я. Указ. соч. С. 86.

782

Бакай П. Я. Указ. соч. С. 57.

783

Бакай П. Я. Указ. соч. С. 58-59.

784

Там же. С. 64.

785

Там же. С. 66.

786

Там же. С. 67-68.

787

Фигуровская Е. К. Развитие аграрной теории в СССР. Конец 20-х — 30-е гг. С. 125.

788

Кубанин М. И. Производственные типы колхозов. Процесс роста производительности труда в коллективном земледелии. М. 1936.

789

Фигуровская К К. Указ. соч. С. 322.

790

Колхозы во второй сталинской пятилетке. М.; Л., 1939. С. 110-111; Социалистическое сельское хозяйство СССР. М., 1939. С. 97. Цит. По: Проблемы истории советского крестьянства… С. 263.

791

Кульчицкий С. В. Внутренние ресурсы социалистической индустриализации СССР (1926-1937 гг.). С. 140-1-41.

792

Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 353.

793

Волков И. М. Указ. соч. С. 262.

794

ЦГАНХ СССР, ф. 1562, оп. 323, д. 411, л. 55-58; д. 27, л. 38. Цит. по: Островский В. Б. Рост материального благосостояния и культурного уровня колхозного крестьянства // Проблемы истории советского крестьянства… С. 264.

795

ЦГАНХ СССР, ф. 4372, пл. 41. д. 194. л. 24. Цит. по: Островский В. Б. Рост материального благосостояния и культурного уровня колхозного крестьянства // Проблемы истории советского крестьянства… С. 266-267.

796

Волков И. М. Указ. соч. С. 109.

797

Каганович Л. М. Цели и задачи политических отделов МТС и совхозов. Доклад на январском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) // Большевик, 1933. № 1-2. С. 18-19.

798

Там же. С. 20.

799

Там же. С. 27.

800

См.: Каганович Л. М. Цели и задачи политических отделов МТС и совхозов… С. 19.

801

Там же. С. 32.

802

КПСС в резолюциях… Т. 6. С. 24.

803

Каганович Л. М. Цели и задачи политических отделов МТС и совхозов… С. 26-27.

804

Там же. С. 30.

805

Там же.

806

Там же.

807

КПСС в резолюциях… Т. 6. С. 24.

808

Там же. С. 26.

809

Там же. С. 25.

810

Передовая. По большевистски организовать прополку, уборку урожая и поставку зерна // Большевик, 1933.№ 10. С. 10.

811

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 2. М.: Политиздат, 1967. С. 433.

812

Передовая. Первая заповедь — полностью и в срок поставить зерно государству // Большевик, 1933. № 11. С. 16.

813

Там же.

814

Там же. С. 21.

815

Передовая. По большевистски организовать прополку, уборку урожая и поставку зерна // Большевик, 1933. № 10. С. 11.

816

Там же.

817

Разумов М. За большевистские колхозы, за зажиточную колхозную жизнь // Большевик, 1933. № 19. С. 13.

818

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 67.

819

Там же. С. 89.

820

Там же. С. 142.

821

Там же. С. 216.

822

Там же.

823

Там же.

824

Там же.

825

Там же.

826

Передовая. Первая заповедь — полностью и в срок поставить зерно государству // Большевик, 1933. № 11. С. 16-17.

827

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 217.

828

Там же. С. 148.

829

Там же. С. 149.

830

Коммунистическая партия в борьбе за упрочение и развитие социалистического общества (1937 год — июнь 1941 года). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1962. С. 169-173.

831

Там же. С. 183-190.

832

Фигуровская Н. К. Указ. соч. С. 334.

833

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 588.

834

Там же. С. 41.

835

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 191.

836

Там же. С. 56.

837

Там же. С. 539.

838

Там же. С. 622.

839

Стецкий Л. И. Об институтах красной профессуры // Большевик, 1935 № 23-24. С. 58.

840

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 184.

841

Там же. С. 183.

842

Эскин М. Основные пути развития социалистических форм труда. Л.: Социально-экономическое изд-во. 1936. С. 88.

843

Там же. С. 89.

844

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 585.

845

Труд в первой пятилетке. ОГИЗ, 1934. С. 62.

846

Эскин И. Указ. соч. С. 80.

847

Эскин И. Указ. соч. С. 102.

848

Там же. С. 99.

849

Там же. С. 100.

850

Там же. С. 69.

851

См., например: Карлов Е. Л. Деятельность ленинградских коммунистов по развитию производственной активности рабочих тяжелой промышленности в годы борьбы за выполнение решений XVIII съезда ВКП(б) // Вестн. Ленинградского ун-та. Вып. 2. Сер. История, язык литература, 1972. № 8. С. 15-20.

852

Речь товарища Сталина на первом Всесоюзном совещании стахановцев // Большевик, 1935. № 21. С. 3-4.

853

Там же. С. 4.

854

КПСС в резолюциях… Т. 6. С. 286.

855

Там же. С. 286-287.

856

Лебедева К. Б., Шкаратан О. И. Очерки истории социалистического соревнования… С. 149.

857

Эскин М. Указ. соч. С. 126-130.

858

Рабочий класс и индустриальное развитие СССР… С. 104.

859

Лебедева Н. Б., Шкаратан О. И. Указ. соч. С. 134.

860

Ленинградская правда, 1937, 29 декабря. Цит. по: Лебедева Я. Б., Шкаратан О. К. Указ. соч. C. 158.

861

Рабочий класс СССР (1951-1965 гг.). М., 1969. С. 403.

862

ЦГАОР СССР, ф. 7709, он. 6, ед. хр. 13, л. 78. Цит. по: Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.)… С. 180-181.

863

ЦГАОР СССР, ф. 7709, оп. 5, ед. хр. 15. л. 7. Цит. по: Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.)… С. 182.

864

Рабочий класс в управлении государством (1926-1937 гг.)… С. 183.

865

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 622.

866

Варейкис И. Социализм и самодеятельность масс // Большевик, 1935. № 5. С. 11-23.

867

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 292.

868

Там же. С. 298.

869

Там же. С. 595.

870

Там же. С. 595-596.

871

Там же. С. 600-601.

872

Передовая. На новую степень большевистской организованности // Большевик, 1935. № 17. С. 7.

873

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 35.

874

Там же.

875

Передовая. О партийных кадрах и проверке партийных документов // Большевик, 1935. № 13. С. 6.

876

Передовая. Больше революционной бдительности // Большевик, 1935. № 1. С. 9.

877

Радек К. От оппозиции в клоаку контрреволюции // Большевик, 1935. № 3. С. 61.

878

История Коммунистической партии Советского Союза. Изд. 2-е, доп. М.: Госполитиздат, 1963. С. 486.

879

XVII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. С. 290.

880

Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923-1953 гг.: источники и их интерпретация/ Отечественные архивы, 1992, № 2. Подробнее см.: Земсков В. Политические репрессии в СССР (1917-1990) // Актуальная история. Научно-публицистический журнал, http://actualhistory.ru/2008060101

881

Руднев В. НКВД — расстреливал, МБРФ — реабилитирует // Известия, 1992, 3 августа.

882

Миронин С. Разоблачение очередного мифа // Интернет против Телеэкрана, 04.09.2016 http://www.contrtv.ru/print/2451/

883

См., например: Размышления по поводу двух гражданских войн: Интервью А. И. Солженицина испанскому телевидению в 1976 г. // Комсомольская правда, 1991.4 июня.

884

КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 336-337.

885

Сталин И. Об индустриализации и хлебной проблеме. Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 г. // Сталин И. Сочинения. Т. 11. М.: Госполитиздат, 1949. С. 171-172.

886

Сталин И. «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» // «Слово товарищу Сталину». М., 1995 г. С. 121-122.

887

Энгельс Ф. Письмо. Энгельс — Марксу, 20 августа 1879 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 34. М.: Политиздат, 1964. С. 76.

888

Бакай П. Я. Использование закона стоимости в практике ценообразования колхозной продукции (1924-1958 гг.)… С. 80.

889

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.)… С. 206.

890

Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.)… С. 208.

891

Бакай П. Я. Указ. соч. С. 74.

892

Малафеев А. Я. Указ. соч. С. 188.

893

ЦГАНХ СССР, ф. 8243, оп. 7, ед. хр. 100, л. 5I-56. Цит. по: Касьяненко В. И. Завоевание экономической независимости СССР (1917-1940 гг.)… С. 198.

894

Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 264; Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 210.

895

ЦГАНХ СССР, ф. 4372, оп. 38, ед. хр. 82, л. 6-7. Цит. по: Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 211.

896

ЦГАНХ СССР, ф. 8875, on. I., ед. хр. 49, л. 230-231. Цит. по: Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 210-211.

897

Хавин А. Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. М.: Госполитиздат, 1962. С. 300.

898

Касьяненко В. И. Указ. соч. С. 292.

899

Хавин А. Ф. Указ. соч. С. 303-306.

900

Индустрия, 7 ноября 1938 г. Цит. по: Хавин А. Ф. Указ. соч. С. 305.

901

Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 265.

902

Подробнее о материальной подготовке к отпору агрессии см.: Бузгалин А. В., Колганов А. И. 10 мифов об СССР. М.: Яуза: Эксмо. 2012. С. 167-197, 230-236.

903

Данные об эвакуации взяты из: Народное хозяйство СССР за 70 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1987 http://istmat.info/node/9257

904

См.: Николаева Л. А., Черная И. П. История экономики. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 1999. http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Econom/IstEk/08.php

905

Статистические данные по военной экономике взяты из: Народное хозяйство СССР за 70 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1987. http://istmat.info/node/9257

906

Николаева Л. А., Черная И. П. История экономики. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 1999. http://www.gumer.info/bibliotekBuks/Econom/IstEk/08.php

907

Основные данные взяты с сайта «Всемирная история» http://maxbooks.ru/worhi1/histos96.htm и с Федерального портала protown.ru http://protown.ru/information/hide/hide_1264.html

908

Исторический портал HistoricalWeb http://www.historicalweb.ru/toris-821-1.html

909

О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах. Постановление Совмина СССР, ЦК ВКП(б) от 19.09.1946 № 2157 http://71aw.info/ussr/act9z/w653.htm

910

Литвин В. М. Історія України: підручник / В. М. Литвин; відпов. ред. В. А. Смолін. 2-ге вид., доопрац. та доп. К.: Наукова думка, 2008. Перевод на русский с сайта Библиотека русских учебников (Uchebnik online) http://uchebnikionline.cpni/istoria/istoriya_ukrayini_-_ litvin_vrn/vidbudova_narodnogo_gospodarstva.htm#792

911

Там же.

912

Зубкова Е. Ю. 1995. Маленков и Хрущев: личный фактор в политике послесталинско-го руководства. http://www.mubiu.ru/ogd/ISTORIA/20/Liter/zubkova%20mh.htm

913

Так, например, В Омской области в 1937 г. в производственную бригаду входило 60 чел., в звено — 15 чел., в Алтайском крае — 56 и 5 чел. соответственно (Гущин Н. Я., Кошелева Э. В., Чарушин В. Г. Крестьянство Западной Сибири в довоенный период (1935-1941). Новосибирск, 1975. С. 26, 42).

914

См.: Проекты преобразования аграрного строя Сибири в XX в.: выбор путей и методов модернизации / Ильиных В. А., Андреенков C. H., Рынков В. М. и др. Новосибирск: Сибпринт, 2015. С. 257.

915

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 9-е изд. М.: Политиздат, 1985. Т. 8. С. 139-140.

916

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам (1917-1967). М.: Политиздат, 1968. Т. 3. С. 469-488.

917

Советская деревня в первые послевоенные годы: 1946-1950 / Волков И. М., Зеленин И. E., Ивницкий Н. А. [и др.]. М.: Наука, 1978. С. 166-167. Цит по: Проекты преобразования аграрного строя Сибири в XX в.: выбор путей и методов модернизации / Ильиных В. А., Андреенков C. H., Рынков В. М. и др. Новосибирск: Сибпринт, 2015. С. 258.

918

РГАНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 12. Л. 9-13; Доронин П. Вопросы организации труда в колхозах // Партийная жизнь. 1948. № 1.15-23.

919

РГАНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 12. Л. 21-47. Цит. по: Пыжиков А. В., Данилов А А Рождение сверхдержавы. 1945-1953 годы. М.: ОЛМА-Пресс, 2002.

920

Проекты преобразования аграрного строя Сибири в XX в.: выбор путей и методов модернизации / Ильиных В. А., Андреенков C. H., Рынков В. М. и др. Новосибирск: Сибпринт, 2015. С. 258.

921

Nave A. An Economic History of the USSR. 1917-1991. Harmondsworth: Penguin. 1992. P. 343.

922

Казарезов В. В. Самые знаменитые реформаторы России. М.: Вече. 2002. С. 406.

923

Приветствие ЦК КПСС участникам Всесоюзного совещания передовиков соревнования бригад и ударников коммунистического труда // Правда, 1960, 28 мая.

924

Капитальное строительство в СССР. М., 1961. С. 192-193.

925

История. Под ред. Самыгина П. С. 7-е изд. Ростов-на-Дону: Феникс, 2007. http://www. gumer.info/bibliotek_Buks/History/history3/17.php

926

Здесь и ниже, там, где не приводится ссылок на другие источники, данные о социально-экономическом развитии за 1953-1964 годы взяты с Федерального портала protown.ru http://protown.ru/information/hide/hide_1265.html

927

История социалистической экономики СССР. Т. 7. М.: Наука, 1979. С. 155.

928

История. Под ред. Самыгина П. С. 7-е изд. Ростов-на-Дону: Феникс, 2007. http://www. gumer.info/bibliotek_Buks/History/history3/17.php

929

Гершберг С. Р. Коллективы и ударники коммунистического труда // Советский энциклопедический словарь. Т. 1. http://www.booksite.ru/fulltext/1/001/008/062/831.htm

930

Яременко Ю. В. Теория и методология исследования многоуровневой экономики. Избранные труды в трех книгах. Кн. I. М.: Наука, 1997. С. 124-125.

931

Глазьев С. Ю. Закономерности технико-экономического развития и их использование в управлении народным хозяйством. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора экономических наук. Специальность 08.00.05 Экономика, планирование, организация управления народным хозяйством и его отраслями. Центральный экономикоматематический институт АН СССР. Москва, 1990. http://economy-lib.com/zakonomemosti-tehniko-ekonomicheskogo-razvitiya-i-ih-ispolzovame-v-upravlenii-narodnym-hozyaystvom#ixzz4NNDUvHmh

932

Обоснование этого тезиса содержится в: Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М.: ВлаДар, 1993.

933

Этот порочный круг детально описан в работе: Белоусов А., Клепач А. Кризис индустриальной модели советского типа // Альтернативы, 1994. № 1 (часть 1); 1995. № 1 (часть 2).

934

После шестой пятилетки (1960-1965) падают темпы роста ввода жилой площади, а с восьмой пятилетки (1965-1970 гг.) абсолютно сокращается и число вводимых в строй квартир. См.: Народное хозяйство СССР. 1922-1982: Юбил. стат. Ежегодник ЦСУ СССР.

935

Николаева Л. А., Черная И. П. История экономики. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 1999 http://www.gumer.info/bibliotekBuks/Econom/IstEk/08.php

936

Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 209-210.+

Content

А. И. Колганов
Путь к социализму: пройденный и непройденный. От Октябрьской революции к тупику «перестройки»

Предисловие ко второму изданию

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Что начал Октябрь 1917 года?

Глава 1 Природа и ход русской революции

1.1. Социально-экономическая система России накануне революции

1.2. Буржуазная революция? Но какая?

1.3. Оценка зрелости предпосылок социалистической революции в первой половине XX века

Глава 2 Формирование нового общественного строя

2.1. Получится ли строительство капитализма по-социалистически?

2.2. Первая попытка: «военный коммунизм»

2.3. Итоги «военного коммунизма»: так как же строить социализм?

2.4. Переоценка шансов с позиций сегодняшнего дня

2.5. Эволюция социально-экономического строя Советской России от военного коммунизма к нэпу

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Нэп: продолжение революции или отступление?

Глава 1 «…Основная и действительная опасность»

1.1. Производственные отношения, возникающие на базе незрелых предпосылок социализма

1.2. Монополизм и бюрократизм в нэповской хозяйственной модели

1.3. Противоречия интересов между рабочими и администрацией госпредприятий

1.4. Отражение социально-экономических противоречий нэпа в конфликте внутри правящей партии. Формирование левой оппозиции

Глава 2 На пороге технической реконструкции

2.1. Планомерность и стихия

2.2. Как созревал кооперативный план

2.3. История и теория: «варианты» развития социализма

2.4. Успехи и неудачи в борьбе с бюрократизмом

2.5. Проблемы социалистического строительства и внутрипартийная борьба

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Великий перелом»: за что боролись?

Глава 1 Старт пятилеток

1.1. Что может и чего не может энтузиазм

1.2. Всплеск рабочих инициатив

1.3. Итоги первой пятилетки

Глава 2 Что такое коллективизация? Замыслы и воплощение

Глава 3 Кризис хлебозаготовок и голод 1932-1933 годов

Глава 4 Экономические противоречия колхозной системы

Глава 5 Наступление социализма по всему фронту: в блоке с бюрократией

5.1. Экономические условия, определяющие роль бюрократии в советском государстве

5.2. Плановая система в первую пятилетку. Неразрешимая дилемма «план или рынок»

5.3. Социальная база системы советского типа

5.4. Антибюрократические тенденции и «бюрократическая борьба с бюрократизмом»

5.5. Внутрипартийное положение и внутрипартийная борьба вокруг путей строительства социализма

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Формирование основ советской системы в начале 30-х годов или «социализм, построенный в основном»

Глава 1 Природа социально-экономической системы советского типа на начальных этапах

1.1. Противоречия нэпа и выход из них

1.2. Классовая основа советской системы 1920-х — 1930-х годов

1.3. Социализм или государственный капитализм?

1.4. Советский строй 30-х годов как разновидность бонапартизма

1.5. Бюрократический бонапартизм и социалистическая революция

Глава 2 Черное или белое?

2.1. Усилия по стабилизации экономического роста

2.2. Крупное коллективное хозяйство начинает приносить плоды

2.3. Деформация социализма: за и против

2.4. Неизбежен ли был «большой террор»?

Глава 3 Уроки схватки с германским нацизмом и послевоенные проблемы советского строя

3.1. Отпор агрессии

3.2. Восстановление промышленности: плановая система в сочетании с энтузиазмом народа

3.3. Затяжные проблемы сельского хозяйства

3.4. Жизнь налаживается?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Послесталинская эволюция советской системы

Глава 1 Время перемен

1.1. Реформы Маленкова-Хрущева в сельском хозяйстве

1.2. Преобразования в промышленности

1.3. Вперед, к победе коммунизма…

Глава 2 «Застой»

2.1. Реформа 1965 года

2.2. Противоречия и проблемы социально-экономического развития в период «застоя»

2.3. Идейно-политические последствия «застоя»

2.4. «Перестройка»: кризис нереализованных ожиданий

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Уроки

Глава 1 Что случилось с «реальным социализмом»?

1.1. Социально-экономические основы советского строя: некоторые итоги «строительства социализма»

1.2. Причины успехов и упадка «реального социализма». Противоречия экономической системы советского типа

1.3. Социальные противоречия «реального социализма». Эволюция бюрократии в советском обществе

1.4. Почему проиграно соревнование с капитализмом?

Что делать? (вместо заключения)

Примечания