Теодора Госс

Европейское путешествие леди-монстров

Theodora Goss

European Travel for the Monstrous Gentlewoman

© 2018 by Theodora Goss

© О. Полей, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Всем девушкам-монстрам.

Пусть они завоюют мир.

На краю света их ждали чудовища…

Кэтрин: – Мэри, и ты даже ничего не возразишь?

Мэри: – А когда мои возражения к чему-то приводили? Когда дело касается твоих книг, ты обычно все делаешь по-своему.

Кэтрин: – Не всегда!

Мэри: – Во всяком случае, Будапешт – никакой не край света.

Том I. Лондон – Вена

Глава I. Телеграмма из Будапешта

Люсинда Ван Хельсинг выглянула в окно. За ней уже идут, идут, она знала это. Девушка нервно расхаживала по ковру, потирая руки и время от времени прикрывая ладонью рот. Она чувствовала, какие острые у нее зубы – как будто уже и не ее. Вчера даже губу прикусила нечаянно.

Прозвонили часы на каминной полке. Скоро уже время послеобеденного кофе. Хельга принесет его, как обычно, и она, Люсинда, будет сидеть и смотреть на кофейник, на маленькие пирожные разных сортов. Есть она больше не могла. Уже три дня ничего не ела.

Так-так… а это что такое – вон там, за липой, у кустов бирючины? Что-то черное мелькнуло. В последние дни Люсинда не раз видела, как они прячутся в засаде. Фрау Мюллер, экономка, говорила, что никого тут нет, но она-то знает – она их чувствует. Да, они идут за ней. Скоро она окажется там, где ее уже никто не отыщет, и никто никогда не узнает, что с ней сталось.

Через пять минут, когда горничная Хельга вошла в комнату, она была пуста. Упавший стул валялся на полу, а в остальном гостиная выглядела как всегда. Только Люсинда исчезла.

Диана: – А по-моему, не стоит начинать с Люсинды. С нас нужно начинать.

Кэтрин: – С какой это стати ты мне указываешь, как писать?

Жюстина: – По-моему, она права, Кэтрин. Прости, я понимаю, ты автор, но мне кажется, Диана права. Начинать нужно с нас.

Кэтрин: – Ну ладно. Как хотите.

Собрание клуба «Афина» было открыто, и все члены были в сборе.

Окна в гостиной открыли, чтобы впустить свежий утренний воздух. Стоял конец лета, и – редчайшее чудо – в Лондоне было тепло. Беатрис сидела в одном из кресел у окна, с наслаждением купаясь в солнечных лучах, словно ядовитый цветок.

– Такая погода напоминает мне Италию! – сказала она. Не знаю уж, что у Лондона может быть общего с Италией.

Мэри с Дианой сидели рядом на диване, хотя официально были в ссоре. Вчера Диана срезала портновскими ножницами все перья с любимой шляпки Мэри.

– Почему вы меня с собой не берете? – спросила она тоном маленькой капризницы.

– Во-первых, я тебе не доверяю, – невозмутимо проговорила Мэри. Наша Мэри всегда невозмутима. И шляпку она уже починила. – А во-вторых, ты моя сестра, и я хочу, чтобы ты оставалась здесь, где тебе не будет грозить опасность. Я еду, потому что одна из всех знакома с мисс Мюррей. Жюстина едет, потому что она говорит по-французски и по-немецки.

– Но по-немецки – только совсем немножко, – вставила Жюстина.

– А Кэтрин едет, потому что всегда полезно иметь при себе кого-то, кто умеет кусаться.

– Я тоже умею кусаться! – Диана оскалила зубы, словно намереваясь продемонстрировать это на деле.

– А в-третьих, тебе нужно думать об учебе. Ты ведь даже не знаешь, где Вена находится, как же ты поедешь?

Диана: – Никакая я не капризница! Что это вообще за слово такое? По-моему, ты сама его выдумала. Писателям так можно, да?

Мэри: – А я еще какая возмутимая! Тебя послушать, Кэтрин, так я какой-то Шерлок Холмс в юбке, а на самом деле ничего подобного, благодарю покорно.

Диана: – А неплохое сравнение вообще-то. Ты такая же невыносимая, как и он.

Жюстина сидела на ковре. В наших креслах, по ее словам, она чувствовала, будто вся сжимается, как какой-нибудь аккордеон. А Кэтрин, она же автор, стояла у камина, прислонившись к нему спиной, и выглядела весьма изящно в мужском костюме.

Мэри: – Ну, если она сама так считает…

В этот день Кэтрин собиралась отправиться в Перфлит и встретиться с Джо Эбернейти. Она навещала его регулярно, раз в две недели, чтобы узнать, нет ли у него каких-либо сведений о деятельности Общества алхимиков или о подозрительном директоре Перфлитской лечебницы, докторе Сьюарде. После недавних приключений наши героини договорились с Джо, что он будет для них шпионить. А если эти героини будут без конца меня перебивать, мы так никогда и не доберемся до начала нашей истории.

Возможно, мои читатели помнят прошлые приключения клуба «Афина» и то, как Мэри Джекилл узнала о существовании своей сестры, Дианы Хайд, и о тайном обществе, к которому принадлежал их отец: Société des Alchimistes. Некоторые члены этого общества проводили эксперименты по трансмутации, как они это называли. Эти эксперименты, включавшие в себя самые разнообразные трансформации, ставились на девочках и девушках, так как у них, по утверждению доктора Моро, наиболее пластичный мозг. Если бы вы заглянули в тот день к нам в гостиную, то могли бы воочию увидеть результаты.

Беатриче Раппаччини, в одном из своих бесформенных свободных платьев, по ее мнению, наиболее полезных для женского здоровья, сидела, наклонившись вперед, с керамической кружкой в руке. Окна были открыты не только для того, чтобы впускать свежий воздух, но и для того, чтобы выпускать ядовитые флюиды, которые девушка невольно источала. В детстве ей пришлось ухаживать за ядовитыми растениями, выведенными ее отцом, доктором Раппаччини, и в конце концов их яд впитался в ее плоть и кровь. Если стоять к Беатриче слишком близко, то закружится голова, а от ее прикосновения остаются ожоги.

Беатриче: – Ты уж слишком драматическими красками меня расписываешь, Кэтрин!

Кэтрин: – Ну так ты и сама у нас драматическая – длинные черные волосы, чистая оливковая кожа, выдающая в тебе дочь солнечного юга – Италии, родины поэтов и разбойников. Из тебя вышла бы превосходная романтическая героиня, если бы ты не сопротивлялась этому так рьяно.

Беатриче: – Нет у меня ни малейшего желания быть романтической героиней.

Мэри: – Разбойников? Серьезно, Кэт, сейчас ведь не восемнадцатый век. Нынешняя Италия – вполне цивилизованная страна.

Беатриче сделала маленький глоток ядовито-зеленой тины, которую она называла завтраком. От нее пахло водой из Темзы. Благодаря своему уникальному организму Беатриче не нуждалась в еде. Она питалась солнечным светом и водой с добавлением органических веществ. Другими словами, супом из сорняков.

Мэри Джекилл успела позавтракать раньше. Она была уже одета в прогулочный костюм: после нашего собрания она собиралась идти пешком через Риджентс-парк на Бейкер-стрит, 221Б. Девушка работала у знаменитого и несносного Шерлока Холмса чем-то вроде ассистента, секретаря и личной помощницы, не получая за свои труды должного признания, хотя сама и утверждала, что два фунта в неделю – вполне достаточное вознаграждение.

Диана, которая еще не завтракала, сидела рядом, развалившись на диване, растрепанная, как всегда. Ее вытащили из постели перед самым собранием, и она была все еще в ночной рубашке, поверх которой была накинута индийская шаль. Она что-то шептала Альфе, одной из наших двух котят, которой, по мнению миссис Пул, вообще не место было на диване в гостиной. И, однако, она сидела тут же, уютно примостившись в уголке Дианиной шали. Трудно было признать сестер в Мэри, с ее аккуратно уложенными и заколотыми шпильками на затылке волосами, и Диане, с ее веснушчатым лицом и копной рыжих кудрей, унаследованных от матери-ирландки. И, однако, они были сестрами, рожденными от одного отца, только в разных фазах его существования: Мэри была дочерью респектабельного химика, доктора Джекилла, а Диана – дочерью омерзительного мистера Хайда, убийцы, скрывавшегося от закона.

Диана: – Эй! Ты все-таки про моего отца говоришь.

У камина, как я уже упомянула, стояла Кэтрин Моро, созданная доктором Моро из пумы на острове в южных морях, где, в результате долгого мучительного процесса вивисекции, он превращал зверей в людей. В ней было что-то нездешнее: желтые глаза, едва заметные следы шрамов на смуглой коже. В своем респектабельном костюме она по виду не отличалась от цивилизованного англичанина, однако в любой момент могла обнажить белоснежные клыки и впиться в горло кому угодно.

Мэри: – Ой, ради бога. Неужели все писатели так любят романтизировать самих себя?

И, наконец, на ковре у ее ног сидела Жюстина Франкенштейн, уже одетая в рабочую блузу. Ростом выше почти любого мужчины, бледнокожая и светловолосая, как та шведская девушка, из которой ее создал Виктор Франкенштейн (после того как ее повесили за убийство, которого она не совершала), Жюстина была самой тихой из нас, самой мягкой и нежной, хотя ей ничего не стоило в одиночку поднять тележку уличного торговца. На носу у нее было пятнышко краски.

Жюстина: – Правда?

Кэтрин: – Не помню, но так описание выходит живее. А вообще-то, скорее всего, правда. Обычно так и есть.

– И к тому же я знаю, где Вена, – ответила Диана на вопрос Мэри.

В этот момент Элис просунула голову в дверь:

– Можно уже убирать тарелки после завтрака, мисс?

Вопрос был обращен к Мэри. Хоть мы и жили на Парк-Террейс, 11, все вместе, она оставалась общепризнанной хозяйкой дома.

– Да, конечно, – сказала Мэри. – Ты же знаешь – если хочешь, ты всегда можешь выставить нас из комнаты – или сесть и позавтракать с нами.

Как бы не так! Невзирая на свою роль в недавних приключениях, Элис всегда настаивала: она всего лишь судомойка. «Не хочу я участвовать в ваших расследованиях этого Общества алхимии или как его там, меня и так уже чуть было не убили в прошлый раз, благодарю покорно».

Вот и теперь она тихо, как мышка, шмыгнула за дверь.

– Ничего, что я не еду в Вену, а остаюсь в Лондоне? – спросила Беатриче. – Я ведь могла бы вам там пригодиться, я знаю.

– Конечно, могла бы. – Мэри встала и разгладила складки на юбке. – Но ты нужна нам здесь: кто-то должен охранять Элис и миссис Пул и следить, чтобы Диана не натворила каких-нибудь глупостей. А если вздумаешь, – она перевела взгляд на сестру, – Беатриче тебя отравит. Имей в виду!

– Я еще даже не завтракала, а ты сказала Элис, что можно убирать со стола, – сказала Диана.

– Сама виновата – столько времени провалялась в постели. Попроси чего-нибудь у миссис Пул, только смотри, чтобы она не увидела, что ты притащила сюда Альфу. И оденься уже, бога ради!

Диана двинула Мэри ногой по лодыжке, но не сильно, почти любя. Если бы Диана хотела лягнуть всерьез, было бы больно по-настоящему.

Диана: – Еще бы!

– Что ж, думаю, пора тебе рассказать об этом мистеру Холмсу, – сказала Кэтрин. – Мы уже рассчитали, во что обойдется эта поездка, решили, кто поедет, знаем маршрут поездов. Пора ехать, и как можно скорее.

– Знаю, – сказала Мэри. – Я собираюсь сказать ему сегодня. Может быть, он нам что-нибудь посоветует по поводу того, как спасти Люсинду Ван Хельсинг. Да и в любом случае мне ведь нужно попросить у него отпуск. Мы даже не знаем, как долго там пробудем.

А теперь, думаю, самое время перейти к более традиционной форме повествования – с одним центральным персонажем для каждой истории. Однако истории о монстрах никогда не бывают полностью традиционными. И к тому же девятнадцатый век идет к концу. Я считаю, что новое столетие принесет с собой новые литературные формы, новые пути исследования мира…

Мэри: – Не думаю, что наших читателей увлечет лекция о модернизме!

Кэтрин: – Пожалуй, ты права.

Мэри вновь разгладила юбку, хотя Дианин пинок почти не нарушил порядок в ее одежде, а затем наклонилась и поцеловала сестру в макушку – быстро, чтобы не получить тумака.

– Ладно, я пошла, – сказала она. – Будь осторожнее в Перфлите, Кэт.

– Я возьму с собой Чарли, – сказала Кэтрин. – Хочу, чтобы он еще раз осмотрел все вокруг лечебницы – не обнаружится ли чего-нибудь подозрительного. Уже почти три месяца ничего не слышно – отчего это Общество так затаилось? Чем заняты доктор Сьюард и профессор Ван Хельсинг?

Мэри покачала головой. Она тоже не понимала, что происходит.

В передней ждала миссис Пул с вещами Мэри: шляпой, перчатками и сумочкой, висевшей на руке. Девушка в который уже раз подумала – и что бы она только делала без миссис Пул? Всю жизнь, сколько Мэри себя помнила, экономка была рядом: в детстве выступала в роли кормилицы и няни, чуть позже учила отдавать распоряжения слугам, вести домовые счета, ухаживать за матерью, когда миссис Джекилл стала постепенно терять рассудок. Миссис Пул была нерушимой скалой, на которую Мэри всегда могла опереться в трудные времена.

Миссис Пул: – Да бог с вами. Уж кто-кто, а мисс Мэри и сама способна позаботиться о себе.

Мэри: – Кэтрин, конечно, склонна преувеличивать – ну, знаете, привирать для эффекта, – но вот это как раз чистейшая и непреложная правда. Я и правда не знаю, что бы я делала без вас, миссис Пул.

– Замечательно у вас получилось, мисс, – проговорила экономка, разглядывая шляпку. – Почти незаметно, что этот чертенок остриг перья.

– Ну, если говорить откровенно, то, по-моему, без них даже лучше, да и черная лента мне нравится, – сказала Мэри. – Создает контраст с серым фетром. Может быть, теперь Беатриче прекратит свои бесконечные речи о том, что популяция птиц уничтожается ради дамского кокетства.

Девушка удовлетворенно оглядела шляпку: она и в самом деле недурно справилась и сэкономила несколько шиллингов. Но тут же Мэри обеспокоенно нахмурилась:

– А вы поладите тут с Дианой, пока я буду за границей? Знаете, всегда можно припугнуть ее Беатриче.

– О, с Дианой я справлюсь, не беспокойтесь, – сказала миссис Пул и подала Мэри обновленный головной убор.

Да, теперь шляпка нравилась Мэри больше: простая, в современном стиле. Девушка взглянула на себя в зеркало: бледное лицо, самые обычные темные волосы, аккуратно собранные назад, самые обычные серые глаза, серьезные, как всегда, – в общем, лицо не то чтобы некрасивое, но ничем не примечательное. Она надела шляпку, а затем черные перчатки, протянутые миссис Пул.

– Я похожа на гувернантку, – сказала Мэри, почти про себя.

– Вы похожи на настоящую леди, – одобрительно сказала миссис Пул и протянула сумочку. – Если вы не возражаете, мисс, я положила сюда рецепт для миссис Хадсон, вместе с этим конвертом. Она спрашивала про мое варенье из айвы, и я обещала ей рецепт – мне его матушка привезла, из Йоркшира, когда миссис Джекилл еще в невестах ходила. Вот я и записала для нее.

– Ну конечно, миссис Пул, – сказала Мэри. – Я вернусь домой к чаю, и Кэт, надеюсь, тоже.

Она заглянула в сумочку: да, вот оно, письмо Люсинды Ван Хельсинг, рядом с рецептом миссис Пул.

– К чаю будут бутерброды с маслом и ветчиной, мисс. Сегодня ведь стирка, – сказала миссис Пул. – Надеюсь, этого будет достаточно.

– Это будет очень мило, спасибо.

Мэри проверила, взяла ли она ключ, – привычка, шокирующая миссис Пул, но насколько же проще, когда у всех есть свои ключи от дома! Затем она повесила сумочку на руку и вышла на солнечную Парк-Террейс.

На двери, над звонком, висела небольшая медная табличка: «Клуб “Афина”». Мэри задержалась на минутку, чтобы оттереть пальцем в перчатке пятнышко на меди. Неужели всего три месяца прошло со смерти матери и с тех пор, как она нашла Диану, Беатриче, Кэтрин и Жюстину?

Она повернула налево и двинулась вдоль Парк-Террейс. Какой тихий и мирный вид у этих старых кирпичных домов! Еще три месяца назад это была единственная часть Лондона, которую она знала по-настоящему. С тех пор она побывала и в Уайтчепеле, и в Бэттерси-парке, и в лондонских доках. Она видела такое, что у почтенной миссис Пул кровь застыла бы в жилах.

Может быть, лучше пойти по Мэрилебон-роуд? Но ноги уже сами несли ее по привычному пути: через Риджентс-парк – сюда миссис Пул водила ее играть в детстве и здесь она потом гуляла со своей гувернанткой, мисс Мюррей, повторяя на ходу даты правления английских королей. Парк был постоянной частью ее жизни. Даже в те дни, когда маме было совсем плохо, когда сиделка Адамс все время ворчала, горничная Энид хлюпала носом, а сама Мэри не решалась выйти из дома, потому что у мамы в любой момент мог снова начаться приступ, – все-таки можно было хотя бы смотреть, как раскачиваются на ветру зеленые верхушки деревьев над крышами Парк-Террейс. Теперь она шагала по дорожкам под этими деревьями и вспоминала тот день, три месяца назад, когда впервые проделала этот путь – от Парк-Террейс, 11, до Бейкер-стрит, 221Б.

Тогда, как и сейчас, она несла с собой важные документы. Три месяца назад это были документы, доставшиеся ей после смерти матери – лабораторный журнал отца, его письма, счета и расходная книга, где значились выплаты в графе «Хайд, расходы на содержание». Она была уверена, что эти данные приведут ее к печально знаменитому мистеру Хайду, бывшему ассистенту отца, находившемуся в розыске за убийство сэра Денверса Кэрью, члена парламента и известного сторонника движения за самоуправление Ирландии. Но нет: они привели к Диане, дочери Хайда, которая воспитывалась в Обществе святой Марии Магдалины – приюте для «магдалин», то есть падших женщин, пытающихся очиститься от скверны и пороков Лондона. Такие женщины заслуживают гораздо лучшей доли, чем тот позор, которым их клеймят в обществе и в кулуарах власти! Нет, Мэри, я не превращаю книгу в политический трактат. Но ты и сама прекрасно знаешь, как относятся к таким женщинам, как мать Дианы. И помнишь тех несчастных, убийства которых мы раскрыли, но жизни не смогли спасти. Вспомни, как Молли Кин лежала на асфальте, головой в луже крови… Этот образ до сих пор преследовал Мэри по ночам.

Беатриче: – Правда?

Мэри: – Да. Она и сейчас еще снится мне в кошмарах.

Из бумаг отца стало ясно, что всеми уважаемый доктор Джекилл сам и был Хайдом, а его химические эксперименты преследовали тайную и зловещую цель. Он был членом Société des Alchimistes – тайного общества, приверженцы которого продолжали исследования средневековых алхимиков по трансмутации материи. Только в девятнадцатом веке они пытались превращать уже не простой металл в золото, а живую плоть… во что? Поиски ответа привели Мэри к Беатриче, выставленной в Королевском колледже хирургов в качестве научного чуда, «ядовитой девицы». Беатриче и рассказала им с Дианой об Обществе алхимиков и об экспериментах над молодыми женщинами, которые проводили некоторые из его членов – доктор Раппаччини и доктор Моро. Затем она привела их к Кэтрин и Жюстине – они работали в балагане «Волшебного цирка чудес» Лоренцо в Бэттерси-парке.

Тут Мэри остановилась, чтобы потрогать розу, все еще цветущую, хотя стоял уже конец августа. Она наклонилась вдохнуть аромат, но оказалось, что это какой-то новый гибрид, лишенный запаха обычной розы. Неудивительно, что она цветет в конце лета. Мэри поспешно отдернула голову: в середине цветка сидел черный жук. Он уже объел несколько лепестков, а сердцевину цветка совсем изгрыз. Как жизнь может быть такой прекрасной и в то же время скрывать в себе такое зло? Она не знала ответа. Риджентс-парк мирно грелся под солнцем, но там, в самом Лондоне, ужасов хватило бы на сколько угодно дешевых бульварных книжонок.

Она была благодарна мистеру Холмсу и доктору Ватсону за то, что те помогли ей и ее подругам, – а члены клуба «Афина», в свою очередь, помогли знаменитому детективу раскрыть убийства в Уайтчепеле. Несколько падших женщин были убиты в том районе, и у каждой не хватало какой-то из частей тела: ног, рук, головы. Цепочка доказательств привела их к логическому выводу, что Хайд жив и причастен к убийствам и что он действует по указке этого чудовища – Адама. Мэри содрогнулась, вспомнив о первом создании Виктора Франкенштейна – монстре, который полюбил Жюстину такой жестокой, извращенной любовью, что пытался воссоздать ее из частей тел других женщин, а затем заменить ее мозг тем, который мог бы полюбить его в ответ. Какое облегчение, что он нашел свою смерть в огне!

Зато Хайд (она никак не могла признать его своим отцом) бежал, ни много ни мало, из Ньюгейтской тюрьмы, и миссис Рэймонд, продажная директриса Общества Магдалины, тоже сумела ускользнуть от закона. Эти приключения, а также многие другие, подробно изложены в книге «Странная история дочери алхимика» – первой в серии приключений клуба «Афина», которую можно приобрести у любого хорошего книготорговца всего за два шиллинга.

Мэри: – Это довольно ловкий ход с твоей стороны – вставить в текст рекламу. Но ты не упомянула о мистере Прендике, который тоже работал на Адама и создавал зверолюдей.

Кэтрин: – Не хочу о нем думать.

И вот она снова идет по Бейкер-стрит, и в ушах у нее звенит от криков уличных торговцев: «Лук! Чудесный лук! – Яблоки! Полпенни кучка! Яблоки! – Ботинки старые, чиненые, совсем как новенькие!» И вновь ей нужен совет мистера Холмса.

Она перешла Бейкер-стрит и позвонила в дверь под номером 221Б. Дверь распахнулась почти сразу же – за ней стояла миссис Хадсон.

– А, мисс Джекилл, доброе утро! Входите же. Они сегодня что-то необычно тихо сидят, значит, работают над чем-то, – правда, одному Богу известно, над чем.

– Благодарю вас, миссис Хадсон, – сказала Мэри. – Миссис Пул передает вам привет и рецепт джема из айвы, который, как мне было сказано, составляет государственную тайну. – Она достала из сумочки рецепт… ах, нет, это же письмо. А за письмом… ну да, вот он – сложенный вдвое листочек бумаги, исписанный почерком миссис Пул. Она протянула рецепт миссис Хадсон. – А теперь, если позволите… – Обычно она любила обменяться любезностями с миссис Хадсон, но в это утро ей было некогда.

– А как поживает Элис? Я связала ей пару чулок, если вы будете так любезны передать ей, мисс…

– Ну конечно, миссис Хадсон! Я их позже у вас заберу! – Мэри торопливо поднялась по лестнице на второй этаж.

Она постучала в дверь квартиры и вошла. В рабочие дни по утрам дверь всегда оставляли незапертой, чтобы она могла войти, даже если Холмса с Ватсоном не будет дома. Обычно в это время они заканчивали свой завтрак, но изредка случалось так, что они уходили расследовать какое-нибудь дело мистера Холмса. В некоторых из этих расследований она тоже принимала участие – не так часто, как хотелось бы, и Ватсон не упоминал ее имени ни в одном из своих рассказов, лишь изредка – как некую безымянную «леди». Леди, чье случайное замечание напомнило Холмсу о забытой улике (Ватсон умолчал о том, что в это время она держала на мушке баронета, который и оказался убийцей), или та, что столкнулась с удирающим клерком в самый подходящий момент (в действительности столкновение было, разумеется, намеренным). Ее это не обижало… почти. Что подумала бы миссис Пул, если бы она стала персонажем «Рассказов о Шерлоке Холмсе» в «Стрэнде»?

Миссис Пул: – Да уж! Ваша бедная матушка в гробу перевернулась бы. Правду сказать, и книжки мисс Моро ничем не лучше. Ладно еще шататься по Европе, но писать об этом… Не дело это для настоящих леди, вот что я вам скажу.

Беатриче: – Как и агитация за право голосовать, миссис Пул, однако же вы пошли со мной на митинг суфражисток, и вас там даже чуть не арестовали.

Миссис Пул: – Ну так что ж – мужчины управляют этой страной последнюю тысячу лет, и к чему это привело? Пора бы и женщинам сказать свое слово.

Гостиная выглядела почти как всегда – организованный беспорядок, еще лучше организованный с тех пор, как она взяла на себя хранение записей о делах мистера Холмса, заметок для его монографий, досье знаменитых преступлений… Полки были забиты книгами, а те, что не уместились, громоздились на полу. В одном конце комнаты стоял длинный стол, заставленный инструментами для научной работы, которые Холмс использовал в своих расследованиях, включая бунзеновскую горелку и микроскоп. На полках за столом стояли банки для хранения препаратов, а в них плавали части человеческих тел – в основном уши. У окна – фотоаппарат на треноге. В другом конце комнаты, на каминной полке, выстроились черепа различных биотипов, все человеческие, кроме последнего – тот принадлежал обезьяне. В это утро на нем красовался дирстокер мистера Холмса.

На софе лежал сам хозяин комнаты – мистер Шерлок Холмс – и курил трубку. Доктор Ватсон сидел в кресле и читал «Таймс».

– А, доброе утро, мисс Джекилл, – сказал Холмс. – Конец недели у нас выдался довольно беспокойным, и нам не хватало вашей помощи. Это было дело мистера Лидгейта, мясника из Хаунслоу – его обвинили в том, что он убил собственную дочь и разделал, как тушу на бойне. Ватсон сделал все возможное, но мне пригодилась бы женская рука, чтобы достать орудие убийства из водосточной трубы, куда его засунул убийца. Пришлось воспользоваться каминными щипцами, и все равно мы чуть было не упустили его в канализацию.

– И, разумеется, ваши догадки тоже пригодились бы, мисс Джекилл, – сказал Ватсон. – Могу вас заверить, мы ценим вас не только за маленький размер руки. Каминные щипцы ни в коей мере не могут вас заменить.

– Сегодня утром вы оба в превосходном настроении, – сказала Мэри. – Из чего я логически заключаю, по методу самого мистера Холмса, что вы раскрыли дело бедного мистера Лидгейта и передали убийцу в руки инспектора Лестрейда. Вероятно, перевязав его ленточкой, как рождественский подарок.

– Ха! Она нас вычислила, – сказал Холмс, садясь на диване, и улыбнулся, что с ним случалось нечасто. Мэри уже давно сказала им, что не нужно вставать, когда она входит в комнату – ведь не встают же они, когда приходит Чарли или другие мальчишки с Бейкер-стрит. Она не сможет работать у них, если они будут без конца подскакивать, как яблоки в корзинке. – Да, мы перевязали его красной ленточкой и собственноручно отвезли в Скотланд-Ярд. И это был не Лидгейт, как вы наверняка догадались, а его преподобие, местный священник, который совершенно помешался к тому времени, как мы до него добрались: твердил, что его долг – отделять овец от козлищ, и бедная Амелия Лидгейт была козлищем, готовым для заклания. Очевидно, он застал ее с одним из своих викариев в компрометирующем положении и решил, что небеса избрали его орудием Всевышнего. Не сомневаюсь, что он совершил бы и новое преступление: мания уже владела им безраздельно.

– Его наверняка отправят в Бродмур, – сказал Ватсон.

– Но сейчас у нас нет никаких срочных дел. Кое-что есть… но нет, пока не стоит даже обсуждения. Значит, сегодня мы можем поработать над исследованием ушей, которое я надеюсь представить на собрании Антропологического института. Уши, как вы знаете, моя особая страсть.

– И в самом деле, как можно не проникнуться страстью к ушам? – сказала Мэри, стараясь не улыбаться. Она не была до конца уверена, шутка это или нет, – он очень редко шутил. Теперь самое время показать ему письмо и попросить совета… и отпуска. Ведь до отъезда в Вену осталось немногим больше недели.

– В чем дело, мисс Джекилл? Выкладывайте. Вы что-то хотели сказать.

Холмс выжидательно глядел на нее. Ее всегда немножко тревожило, что он словно видит ее насквозь. Может, выражение лица ее выдает?

– И сядьте же, – добавил Ватсон. – Погодите, дайте я уберу отсюда эту стопку книг. Вы еще даже шляпку не сняли, а Холмс уже сел на своего любимого конька.

Мэри сняла шляпку и надела на череп на каминной полке – на тот, что представлял собой высший интеллектуальный тип. Перчатки положила на полку, сумочку поставила рядом, предварительно достав из нее конверт с письмом Люсинды Ван Хельсинг.

Затем она села в кресло, которое освободил для нее Ватсон, и не знала, с чего же начать. Конечно же, мистер Холмс заметил, что сегодня что-то изменилось – обычно она снимала жакет и сразу же принималась за работу. С чего начать? С начала, как сказал Король Червей Алисе в Стране чудес.

Холмс бросил на нее острый, проницательный взгляд – словно ястреб, приметивший добычу.

Диана: – Ой, ради бога!

Беатриче: – Но у него и правда такой взгляд. Это довольно пугающе, если не знать, какой он добрый и благородный человек.

Диана: – Когда ни в кого не стреляет.

– Когда я была маленькой, – начала она, – у меня была гувернантка, мисс Вильгельмина Мюррей. Она появилась в доме вскоре после смерти моего отца, а уехала незадолго до того, как мне исполнилось четырнадцать. Когда болезнь матери начала прогрессировать, и ей нужна была постоянная сиделка, я больше не могла позволить себе гувернантку, а мисс Мюррей между тем предложили место в престижной школе для девочек на севере, и я убедила ее принять это предложение. Когда она уехала, мы стали переписываться, и я всегда считала ее своим другом.

Мисс Мюррей была ее единственным интеллектуальным собеседником, единственным человеком, который по-настоящему поддерживал ее в стремлении развивать свои умственные способности: она предлагала ей книги для чтения, рассказывала о мире, лежащем за порогом дома. Кем бы она была сейчас, если бы не миссис Мюррей? Уж конечно, не той Мэри Джекилл, какой она стала.

– После событий прошлого лета, когда мы раскрыли череду уайтчепелских убийств, и в доме поселились другие девушки, и мы организовали клуб «Афина», – я написала ей. Рассказала обо всем. Мое письмо дошло до нее нескоро: она уже не работала в той школе и даже жила не в Англии. Письмо нашло ее в Вене, по причинам, которые она не захотела объяснять. Но к ее письму было приложено вот это. – Она поднесла к глазам лист бумаги, исписанный тонким почерком иностранки, и стала читать вслух:

«Дорогая мисс Джекилл,

наша общая подруга мисс Мюррей рассказала мне о вас и о клубе «Афина». Вы меня не знаете, так что с моей стороны это огромная вольность – вот так запросто обращаться к вам за помощью в отчаянном положении. Я – дочь профессора Ван Хельсинга, доктора и ученого, связанного с рядом крупных университетов как в Англии, так и на континенте. Также мой отец – один из самых видных членов некоего научного общества под названием Société des Alchimistes. Мисс Мюррей заверила меня, что вы знаете об этом обществе, что члены вашего клуба хорошо осведомлены о его деятельности. Итак, дело в том, что я, вопреки моей воле и порой без моего ведома, стала объектом определенного рода экспериментов моего отца. В результате этих опытов я… стала меняться. И мне страшно. Единственный человек на свете, который мог бы меня защитить, – моя мать – сейчас содержится в закрытой лечебнице для умалишенных. Я еще несовершеннолетняя, у меня нет собственных денег или друзей, к которым я бы могла обратиться за помощью. Я не знаю, что мне делать. Пожалуйста, если можете, помогите мне. Умоляю вас.

Люсинда Ван Хельсинг

Вена, Австрия».

Закончив читать, Мэри подняла взгляд и посмотрела на Холмса, а затем на Ватсона. У Холмса сузились глаза, ладони были сложены вместе под подбородком, трубка лежала на столе рядом с ночной туфлей, служившей ему пепельницей. Трубка еще дымилась – значит, на столе останется еще одно паленое пятно, и миссис Хадсон опять будет укоризненно качать головой. Ватсон глядел на Мэри изумленно и растерянно.

– Боже мой, мисс Джекилл! Выходит, они снова взялись за свое. Это еще один из их отвратительных экспериментов. Но ведь, по последним сведениям, Ван Хельсинг жил в Амстердаме, где был университетским профессором, одновременно в юриспруденции и медицине. По крайней мере, это то, что нам удалось выяснить. Как же его дочь оказалась в Вене?

– Когда вы получили это письмо? – спросил Холмс.

– Чуть больше недели назад. Я не принесла его сразу, потому что нам нужно было сначала обсудить это между собой – ну, знаете, в клубе «Афина». Уверена, что вы понимаете, мистер Холмс. – На самом деле она была в этом далеко не уверена. Она внутренне готовилась к тому, что он будет недоволен.

Он нахмурился.

– Деятельность Société des Alchimistes интересует меня не меньше, чем вас, мисс Джекилл. Я желал бы, чтобы вы принесли мне это письмо сразу же, а не ждали больше недели, тем более что оно касается Ван Хельсинга, которого мы знаем как видного члена этого общества. Вам следовало принести письмо немедленно.

– Нет, мистер Холмс. – Она села еще прямее, если только это возможно (наша Мэри всегда сидит прямо). Она ждала такой отповеди, но он должен понять и принять тот факт, что она принимает решения сама. – Ваш интерес – интерес детектива: вы хотите защитить общество от новых преступлений. А у нас – то есть у клуба «Афина» – интерес личный. Люсинда Ван Хельсинг – одна из нас, и мы намерены ее спасти. Мы собираемся ехать в Вену – я сама планирую поехать, и Жюстина с Кэтрин отправятся со мной.

Краем глаза Мэри видела, как Ватсон поднял руку и открыл рот – кажется, он хочет что-то возразить?

– Доктор Ватсон, если вы хотите прочитать мне нотацию о том, что юные леди ни в коем случае не должны ехать в Вену, чтобы спасти такую же девушку, попавшую в беду, я напомню вам о той ночи, когда мы стояли у товарного склада лондонских доков, готовясь спасать Жюстину от Адама Франкенштейна. Думаю, мы проявили себя превосходно. Поэтому, пожалуйста, не трудитесь.

Ватсон со смущенным видом сгорбился в кресле. Может быть, она слишком резко на него набросилась?

– У меня нет намерения читать вам нотации, мисс Джекилл, – сказал Холмс. – Так вы позволите мне договорить?

Вид у него был… пожалуй, такой, будто все это кажется ему прежде всего забавным.

– Конечно, – сказала Мэри. По крайней мере, он, кажется, не сердится. Но ничего забавного в этой ситуации не было.

– Если бы я был свободен, я бы предложил сопровождать вас, мисс Моро и мисс Франкенштейн. Разумеется, с вашего позволения. – Он поклонился, однако эта демонстрация покорности не вызвала у Мэри доверия. С каких это пор он стал таким скромным? – Однако мне необходимо быть здесь. Есть одно дело – не связанное с Société des Alchimistes, то, о котором я упоминал ранее. Мне предложил им заняться мой брат, Майкрофт.

Брат? У Холмса есть брат? Мэри только теперь пришло в голову – у него ведь, конечно же, есть или были и мать, и отец – как у самых обыкновенных людей. А как же иначе – не из яйца же он вылупился, в конце концов!

Диана: – А может, и из яйца. Лично я бы нисколько не удивилась!

Иногда так легко могло показаться, что он – что-то вроде ходячей говорящей машины. Не столько человек, сколько устройство для обработки информации.

– Я еще точно не знаю, в чем оно состоит, – продолжал он, и Мэри поняла, что на миг потеряла нить разговора. Как непохоже на нее!

– Майкрофт не похож на меня – ни внешне, ни по своим склонностям. Он не мотается туда-сюда по свету, не напрашивается на неприятности, как выражается инспектор Лестрейд, не собирает сведения в среде преступных элементов. Нет, он словно паук в своей путине. Сведения приходят к нему сами, а он их хранит в тайне, зачастую лишь до той поры, когда придет время действовать. Причем он никогда не действует сам, только руками других – несколько раз бывало, что и моими. Если развернуть метафору – паук всегда чувствует, когда в паутину попадает какое-то насекомое. Вот это и есть то, о чем Майкрофт дал мне знать, – легкое подрагивание нити, не более. Но если мой брат просит меня не уезжать из Лондона, я всегда знаю, что предстоит нечто важное. И Ватсон тоже нужен мне здесь, особенно учитывая, что мне придется обходиться без вас… Кто-то из вас мне совершенно необходим. Поэтому нет, Ватсон, вам не придется осуществить ваше рыцарственное намерение сопровождать мисс Джекилл и других афинянок в Mitteleuropa[1], хотя я вижу, что оно написано у вас на лице. Может быть, вас немного утешит то, что мисс Раппаччини, по всей видимости, тоже остается здесь.

Ватсон, кажется, вновь собирался возразить, но Холмс продолжал:

– Однако, мисс Джекилл, я все же могу вам помочь. У меня есть для этого кое-какие возможности, даже в Вене.

– В самом деле? – Что же это за возможности у него там? Не может же нерегулярная команда Бейкер-стрит добраться до самой Австро-Венгерской империи.

Холмс поднялся и подошел к письменному столу со сдвижной крышкой, стоявшему у камина, – тому самому, за которым обычно работала Мэри. Он был всегда открыт, хотя часто ей приходилось расчищать его от стопок книг и бумаг, чтобы было где расположиться. Холмс нажал на декоративную планку между двумя ящиками, и она открылась, – Мэри и раньше подозревала, что это потайной ящик, но никогда не пыталась открыть его сама. Она была не из тех, кто сует нос в чужие потайные ящики, не то что некоторые…

Мэри: – Диана! Перестань лягаться! Я пишу роман, а ты перебиваешь мне ход мыслей. Холмс достал оттуда какую-то бумагу. Что это?

Какое-то время он стоял и молча смотрел на нее, а потом протянул Мэри. А, фотография. Мэри взяла ее за края. Это оказалось что-то вроде афишки, извещающей о театральных спектаклях.

Актриса в сценическом костюме, изображающая… наверное, кого-то из персонажей Шекспира? Королеву, судя по средневековому платью и короне. Корделия? Леди Макбет? Она была очень красива.

– Кто это, мистер Холмс? – Меньше всего Мэри ожидала увидеть, что он хранит в потайном ящике женскую фотографию. Если только это не убийца какая-нибудь…

– В то время, когда я встретил ее, ее звали Ирен Адлер. Теперь она миссис Нортон. Я очень недолго знал ее в Лондоне, но потом, через много лет, она написала мне. Ее муж был прикомандирован к нашему посольству в Вене, и после его смерти она решила остаться там и не возвращаться в Англию. Говорила, что в Англии осталось слишком много горьких воспоминаний. У нас завязалась переписка, которую мы и поддерживали с тех пор, хотя писали друг другу нечасто. Но если я напишу ей и изложу вашу ситуацию, уверен, она вам поможет. Письмо должно дойти до нее к вашему приезду. У нее есть связи в местных артистических и интеллектуальных кругах.

Он взял у Мэри фотографию и снова стал рассматривать ее. Лицо у него было непроницаемое. Затем, коротко покачав головой (несомненный итог бессознательной работы мозга), вернул ее на место, в потайной ящик.

Что за тайна скрывается за этим? Что бы ни связывало его с этой женщиной, это не обычное деловое знакомство. Мэри никогда не видела его таким задумчивым, почти нерешительным. Он был непохож на себя. Даже Ватсон смотрел на него как-то странно.

– Благодарю вас, мистер Холмс. – Она толком не знала, что и думать. – Мы собираемся ехать в начале будущей недели – постараемся уладить все дела как можно скорее, – а само путешествие займет еще две недели. Если вы дадите мне также ее адрес и рекомендательное письмо, я разыщу ее – в случае, если письмо не придет вовремя или затеряется. Я, конечно же, с благодарностью приму ее помощь.

Чем, интересно, актриса может ей помочь? Хотя теперь она, наверное, уже не актриса. Наверное, если ее муж служил в посольстве, у нее могут быть связи в правительстве или в университете, которые помогут им отыскать Люсинду Ван Хельсинг. В любом случае англичанка в Вене – это полезное знакомство. Жюстинин немецкий был лучше, чем она скромно полагала, но далеко не свободный.

– Верно я предполагаю, что мисс Моро сейчас в Перфлите?

Он уже снова стал самим собой – дело и только дело.

Мэри молча кивнула. Он и так прекрасно знал, где она. Он ведь сам предложил Кэтрин наносить регулярные визиты Джо Эбернейти, так как самого Холмса, Ватсона и Мэри слишком хорошо знали в Перфлите, тем более в лечебнице. И разве он не следит за клубом «Афина»? Кто-нибудь из мальчишек с Бейкер-стрит постоянно околачивается неподалеку от Парк-Террейс, 11. Мэри не всегда их и замечала, зато Кэтрин сразу чуяла по запаху. Утром она упомянула, что возьмет с собой Чарли. А тот наверняка послал Холмсу весточку о том, куда направляется.

– Значит, когда она вернется, вы, вероятно, можете устроить собрание, и, если будете так добры, включите в число присутствующих и нас с Ватсоном. Мне очень интересно послушать, что там замышляет доктор Сьюард – прежде всего, не собирается ли он в ближайшее время в путешествие на континент. Если Ван Хельсинг ставит эксперименты над своей дочерью, то, подозреваю, Сьюард так или иначе в этом замешан. Возможно, вы помните, что Ван Хельсинг писал Сьюарду о том, как продвигается его эксперимент, – может быть, речь шла именно об этом? Кроме того, мы можем обсудить детали вашего путешествия.

Она знала, что так и будет, – стоит только рассказать ему о Люсинде Ван Хельсинг, как он тут же начнет распоряжаться. Если быть честной перед собой, а она обычно старалась быть честной, то следовало признать – это и была одна из причин, по которым она не показывала ему это письмо целую неделю. Пожалуй, главная причина. В конце концов, это ее дело – и дело клуба «Афина» – в той же мере, что и его. Но как она могла возразить? В конце концов, намерения у него добрые, и он предлагает помощь, в которой они, безусловно, нуждаются.

– Она вернется только к вечернему чаю, – сказала Мэри. – А до тех пор, поскольку мистер Лидгейт больше не требует нашего внимания, может быть, займемся ушами? Я могла бы хотя бы печатать под вашу диктовку. – Мэри уже становилась недурной машинисткой. Она даже купила книгу по стенографии. – И еще я хотела бы убедиться, что его дело занесено в картотеку как полагается, чтобы, когда я уеду, все записи были в порядке.

– Не знаю, что мы будем без вас делать, мисс Джекилл, – сказал Ватсон. – Вернемся к тому состоянию, в каком были до вашего прихода.

Мэри улыбнулась. Они наверняка устроят тут чертовский – да, именно чертовский – кавардак. Ну что ж, она разгребет эти кучи, когда вернется из Вены. Знать бы еще, когда это будет…

Кэтрин: – Наша Мэри чертыхается. Я потрясена.

Мэри: – Так я и поверила.

Она аккуратно убрала письмо обратно в сумочку, а затем наконец сняла жакет и уселась за письменный стол, бросив беглый взгляд на потайной ящик. Удовлетворить свое любопытство сейчас все равно не было возможности. Как бы то ни было, она – ассистент мистера Холмса, и ей пора приниматься за работу.

– Итак, мисс Джекилл, – проговорил он, – будьте любезны, перепишите эти записи, которые я сделал в воскресенье вечером. Боюсь, они в ужасном беспорядке…

Долгое время в квартире 221Б на Бейкер-стрит не слышалось ни звука, кроме скрипа пера Мэри, шороха газеты Ватсона и негромкого голоса Холмса, время от времени что-то бормотавшего про себя, все только об одном – об ушах: «Три дюйма от верхушки до кончика мочки… бугорок ушной раковины мясистый… мочка необычно выступающая, с двумя проколами…»

Не успел он повернуться к Мэри с банкой в руке и проговорить необычайно довольным тоном:

– А это, мисс Джекилл, ухо Джона Сетона, знаменитого разбойника времен Георгов, известного как Черный Джон Сетон. Он и его люди наводили ужас на Шропшир, пока его не повесили, – и до сих пор поговаривают, что его призрак бродит по дорогам страны. Видите, как оно опровергает теорию Ломброзо, что преступника можно немедленно опознать по ушам. Ухо Сетона не крупное, не оттопыренное, и, однако, он был вором и убийцей… – как миссис Хадсон без стука открыла дверь, и в комнату, запнувшись на пороге, вошла Элис. Рукава у нее были все еще закатаны, как будто ее только что оторвали от стирки.

– Телеграмма, мисс! – кое-как выговорила она и схватилась рукой за бок, тяжело дыша. Неужели она бежала сюда через весь парк?

– Сядьте, Элис, иначе упадете, – сказал Ватсон. – Вот, тут есть местечко на диване.

Он смел с дивана крошки пепла.

Мэри подошла к Элис, обогнув по пути Холмса с его драгоценной банкой.

– Миссис Хадсон, не могли бы вы принести Элис немного воды? Да сядь, Элис, доктор Ватсон же тебе сказал. Что тут такого срочного?

Она взяла у Элис телеграмму, какое-то время молча смотрела на нее, а затем протянула Холмсу. На тонком кремовом листе бумаги было написано:

«ЛЮСИНДА ПРОПАЛА

РАЗЫЩИТЕ ЕЕ И ПРИВЕЗИТЕ В БУДАПЕШТ

ЕЖЕГОДНОЕ СОБРАНИЕ S.A. СОСТОИТСЯ

20–24 СЕНТЯБРЯ НУЖНО УБЕДИТЬ ИХ

ПРЕКРАТИТЬ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

ВАША МИНА»

Глава II. Встреча в Перфлите

В этот раз Мэри уже не обращала внимания на розы. Она торопливо шагала через парк рядом с Шерлоком Холмсом. Подумать только – целое утро на какие-то уши убила.

Следовало бы как-то исхитриться выехать сразу, как только она получила письмо мисс Мюррей, но ведь столько всего нужно было уладить: узнать расписание поездов, найти жилье и, разумеется, решить вопрос, как они будут за него платить. У них до сих пор еще ничего не готово, и раньше будущей недели подготовиться никак не успеть. А теперь еще и Люсинда Ван Хельсинг пропала.

Как и где им теперь искать девушку, которую они никогда не видели, в незнакомом городе, где даже по-английски никто не говорит? И как увезти ее в Будапешт? Их бюджет на это определенно не рассчитан. До двадцатого сентября осталось всего три недели. Это просто невозможно.

– Погодите минутку, мисс Джекилл. – Холмс остановил ее, взяв за руку. – Как бы быстро вы ни бежали через Риджентс-парк, ваше прибытие в Вену это не ускорит. А Ватсон с вашей служанкой не могут за нами угнаться.

Мэри оглянулась. Да, они и правда отстали. Ватсон поддерживал Элис, а та хромала, цепляясь за его руку.

– Извините. Я и сама не знаю, чем мне поможет спешка. Мы потеряли человека, которого должны были спасти. Да и не все ли равно теперь, за сколько дней мы доберемся до Вены? Боюсь, уже все пропало.

– Пока еще ничего не пропало, уверяю вас. Я узнаю это место, мисс Джекилл. Именно здесь в один майский вечер мы оставили труп зверочеловека, напавшего на мисс Франкенштейн. Вот тут, под этим самым деревом. И вы, и мисс Раппаччини, и мисс Моро, и мисс Франкенштейн – да, и даже мисс Хайд, при всем ее несносном характере, – способны на многое, недоступное обычным женщинам, да и мужчинам тоже. Не принижайте себя, не успев еще приступить к делу.

Мэри с любопытством взглянула на Холмса. Не в его духе произносить воодушевляющие речи. Он уже смотрел назад, поджидая Ватсона с Элис. Ей нравился его профиль. Узкий, орлиный – решительный профиль человека, не знающего сомнений и колебаний. С мистером Холмсом всегда все просто и ясно… почти всегда.

– Прошу прощения, – сказал, подходя, Ватсон. – У Элис сильно болит нога, хоть она и говорит, что это пустяки. Должно быть, она подвернула ее, когда бежала к нам.

– Со мной все хорошо, доктор Ватсон, – проговорила Элис, но лицо у нее было бледное и все в капельках пота.

– Дайте-ка… – сказал Холмс. К изумлению Мэри, он поднял Элис на руки (судомойка вскрикнула от неожиданности – коротко, но пронзительно, будто закипающий чайник) и понес. Мэри озадаченно смотрела ему в спину.

– Иногда его можно принять за машину, – сказал Ватсон, – но он способен на глубокие чувства. Вы же видели, как он смотрел на ту фотографию, мисс Джекилл?

– Да. А кто ему эта миссис Нортон? – Не очень-то прилично расспрашивать о таких вещах… но ей хотелось знать.

– О… Кто же может сказать, что творится у Холмса на сердце? Но я полагаю, что это любовь всей его жизни.

Мэри молча шла рядом с доктором Ватсоном. До сих пор она как-то и представить себе не могла… Но, конечно, даже мистер Холмс наверняка когда-нибудь влюблялся. В конце концов, он ведь гораздо старше, и его жизнь не была ограничена такими узкими рамками, как у нее. Мысленно она выбранила себя за неуместное удивление.

– Это было весьма любопытное дело, – проговорил Ватсон, немного помолчав. – Вначале мы думали, что она обычная авантюристка. Король Богемии попросил нас разыскать ее – она была его любовницей, и у нее осталась компрометирующая фотография, где они были сняты вместе. Он собирался жениться на женщине своего круга и строгих моральных устоев. Он боялся, что мисс Адлер, как ее тогда звали, предаст их связь огласке, и просил нас вернуть фотографию. Дело несложное – по крайней мере, мы так думали. Но она оказалась женщиной необычайного ума и порядочности. И она единственная на моей памяти, кому удалось превзойти Холмса.

Вот и Парк-Террейс. Холмс уже ждал на крыльце, все еще держа Элис на руках. Мэри подошла и отперла дверь. Что же за женщина эта миссис Нортон? Бывшая любовница короля Богемии! Подозреваемая в шантаже! Ни дать ни взять героиня романа. Что могло привлечь мистера Холмса в такой женщине? Но ведь мужчины непредсказуемы, как часто говорит миссис Пул. Мэри была заранее готова к тому, что эта миссис Нортон ей очень сильно не понравится.

Мэри: – А об этом непременно нужно писать? Ирен ведь тоже это прочитает.

Кэтрин: – Думаю, Ирен поймет.

Мэри: – Поймет, конечно. Но все-таки неловко.

Кэтрин: – Да, потому что это правда. Это то, что ты тогда чувствовала.

Мэри: – Все равно, можно было бы об этом и не упоминать.

– Мистер Холмс, не могли бы вы уложить Элис на диван?

– Со мной все хорошо, мисс, – глухо проговорила Элис в плечо Холмса. – Ну правда же, я и так до кухни дойду.

– Не сейчас, – сказал Ватсон. – Я хочу осмотреть вашу ногу. Мисс Джекилл, эта комната очень изменилась с тех пор, как мы были здесь в последний раз. Раньше ведь тут было как-то темнее?

Когда же мистер Холмс с доктором Ватсоном в последний раз были в гостиной на Прак-Террейс, 11? Мэри припомнила – выходило, что почти три месяца назад, вскоре после того, как они раскрыли дело с убийствами в Уайтчепеле. Да, с тех пор комната и впрямь изменилась.

– Это все Беатриче, – сказала она. Правда, стены в голубой цвет, с бордюром из красных и желтых цветов под самым потолком, выкрасила Жюстина, и несколько картин на стенах тоже были ее. Но Беатриче докупила кое-какую мебель и ткань с узором от Morris & Co., которой они заново обтянули диван и кресла. Она же купила и голубые китайские кувшины. Она заявила, что намерена совместить эстетичный стиль с экономичностью, что бы это ни значило. Во всяком случае, теперь гостиная хотя бы не производила такого мрачного впечатления, как в дни после смерти миссис Джекилл!

Холмс уложил Элис на диван, головой на вышитую турецкую подушку – в «эстетичном стиле» Беатриче.

– Доктора надо слушаться, – сказал он, выпрямился и засунул руки в карманы с таким небрежным видом, словно это не он только что тащил пострадавшую девочку через весь парк.

– Мисс Мэри! Я услышала ваш голос. – На миссис Пул был фартук, рукава закатаны выше локтей. Волосы, против обыкновения, свисали вьющимися прядями вдоль лица. Даже руки еще были в мыльной пене. Она явно только что стирала.

– Элис, кажется, ногу вывихнула. – Мэри сняла шляпку и перчатки и положила на каминную полку. – А Беатриче дома?

– Я сейчас ее позову, – сказала миссис Пул и скрылась в коридоре – но сначала взяла с полки перчатки и шляпку, наверняка для того, чтобы убрать их на место. Мэри почувствовала укол совести – это же не квартира Холмса, где и шляпки, и перчатки, и человеческие черепа могут валяться где угодно. Ей вовсе не хотелось добавлять миссис Пул лишней работы.

– Думаю, просто подвернула, – сказал Ватсон, ощупывая лодыжку. – Но немного поболит. Придется вам отдохнуть несколько дней, Элис. Сможете?

Элис неубедительно кивнула.

– Мэри! Ты видела телеграмму? – В дверях стояла Жюстина. Поверх платья на ней была рабочая блуза, вся в пятнах и разводах масляной краски. Голова у нее была повязана шарфом, а в руке она все еще держала кисточку – ее кончик голубел, как небо Швейцарии, которое Жюстина только что рисовала. – О, мистер Холмс, доктор Ватсон! Какой сюрприз.

– Да, видела, и не представляю, как быть, – сказала Мэри. – Есть ли хоть какая-то возможность выехать раньше, чем через неделю?

– Паспорта сегодня пришли, но ведь мы еще даже не начинали укладывать вещи. И тебе, кажется, еще нужно сделать какие-то распоряжения в банке? – Жюстина вдруг в испуге взглянула на свою кисточку. – Mon Dieu[2], как это я ее сюда притащила? Прошу прощения, я сейчас вернусь.

– Элис, cosa ti è successo[3]? Что случилось? Миссис Пул говорит, ты повредила ногу. – Как раз в тот момент, когда Жюстина побежала наверх, в гостиную вошла Беатриче. Она была в перчатках, с корзинкой на руке. Когда она подошла к дивану, все машинально отодвинулись подальше. Даже Ватсон отступил, хотя тут же снова шагнул вперед, словно желая показать, что уж он-то ее не боится. Беатриче опустилась на колени возле дивана и достала из корзинки рулон белого полотна, а затем пузырек с какой-то зеленой жидкостью.

– Думаю, Элис всего лишь подвернула ногу, мисс Раппаччини, – сказал Ватсон. – Позвольте спросить, что это такое, в пузырьке?

– Противовоспалительное средство моего собственного изготовления. – Беатриче провела рукой в перчатке по лодыжке Элис. Перчатки были сшиты из тончайшей, мягчайшей лайки, по ее собственному заказу, чтобы как можно меньше стесняли движения. Разумеется, это было все равно не то, что собственная кожа, зато в этих перчатках она могла прикасаться к кому угодно, не вызывая ожогов. – Может быть, джентльмены извинят нас на минуту? – спросила она, многозначительно глядя на Холмса. Тот с улыбкой повернулся к ней спиной и принялся разглядывать портрет матери Мэри, висевший над камином. Ватсон тоже отвернулся. Дождавшись, когда взгляды джентльменов будут обращены в другую сторону, Беатриче сняла с Элис чулок. Смочила полоску ткани в зеленой жидкости, обмотала вокруг лодыжки, а сверху наложила еще одну повязку, сухую и тугую.

– Ну вот, теперь опухоль спадет.

– Пожалуйста, можно я теперь пойду к себе? – спросила Элис. Лицо у нее было бледное, страдальческое и несчастное.

– Конечно, – ответила Беатриче. – Теперь тебе нужен покой. Никаких больше приключений, хотя бы на какое-то время!

– Может быть, мне ее отнести? – спросил Холмс, оторвавшись от тщательного изучения портрета и снова поворачиваясь к ним.

– Нет! – воскликнула Элис в ту же секунду, как Жюстина, появившаяся в дверях, уже без кисточки и рабочей блузы, сказала:

– Я могу это сделать.

– Да, Жюстина, пожалуйста, – проговорила Элис с явным облегчением.

Элис: – Да я бы умерла на месте! Мистер Холмс в моей комнате при кухне? Да я бы лучше на карачках по лестнице сползла, честное слово!

– Ну, иди сюда, ma petite[4]. Обхвати меня руками за шею. – Жюстина взяла Элис на руки, и это далось ей легче, чем Холмсу.

– Я открою вам дверь, – сказала Беатриче. Она вновь надела ручку корзинки на руку и вышла из комнаты вслед за Жюстиной.

– Из мисс Раппаччини вышел бы превосходный врач, если бы только она не была женщиной, – сказал Ватсон.

– И если бы она не была ядовитой. – Диана стояла в дверях со скрещенными на груди руками. – А мне, как всегда, никто ничего не рассказывает.

Ну хоть оделась! Правда, Мэри заметила, что рубашка у нее сзади не заправлена и галстук съехал набок. И причесаться она, кажется, забыла. Это же Диана, с нее станется.

– Ладно, входи, нам все равно нужно проводить собрание, – сказала Мэри. Она достала из сумочки телеграмму. – Нужно обсудить, что мы будем делать с этим. – Она поставила сумочку на каминную полку, но тут же спохватилась: опять она добавляет лишней работы миссис Пул. Тогда она села в кресло, а сумочку положила на колени. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала. Она и правда понятия не имела, что же делать.

Холмс уселся на диван напротив, где только что лежала Элис. Ватсон хотел было сесть рядом с ним, но Диана опередила его, проскользнув мимо, как кошка. Пока он собирался сесть, она уже свернулась калачиком в уголке. С таким видом, будто ему было и забавно, и досадно одновременно, Ватсон уселся в другое кресло. Едва он отвернулся, Диана тут же высунула ему в спину язык. Мэри сурово покачала головой, словно хотела сказать: «Прекрати немедленно, поросенок!»

Диана: – Как это ты умудрилась назвать меня поросенком одним движением головы?

Мэри: – Показать?

– Не могли бы вы ознакомить меня с вашим первоначальным планом? – сказал Холмс. – Как вы намеревались спасать Люсинду Ван Хельсинг?

– Мне нужна моя папка, – сказала Мэри. – Там всё. Она в библиотеке, на столе.

– Вот она. – Жюстина вошла в комнату с папкой и меленькой красной книжечкой. – Беатриче готовит какое-то снадобье – для обезболивания и чтобы Элис легче заснула. Наши паспорта я положила вот сюда, как раз перед тем, как принесли телеграмму. Вот видите, мистер Холмс, как четко у нас все организовано! У меня и Бедекер есть.

Она протянула папку Мэри, а та знаком попросила придвинуть к дивану чайный столик. Когда это было сделано, она положила на него папку и вытащила документы, которые собирала всю последнюю неделю. Жюстина прибавила к этому красную книжечку с надписью на обложке: «Карл Бедекер. Путеводитель по Австрии».

Мэри взяла паспорта, лежавшие сверху, и протянула сыщику.

– Если верить Бедекеру, в путешествии по Европе можно обойтись и без паспортов, но нам они необходимы для удостоверения личности. Понимаете, мы не хотим путешествовать под собственными именами.

Каждый паспорт представлял собой отдельный лист бумаги, на котором конторским почерком клерка из паспортного стола было написано, что владелец этого паспорта – британский гражданин и пользуется всеми соответствующими правами и привилегиями, в том числе правом беспрепятственного въезда в ту страну, где он предъявлен.

– Джастин, Мэри и Кэтрин Фрэнк, – прочитал Холмс. – Насколько я понимаю, мисс Франкенштейн, вы будете Джастином?

– Да, мистер Холмс. В виде женщины я сразу же вызову подозрения, из-за одного своего роста. А как мужчина я не слишком подозрительна – не более, чем вы. Вот! – словно только сейчас вспомнив, она стянула с головы шарф. – Видите?

– Мисс Франкенштейн! – воскликнул Ватсон. Волосы Жюстины, еще неделю назад струившиеся по спине светлыми волнами цвета спелой пшеницы на ветру, теперь были аккуратно острижены – как у какого-нибудь лондонского клерка. Когда-то она была Жюстиной Мориц, горничной у Франкенштейнов – хорошенькой, смешливой и довольно беззаботной девушкой, и глаза у нее были голубые, как колокольчики, растущие на склонах Швейцарских Альп. Теперь, став Жюстиной Франкенштейн, возрожденной к жизни своим отцом и создателем Виктором Франкенштейном, она стала высокой и бледной, и у нее появилась привычка сутулиться, чтобы скрыть высокий рост. Она сделалась задумчивой, тихой – и теперь, пожалуй, не всякий решился бы назвать ее хорошенькой. Но в образе мужчины она приобрела некую утонченную красоту, которая, вероятно, привлекла бы интеллектуально развитых женщин, таких как авторы «Желтой книги», писательницы, суфражистки и реформаторы одежды.

Беатриче: – Думаю, меня тоже можно отнести к числу таких интеллектуально развитых женщин, о которых ты говоришь с таким явным презрением! Хотя я ничего не писала в «Желтую книгу» – оставляю это тебе, Кэт. И да, я считаю, что в образе мужчины Жюстина была очень красива.

Кэтрин: – Не думаю, что «Желтая книга» заинтересовалась бы тем, что я пишу!

Беатриче: – Знаешь, я отказываюсь спорить с тобой о политике и литературе.

Кэтрин: – Хоть раз в жизни.

– Мы поедем под видом родственников: брат и две сестры, – объяснила Мэри. – Мне показалось, что фамилию лучше взять самую простую. Мы решили, что любая из наших – Джекилл, Моро, Франкенштейн – будет слишком привлекать внимание. Нам ведь придется покупать билеты, платить за жилье…

– А как вы намереваетесь добраться до Вены? – спросил Холмс, уперев локти в колени и сложив ладони вместе перед собой. Это была его типичная поза, означавшая: «у меня есть идея». Вот сейчас, с тревогой подумала Мэри, и пойдут кувырком все наши планы.

– Из Лондона в Дувр, потом, конечно, на пароме через канал, потом из Дувра в Остенд, а оттуда на поезде с пересадками…

– Не экспрессом?

– Мистер Холмс, экспресс нам определенно не по карману. В Остенде мы сядем на поезд до Брюсселя, затем до Франкфурта, затем до Нюрнберга и, наконец, до Вены – по возможности будем ехать вторым классом и останавливаться на ночлег в меблированных комнатах. Наш маршрут уже тщательно спланирован.

– Не сомневаюсь, мисс Джекилл. Вы всегда все планируете тщательно. Но когда же вы доберетесь до Вены, если будете путешествовать таким манером?

– Через две недели, – сказала Жюстина. – Нет, правда, мистер Холмс, это самый быстрый способ из тех, что нам по карману. Я продала свою картину на Гросвенор-сквер. Кэтрин получила аванс за «Тайны Астарты». Беатриче день и ночь работала над огромным заказом от Королевского колледжа хирургов. Мы все внесли, сколько было в наших силах, и Мэри тщательнейшим образом рассчитала все расходы.

Мэри удивленно взглянула на Жюстину. Не в ее характере спорить с кем бы то ни было, а тут вдруг она возражает самому мистеру Холмсу! Молодчина. Она очень изменилась за эти три месяца, прошедшие с тех пор, как они основали клуб «Афина». Да и все они изменились.

– Две недели – это слишком долго, – сказал Холмс. – Не забывайте, вам нужно по возможности успеть в Будапешт до двадцатого сентября, когда там будет проходить это заседание Société des Alchimistes. Я не понимаю, что задумала мисс Мюррей, ваша бывшая гувернантка, и почему она хочет, чтобы именно вы помогли Люсинде Ван Хельсинг. Но вы знаете и уважаете ее, мисс Джекилл, и я полагаю, она здравомыслящая женщина, значит, у нее должна быть причина для того, чтобы просить вас сделать почти невозможное. У меня свой интерес в этом деле: я ведь тоже пытаюсь разгадать загадку Общества алхимиков. Я тоже хочу знать, что замышляют Ван Хельсинг со Сьюардом. Я бы поехал сам, если бы мог. Несмотря на всю опасность, я рад, что вы едете, и надеюсь, что вы будете извещать меня о ходе расследования, когда позволят обстоятельства. Но если вы хотите попасть в Вену как можно раньше, ехать нужно только экспрессом. Я закажу по телеграфу три билета на Восточный экспресс до Вены. Там оборудованы спальные вагоны, следовательно, вам не придется тратиться на жилье. А Ирен Нортон я телеграфирую дату и время вашего прибытия.

Наступило молчание.

– Вы все так негодующе смотрите на меня, – сказал он. – Даже мисс Франкенштейн, хотя она никогда так не смотрит. Скажите же мне, ради бога, в чем я провинился.

– Леди, вы должны простить мистера Холмса, – сказал Ватсон. – Он так привык всем распоряжаться, что иногда забывает, как неприятно бывает другим, когда он устраивает их дела по своему усмотрению.

– Другими словами, вы великий Шерлок Холмс, и никто не смеет вам слова сказать, когда вы становитесь занозой в заднице, – сказала Диана. Мэри опустила взгляд на свои сжатые руки и улыбнулась про себя: во-первых, потому что это была правда, а во-вторых, потому что Диана до этого просидела молча целых пять минут подряд. Это прогресс.

– Вы правы, мистер Холмс, – сказала Мэри. Она старалась подавить улыбку – Холмс все-таки не привык, чтобы над ним потешались, а тем более – сравнивали с занозой в заднице. – Экспресс, без сомнения, доставил бы нас в Вену быстрее. Что касается того, принять ли ваше предложение, то мне нужно посоветоваться с членами клуба «Афина». Президента у нас нет, решения принимаются сообща.

Он поглядел на нее… да, он явно собирался что-то сказать. И что же? Она была готова к спору. Но он сдержался – это было видно. Смеяться было бы жестоко – он действительно старался изо всех сил, да и предложение, которое он сделал, было весьма щедрым. По правде говоря, сама его щедрость и была оскорбительной. Как бы то ни было, она подсчитала – с Восточным экспрессом, если поторопиться со сборами и выехать через два-три дня, они могут прибыть в Вену меньше чем через неделю. Это значит, у них будет еще две недели на то, чтобы разыскать Люсинду Ван Хельсинг и привезти ее в Будапешт. Дело все равно безнадежное… но уже на целую неделю менее безнадежное.

– Вы будете пить чай, мисс? – Пока Мэри занималась своими мысленными подсчетами, в комнату вошла миссис Пул – уже в своем обычном респектабельном виде, в черном платье и фартуке, а не в той одежде, в какой занималась стиркой. Когда-то у них была для этого прачка и специальная горничная, которая помогала миссис Пул накрывать на стол для чая, и лакей, который мог бы подвинуть столик… Ну что ж, теперь все это осталось в прошлом, и нет смысла об этом мечтать. И все равно их бывшая горничная и бывший лакей, Энид и Джозеф, уже счастливо женаты и живут в Бейзингстоке.

– Да, спасибо, миссис Пул. Правду сказать, теперь я вспомнила, что, кажется, и не обедала. Мы получили телеграмму, потом Элис подвернула ногу, а потом мы разбирали документы для поездки…

– Хотелось бы мне, чтобы вы, девушки, побольше думали о своих желудках и поменьше о всяких тайнах и приключениях, – сказала миссис Пул. – Если бы не я, вы бы тут, пожалуй, ни разу и не поели по-человечески.

– Совершенно верно, – сказала Мэри. – Не могли бы вы принести чай, пожалуйста? Со стола мы сейчас уберем.

– И пирожки с джемом, ладно? – сказала Диана. – Я же знаю, что у нас есть пирожки с джемом.

Но миссис Пул уже вышла из комнаты и направилась на кухню.

– Я ей помогу. Все равно мне нет смысла тут торчать – в путешествие меня не берут, хотя я умнее любой из вас и толку от меня больше!

И она вышла за дверь вслед за миссис Пул с самым презрительным выражением лица, какое только сумела изобразить.

Жюстина подняла на Мэри изумленные глаза.

– Диана добровольно вызвалась помочь?

– Очень сомневаюсь, – ответила Мэри. – Если уж Диана что-то делает, значит, у нее непременно есть какой-то свой интерес.

Диана: – Я хотела проследить, чтобы она не забыла про пирожки. Она держит их в кухонном шкафчике и угощает меня, когда я зайду на кухню. Я же вам говорила, миссис Пул меня любит больше всех.

Миссис Пул: – С пирожком во рту ты хоть помолчишь немного, чертенок. И Элис я их тоже даю, когда попросит.

Диана: – Элис пресная. Хорошее слово, правда? Я его даже на латыни знаю: инсулсус. Это значит – несоленый. Элис у нас несоленая!

Беатриче: – Так вот для чего ты просила меня учить тебя латыни – чтобы гадости про людей говорить?

– Вы все здесь! – При звуке голоса Кэтрин Мэри вздрогнула от неожиданности и подняла голову. Кэтрин стояла в дверях. Должно быть, она открыла дверь в дом своим ключом – в самый подходящий момент, чтобы избежать едких замечаний миссис Пул. Хотя еще большее неодобрение у нее наверняка вызвала бы одежда Кэтрин!

– Что с тобой случилось такое? – спросила Мэри. – Вид у тебя… – Впрочем, описать словами наряд Кэтрин было трудно. – Утром ты была одета совсем по-другому. Где твой костюм?

– Я не могу ехать в Вену. Прендик все еще в Лондоне, и он встречается с доктором Сьюардом… А, ты об этом?

Кэтрин бросила взгляд на свою одежду. Утром она вышла из дома в мужском костюме, поношенном, но приличном. А сейчас на ней было женское платье слишком большого для нее размера. Оно было блекло-сиреневого цвета и явно знавало лучшие времена. На голове у Кэтрин была соломенная шляпка, такая потрепанная, словно ее сняли с огородного пугала (да так оно и было). Вдоль лица свисали выбившиеся пряди волос. Она закатала рукав и осмотрела длинную царапину на руке.

– Я упала в какие-то кусты, а платье мне пришлось стащить с бельевой веревки. Но дело не в этом. Наконец-то есть какие-то новости! Сьюард с Прендиком снова встречаются на будущей неделе, где-то в Сохо. Я должна выяснить, что происходит. Добрый день, мистер Холмс, доктор Ватсон. Раз вы здесь, значит, что-то случилось. Может быть, вы узнали то же, что и я?

– Так, значит, Прендик не погиб в огне! – сказал Ватсон. – Мы так и подозревали, что он выбрался с того склада.

– Мы говорили о Вене и Люсинде Ван Хельсинг, – сказала Мэри. – По словам мисс Мюррей, она пропала, и мы должны ее найти… погоди, так что ты там узнала? Давай-ка, садись и рассказывай, что произошло в Перфлите. Миссис Пул сейчас принесет чай.

– Да благословит миссис Пул Бог, в которого я не верю! – горячо проговорила Кэтрин. – Чарли, ты же выпьешь с нами чаю?

Чарли просунул в дверь голову, а затем нерешительно шагнул в гостиную, словно в яму со змеями.

– Здрасьте, мистер Холмс. Ну, не знаю… а Диана тут?

– Она на кухне, – сказала Мэри. – Может, и ты там хочешь чаю попить?

– Да, мисс, – с благодарностью в голосе согласился Чарли и исчез так же внезапно, как и появился, только стук башмаков эхом разнесся по коридору.

Мэри бросила взгляд на Холмса. Тот ничего не сказал, но на лице у него вновь появилось такое выражение, словно он находит все это забавным и преспокойно ждет объяснений. Иногда его хладнокровие действовало на нервы.

Кэтрин сняла соломенную шляпку и положила на каминную полку (Мэри мысленно напомнила себе – надо будет убрать, пока миссис Пул не увидела). Потом села на диван рядом с мистером Холмсом и начала разматывать пучок на голове – она собрала в него волосы еще утром, когда прятала их под мужскую шляпу, которую потом потеряла… где? И куда мог подеваться ее костюм? Сколько убытков, подумала Мэри. Но, возможно, другого выхода не было.

– Так что же случилось? Нам тоже многое нужно тебе рассказать, но, наверное, лучше сначала ты. У тебя, судя по всему, был богатый событиями день.

Мэри подалась вперед – ей не терпелось услышать, что же такое произошло в Перфлите. Жюстина села на ковер и прислонилась спиной к ручке кресла. Холмс с Ватсоном тоже глядели на Кэтрин выжидающе, приготовившись слушать ее историю.

– Бог мой, как вы все на меня уставились. Я и сама знаю, что вид у меня наверняка жуткий. А начиналось все совсем недурно, – начала Кэтрин.

Миссис Пул: – Приключения приключениями, но вот воровства я одобрить не могу. Каких трудов мне потом стоило вернуть это платье бедной миссис Поттс из Перфлита!

Кэтрин: – Ну что же делать – я сожалею, но надо же мне было во что-то переодеться! За мной гнались. Вам бы хотелось, чтобы меня поймала перфлитская полиция?

А теперь нам нужно вернуться назад и рассказать, что случилось утром, сразу после того, как Мэри ушла на Бейкер-стрит, 221Б. На Мэрилебон-роуд Кэтрин остановила кэб, идущий в направлении Фенчерч-стрит.

– Не хватало еще таких оборванцев возить! – сказал кэбмен, как только они уселись. – Бродяга, сразу видать, да еще и воришка наверняка! От таких любого арапства жди. Уж и не знаю, зачем благородному джентльмену вроде вас с таким сбродом якшаться. – И возница бросил на нее сердитый взгляд.

Про себя Кэтрин утробно зарычала. Но сейчас этим делу не поможешь.

– Пока я плачу вам деньги, дружище, ваше дело – везти меня, куда мне угодно и с кем мне угодно. Я везу этого несчастного беглеца домой, к матери, чтобы он мог вернуться к достойной жизни. Поехали! Фенчерч-стрит!

Она уже знала, что приличный костюм и властная манера обычно помогают добиться своего – во всяком случае, в Лондоне.

Выругавшись, кэбмен отвернулся и крикнул: «Но-о!» Лошадь тронулась с места, и они покатили по многолюдным улицам Лондона. Окна были открыты, и разговаривать в таком шуме было трудно, хотя Кэтрин явственно слышала, как Чарли пробормотал: «Сама ты несчастный беглец!»

Беатриче: – Не понимаю, что за ругательство такое – «арапство». Если это намек на арабов, так это просто глупо. После падения Рима именно мусульмане-арабы сохранили для нас древние научные труды. Им мы обязаны многими открытиями в астрономии, физиологии и искусстве хирургии. Без них медицины как науки просто не существовало бы!

Кэтрин: – Ну, не рассказывать же мне все это лондонскому кэбби?

На вокзале Фенчерч-стрит они сели в поезд до Перфлита, в вагон второго класса. Вагон был пустой, так что наконец-то можно было обсудить планы.

– Когда мы приедем в Перфлит, я хочу, чтобы ты поговорил там с мальчишками, – сказала Кэтрин. – Мальчишки всегда все знают. Да вот хоть у отеля «Роял» стоит мальчишка-чистильщик, можно с него начать. А я поговорю с Джо. Три месяца прошло, и ничего – сам доктор Сьюард никуда не выходил, и у него никаких посетителей не было. Мы знаем, что он получает письма с красной печатью Общества, но не знаем, что там, в конвертах.

– А почему нельзя их просто свистнуть? – спросил Чарли. Такие ребята, как Чарли, всегда отличаются прямотой. Жизнь на лондонских улицах требует практического склада ума. Все сантименты, если они у них и были, там быстро выветриваются: не выживают в голоде, холоде и опасностях. Но зато и верностью, и сообразительностью типичный лондонский уличный мальчишка превзойдет кого угодно. В следующий раз, когда будете с презрением говорить об «оборванцах», вспомните таких ребят, как Чарли, – они добывают себе пропитание как могут, правдами и неправдами, потому что ничего другого им не остается, питаются крохами, которые бросает им общество. Их трудно назвать честными, но кого же в этом винить – самого маленького бедняка или социальные условия, в которых ему приходится выживать?

Мэри: – Мне кажется, Чарли не самый подходящий образец типичного лондонского уличного мальчишки. По крайней мере, сам он ставит себя выше их. Мальчишки с Бейкер-стрит вообще не совсем обычный народ, учитывая, с кем они водят компанию.

Беартиче: – И все-таки Кэтрин права. С этими ребятами обращаются отвратительно – как с карманниками или еще хуже. Наша система правосудия глубоко, фундаментально предубеждена против них. Наше общество изгоняет их с позором…

Мэри: – Ну вот видишь, из-за тебя Беатриче опять завелась!

Кэтрин покачала головой:

– Джо и так уже под подозрением. Доктор Сьюард его уже раз уволил – когда этот сумасшедший Ренфилд сбежал. Мы же не хотим, чтобы его уволили опять. Уж очень он нам полезен на своем месте. Но обстановка в Перфлите странная – слишком уж все тихо. Как вода, когда рыба вот-вот всплывет, но ее саму еще не видно, только цепочку пузырей под водой. Вот эти письма и есть те самые пузыри…

Она повернулась к окну. Лондонские магазины и конторы уже сменились жилыми домами, а затем полями и лугами.

– Я раньше никогда за городом не бывал, – сказал наконец Чарли. – Зеленое все какое, а?

Она кивнула. Какое-то время они сидели и молчали под стук колес. Потом он спросил:

– А вы правда пума, да? Вы только не обижайтесь, что я спрашиваю. Это мне Диана сказала, а она же и приврать умеет будь здоров как.

Кэтрин серьезно кивнула.

– Хочешь пощупать?

Она подняла уголок верхней губы и показала клык. Чарли протянул руку и потрогал его большим пальцем.

– Вот это да! Такими здорово порвать можно, на что угодно спорю. – Он с беспокойством посмотрел на нее. – А вы меня не укусите? Диана иногда кусается, но она-то ладно, она сильно не прокусит.

Диана: – Это я-то не прокушу? Ну погоди, Чарли Саттон, увидишь…

– Я кусаюсь только для защиты или когда голодная, – сказала Кэтрин. – На твое счастье, я отлично позавтракала. – Она с удовольствием заметила, что Чарли все еще поглядывает на нее настороженно. Вот и пускай. Стоит ли быть женщиной-пумой, если нельзя кого-то припугнуть разок-другой? – А хочешь, расскажу, как я жила на острове доктора Моро, со зверолюдьми? И как меня бросили одну на пустынном острове? А потом спасли и увезли в Перу?

Чарли охотно закивал.

– Ну тогда слушай. – И всю дорогу она потчевала его историями о своей жизни на острове и о том, что случилось с ней потом. Если вы тоже хотите узнать историю Кэтрин, нет ничего проще – купите книгу «Странная история дочери алхимика», первую в серии приключений клуба «Афина» – два шиллинга, как я уже упоминала.

Мэри: – Я бы не стала вставлять в текст рекламу так часто. Читателям хочется читать историю, а не рекламные объявления! Мы же не «Липпинкотс мантли мэгазин», в конце концов.

К тому времени, как поезд подъехал к Перфлиту, Кэтрин уже стояла в личном пантеоне Чарли разве что самую малость пониже Дианы – неподражаемая мисс Хайд все же оставалась там главной богиней, богиней воровства и мошенничества.

Диана: – Неподражаемая! Это мне нравится. Еще одно новое слово в мою копилку.

В Перфлите Чарли вышел из вагона первым и зашагал один по Хай-стрит, к отелю «Роял», засунув руки в карманы и насвистывая на ходу, словно просто прогуливался по улицам в ясный летний день, без всяких тайных целей.

Кэтрин выждала несколько минут на платформе: ни к чему, чтобы их видели в городе вместе. Затем она двинулась по Хай-стрит вслед за Чарли. Его было уже не видно – должно быть, зашел в отель, располагавшийся в центре городка, рядом с пабом «Черная собака». Проходя мимо паба, Кэтрин неодобрительно покачала головой: она уже вошла в роль. Миновав центральную часть города, она свернула на Норт-роуд, прошла мимо ворот лечебницы, словно они ее совершенно не интересовали. За лечебницей начинался рабочий квартал. Она достала из кожаной сумки пачку брошюрок. В каждом доме преподобный Джозайя Крэшоу, как она представлялась, оставлял брошюрку в руках оторопевшей хозяйки или какого-нибудь малыша, открывшего дверь. Брошюрки назывались «О воздержании». Под заголовком крупно, замысловатой вязью было написано: «Пьянство ведет к пренебрежению долгом, моральному падению и преступной жизни», а еще ниже был нарисован мужчина, замахивающийся кулаком на перепуганную страдалицу-жену, и чумазые дети, хватающие его за полы куртки. Каждый, кто вздумал бы остановить преподобного Крэшоу, выслушал бы лекцию о демоне пьянства и о том, как этот демон губит жизни добропорядочных мужчин – да что там мужчин, и женщин тоже! Но никто его не останавливал. Добравшись до конца Писфул-роуд, последней улицы в этом квартале, он заглянул и в дом Джо Эбернейти. Мать Джо подтвердила: да-да, она совершенно согласна, пьянство – бич английской молодежи, хотя она бы не сказала, что пиво так же вредно, как крепкие напитки, ведь даже ее Джо, и тот выпивает свою пинту каждый вечер, а лучшего сына и желать нельзя… Но тут наконец вышел Джо и сказал:

– Ма, да неужели ты не видишь – это же мисс Моро! Входите скорее. Я ждал вас, мисс.

– А боже ты мой, – сказала миссис Эбернейти. – Да как же мне ее узнать, когда она всякий раз в кого-то другого переодевается? Садитесь вот сюда, мисс, да поешьте чего-нибудь – уже одиннадцать скоро, пора и позавтракать. Да расскажите нам, как там миссис Пул поживает, и мисс Джекилл, и этот славный мистер Холмс.

Кухня Эбернейти ничуть не изменилась с того дня, когда Кэтрин была тут в последний раз: все те же полки, аккуратно заставленные посудой, те же занавески из ноттингемского тюля. Еще тут был большой стол, за которым Джо с матерью обычно обедали, четыре разномастных стула, раковина с ручкой насоса и большая черная печь, примостившаяся в дальнем углу, словно присевшее на корточки ручное чудовище. Безупречная чистота кухни могла служить доказательством, что миссис Эбернейти – прекрасная хозяйка.

– Мисс Моро некогда зря болтать, мама, – сказал Джо, расставляя тарелки с отпечатанным изображением кафедрального собора Великобритании. – Она пришла за информацией. И у меня есть кое-что для вас, мисс. Наконец-то кое-что случилось.

– Рассказывайте, – сказала Кэтрин, усаживаясь за кухонный стол. Столовой в доме Эбернейти не было, а гостиной пользовались только в самых торжественных случаях. Все важное происходило на кухне.

– Ну, – начал Джо, – вы уже знаете, что тут долго ничего не происходило, ничего интересного, во всяком случае. Только письма приходили с этими красными печатями и буквами S.A. Доктор Сьюард вел себя как обычно, и бедняга Ренфилд тоже – сидел да глотал себе своих мух, все такой же безобидный малый.

Но в пятницу к доктору Сьюарду явился посетитель. Это был джентльмен из Лондона. Я знаю, потому что сам открывал ему ворота, и, пока шли через двор, заметил, что сегодня прекрасный день, а он и говорит: в Лондоне, мол, прохладнее, там тротуары мощеные. Судя по голосу и манерам, это был джентльмен, хотя воротничок у него был не такой уж белый – непохоже, чтобы его часто стирали, да и рукава пиджака внизу обтрепались. Что-то в нем было странное, как будто он боится чего-то. Сначала я подумал – может, он сам на прием пришел: он был как будто не совсем в себе, если вы понимаете, о чем я. Вид как раз такой, какой у наших пациентов иногда бывает. Но когда я спросил, как о нем доложить, он сказал, что его зовут Эдвард Прендик и у него назначена встреча с мистером Сьюардом. Я вспомнил, что это одно из тех имен, которые называла мисс Джекилл. Я бы послал письмо, мисс, но я же знал, что вы сегодня приедете.

Кэтрин сидела, онемев. Так, значит, Прендик – Эдвард Прендик, человек, который видел, как ее превратили из пумы в женщину, который научил ее говорить и читать, который говорил, что любит, а потом бросил ее одну на острове Моро, – этот человек жив. Он не погиб в огне вместе с Адамом Франкенштейном и не бежал на континент, как они думали. Он в Лондоне. Кэтрин не знала, что и сказать.

Миссис Эбернейти принесла тарелку черного хлеба с маслом и ломтиками холодной ветчины и блюдо с маринованными овощами.

– Чай будет готов через минуту, – сказала она.

– Это ведь важно, правда, мисс? – спросил Джо, обеспокоенно глядя на Кэтрин.

– Да. Да, важно. – Кэтрин рассеянно намазала маслом кусочек хлеба и положила к себе на тарелку. Взяла ломтик ветчины и стала рвать зубами. – А вы не знаете, по какому поводу была эта встреча? – Нож, напомнила она себе. Мясо режут ножом, а едят вилкой. Чудовищно неудобный способ питаться. И как только люди выживают?

– Они сидели там около часа, – сказал Джо, делая себе бутерброд с маслом и ветчиной. Положил на тарелку маринованного лука и огурцов. – Я хотел подслушать под дверью, но работа ждала, да и другие санитары мимо ходили. Слышал только самое начало разговора. Доктор Сьюард говорил что-то о встрече в Лондоне, а Прендик не соглашался, и Сьюарда это вывело из себя. Он говорил громко, поэтому я все-таки кое-что расслышал. Говорил что-то про то, что сомневается в лояльности Прендика, и тут мне как раз пришлось уйти. Так я больше ничего и не разузнал.

В другом конце кухни засвистел чайник. Миссис Эбернейти сняла его с плиты.

– Джо, ты забыл чашки! – Миссис Эбернейти поставила на стол две чайные чашки, затем принесла чайничек из того же сервиза. Из носика у него шел пар. – Вы с молоком пьете, мисс Моро? Джо всегда пьет без молока, так я иной раз забываю его на стол поставить.

– Да, – сказала Кэтрин. Остаток бутерброда она доела как полагается, ножом и вилкой. Ей не хотелось шокировать миссис Эбернейти.

– Прошу прощения, мисс. Жаль, что ничего больше не могу вам рассказать. Но, судя по всему, что-то затевается, как говорит мистер Холмс. Мы покупаем «Стрэнд» только ради рассказов доктора Ватсона. – Джо налил себе чая и щедро насыпал туда сахара. Чай был темный, крепкий – гораздо крепче, чем у миссис Пул.

– Ничего. То, что вы узнали, очень важно. Знать бы только, где и когда они готовят встречу!

– Тут уж я не могу вам помочь. Но я буду продолжать следить – может быть, мистер Прендик снова приедет и мне удастся выяснить еще что-нибудь?

Кэтрин налила себе чая – полчашечки, и долила побольше молока из кувшинчика, который принесла миссис Эбернейти.

– Спасибо, Джо. Мы очень благодарны вам за помощь. – Но эта встреча наверняка должна состояться совсем скоро, иначе Сьюард не вызывал бы Прендика к себе, а написал бы письмо. Как же узнать, где и когда они встречаются? Где могут храниться такие сведения? Наверняка такой важный человек, как директор Перфлитской лечебницы, ведет деловой календарь. Не отметил ли он там дату встречи с другим членом Société des Alchimistes? Или такие секретные сведения бумаге не доверяют?

– Да не стоит благодарности, – проговорил Джо, и шея и лицо у него залились краской. – Я всегда рад помочь мисс Джекилл… и мистеру Холмсу, конечно.

Его смущение было почти забавным. Но все-таки в Джо чувствовалось своеобразное достоинство большого спокойного мужчины, и красные щеки не могли поколебать этого впечатления.

Кэтрин подумала – интересно, почему он держится за работу в лечебнице, когда вполне мог бы заработать больше каким-нибудь другим ремеслом. Может быть, все дело в его стремлении приносить пользу людям, помогать тем, кто нуждается в помощи.

Вдруг раздался стук в кухонную дверь. Джо вздрогнул так, что чуть стул не опрокинул.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила миссис Эбернейти. Преподобный Джозайя Крэшоу уже приготовился громким и надменным голосом читать обоим Эбернейти наставления о необходимости воздержания от спиртного в любом виде.

Но миссис Эбернейти открыла дверь, и все увидели, что на пороге стоит Чарли. Он воровато оглянулся через плечо, а затем, к немалому изумлению миссис Эбернейти, прошмыгнул у нее под рукой на кухню.

– Хвоста за мной нет, это я ручаюсь, мисс, – доложил он преподобному Крэшоу.

– Это Чарли, мальчик из команды Шерлока Холмса, – пояснила Кэтрин. Миссис Эбернейти с тревогой оглядела лондонский наряд Чарли – некое обтрепанное подобие костюма джентльмена, слишком большого по размеру и потому подвернутого, где можно, – чтобы хоть штанины не волочились по земле. – Я привезла его с собой из Лондона, чтобы он поговорил с местными мальчишками – может быть, они видели что-нибудь такое, чего не заметил Джо. Мистер Холмс держит целую армию таких ребят: это его глаза и уши в Лондоне.

– Ну что ж, если это знакомый мистера Холмса… – сказал Джо, хотя поглядывал на Чарли все-таки с некоторым сомнением.

– Миссис Эбернейти, нельзя ли и Чарли налить чашку чая? Он не должен был сюда приходить, мы уговорились встретиться на вокзале. Но раз он здесь, значит, у него есть новости. Итак, – Кэтрин повернулась к Чарли, – что ты узнал?

– Тут что-то наклевывается, – сказал Чарли. – Глядите, что я принес. А это что, хлеб с маслом?

Он вытянул из-под рубашки сверток синей ткани и протянул его Кэтрин.

Она встряхнула его, чтобы развернуть. Это оказалось… платье.

– Это из лечебницы, – сказал Джо. – Такие носят наши пациентки. Где ты его взял?

Чарли сел за стол и взял кусок хлеба, не успела еще миссис Эбернейти пододвинуть ему тарелку. Рассказывая, он успел основательно намазать его маслом с помощью столового ножа, не дожидаясь, когда ему подадут отдельные приборы.

– Я пошел в отель «Роял», как вы сказали, мисс, и завел разговор с чистильщиком. Скоро мы уже пили вместе пиво, и я рассказывал, что ищу работу за городом – в Лондоне, мол, за мной охотится один человек, за то, что я не пошел в его банду карманников. Рассказывал про лондонскую жизнь, насочинял с три короба всякого такого – как в романах мистера Диккенса. Сейчас-то уже ничего такого нет, но деревенские мальчишки, они же доверчивые. Если бы я назвался Оливером Твистом, он бы и то поверил. – Миссис Эбернейти положила возле его тарелки ножик и вилку – правда, он и внимания на них не обратил, – и поставила чашку, куда он тут же налил чая почти до краев. – Спасибо большое, мэм. – Он сверкнул зубами в улыбке – хитроватой улыбке лондонского мальчишки, в которой было ровно пополам наивности и проказливого обаяния.

– Ну-ну! – сказала мисс Эбернейти, натянуто улыбнулась в ответ и сняла с полки банку. Рукав Чарли тут же украсился пятном сливового джема, которым он от души намазал сверху новый бутерброд с маслом. Всыпал в чай побольше сахара, налил молока, сколько поместилось, и шумно отхлебнул.

– Ну вот, он мне и говорит – у них тут кризис, работы нигде нет, только в лечебнице. Его сестра как раз служит там горничной – может, что и подскажет. А можно с ней поговорить, спрашиваю. Он говорит – конечно, можно, и спрашивает старшего, нельзя ли ему отлучиться на часок, и тот говорит – ладно, если потом после работы останешься да подметешь тут, ну, мы и пошли в лечебницу вместе, он меня через черный ход провел, с сестрой познакомил – она там стирала. – Тем временем он уже перешел к третьему бутерброду и налил себе вторую чашку чая. – Ну, и она говорит: да, им тут как раз нужен мальчик, и платят хорошо, потому что работа все-таки с умалишенными. Я ей говорю – да мне это нипочем, я умалишенных не боюсь, ну, она мне там все показала и к экономке отвела. Я ее убедил, что я малый честный, даром что с виду не скажешь, напел ей тоже кой-чего из мистера Диккенса, и она говорит – ладно, годишься. Только, мол, вот так сразу она меня не может взять – надо ждать, пока директор вернется, он сам всех проверяет, до последней судомойки. Я тогда и спрашиваю – а где же он и когда вернется, а то мне уже не терпится к работе приступить, а она говорит – его вызвали на встречу с одним человеком из попечительского совета, только к вечернему чаю придет! – Хлеб уже исчез. Чарли с грустью посмотрел на тарелку, а потом на последний кусок хлеба с маслом, лежащий перед Кэтрин.

– Вы уже не хотите?

– Так, значит, Сьюарда несколько часов не будет! И кабинет его стоит пустой…

– Хотел бы я знать, что это за член попечительского совета и что ему нужно, – сказал Джо. – В попечительском совете состоят доктор Рэймонд, лорд Годалминг и… нет, третьего не помню. Доктор Сьюард уже несколько недель никуда не отлучался из лечебницы. Если мы сумеем незаметно пробраться к нему в кабинет, можно будет взглянуть, не найдется ли там каких-нибудь важных документов…

– Вы не пойдете, Джо. – Кэтрин переложила свой бутерброд Чарли на тарелку. – Во-первых, у вас сегодня выходной, значит, если вы там появитесь, все будут удивляться, что вы там делаете, начнутся разговоры. А во-вторых, нельзя сказать, чтобы вы не привлекали внимания. Нет, идти должна я, вот зачем ты это принес, верно, Чарли? – Она показала на синее платье из плотного ситцевого поплина, наверняка весьма практичного и в стирке, и в носке.

– Верно. Через черный ход вам не пройти. Там прислуги полно, они сразу заметят, что вы чужая. А вот через главный, пожалуй, можно. – Чарли допил третью чашку чая и посмотрел, нет ли еще, но чайник был пуст.

У Джо стало такое лицо… такое же, как у Ватсона часто бывало. Как будто он хотел сказать: «Но для леди это слишком опасно…» Так обычно начинались их споры.

– Джо, мне понадобится ваша помощь, – сказала она, прежде чем он успел открыть рот. – Мне нужно, чтобы вы рассказали, как попасть в кабинет Сьюарда.

Он вздохнул и покачал головой.

– Ладно. Сначала вам нужно попасть во двор, но там есть пролом в стене, через который сбежал Ренфилд. Его так и не заделали: стена принадлежит дому Карфэкса, соседнему с лечебницей, а хозяин его сейчас за границей. Женщины-пациентки в большинстве своем безобидны, они попали туда из-за истерии и попыток ранить самих себя, поэтому им позволяется гулять по лужайке после обеда. Служители за ними не очень-то строго смотрят, не так, как за мужчинами. Вы сумеете проскользнуть внутрь через главный вход. А оттуда – на второй этаж, вторая дверь налево. На двери табличка с именем доктора Сьюарда. Но только, мисс, когда вы окажетесь в лечебнице, кто-нибудь из санитаров может догадаться, что вы не пациентка. И что тогда? Да и дверь в кабинет будет заперта.

– Не знаю, – сказала Кэтрин. – Придется разбираться там, на месте. И с замком тоже. Вы покажете мне этот пролом в стене?

– Ну хорошо, если вы настроены так решительно. Но я беспокоюсь – все-таки для леди это слишком опасно…

– Я же пума, помните? Ты готов, Чарли? – Она встала со свернутым платьем в руках. Спорить об этом с Джо она не собиралась.

– Готов, – сказал Чарли. И куда только в него столько еды поместилось? Как такой мальчишка – кожа, кости да плутовство – может столько съесть?

Кэтрин оглянулась, ища глазами миссис Эбернейти, чтобы поблагодарить ее, но мать Джо уже ушла в другую комнату – должно быть, для того, чтобы дать им спокойно обсудить свои планы. Кэтрин уложила платье в сумку, а брошюрки о воздержании оставила на столе, чтобы место зря не занимали. Может быть, миссис Эбернейти использует их для растопки. Кэтрин понятия не имела, что ждет ее в лечебнице, какие сведения ей удастся добыть в кабинете мистера Сьюарда. Мэри будет бранить ее за это приключение, за то, что пошла на такое опасное дело в одиночку. Но если Прендик что-то затевает, она должна выяснить что. Зачем он встречается со Сьюардом в Лондоне? Собираются ставить новые опыты? Может быть, и Хайд тоже в Лондоне? Если так, может быть, ей удастся навести на его след Холмса и Скотланд-Ярд. Она уже воображала, как они будут восхищаться ее смелостью и находчивостью…

Кэтрин перекинула ремень сумки через плечо, надела шляпу преподобного Крэшоу и приготовилась идти за Джо к пролому в стене у дома Карфэкса. День определенно обещал быть интересным.

Глава III. Ежедневник доктора Сьюарда

Джо выглянул на улицу, чтобы удостовериться, что там никого нет. После этого они все вместе вышли через кухонную дверь, прошли через садик за домом, где уже созрели кабачки и дыни. Джо провел их через калитку в белом заборе из штакетника, которым садик был огорожен от кроликов и оленей. За домом бежала тропинка – с одной стороны садовые заборы, а с другой лес: высокие дубы и ясени. Кэтрин с Чарли зашагали по тропинке вслед за Джо.

Сияло послеполуденное солнце. В кои-то веки Кэт казалось, что в Англии довольно тепло.

– Как тебе нравится за городом, Чарли? – спросила она, отмахиваясь от стайки мошкары, налетевшей из зарослей тысячелистника и бутеня на опушке леса.

– Так же шумно, как и в Лондоне, только по-другому, – хладнокровно отозвался Чарли. – Такая трескотня – я бы тут и не заснул ночью.

– Это птицы и сверчки, – с улыбкой сказала она.

– Ну, по мне уж лучше пусть голуби воркуют и кэбы грохочут по булыжнику. И кэбби ругаются! А вся эта зелень хороша на своем месте. В парке то есть. А, чтоб тебя черти съели! Кусается кто-то!

Джо впереди хмыкнул.

– Да что он понимает? Сам бы в Лондоне и дня не протянул, – проворчал Чарли, но негромко. Ему совсем не хотелось злить человека, у которого ручищи как стволы дерева. Жилой квартал уже остался позади – теперь деревья тянулись по обе стороны тропинки. Они шли в тени зеленых ветвей.

– Сейчас выйдем прямо к дому Карфэкса, – сказал Джо. Все это когда-то принадлежало Карфэксам – и до сих пор называется Карфэксовский лес. Но его продали под вырубку, а компания разорилась. Не знаю даже, чей он теперь.

Через несколько минут они вышли к высокой стене из серого камня, поросшей плющом и лишайником.

– Ворота, по-моему, чуть дальше. Я тут давно уже не бывал. – Они двинулись вдоль стены и вскоре нашли ворота: железные, ржавые, со сломанным замком. Когда Джо потянул их, чтобы открыть, они издали скрежещущий звук. За воротами все выглядело примерно так же, как и с обратной стороны: все те же деревья, хотя, когда они прошли чуть дальше по тропинке, подлесок начал редеть. Видны были следы каких-то насаждений в классическом стиле, кое-где попадались покрытые мхом статуи. Кэтрин догадалась, что когда-то здесь был парк.

– А вот и дом, – сказал Джо. За деревьями виднелось здание, сложенное из того же серого камня, что и забор. Вид у него был одновременно внушительный и дряхлый. Одно крыло, похоже, было выстроено еще в Средние века. Другое в причудливом готическом стиле семнадцатого века – можно было подумать, что его проектировал сам Хорас Уолпол. Оба крыла примыкали к пристройке – явно гораздо более современной. Дом выглядел совершенно заброшенным: окна, и средневековые, и псевдосредневековые, и современные, были темными и пустыми. Рядом стояла часовня – пожалуй, древнее самого дома, с каменным крестом на крыше.

– Когда последние Карфэксы умерли, дом продали какому-то знатному иностранцу. Он стал владельцем, и мы все надеялись, что он начнет тут ремонт и для местных жителей появится какая-никакая работа. Но он показался в городке раз-другой, а потом вдруг пропал – говорят, опять к себе за границу уехал, у него там роскошный замок. Должно быть, английское поместье пришлось ему не по вкусу!

Они уже прошли мимо дома, и лес сделался темнее, деревья чаще, подлесок гуще. Свет едва пробивался сквозь ветви, в тени было прохладно.

– Вот, – сказал Джо. – За этой стеной начинается задний двор лечебницы, и камни кое-где вывалились, сами видите. Каменная часть стены принадлежит Карфэксу, а кирпичная – лечебнице. Не знаю, отчего Сьюард не возьмет да сам ее не заделает. Наверняка ведь знатный иностранец не стал бы возражать!

Пролезть через пролом в стене было нетрудно – он был совсем невысоко, неудивительно, что Ренфилду не составило труда сбежать!

– А почему тогда они все отсюда не разбегутся? – спросил Чарли, оценивающе оглядев стену.

– Об этом мало кто знает. А кто знает, те в основном и сами не хотят никуда бежать. В этом мире нет места для душевнобольных. Стена здесь не столько для того, чтобы их удержать, сколько для их же безопасности, – объяснил Джо.

– Ладно, а теперь отвернитесь. – Кэтрин достала из сумки синее платье. Джо и Чарли смотрели на нее в недоумении. – Переодеться мне надо или нет?

– А-а! – сказал Джо, и шея за ушами у него покраснела. Чарли только ухмыльнулся. Кэтрин не так уж и волновало, что ее увидят в нижнем белье, но уж Джо-то непременно засмущался бы. Она быстро скинула с себя мужской костюм и натянула через голову синее платье. Под ним не видно будет, что белье на ней тоже мужское, а не женское. А корсет под такое платье уж точно не нужен! Она подозревала, что стала похожа на синий мешок с картошкой. Зато Беатриче наверняка оценила бы практичность такого наряда.

Беатриче: – Это неправда, Кэтрин! Практичное и комфортное совсем не обязательно должно быть не к лицу и даже не обязательно отставать от моды. А как, по-твоему, женщинам реализовать свои таланты, да хотя бы свои права, в одежде, которая их стесняет? Мы никогда не добьемся равенства с мужчинами, пока затягиваемся в корсеты в ущерб здоровью и надеваем на себя столько слоев ткани, что почти не можем двигаться. Реформа одежды почти так же важна для нас, как право голоса.

Кэтрин вынула из волос шпильки и распустила тугой пучок, скрывавшийся под шляпой преподобного Крэшоу. Растрепала волосы так, что они упали на глаза, словно у кудлатой собачонки, и сказала:

– Ну что, как я выгляжу?

Джо с Чарли повернулись к ней.

– Отлично, мисс, – сказал Джо. – Я и сам мог бы принять вас за пациентку.

– Я вас тут подожду, – сказал Чарли. Кэтрин засунула наряд преподобного Крэшоу в сумку и отдала Чарли вместе со шляпой. Мужские башмаки не видно будет под подолом платья – он длинный, даже по земле немного волочится. А есть тут… Ага, есть! Платье оказалось с карманами, и Кэтрин положила туда три шпильки. Пригодятся. Остальные шпильки тоже отдала Чарли.

– И я подожду, – сказал Джо, скрестив руки на груди и хмуро глядя на Чарли из-под сведенных бровей, словно лондонский мальчишка занял его законное место. В какой-то мере так оно и было: Джо, конечно, молодец, что следит и сообщает им новости, но вот по части разных хитроумных махинаций с Чарли ему не тягаться.

– А вы нет, – сказала Кэтрин, заглядывая в пролом. Там, со стороны лечебницы, у самой стены, росли декоративные деревья и кусты – видимо, для того, чтобы самой стены не было видно. За этим маленьким островком дикой растительности, сквозь заросли рододендронов, калины и гибискуса, виднелась широкая полоса газона. Сейчас нужно будет прокрасться вдоль стены, как можно дольше скрываясь за кустами. Так она дойдет до кирпичной части стены, принадлежащей лечебнице, – там уже никакого прикрытия нет. Тогда останется только перейти ровно подстриженный газон и смешаться с остальными здешними обитателями.

– На случай, если что-то пойдет не так, если кто-то заметит, что в кабинет доктора Сьюарда пробрались посторонние, я хочу, чтобы у вас было железное алиби. Поэтому вас, Джо, я попрошу вот о чем: отправляйтесь в «Черную собаку» и постарайтесь, чтобы вас там все заметили. И оставайтесь там хотя бы до тех пор, пока не придет время вечернего чая. Сможете?

– Но что, если вам понадобится помощь?

Ох уж эти мужчины! И отчего они всегда воображают, будто одно их присутствие каким-то непостижимым образом способно помочь?

– Сейчас это и есть самая лучшая помощь, какую вы можете мне оказать. Нам нужно, чтобы вы оставались как можно дальше от этого дела. И Мэри хотела бы того же.

Ага! Это сработало: по лицу было видно.

– Ну что ж, если так хотела бы мисс Джекилл… Только вы уж будьте осторожней, мисс. Потом, когда будете возвращаться, идите по той же тропинке через лес в обратном направлении, и выйдете к воротам дома Карфэкса. Оттуда налево по дороге – насколько я знаю, у нее нет названия. Мы называем ее просто «дорога к Карфэксу». Если увидите гравийный карьер, значит, правильно идете – когда-то это и была дорога к гравийному карьеру. И она выведет вас обратно к Норт-роуд.

– Спасибо, Джо, – сказала Кэтрин. – Я не заблужусь, обещаю.

Как будто она способна заблудиться! Пумы великолепно ориентируются на местности.

Джо с неохотой развернулся и двинулся обратно через лес, тем самым путем, который только что описал, – к воротам дома Карфэкса, по дороге мимо гравийного карьера к Норт-роуд, а потом к центру городка.

Миссис Пул: – Насчет мужчин вы совершенно правы, мисс. У них есть свои достоинства, но в трудной ситуации я бы скорее положилась на женщину. Женщины куда менее сентиментальны.

Мэри: – А мистер Холмс?

Миссис Пул: – А, ну да, конечно, от мистера Холмса какая-то польза есть. Но поглядеть только, на что вы, девушки, способны, когда работаете вместе, даром что цапаетесь без конца. Я уверена – когда-нибудь вы станете такими же знаменитыми, как мистер Холмс.

Кэтрин: – Если только наши книги будут покупать…

Кэтрин шагнула в провал в стене, в том месте, где каменная кладка доходила ей едва до колена, приподняв подол платья элегантно, как настоящая леди. Коротко махнув на прощание Чарли, она развернулась и стала красться вдоль стены за рододендронами – их широкие зеленые листья служили отличным прикрытием. Там, за газоном, стояла Перфлитская лечебница – кирпичное здание, вполне современное и ничем не примечательное. Отсюда ей видна была дверь черного хода и веревки с бельем, сушившимся на солнце, но из людей никого. Должно быть, вся обслуга в доме. Остается надеяться, что никто не смотрит в окно – во всяком случае, никто из тех, кого станут слушать. На третьем этаже все окна были забраны решетками. За одним из этих зарешеченных окон сидит Ренфилд, сумасшедший, которого подозревали в уайтчепелских убийствах. Кабинет Сьюарда на втором этаже, справа – значит, когда она войдет внутрь, будет слева. Проще было бы не входить, а вскарабкаться по стене, но карабкаться было не по чему – ни труб, ни плюща. Должно быть, все трубы идут внутри, так часто бывает в современных домах. Декоративные кустарники, скрывавшие фундамент, не доставали верхушками даже до окон первого этажа. Нет, придется идти через главный вход и подниматься по лестнице, как делают все нормальные люди. В этом кабинете – ключ к тому, что затевают Прендик со Сьюардом, по крайней мере, Кэтрин надеялась, что это так.

Она уже дошла до конца каменной стены, и заросли деревьев и кустов тоже кончились. Здесь стена под прямым углом переходила в другую, кирпичную – собственность лечебницы. И там, на другой стороне газона, собрались женщины-пациентки, в точности как рассказывал Джо. Некоторые прогуливались – в одиночку или под руку. Некоторые сидели на раскладных садовых стульях в тени здания. Одеты они были все одинаково – так же, как она. А где же санитары? Она пересекла зеленый газон, стараясь делать вид, будто она здесь не чужая и знает, что делает. Теперь ей был виден фасад лечебницы. Да, у входа стояли двое мужчин в белых халатах, один из них курил сигарету. Даже издалека она чувствовала запах дыма. Никто, насколько она могла заметить, не смотрел в ее сторону.

Две ближайшие к ней женщины стояли рядом, одна из них все время толкала другую локтем и преувеличенно бурно жестикулировала. Когда Кэтрин приблизилась к ним, та, что жестикулировала, повернулась к ней и сказала:

– А, добрый день, дорогая. Вы, должно быть, заблудились?

Голос у нее был хорошо поставленный, а сама она чем-то напоминала добрую бабушку из сказки. Ее белые волосы были уложены в небрежный пучок на затылке. Она была невысокая – ростом с Диану, с тонкими сухими запястьями и изящными руками. Глаза у нее были синие, под цвет больничных платьев. Пожалуй, она была единственной, кого это платье хотя бы не уродовало.

– Да, немножко. Я тут недавно, – ответила Кэтрин.

– О, вы скоро привыкнете к здешнему распорядку. Можете звать меня Лавинией, хотя от санитаров я требую, чтобы они называли меня леди Холлингстон. Несносные наглецы! Я не потерплю от них неуважительного обращения.

А это Флоренс – не знаю, как по фамилии: она еще не сказала ни словечка с того дня, как меня сюда привезли. Это ведь не физическая немота, верно, Флоренс? Доктор Сьюард говорит, что это истерический мутизм, он чаще всего встречается у молодых женщин в брачном возрасте. Она вдруг перестала говорить в шестнадцать лет, хотя превосходно владеет спенсерианской каллиграфией. И с тех пор она здесь.

Флоренс кивнула. Это была полная молодая женщина с круглым лицом, застенчивой улыбкой и печальными глазами.

– Очень рада с вами познакомиться, ваша милость, и с вами, мисс Флоренс, – проговорила Кэтрин и слегка присела в реверансе.

– О, прошу вас – просто Лавиния. У нас здесь церемонии не приняты, – сказала леди Холлингстон. – Позвольте вас спросить, почему вы здесь оказались?

– Видите ли, я никак не могу перестать резать себя, – сказала Кэтрин, поднимая рукав. На смуглой коже были видны бледные следы шрамов, оставшихся от операции доктора Моро. – И, если мне будет позволено задать такой щекотливый вопрос…

– О, не стесняйтесь. – Леди Холлингстон улыбнулась мягкой, доброй улыбкой. В уголках синих глаз показались морщинки. – Видите ли, я убила своего мужа. Но, принимая во внимание мой возраст и положение, меня не отправили в Бродмур. Доктор Сьюард не считает меня опасной, а потому не держит взаперти, и я могу ходить где хочу. У него здесь такое прогрессивное учреждение, по последнему слову науки! Я считаю, мне посчастливилось здесь оказаться, хотя содержание обходится дорого. Однако мой сын платит без возражений.

– Выходит, за пациентов платят их родные? – удивленно переспросила Кэтрин.

– О да, это ведь весьма привилегированный сумасшедший дом, как изволите видеть… Вы, кажется, не назвали свое имя? Иначе пациентам пришлось бы отправиться в благотворительные учреждения. Большинство состоятельных людей не хотело бы такого для своих родных, даже если они сошли с ума.

– Да, понимаю. Меня зовут Кэтрин Крэшоу, ваша ми… Лавиния.

Флоренс положила руку на горло и мимикой дала понять, что сожалеет о своей неспособности принять участие в разговоре. С виду она была милой девушкой, хотя про себя Кэтрин подумала – может, она тоже кого-нибудь убила?

Мэри: – Истерический мутизм – чаще всего следствие травмы, например, насилия того или иного рода. Я узнала об этом в Вене, когда мы обсуждали симптомы душевных болезней, перед тем как Диана…

Кэтрин: – Не забегай вперед, пожалуйста, ладно? Не стоит портить читателям удовольствие. Еще успеешь порассуждать о симптомах душевных болезней, когда я доберусь до Вены. То есть когда ты доберешься до Вены – по сюжету книги.

Мэри: – Ну, как бы то ни было, я сомневаюсь, что Флоренс кого-то убила. Гораздо вероятнее, что это с ней кто-то сделал что-то… очень нехорошее.

– А вы, случайно, не родственница девонширским Крэшоу? – спросила леди Холлингстон.

Кэтрин думала о том, как же эта леди Холлингстон убила своего мужа. На вид она казалась хрупкой, как фарфоровая куколка.

– Да, полагаю, родственница… дальняя… Знаете, мне, кажется, вот-вот станет дурно.

– Это все из-за жары. Вам бы лучше всего пойти и попросить стакан воды с ломтиком лимона. Они тут весьма любезны, пока мы не нарушаем правила. Только не забудьте сказать, чтобы положили лимон. Лимон – это очень важно.

Леди Холлингстон погладила ее по плечу.

Флоренс кивнула. Как мило, что они так беспокоятся за нее! К тому же это был подходящий предлог для того, чтобы уйти в дом. Кэтрин снова сделала реверанс и двинулась к лечебнице, лавируя среди прогуливающихся пациенток и гадая про себя, чем же так важен лимон. Пациентки по большей части кивали ей, за исключением одной молодой женщины: та теребила собственные волосы и что-то бормотала сама с собой.

У главных дверей, которые были открыты – должно быть, из-за непривычной жары, – один из санитаров, тот, что не курил, спросил:

– И куда же это вы собрались?

Кэтрин дернула себя за волосы, как та сумасшедшая во дворе, растрепав их так, чтобы они закрыли лицо и его как можно труднее было разглядеть.

– Мне стало нехорошо, и леди Холлингстон посоветовала, чтобы я пошла и попросила стакан воды. С ломтиком лимона – так она сказала.

Она старалась, чтобы ее голос звучал как можно более жалобно и невнятно.

– Ах, вот как! – Санитар подмигнул ей, а его товарищ хмыкнул и закашлялся. – Ну, если ее милость так сказала, делать нечего, идите. Лорд Холлингстон платит бешеные деньги за то, чтобы здесь исполнялись все ее прихоти! Ума не приложу, зачем ему это нужно – как-никак, она убила его папашу. Ну давайте, только быстро.

Кэтрин кивнула, торопливо поднялась на крыльцо и вошла в здание лечебницы.

Лечебница была в точности такой, как описывала Мэри: огромный вестибюль со скамейками вдоль стен и стульями, расставленными в разных местах, – все твердое, деревянное. Стены выбелены, как в больнице. Вглубь здания уходил длинный коридор: из рассказа Джо она знала, что там находится общая столовая, кухня и комнаты обслуги. Откуда-то издалека пахло чем-то съестным – баранина с клецками, решила Кэтрин, хотя этот запах едва пробивался сквозь другой, видимо, не выветривающийся никогда, – запах капусты. С одной стороны коридора уходила наверх лестница. На втором этаже расположены кабинеты и палаты для тех пациентов, что признаны неопасными. На третьем – для пациентов, представляющих опасность для других или для себя.

К счастью, в вестибюле было пусто, хотя слух Кэтрин уловил то, чего обычный человек не расслышал бы: приближающееся щелканье каблуков в коридоре. По легкому запаху лекарств она определила, что это шаги санитарки. Лекарства и капуста – вот чем пахнет в этой лечебнице. На третьем этаже стонал и рыдал какой-то пациент. Но в остальном в здании было тихо.

Стараясь ступать как можно легче, Кэтрин взбежала наверх по лестнице. Может быть, снять башмаки? Нет, ведь спрятать их тут негде. Придется просто постараться не топать.

На второй двери слева висела табличка, не оставляющая места для сомнений:

«Джон Сьюард, доктор медицины, директор».

Пора было переходить к той части плана, по поводу которой Кэтрин больше всего тревожилась. Она вытащила из кармана одну шпильку. Выдержит, не погнется? Надо надеяться. Кэтрин развела две половинки в стороны, так, что они вытянулись почти в прямую линию, а потом согнула одну из них зубчиками, как показывала Диана. Один зубчик должен приподнять штифт, а другой подтолкнуть язычок. Она вставила шпильку в замок. Так… штифт приподнялся. Она повернула шпильку – с силой, но осторожно. И услышала, как щелкнул язычок. Она повернула ручку и… оказалась в кабинете. Тихо, со вздохом облегчения, она закрыла за собой дверь и вновь заперла ее при помощи той же шпильки.

В кабинете Сьюарда царил строгий порядок: аккуратные ряды книг на полках, шкафчик для документов в углу, большой письменный стол с пресс-папье и письменным прибором. На столе, рядом с пресс-папье, лежала одна-единственная книжка в кожаном переплете. В углу стола стоял фонограф с восковым валиком, приготовленный для записи. Хорошо: значит, то, что она ищет, тоже должно быть где-то аккуратно записано. И плохо: Кэтрин не знала где.

Книжные полки не дали никакой подсказки. Все книги были толстые, все в кожаных переплетах, с позолотой на корешках – очевидно, медицинские труды. Были тут и полки с журналами в бумажных обложках, но Кэтрин, едва взглянув на них, поняла, что они ей тоже ничем не помогут. На обложках стояли названия вроде: «Журнал Антропологического института Великобритании и Ирландии». Нет, полки не говорили ни о чем, кроме того, что Сьюард – солидный человек, директор медицинского учреждения и старается быть в курсе новейших исследований в своей области. Кэтрин порадовалась тому, что окна открыты, иначе в комнате было бы нестерпимо жарко от солнца, даже для нее. Она и не думала, что в Англии бывает так тепло.

Так, а письменный стол? Да! На кожаной обложке книжки стояла надпись: «Ежедневник». Кэтрин раскрыла ее на странице, заложенной ленточкой. На этой неделе, с воскресенья по субботу, значилась сегодняшняя встреча, уже зачеркнутая – очевидно, второпях. А на полях, тоже торопливо, судя по брызгам чернил, было написано: «Явиться по вызову». Доктор Сьюард был не похож на человека, который сажает кляксы при письме – разве что в момент раздражения или душевного смятения. Она перелистнула страницу на прошлую неделю. Там, в графе «Пятница», «13:00–14:00», было записано, на этот раз аккуратным почерком: «Встреча с Э. П.» Значит, он действительно записывает в ежедневник не только деловую информацию, но и личную. Нужно листать дальше. Дальше, насколько она могла понять, шли записи, касающиеся больничных дел, в том числе упоминалась встреча с лордом Холлингстоном. Погодите-ка… А это что? Через неделю, в 17:00: «Встреча с Э. П. Сохо, Поттерс-лейн, 7». Это, должно быть, та самая встреча, о которой они спорили с Эдвардом Прендиком. Записать адрес было не на чем, а брать что-то из кабинета не хотелось – придется просто запомнить. Она полистала дальше… опять больничные дела. До последней недели сентября, после которой шли уже чистые листы. На этой странице было написано только: «S.A., Будапешт». Дальше ничего не было – страницы за сентябрь, октябрь и ноябрь были еще не заполнены.

«S.A., Будапешт» наверняка означает собрание Общества алхимиков в Будапеште. Но с какой целью? Научная конференция, посвященная последним открытиям? Так ведь, кажется, принято у ученых? Ван Хельсинг упоминал о том, что представил материалы на конференцию. Это может занять около недели. Но все это только догадки, а на самом деле там, может быть, что-нибудь совсем другое… Может быть, в столе удастся найти еще какую-нибудь информацию, или, еще лучше, переписку с Ван Хельсингом. В нем был один ящик по центру и еще по три с каждой стороны. Центральный ящик оказался заперт. Кэтрин просмотрела те, что справа: почтовая бумага, с названием лечебницы по верхнему краю и обычная; еще одна ручка и два пузырька чернил; папки, а в них, похоже, разрозненные записи об отдельных пациентах, еще не рассортированные. Слева обнаружилась бутылка бурбона и два стакана, три накрахмаленных воротничка и пара каучуковых чехлов для обуви – вероятно, на случай дождя.

А шкафчик для документов? Кэтрин подошла к нему и выдвинула ящики. Там лежали только истории болезни пациентов. Она полистала наугад, чтобы удостовериться, что это действительно они, но не обнаружила ничего таинственного. Стоп, чуть не забыла… Как минимум в одной истории болезни должно быть кое-что еще, помимо медицинских записей. Она быстро перебрала папки на букву Р. Нашла ту, на которой было написано: «Ренфилд, Ричард Мэтью». Она оказалась совершенно пуста. Кто-то – вероятно, сам Сьюард – вынул из нее все записи. Где же они теперь? Кэтрин вернулась к письменному столу и быстро перебрала папки с заметками о пациентах – там не было ничего, что имело бы отношение к Ренфилду. Оставался только запертый ящик – если что-то секретное и найдется, то именно там. Она уселась в кресло Сьюарда на четырех колесиках и стала внимательно разглядывать замок. В первый раз она пожалела, что не взяла с собой Диану.

Диана: – Вот видите? Никогда меня никуда не берете, а потом сами жалеете. Я бы тебе тот замок за минуту открыла. Даже меньше, чем за минуту.

Замок был похож на дверной, только поменьше, но… язычок у него был направлен вверх, в сторону крышки. Значит, приподнять штифт не выйдет, а что же делать? Повернуть его вправо или влево? Если тут вообще есть штифт…

Она просто не знала, что делать. Но из ежедневника Сьюарда можно понять, что его не будет до вечера, и пока еще ее никто не обнаружил, а значит, стоит хотя бы попытаться.

Она достала из кармана согнутую шпильку, вставила в замок и попыталась нащупать подвижные части. Да, штифт есть. Если только…

Она услышала щелчок открывающегося замка. И это не был замок письменного стола.

– Черт возьми! Что вы делаете в моем кабинете?

В дверях кабинета стоял мужчина в мешковатом сером костюме, со шляпой-котелком в руке и с негодующим видом.

С кошачьей грацией, как она предпочитала думать, а на самом деле просто в панике, Кэтрин вскочила, оттолкнула кресло – так, что оно откатилось назад и врезалось в книжный шкаф, – а затем метнулась в сторону и выпрыгнула в окно.

Кэтрин: – Это и была самая настоящая паника, а что касается грации, все было бы лучше, если бы не это дурацкое платье. Я чуть не запуталась в этом подоле.

Мэри: – Ты перебиваешь свой собственный рассказ?

Кэтрин: – Я хочу быть честной. Момент был не из тех, которыми хочется гордиться. Я ведь даже не слышала, как он шел по коридору – здоровенный мужчина, представляешь, как он топал? Я ведь все-таки кошка, если помнишь.

Считается, что кошки всегда падают на лапы. Но Кэтрин, к несчастью, упала на спину – в заросли азалий, растущих у стены. Уже через несколько секунд она пришла в себя. Со всей быстротой, на какую была способна, она стянула через голову платье и бросила под куст. Они будут ловить женщину в синем. Ее кальсоны и нижняя рубашка – не лучшая маскировка в зеленой траве, но хоть не синие, и то хорошо.

Она услышала крик Сьюарда наверху, а потом – еще крики, в коридорах лечебницы. Но видеть ее с этой стороны здания никто не мог, во всяком случае пока. Со всех ног она бросилась по траве за угол, к задней стене дома – там тоже никого не было, только белье все еще трепыхалось на веревках. Очень скоро все догадаются, где ее искать! Но вот наконец она добежала до зарослей у каменной стены. Тяжело дыша, припала к земле за кустами и оглянулась назад. Двое санитаров, с которыми она говорила раньше, как раз вышли из-за угла дома, и еще один мужчина – не в белом халате, а в одной рубашке и почему-то с метлой в руках, – выбежал из двери черного хода. Это, должно быть, кто-то из обслуги? Значит, в лечебнице уже подняли тревогу.

По возможности бесшумно Кэтрин пробралась через кусты к пролому в стене.

Перед тем как перешагнуть через каменную кладку, она еще раз оглянулась. Высокий рододендрон загораживал обзор, и невозможно было разглядеть, что происходит на лужайке. Но голоса пока что не приближались – только беспорядочные крики слышались то тут, то там.

– Вы, кажется, что-то потеряли, мисс, – проговорил Чарли. Ухмыльнулся с таким видом, словно никак не мог удержаться, и протянул ей сумку с одеждой преподобного Крэшоу.

– Ладно, ладно. Да, я идиотка, Чарли. – Она стала торопливо переодеваться обратно в поборника трезвости. – Доктор Сьюард вернулся раньше времени и увидел меня. Я должна была услышать, как он идет по коридору. Я должна была учуять его за дверью. Что толку от сверхчеловеческих способностей, если ими не пользуешься? На них нужно было полагаться, а не на записи в ежедневнике, тогда бы он не застал меня врасплох. Никогда не жди от человека, что он поступит так, как обещал.

– А я и не жду, мисс.

Ну вот, на ней снова наряд преподобного Крэшоу. Она снова собрала волосы в узел, заколола оставшимися шпильками и надела шляпу. Узел получился уже не такой тугой, как раньше, но что поделаешь.

– В Перфлите нам больше делать нечего. Думаю, нужно первым же поездом возвращаться в Лондон. Ну и чепуха вышла… хотя кое-что важное я все-таки узнала.

– Что важное?

– В поезде расскажу. Пошли. Если будем идти, как говорил Джо, то выйдем к воротам дома Карфэкса. А потом вернемся на Норт-роуд и оттуда к центру. Меня будут искать, но ищут-то они одну женщину, а не двух мужчин.

Дома, в Лондоне, надо будет сразу же рассказать Мэри и остальным о встрече в Сохо и о загадочном собрании S.A. в конце сентября. Что бы это могло значить? Что будет происходить в Будапеште?

Они снова двинулись через лес – Чарли шел впереди, раздвигая перед Кэтрин ветки. Иногда до слуха Кэтрин долетали крики со стороны лечебницы, но слов было не разобрать. Она устала, ей хотелось есть и было ужасно стыдно за себя. Кто угодно на ее месте справился бы лучше, даже Диана!

Диана: – Что значит – даже Диана? Да ты все дело провалила с треском. Уж конечно, я справилась бы лучше.

Кэтрин: – Я только хотела сказать, что ты очень импульсивна и часто отвлекаешься. А я, конечно, все провалила с треском к чертям в болото, как сказал бы Чарли. Спасибо, что напомнила.

Сьюард-то, может, и не разглядел ее как следует, чтобы узнать в лицо, а вот те два санитара наверняка разглядели, и леди Холлингстон тоже. Флоренс не в счет, она все равно не сможет ее описать… разве что на бумаге? Остается надеяться, что ей удастся добраться по Хай-роуд к центру городка и оттуда к вокзалу в виде преподобного Крэшоу, не привлекая к себе внимания.

Вот и ворота дома Карфэкса – выше и внушительнее, чем те, ржавые и сломанные, с противоположной стороны. И они были открыты. Они с Чарли уже собирались войти, как вдруг Чарли остановился – так резко, что Кэтрин едва не налетела на него.

– Фараон, – прошептал он.

Где?.. Она сделала осторожный шаг вперед и взглянула налево, куда он показывал. Да, возле гравийного карьера она разглядела долговязую синюю фигуру местного констебля. Он смотрел не на них, а в другую сторону – в сторону лечебницы. Может быть, удастся как-нибудь прошмыгнуть мимо, пока он не видит?

– Гарри, это не женщина!

Кто это сказал? Это прокричали откуда-то с дороги, ведущей к лечебнице.

– Что-что? – крикнул в ответ констебль, по-прежнему стоя к ним спиной.

– О чем они говорят? – прошептал Чарли. Он слышал голоса, но не мог разобрать слова – для этого были нужны уши пумы.

Диана: – Ой, ради бога. Как ты назовешь эту книгу? «Приключения женщины-пумы», автор – Кэтрин Моро?

Жюстина: – А я бы почитала. По-моему, вышла бы отличная книжка.

Хотя они стояли довольно далеко от безымянной дороги, Кэтрин слышала разговор совершенно ясно, а затем уловила и звук бегущих шагов. Она увидела, как рядом с синим форменным мундиром появился белый халат. Это был один из санитаров, тот, с которым она разговаривала у входа, когда переоделась в сумасшедшую. Он согнулся, упершись руками в колени, и тяжело дышал. Очевидно, не привык к таким пробежкам.

– Это не женщина, говорю. Альберт нашел под кустом платье, которое на нем было, и следы на земле от мужских башмаков, с квадратными каблуками. Леди Холлингстон говорит, что разговаривала с ним. То есть она-то, конечно, думала, что разговаривает с женщиной, только странно похожей на мужчину, со слегка пробивающимися усиками. Его легко будет опознать: ее милость говорит, у него глаза разные – один голубой, а другой зеленый.

Один голубой, а другой зеленый? У Кэтрин глаза были не голубые и не зеленые, да и усиков никаких не было, даже «слегка пробивающихся». Еще чего не хватало! Выходит, леди Холлингстон намеренно солгала – но зачем? Или она просто сумасшедшая и несла что в голову взбредет, когда ее допрашивали? Сейчас это было неважно. Дай Бог здоровья леди Холлингстон.

Миссис Пул: – Я потом разузнала кое-что об убийстве этого Холлингстона. Оказывается, однажды утром, после того как не разговаривал с женой за завтраком уже двадцать лет, так как, по его словам, это отвлекало его от чтения «Файненшел Таймс», покойный лорд Холлингстон поднял глаза от газеты и сказал, что его яйцо всмятку переварено на одну минуту и что ей следовало бы лучше следить за прислугой. Она убила его ножом для мяса – взяла да и перерезала горло. Вообразите только! Конечно, убийство – это плохо, но я не могу ее винить. Первое, что он сказал ей за завтраком, после двадцати лет молчания…

– Тут недавно его преподобие болтался по улицам, – сказал констебль. – Женщины жаловались, что он им ребятишек перепугал своими россказнями про адское пекло. Как думаете, может, это он и есть?

– Сомнительно. Вряд ли вор станет проповедовать перед тем, как идти на кражу, верно? Но если увидите этого проповедника, я бы на вашем месте его задержал и допросил. Кто знает, может, он что-нибудь видел. Главное, посмотрите, вдруг у него один глаз голубой, а другой зеленый!

– Ладно. Скажу Сэму, чтобы прочесал для начала окрестности – вор ведь наверняка этим путем на станцию пойдет. И дайте мне знать, если еще что-нибудь услышите. И надо же было как раз сейчас такому случиться – только я собрался домой обедать. Вот уж моя благоверная будет недовольна…

Кэтрин втащила Чарли обратно под тень деревьев. Было ясно, что Норт-роуд под наблюдением. Если констебль увидит ее, то есть преподобного Крэшоу, он ее задержит и будет допрашивать.

– И что теперь, мисс? – спросил Чарли, оглядывая ее с головы до ног. Если констебль как следует приглядится к Кэтрин, он догадается, что она не мужчина. Это тебе не замотанная хлопотами домохозяйка, его мужским костюмом и заколотыми в узел волосами не проведешь. Пусть он и не признает в ней вора, который пробрался в кабинет Сьюарда, но наверняка заподозрит в каких-то тайных делишках, иначе к чему бы ей так маскироваться. Вероятнее всего, посадит под арест до выяснения личности. И придется ей объяснять, с какой целью она выдавала себя за священника…

Кэтрин прислонилась спиной к каменной стене, сползла по ней вниз и опустилась на землю среди папоротников. И правда, что же теперь? Пока что они с Чарли тут в безопасности, но ведь, чтобы вернуться домой, им нужно попасть на вокзал, а к нему только два пути – или через центр городка, или по болотам, что лежали между домами рабочих и вокзалом. Мысль о болотах она сразу же отбросила – это было еще хуже, чем полиция. Болота – это вода. Она терпеть не могла воду, даже мелкую, – а вдруг они еще и увязнут в этой грязи? Позвать на помощь – значит, выдать свое местонахождение полиции. Может, вернуться в дом Джо Эбернейти? Но если их с Чарли увидят поблизости, это может навлечь подозрения на Джо и его мать. Нет, нужно что-то такое придумать, чтобы пройти по Хай-роуд – быстро, тихо, незаметно…

– Сегодня же понедельник, – вдруг сказала она, дергая Чарли за полу пиджака.

– Что? – Чарли посмотрел на нее с высоты своего роста как на сумасшедшую.

– Понедельник, время обеденное, Англия, солнце светит.

Он смотрел все так же непонимающе.

– Ты что, не знаешь, что здесь, на острове Альбион, как назвал его Мильтон или какой-то другой поэт, понедельник – день стирки. Что все порядочные женщины в Перфлите вывешивают у себя на заднем дворе именно сегодня? Одежду! Одежду на веревках! Будем надеяться, что она уже высохла. Идем, Чарли! Придется прикончить преподобного Крэшоу.

Она встала, размяла руки (они все еще побаливали после падения из окна Сьюарда) и двинулась в обратный путь среди деревьев. Нужно было вернуться на тропинку через Карфэксовский лес, а потом к домам рабочих, где преподобный Крэшоу сегодня раздавал свои брошюрки. Все дома были похожи на домик Джона Эбернейти и выстроены одним и тем же подрядчиком: компактные, спроектированы в соответствии с современными стандартами гигиены, с задним и передним двором. Вот на задних-то дворах и должно найтись то, что ей нужно.

Пока они снова продирались через подлесок, тем же путем, что и раньше, она успела прийти к тому же мнению о загородной местности, что и Чарли: да, по-своему здесь очень красиво, но лучше бы любоваться этой красотой на расстоянии. Если уж нельзя жить на склонах Анд, пусть будут лондонские улицы с омнибусами! Она снова стала думать о том, что прочитала в ежедневнике Сьюарда. На той неделе, что помечена «S.A., Будапешт» – он собирается туда вместе с Ван Хельсингом? Она должна была ехать в Вену вместе с Мэри и Жюстиной, – но кто же тогда выяснит, что происходит здесь? Кто будет следить за Сьюардом и Прендиком на Поттерс-лейн в Сохо? Не то чтобы ей хотелось еще раз увидеть Прендика – ничего подобного. Но кто-то же должен разузнать, что он затевает. И Сьюард вместе с ним, конечно?

Они снова прошли мимо дома Карфэкса – на этот раз он не показался ей таким зловещим, скорее почти комичным из-за такого соседства настоящей и поддельной готики. Вот и задние ворота со сломанным замком. Затем тропинка среди деревьев, и вот наконец задние дворы рабочих домов. Но ее уже разморило от жары и усталости, и она даже с Чарли больше не разговаривала – только жестами показывала, куда идти.

На первой веревке висело одно постельное белье. Который теперь час? Наручных часов у нее не было, но судя по солнцу – далеко за полдень. Пить хотелось ужасно. И Чарли, должно быть, тоже: лицо у него было бледное и мокрое от пота. Но он шел за ней, не отставая и не жалуясь. Они крались за задними дворами, между Карфэксовским лесом и белеными заборами, стараясь держаться за деревьями, но достаточно близко, чтобы разглядеть за заборами зреющие овощи, копающихся в земле кур, иногда – ребятишек, со смехом гоняющихся друг за другом или тихонько играющих в одиночестве. Наконец, на заднем дворе одного из домов, самого ветхого, они увидели как раз то, что им было нужно: на веревке висело вылинявшее сиреневое платье, уже несколько лет как вышедшее из моды. Должно быть, его уже носили только дома, может быть, в дни стирки и уборки, но для того, чтобы пройти мимо констеблей – в самый раз. Вокруг никого не было – ни детей, ни хозяек, приглядывающих за бельем, ни, слава богу, собак, – и не прошло и минуты, как платье было ее.

Еще три дома – и они собрали все необходимое: в придачу к платью – корсет, лиф-чехол и нижнюю юбку. Все это она собиралась надеть прямо на мужские кальсоны и нижнюю рубашку, но этого не будет видно: снаружи все будет выглядеть вполне по-женски. После катастрофы в лечебнице приятно было провернуть одну за другой три успешных операции, пусть даже это всего лишь воровство белья с веревки.

Заполучив все необходимое, она снова спряталась за деревьями, скинула с себя костюм преподобного Крэшоу и переоделась в женское платье. Чарли затянул на ней корсет так туго, как только мог, но все равно он был ей велик – его прежняя владелица была куда упитаннее. Лиф-чехол был снят с другой веревки и оказался тесноват, а платье тоже болталось слишком свободно, но делать нечего. В конце концов, девушка из того социального круга, к которому принадлежала мисс Кэтрин Монтгомери, едва ли могла рассчитывать на новое платье по фигуре. Кэтрин Монтгомери – ей уже случалось называться этим именем, и теперь оно снова ей пригодится. Конечно, место для примерки нового туалета было не самое удачное – зеркала нет, ветки цепляются за платье. К тому же сразу пришлось обирать репьи с подола, волочащегося по земле. Те, что она не заметила, оторвал Чарли. И все-таки лес, испещренный пятнами света и тени, не уступил бы в красоте и изяществе любому дамскому будуару.

Она заново уложила волосы в низкий пучок, оставив локоны вокруг лица, чтобы сразу было видно, что она женщина – самая настоящая женщина и никто иной, и это вовсе не она еще час назад разгуливала в мужском костюме, – и оглядела себя.

– Кажется, я похожа на гигантский крокус.

Чарли ухмыльнулся:

– Ничего, сойдет. Только вы кое-что забыли. Погодите-ка…

Он вернулся минут через пять, когда Кэтрин начала уже терять терпение. В руке он держал соломенную шляпку – слегка помятую и потрепанную, украшенную шелковыми цветами. А в другой – спелую дыню.

– Ой, Чарли, ты просто гений, – сказала Кэтрин. – У тебя что, и ножик с собой?

– У меня-то? – переспросил он, словно не верил, что она может задать такой вопрос. Чтобы у него, у Чарли Саттона, не было при себе ножа? Он тут же раскрыл свой перочинный ножик и нарезал дыню ломтиками.

– Вот если бы вы Диане про это сказали – ну, насчет того, что я гений, – я был бы вам очень благодарен. А то она думает, что я ни на что не гожусь.

– Вздыхать по Диане – очень глупая затея, знаешь ли, – заметила Кэтрин. Она взяла протянутый ей ломтик дыни и стала высасывать из нее сок, так, что он побежал по подбородку. Она вытерла лицо рукой и облизала пальцы. Эх, надо было стянуть еще и носовой платок. – А это откуда? – Она с сомнением оглядела шляпку, надела ее на голову, стараясь не растрепать прическу, кое-как державшуюся на оставшихся шпильках. Завязала ленты под подбородком. Они были слегка потрепаны на концах.

– С пугала. Ты похожа на служанку, которой дали выходной.

– Так и задумано. А ты мой братишка, которого я потащила с собой в гости… к нашей старенькой маме?

– Тогда уж лучше к тетушке. Местные копы же сразу догадаются, что мы не здешние.

Это верно. Уж у Чарли-то, во всяком случае, прямо на лбу было написано, что он из Лондона. Если у мальчишки волосы гладко зачесаны назад, а на голове шляпа, когда-то, в далеком прошлом, принадлежавшая благородному джентльмену, если он привык держаться с таким неизменным хладнокровием, – больше ему и быть неоткуда.

Еще по ломтику дыни на брата – чтобы жажда в дороге не мучила. Через несколько минут мисс Кэтрин Монтгомери и мастер Чарли Монтгомери уже шагали по Норт-роуд. Сумка преподобного Крэшоу вместе с его одеждой была зарыта под дубом и забросана прошлогодней листвой. Обратные билеты и все деньги преподобного Крэшоу перекочевали в карманы Чарли.

Когда они неспешно проходили мимо ворот лечебницы, санитар, стоявший у стены, окликнул их:

– Вам не попадался мужчина по дороге?

На сей раз это был тот, что курил сигарету. Должно быть, другой занялся более активными поисками. А этот, похоже, выбрал не самое удачное место для наблюдения.

– Нет, сэр, мы никого не видели, – отозвалась Кэтрин своим самым, как ей казалось, медовым голоском. – А эта дорога ведет к вокзалу?

Мэри: – Я бы не сказала, что ты умеешь говорить медовым голоском. Медовый – значит, сладкий, милый, нежный. Очень это на тебя похоже?

Кэтрин: – Самым медовым. Это превосходная степень. У каждого есть свое «самое», даже если это и не бог весть что.

Беатриче: – А по-моему, Кэтрин может быть вполне милой, если захочет.

Кэтрин: – Только нечасто я этого хочу.

– Да, повернете налево на Хай-роуд, а оттуда прямо, – сказал служитель. – Вокзал за отелем «Роял». Если встретите мужчину – приметный такой джентльмен, один глаз голубой, другой зеленый, – скажите констеблю. Он пытался совершить кражу со взломом.

– Ладно, скажу. Спасибочки вам, сэр!

Они прошли через центр городка, не встретив больше ни одного констебля – и куда они все подевались? Должно быть, все еще рыщут в рабочем квартале. Здесь они с Чарли затерялись в обычной перфлитской толпе. Мужчины катили тележки с фруктами и овощами, поношенной одеждой и подержанной мебелью. Женщины с корзинками для покупок разглядывали витрины магазинов и вслух возмущались ценами. Школьники, у которых только что закончились уроки, стайкой бежали по улице со смехом и криками. Когда проходили мимо «Черной собаки», Кэтрин заметила у дверей компанию мужчин. Среди них был и Джо – он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Даже сквозь уличный шум Кэтрин смогла разобрать обрывки разговора.

– Говорят, какие-то важные бумаги украл… переоделся женщиной… глаза разные…

Быстро же тут распространяются слухи. Джо в разговоре не участвовал, и вид у него был обеспокоенный.

Когда они проходили мимо, он мельком взглянул на Кэтрин, заметил Чарли и тогда уже вгляделся в Кэтрин повнимательнее. Чуть не подскочил, когда понял, кто это. Нет, все-таки притворяться Джо совсем не умеет. Она посмотрела ему прямо в лицо, словно хотела сказать: «Да, я вижу, вы меня узнали», отвернулась и дернула Чарли за рукав, будто нетерпеливая старшая сестра. Нужно ведь было и из образа не выйти, и на поезд успеть.

Когда подходили к вокзалу, Кэтрин увидела констебля Гарри: тот стоял у билетной кассы с самым официальным видом, в синем мундире и в каске с серебряной звездой. В их сторону констебль едва взглянул, и Чарли вздохнул с облегчением. Но не успели они далеко отойти, как он окликнул:

– Эй, мисс, вы, часом, не в Лондон направляетесь?

– Да, сэр. Мы с братишкой там служим.

– Ну глядите, будьте осторожны, – сказал он и снова прислонился к стене. – Тут вор бродит. У нас есть основания подозревать, что он утром приехал из Лондона и попытается уехать обратно. Дело ясное – в таком-то маленьком городишке, как Перфлит, его сразу заметят, а в этом вертепе, как говорится, ему самое раздолье!

– Ой, ужас какой! – сказала Кэтрин Монтгомери. – Не дай бог, еще у меня чего-нибудь украдет. Матушка всегда говорит: ты деньги лучше в носовой платок заверни, да в карман, а то вдруг сумочку из рук выхватят.

– Разумная женщина ваша матушка. Ну глядите, если увидите его в поезде, просто скажите начальнику станции или полицейскому. Вы его не пропустите: у него один глаз голубой, а другой зеленый. Надо же, такой приметный, а таким ремеслом занялся. Ну, думаю, от нас не уйдет. Мы сейчас прочесываем вокзал и все дороги. Если только в Карфэксовском лесу заночует – ну что ж, на здоровье – пусть из него там вурдалаки всю кровь высосут! Но рано или поздно мы его поймаем.

– Ой, меня ж теперь кошмары замучают! – Она старательно притворилась испуганной.

– Не бойся, сестренка, я тебя в обиду не дам, – сказал Чарли и успокаивающе сжал ей руку повыше локтя. Она постаралась изобразить благодарность. Он что, забыл, что она повредила эту руку, когда падала из окна Сьюарда? Даже от легкого пожатия было больно.

Но констебль Гарри одобрительно кивнул.

Они уселись на скамейку на платформе и сидели там под бдительным оком констебля, почти не переговариваясь, только изредка жалуясь на жару. Кэтрин так устала, что ей было не до разговоров. Ну и денек выдался!

Через двадцать минут подошел лондонский поезд.

– Вот так вор с разными глазами все-таки утек у Гарри из-под носа, – сказала Кэтрин, уже сидя на диване в гостиной клуба «Афина», рядом с Шерлоком Холмсом. – А потом нам пришлось сесть в омнибус, потому что в этом сиреневом кошмаре я ни один кэб остановить не могла, все проезжали мимо. Кэбы – для джентльменов, вроде мистера Холмса, а служанкам в заплатанных платьях остаются омнибусы! Ей-богу, я уже готова была в анархистки податься…

– Бога ради, не говори этого при миссис Пул, – сказала Мэри. – Ты же знаешь ее преданность королеве.

Миссис Пул: – Вы правы, мисс. Боже, храни королеву! Хотя я все равно не приняла бы заявление мисс Моро всерьез. Иногда в ней есть что-то от Дианы.

Кэтрин: – Попрошу меня не оскорблять, миссис Пул. И я не собираюсь взрывать парламент. Во всяком случае, пока.

– В общем, я все испортила, – продолжала она. – Сьюард меня видел, хотя в лицо, может быть, и не запомнил. Я потеряла мужской костюм, а он стоит не меньше двух гиней, если брать с рук. И ради чего? Я узнала, что в следующий понедельник Сьюард встречается с Прендиком в Сохо, но не узнала зачем. Что такое опять затевает это Общество алхимиков? Вот почему мне придется остаться здесь – только я могу это выяснить. Думаю, все со мной согласятся, что Беатриче шпионить за людьми нельзя: еще отравит кого-нибудь нечаянно. А Диана… ну, в общем, нет и нет. К тому же в конце сентября в Будапеште будет происходить что-то важное, и это связано с Обществом. Эта неделя, с двадцатого по двадцать четвертое, была помечена у Сьюарда в календаре, и там было написано только: «S.A., Будапешт». Опять я не знаю, что это значит. А еще я умираю от голода. Вы уже пили чай?

Мэри, все это время внимательно слушавшая, встрепенулась:

– Миссис Пул как раз собиралась его принести. Я позвоню.

Она дернула шнурок звонка, и тот отозвался издалека, из кухни. Доктор Ватсон тем временем осмотрел царапины на руке Кэтрин.

– Нужно только промыть и протереть спиртом, – сказал он. – Скоро будете как огурчик, мисс Моро. Хотя и огурчики выглядят не очень в такую жару.

– Кэтрин, мы, кажется, знаем, что будет происходить в конце сентября, – сказала Жюстина. – Мэри получила телеграмму.

– Да, – сказала Мэри, снова усаживаясь в кресло. – Вот, гляди… – Она протянула телеграмму Кэтрин и стала рассказывать обо всем, что произошло утром. Едва она дошла до того момента, когда Элис вбежала в гостиную мистера Холмса, как вошла миссис Пул с чаем, а за ней Беатриче – она тут же уселась на свой любимый подоконник. Теперь на столе был и чай для всех, и бутерброды с мясным паштетом, и бисквит «Виктория», и пирожки с джемом, и зеленая тина для Беатриче. Не было за столом только Дианы и Чарли. Мэри была рада, что ее сестра не пришла в гостиную: она бы без конца жаловалась на то, что ее не берут с собой.

– Значит, в Вену поедут Мэри с Жюстиной, – сказала Беатриче и глотнула своего ядовитого зелья.

Беатриче: – Не называй его так. Не нравится, не пей – кажется, так говорят по-английски? А критиковать мою диету совсем не обязательно. Я хотя бы не плотоядная, как некоторые.

Кэтрин соскребала с бутербродов мясной паштет и ела прямо руками. Тот порядок, что был принят за столом у миссис Эбернейти, ей нравился куда больше, чем здешние церемонии.

Миссис Пул: – Ну, знаете ли! Если вам не нравится, как я подаю на стол, вам достаточно сказать. Можете есть на кухне из плошки на полу, как Альфа и Омега! Или мышей ловить в подвале… Миссис Эбернейти – женщина добрая, но здесь живут леди. В этом доме еда будет подаваться так, как положено.

– Думаю, мы можем заключить, что доктор Сьюард намерен ехать на собрание, о котором упомянула мисс Моро, – собрание Общества алхимиков в Будапеште. Поэтому он отметил эту неделю в своем ежедневнике буквами S.A.. – Беатриче наклонилась вперед, уперла локти в колени и нахмурилась. – Дело начинает проясняться – я правильно выражаюсь по-английски? Тем временем Кэтрин будет следить за мистером Сьюардом в Сохо. А я? Буду просто сидеть и охранять дом?

– Форт. Ты будешь охранять форт. – Мэри взяла еще кусочек бисквитного торта. Она и не замечала, как сильно проголодалась.

– Выходит, от меня одной никакой пользы. – Беатриче с несчастным видом смотрела в чашку.

– Есть польза, – сказала Жюстина. – Кто-то же должен позаботиться о миссис Пул и Элис, и о Диане, конечно.

– И телеграммы принимать, – сказала Мэри. – И поддерживать связь между всеми нами. Ты будешь нам здесь очень нужна, Беа.

Беатриче кивнула, но было заметно, что это ее не убедило.

– И, думаю, мы примем ваше предложение заплатить за билеты, мистер Холмс, – сказала Мэри. – Если, конечно, никто не возражает?

Ей самой не очень нравилась эта идея, но что делать – ситуация изменилась, и от их тщательного разработанного плана приходилось отказаться.

Никто из присутствующих членов клуба не высказал возражений, только Кэтрин подняла брови и сморщила нос – так она обычно выражала неудовольствие.

– В таком случае нужно собираться и ехать как можно скорее. Через два дня, в крайнем случае – через три, мы с Жюстиной выезжаем с вокзала Кингз-Кросс. А затем из Дувра в Кале, Париж и Вену на Восточном экспрессе.

– А меня вы будете держать в курсе дела? – сказал Холмс. Это был, в сущности, даже не вопрос.

– Разумеется, – ответила Мэри, более язвительным тоном, чем намеревалась. Пусть он платит за эту поездку, но она пока еще не состоит в «нерегулярных полицейских частях Бейкер-стрит» и не обязана регулярно докладывать мистеру Холмсу. Но она напомнила себе, что он взял на себя все расходы, а это все же стоит… ну, хотя бы благодарности. Значит, нужно привыкать быть благодарной.

Он едва кивнул в ответ. Снова стал самим собой, обычным суховатым Холмсом. Удастся ли ей когда-нибудь узнать побольше об этой таинственной Ирен Нортон? Ведь она встретится с этой женщиной в Вене. Не очень-то приятно было думать об этой встрече.

Через несколько дней она отправится в путешествие – такое дальнее, в каком никогда еще не бывала. Она думала об этом с опаской и с восторгом одновременно. Но они едут для того, чтобы спасти Люсинду Ван Хельсинг – вот главная цель их поездки. Это не увеселительная прогулка. Они должны спасти мисс Ван Хельсинг и помешать Обществу алхимиков проводить новые эксперименты на других девушках. Завтра она отправится в банк и снимет со счета двадцать фунтов на дорожные расходы, затем купит пару перчаток, которые можно стирать, и туфли на каучуковой подошве. А Жюстине понадобится мужской макинтош. Что еще? Завтра с утра надо будет составить список. Главное, чтобы все было должным образом организовано, тогда и беспокоиться будет не о чем.

Она не знала и не могла знать, что где-то, через пол-Европы от них, Люсинда Ван Хельсинг сидит сейчас под замком в камере с решетками. И пронзительно кричит.

Глава IV. По ту сторону Ла-Манша

Мэри неотрывно смотрела на серо-голубые воды канала, проносившиеся мимо парома, хотя, конечно, на самом деле это паром шел по воде, уплывая все дальше и дальше от Англии. На волнах за кормой играли маленькие белые барашки. Наконец-то можно вздохнуть. В последние дни даже дышать было некогда – все они прошли в лихорадочных сборах. Она побывала в банке – чтобы было с чем ехать в Вену и в Будапешт. Изучала курсы валют, чтобы заранее удостовериться, что их не обманут. Франция – франки и сантимы, Австрия и Венгрия – новые кроны и геллеры, хотя и старые флорины и крейцеры тоже, очевидно, еще не изъяты из обращения. Все это казалось ей совершенно лишними сложностями, но в путешествиях вообще лишние сложности на каждом шагу.

Она еще раз встретилась с мистером Холмсом: ему уже случалось путешествовать тем же путем до Вены, и он мог рассказать ей, чего следует ожидать, хотя бы в общих чертах.

– Венгрия – это отдельная территория, мисс Джекилл, – сказал он. – Необычная маленькая страна, очень гордая, а ее язык почти невозможно выучить. Кое-кто утверждает, что это и есть граница цивилизованной Европы! Во всяком случае, у вас будет еще один человек, с которым можно связаться, помимо мисс Мюррей: Ирен Нортон уже ответила, что сделает все от нее зависящее, чтобы помочь вам. Когда прибудете в Вену, отправляйтесь сразу же к ней на квартиру.

Мэри пробормотала слова благодарности, еще не зная, что ей думать о предложении помощи от миссис Нортон.

Наконец, она сделала кое-какие покупки, чтобы мистер Джастин Фрэнк и его сестра Мэри были обеспечены в дороге всем необходимым, и притом по разумной цене. Сейчас на ней была поясная сумка, и это действительно оказалось очень удобным – никакого сравнения с дамскими ридикюльчиками. У Жюстины была большая сумка на ремне, которую можно было носить на плече. Был у них и чемодан – обтянутый кожей, как рекомендовано в «Полном руководстве для путешественниц» миссис Майлз-Моубрей, которая, если верить рекламе, побывала во всех странах Европы и даже пересекла Сахару с верблюжьим караваном. Хорошо хоть, в этой поездке дело обойдется без верблюжьих караванов!

Надо бы взглянуть, как там Жюстина: она ушла вниз, потому что страдала морской болезнью. Какой же огромный этот канал! Берегов нигде не видно. Мэри никогда еще не видела водоема шире Темзы, и теперь, покидая Англию, ощущала в груди одновременно печаль и восторг. Сейчас печаль взяла верх – должно быть, оттого, что она не выспалась ночью, а день до сих был сплошной чередой забот и хлопот. Сначала прощание с миссис Пул, Беатриче, Кэтрин и Элис в гостиной на Парк-Террейс, 11, уже с багажом наготове. Диана отказалась их провожать – она не вышла из своей комнаты, заявив, что, раз ее никто не любит и никуда с собой не берет, она их больше видеть не хочет никогда.

Мэри это не встревожило – ну, может быть, чуть-чуть. Ее только обижало, что сестра не захотела с ней проститься, расставаясь на целый месяц. А что может случиться за этот месяц? Никто из них не знал. Они с Жюстиной уезжают к самой границе цивилизованной Европы, если верить мистеру Холмсу. Что их там ждет? Она не могла даже представить.

Беатриче пожала им руки, не снимая перчаток, а Кэтрин, к удивлению Мэри, коротко обняла обеих. Обычно Кэтрин была не любительницей нежностей. Миссис Пул немного всплакнула, а Элис шмыгнула носом и уткнулась лицом в свой фартук.

– Соринка в глаз попала, – глухо проговорила она.

Мэри окинула гостиную прощальным взглядом, задержавшись на портрете матери над камином. В последний раз она смотрит на этот дом, где прожила столько лет, а теперь расстается с ним… на какой срок? Она не знала точно, как долго продлится их путешествие. Мысленно она попрощалась с портретом и пообещала, что непременно вернется… когда придет конец их приключениям.

Миссис Пул: – Я бы сделала то же, что и Элис, если бы вспомнила, чему меня учили. Хорошая прислуга никогда не дает волю чувствам – так мне говорил отец, когда был жив, упокой, Господи, его душу. Но ведь вы уезжали в такую даль, и никто не знал, когда вернетесь!

Мэри: – Но ведь вернулись же в конце концов, миссис Пул, – живыми и невредимыми.

Миссис Пул: – В конце концов! А до тех пор чего я только не передумала…

Кэтрин: – Не могли бы вы хотя бы постараться не забегать вперед? Взять хоть то, что Мэри благополучно вернулась домой… не говорите хотя бы, вернулись ли остальные!

Мэри: – Ой, ради бога. Если бы мы не вернулись, мы бы не писали эту книгу. Главное ведь в том, что с нами было в пути!

Кэтрин: – Это просто невозможно – чего только писателям не приходится терпеть от своих персонажей. Напомните мне, зачем я вообще с этим связалась?

Мэри: – Прошу прощения. Мы не твои персонажи, мы полноправные члены клуба «Афина». Что же касается того, зачем ты с этим связалась… Нам нужны деньги, помнишь?

Кэтрин: – Ах, да.

Ватсон с Холмсом ждали у дома в наемном экипаже. Ватсон сердечно пожал им руки, и Холмс повез их на Чаринг-Кросский вокзал. Он хотел помочь донести чемодан, однако мистер Джастин Фрэнк и сам отлично мог справиться с любым багажом.

На Чаринг-Кросском вокзале, когда они уже собирались садиться на поезд в Дувр, мистер Холмс тоже пожал им руки – Мэри, как ей показалось, чуть дольше, чем требовала простая вежливость.

– Я буду волноваться за вас, мисс Джекилл, – сказал он, – но я знаю: английская девушка, обладающая вашим здравым смыслом и наблюдательностью, всегда сумеет о себе позаботиться. Буду с нетерпением ждать вашего возвращения и известий о ваших приключениях. Помните, вы обещали регулярно присылать телеграммы!

– Конечно, мистер Холмс, – сказала она, обрадованная непривычной похвалой, хоть и несколько раздосадованная напоминанием о телеграммах. Ну конечно, она будет посылать телеграммы. Она же сказала!

Итак, они доехали на поезде до Дувра, а там пересели на паром. Мэри взглянула на часы. Минут через двадцать они будут в Кале. Там нужно будет успеть на поезд до Парижа, и тогда у них будет достаточно времени, чтобы пересесть на Восточный экспресс. Не свериться ли с расписанием, которое она составила для себя? Оно лежало в поясной сумке. Впрочем, она и так помнила его наизусть: поезд до Дувра отправляется в 9:00, паром до Кале в 11:50, поезд до Парижа отправляется в 13:15 с вокзала Гар Маритим, следует через Болонь и Амьен, прибывает на Гар-дю-Нор в 16:15. Оттуда нужно будет добраться до Гар-де-Лест и сесть на Восточный экспресс – отправление в 17:30, прибытие через два дня, в 23:15, на станцию Вестбанхоф, чтобы это ни значило. Ниже, под расписанием, был записан адрес Ирен Нортон, который дал ей мистер Холмс, и будапештский адрес мисс Мюррей, указанный в телеграмме. Там же, в поясной сумке, лежали двадцать фунтов, которые она сняла в банке, после чего для миссис Пул на банковском счету Мэри, открытом три месяца назад для клуба «Афина», осталось всего два фунта. Доступ к этому счету имели они все, кроме Дианы: Диане она в денежных делах не доверяла. Может быть, не следовало брать так много? Но Кэтрин сказала Мэри, чтобы брала как можно больше, они с Беатриче как-нибудь проживут. Мэри еще раз мысленно все проверила и тут же почувствовала, что это глупо. Расписание не изменилось, денег не убавилось и не прибавилось – все это просто нервы.

Лучше сходить и посмотреть, как там Жюстина – то есть ее брат Джастин, как ее нужно теперь называть. Жюстина… то есть Джастин сказал, что предпочитает страдать в одиночестве, но ей, как любящей сестре, лучше все-таки убедиться, что с ним все хорошо. Когда она видела его в последний раз, лицо у него было совсем зеленое. Да, нужно оставить мысленную пометку в памяти, чтобы не забывать на людях: теперь это ее брат Джастин.

Она обернулась и бросила взгляд на дальний конец палубы – там была лестница, по которой ей нужно было спуститься вниз. На палубе было почти пусто: небо затянули серые тучи, из которых иногда вдруг начинал хлестать дождь, и почти все пассажиры сидели под крышей. Но там, на другом конце палубы… ей, кажется, знаком этот мальчик, что стоит к ней спиной и смотрит на воду поверх ограждения! Нет, не может быть. И все же спина была знакомая, и поза тоже – руки в карманах. А эти рыжие кудри под кепкой мальчишки-газетчика – как же их не узнать? Да и саму кепку она не так давно видела на Чарли. Мальчик ловко раскачивался вместе с палубой, словно прирожденный моряк. Ему не нужно было даже держаться за поручень.

Она подошла к нему через всю палубу, хотя держалась на ногах не так твердо, как он, и встала рядом.

– Глазам своим не верю, – сказала она.

– Почему это? – отозвалась Диана. Теперь, стоя рядом, Мэри хорошо видела его… ее веснушчатое лицо под козырьком кепки. Она до того рассердилась – насколько Мэри вообще способна рассердиться, – что не находила слов.

– Ну правда, почему? – спросила Диана. – Это как раз в моем духе. Уж ты-то могла бы это знать?

И Мэри, как бы ни сердилась, вынуждена была признать, что это чистая правда.

Диана: – Вот было здорово! У Мэри лицо стало как у золотой рыбки: рот открыт, как большущая буква О!

Мэри: – Жаль, что тебя никто не утопил при рождении.

– Как? – только и спросила Мэри.

– Так я тебе и сказала! – ответила Диана с чрезвычайно самодовольным видом. Мэри так и подмывало дать ей затрещину, чтобы стереть это выражение с ее лица.

– Скажу тебе только одно: всегда нужно смотреть, не прицепился ли кто-нибудь сзади к твоему экипажу! Мальчишки с Бейкер-стрит всегда так делают, когда следят за кем-то. Бьюсь об заклад, наш Холмс дал бы пинка самому себе, если бы только знал. Какая-то девчонка его перехитрила! Тоже мне, знаменитый сыщик!

– Ну что ж, теперь поедешь обратно домой, – сказала Мэри. – С собой мы тебя все равно не возьмем. Как только доберемся до Кале, ты немедленно сядешь в поезд и поедешь назад.

– Не поеду, – сказала Диана. – И ты меня не заставишь. Только попробуй, я тогда убегу… не знаю еще куда. Может быть, так и буду таскаться за вами. А может быть, проберусь на корабль, который идет в Америку! Куда захочу, туда и поеду.

Мэри вздохнула. Нет, ей и правда не заставить Диану вернуться в Лондон одну. Пришлось бы тогда Жюстине ехать с ней, а без помощи Жюстины разве она сумеет найти и освободить Люсинду Ван Хельсинг? А если она сама вернется с Дианой, Жюстине тоже будет трудно одной, тем более, что придется разыскивать мисс Мюррей, которую она не знает, в Будапеште, где она никогда не бывала. Что же делать?

– И вообще, – сказала Диана, – ты же знаешь, я кое на что способна. Уж я бы не испортила все дело в Перфлите, как Кэтрин!

Диана: – Ну правда. Мне бы этот ящик открыть – все равно что глазом моргнуть. Спорю, Сьюард все письма от S.A. как раз там и держал. А из них мы бы узнали о Люсинде все, что нужно!

Кэтрин: – Может, хватит уже о Перфлите?

Диана: – Почему это хватит? Ты сама первая о нем заговорила. Ты же книжку пишешь, забыла, что ли?

– Если они держат эту Люсинду где-нибудь под замком, – продолжала Диана, – я смогу ее освободить. Я любой замок могу взломать, сколько их есть на свете.

И Мэри вынуждена была признать, что это, вероятнее всего, правда.

– Ну, не знаю, – проговорила она, хотя на самом деле уже знала: к добру или к худу, но Диана едет с ними, как минимум до Вены. Деваться от нее некуда. Но как же быть с Восточным экспрессом? Ведь мистер Холмс купил только два билета… – Нужно посоветоваться с Жюстиной. Идем, она внизу.

Жюстина выглядела уже получше – настолько, насколько Жюстина вообще способна выглядеть лучше. Она всегда была неестественно бледной, что и неудивительно для реанимированного трупа.

Жюстина: – А об этом непременно нужно было упоминать, Кэтрин?

– Погляди-ка, что я нашла, – сказала Мэри, крепко держа Диану за руку. – Оказывается, она всю дорогу ехала за нами на запятках экипажа! А потом, должно быть, как-то прошмыгнула в поезд. И на паром. Как воришка!

Она хмуро взглянула на Диану.

– Эй, пусти меня! – сказала Диана и вырвала руку. – Я же сама сюда пришла, так? Я хочу помочь.

– Так ты что же, предлагаешь взять тебя с нами в Вену? – спросила Жюстина. Она говорила чуть более низким голосом, чем обычно, – голосом Джастина Фрэнка, и вид у этого Джастина был усталый и недоверчивый.

– Вот именно.

Диана с вызовом смотрела на нее.

Здесь не место для споров, сообразила Мэри, окинув взглядом большой пассажирский салон. В нем, разумеется, было полно пассажиров: семьи с детьми, отцы читают газеты, матери оделяют детишек бутербродами, братья и сестры играют в карты и в веревочку, коротая время до обеда. Торговцы таскают переносные витрины. Леди-путешественницы сидят группками, по две и по три, и сверяются со справочниками Бедекера. Студенты возвращаются с каникул в университеты, на континент. В общем, было многолюдно и шумно, и на них никто не обращал внимания. И все же – не время и не место для серьезного разговора.

– Пока поедешь с нами до Кале, а там посмотрим, – сказала Мэри.

– Можно подумать, у вас есть выбор, – сказала Диана. – Не ссадите ж вы меня с парома посреди канала?

– Не искушай меня! – был ответ Мэри.

Диана ничего не ответила. Она уселась рядом с Жюстиной с самым сердитым видом. Однако до конца пути она была тиха и послушна, и это тревожило Мэри даже больше, чем встревожили бы ее обычные проказы. Что-то сейчас творится в этой рыжей голове?

Диана: – Так я же своего добилась, разве нет? Если бы я всегда добивалась своего, мне и вовсе не нужно было бы плохо себя вести. Я тогда всегда была бы такой, как Мэри.

Миссис Пул: – В жизни в это не поверю!

Когда они сошли на берег в Кале, прежде всего им пришлось искать телеграф: Мэри необходимо было сообщить миссис Пул, что Диана с ними. Здесь Жюстина оказалась бесценной спутницей. Она организовала транспортировку их чемодана на Гар Маритим и погрузку на парижский поезд – к счастью, они зарегистрировали багаж в Дувре, так что не было нужды снова проходить таможенный досмотр. Затем Жюстина помогла Мэри обменять один фунт на двадцать пять франков, с которыми Мэри сразу почувствовала себя богатой, хотя бы во французской валюте. Затем, несмотря на то что в то время, когда она, тогда еще Жюстина Мориц, в последний раз говорила по-французски, телеграф еще даже не изобрели, она нашла дорогу. Оказалось, что «телеграф» и по-французски будет «телеграф».

Когда мистер Джастин Фрэнк и мисс Мэри Фрэнк подошли к телеграфному окошечку и объяснили клерку, чего они хотят, то, к своему удивлению, узнали, что их уже ожидает телеграмма на имя мадемуазель Фрэнк.

– Mais ouis, – сказал клерк, похожий на черепаху. – Vous pouvez voir ici – votre nom sur le dessus. Mademoiselle Mary Frank[5].

Прочитав телеграмму, мадемуазель Фрэнк удивилась еще больше.

«МОЙ ПРИВЕТ ДИАНЕ

МЫ СООБЩИМ МИССИС ПУЛ

ЧТО ОНА ВАМИ

УДАЧИ ХОЛМС».

Она все-таки отправила телеграмму миссис Пул. Раз уж решила, то нужно отправить, что бы там ни думал мистер Холмс. Боже правый, да что же он, так и будет теперь выскакивать перед ней на каждой остановке, как чертик из табакерки?

– Выходит, он знал, – сказала она Жюстине, когда они шли от телеграфа к Диане – та ждала их на углу и считала ворон. Хмурые тучи и туман, кажется, остались позади – солнце теперь так и сияло над головой, заливая ярким светом маленький французский городок с его магазинчиками и гостиницами. – Знал, что Диана увязалась за нами, и ничего не сказал. Какая… – Она хотела сказать «наглость», но не хотела быть такой грубой и неблагодарной. Хотя, правду сказать, особенной благодарности она в данный момент не чувствовала.

– Я уверен, что у мистера Холмса была на это причина, – сказал Джастин Фрэнк, надевая шляпу, которую снимал в помещении. – Обычно он ничего не делает без причины, сама знаешь. Но нам пора на вокзал, не то опоздаем на поезд.

Конечно, Джастин был прав. И в любом случае – Мэри среди них считается самой практичной, это ей полагается помнить расписание поездов и сколько у них осталось денег, – значит, нужно быть практичной, что бы ни было у нее на душе. То, что невозможно изменить, приходится терпеть, как говорила когда-то ее кухарка – в те времена, когда Мэри еще могла позволить себе держать кухарку. Она надеялась, что ей сейчас хорошо живется у сестры в Йоркшире. Именно переменам в своем финансовом положении Мэри была обязана появлением в ее жизни Дианы, а Диана – одна из тех вещей, которые нельзя изменить. Она – явление природы, вроде грозы.

Диана: – Вот именно!

Кэтрин: – Или вроде слизняков. Они тоже явление природы.

Диана: – А слизняки ничего плохого не делают. Сидят себе и сидят.

Беатриче: – Но в один прекрасный день они могут уничтожить целый сад. Понемножку, понемножку обгрызают листья, и вот уже растения не могут поглощать солнечный свет. По-своему слизняки не менее разрушительны, чем гроза.

Кэтрин: – Да-да. Как и Диана, они в конце концов уничтожают все, до чего доберутся.

Мэри: – Бога ради, как так вышло, что мы вдруг заговорили о слизняках?

Мэри было жаль, что нельзя задержаться в Кале подольше. Это был очаровательный приморский городок, сохранивший своеобразие и старомодность, несмотря на поток туристов, превративший его в один из важнейших портов Франции. Мэри успела заметить кондитерские магазинчики и кафе, несколько старинных церквей и что-то похожее на шумный рынок. У пирса стояли на причале рыбацкие лодки, а вдалеке виднелись песчаные пляжи, заставленные купальнями. Но времени у них не было, во всяком случае сейчас.

Мэри купила в кассе билет для Дианы, невзирая на ее протесты: она уверяла, что, если уж сумела пробраться без билета на поезд из Лондона в Дувр и на паром до Кале, то и в парижский поезд проберется. Но нет, хватит с них мошенничества на сегодня. Билеты для самой Мэри и для Жюстины были уже куплены вместе с остальными, входящими в маршрут экспресса Лондон – Париж. К счастью, еще один билет из Кале в Париж обошелся не слишком дорого, а вот Восточный экспресс – совсем другое дело. Для них двоих Холмс уже заказал билеты, они будут ждать в Париже, на вокзале Гар-де-Лест. Но как быть с Дианой?

Вскоре они уже снова сидели в поезде, и тот, пыхтя, катил от Гар Маритим в Болонь, затем в Амьен и далее в Париж. До самого Амьена они с Жюстиной и Дианой оставались в купе только втроем, так что можно было опустить окно и дышать запахом моря. День был солнечный, загородные пейзажи радовали зеленью и свежестью – когда-нибудь, думала Мэри, она поедет сюда просто отдохнуть и тогда уж рассмотрит все как следует. Когда не нужно будет никого спасать!

Диана по-прежнему вела себя примерно – этот подвиг дался ей тем легче, что она заснула, едва они успели отъехать от Кале. Мэри взяла с собой бутерброды, чтобы подкрепиться в пути до Парижа, – два с сыром и чатни для Жюстины, два с ветчиной и майонезом для себя. Диана заявила, что голодна, как волк, съела по одному от обеих порций, а потом раззевалась во весь рот, даже не прикрывая его ладонью, улеглась с ногами на сиденье напротив и провалилась в глубокий сон. Не говоря ни слова, Мэри протянула оставшийся бутерброд с сыром и чатни Жюстине, а сама принялась за тот, что с ветчиной и майонезом. Хорошо, хоть оба яблока Диана им оставила! До Парижа придется довольствоваться этим. Мэри смотрела в окно на пробегающие мимо поля и луга, а Жюстина изучала свой немецкий разговорник. Диана похрапывала.

– Ну как? – спросила наконец Мэри.

– Как жаль, что у меня так плохо с немецким! – сказала Жюстина.

Ну конечно. Она говорила бы то же самое, даже если бы владела языком совершенно свободно, подумала Мэри. Чего Жюстине не хватает, так это уверенности в себе. Что ж, придется обходиться тем, что она успеет выучить, пока доберется до Вены!

Жюстина: – Это не совсем так. Я достаточно уверена в себе как художница, хотя, наверное, и не первоклассная. И по-французски я говорю недурно. А вот моя латынь оставляет желать лучшего, и даже английский местами хромает…

Кэтрин: – По-моему, ты только что подтвердила слова Мэри.

Наконец Мэри ненадолго задремала и сама. День был такой длинный! В Амьене к ним подсела старушка-француженка с мягким венчиком белых волос под черной соломенной шляпкой, в черном вдовьем креповом платье. Она дружелюбно кивнула им и представилась как мадам Корбо. Мэри пересела на сиденье рядом с Дианой, велев той сесть как следует, но Диана просто положила голову Мэри на колени и продолжала спать. Старушка по-французски обменялась несколькими любезностями с мистером Джастином Фрэнком. Она была из Амьена и направлялась в Париж, где у нее жила дочь в dix-huitième arrondissement[6]. Может быть, они хотят посмотреть фотографии ее внучки? Такая хорошенькая девочка, и такая послушная! А, так они из Англии – там ведь всегда идет дождь. Мадам Корбо выразила надежду, что им понравится Франция, а затем, проворно стуча спицами, принялась за вязание. На полпути между Амьеном и Парижем она достала из своей корзинки (это был весь ее багаж) какую-то жестянку, а из нее – сверток в оберточной бумаге. «Voudriez-vous?[7]» – спросила она, протягивая его Мэри. В свертке оказались бисквиты, похожие на маленьких улиток. Мэри с благодарностью взяла один, затем, по настоянию старушки, второй. Внутри у них был абрикосовый джем, и они были вкуснее любого английского бисквита, какие она когда-либо пробовала. Жюстина тоже взяла два. Невероятно, но Диана не проснулась даже от запаха еды.

Диана: – Эй, вы мне ничего не говорили про бисквиты! Надо было меня разбудить.

Кэтрин: – Они не могли. Это одно из правил клуба «Афина»: не будите спящую Диану.

Диана: – Где это записано? Нет, серьезно, покажи.

Мадам Корбо тоже съела несколько бисквитов, а затем снова принялась за вязание, позвякивая спицами в такт стуку колес. К тому времени, как они подъехали к Парижу, она успела связать целый чулок.

Мэри смотрела в окно на приближающийся город. Сначала поля и фермы вдалеке сменились отдельными виллами, окруженными садиками с цветами и овощными грядками. Затем появились первые здания знаменитой столицы.

О, Париж! Нет в мире города красивее. Лондон величественнее, Вена – интеллектуальнее, Будапешт очаровательнее. Но самый красивый – безусловно, Париж.

Мэри: – Нет уж, спасибо, я предпочитаю Лондон.

Беатриче: – И ты ведь еще не видела Флоренции! Если бы видела, то признала бы, что она красивее всех городов на свете. Я до сих пор помню, как рассвет золотит стены домов…

Жюстина: – Женева тоже очень красивая. У меня сохранились о ней только смутные воспоминания, но я помню высокое синее небо и горы вдалеке.

Диана: – Мэри права, Лондон и только Лондон. Пускай тут водорослями воняет, но это наши водоросли.

Кэтрин: – Не могу представить себе лучшей рекомендации!

Диана: – Это сарказм, да?

К тому времени, как они подъехали к вокзалу Гар-дю-Нор, Мэри впала в состояние летаргии, обычное для путешественников, долго едущих в поезде. Поезд движется совсем не так, как экипаж, – наши читатели наверняка это заметили, если имели возможность сравнить. В экипаже человека то и дело подбрасывает. Походка лошадей, состояние дорог – все это делает движение резким, непредсказуемым: никогда не знаешь, когда колесо провалится в колею или наедет на камень. А поезд катит по рельсам плавно, с одной и той же скоростью. Под стук колес можно даже заснуть, что Диана так наглядно продемонстрировала.

Неожиданно для Мэри Жюстина толкнула ее локтем и сказала:

– Уже подъезжаем.

Мэри выглянула в окно. Теперь был виден уже сам город, во всяком случае, его многоквартирные дома, первые этажи которых занимали магазины. Вид был похож на лондонский, только более французский, хотя она не могла определить, в чем эта французскость заключается. Мэри встряхнула Диану:

– Вставай. Мы уже подъезжаем.

– Ну так скажи, когда подъедем, – ответила Диана, не открывая глаз.

– Ну уж нет, вставай. У меня из-за тебя нога затекла, теперь будет колоть, как булавками. Садись давай, пока я не встала и не сбросила тебя на пол.

Диана села и сонно протерла глаза.

Нога у Мэри мало-помалу стала отходить. И почему так больно от того, что даже серьезного вреда не причиняет? Ощущение было такое, словно ее колют самыми толстыми булавками и необычайно острыми иголками.

Мадам Корбо наклонилась к ней и похлопала ее по колену.

– It est beau, votre fils, madame. Regardez que les cheveux rouges![8]

Мэри улыбнулась и кивнула, хотя понятия не имела, о чем говорит старушка. Так, поясная сумка на ней, большая сумка у Жюстины. И Диана тут. К несчастью.

Жюстина сказала мадам Корбо что-то вежливое и слегка поклонилась. Когда они вышли следом за ней в коридор, а затем на платформу, Диана спросила:

– Что она сказала? Она что-то сказала про меня.

– Сказала, что ты на вид настоящий сорванец, и это правда! – сказала Мэри. – Идем. Нужно выяснить насчет билетов.

Гар-дю-Нор оказался значительно больше, чем Гар Маритим. Пассажиры были повсюду, шагали во всех возможных направлениях одновременно и переговаривались на непонятных языках. И голубей было не меньше, чем людей. Они расхаживали по тротуару, сидели на фонарях и взмывали высоко под своды вокзала, будто в небо.

Мистеру Джастину Фрэнку пришлось подождать, чтобы забрать свой чемодан. Получив его наконец, он повернулся к Мэри и сказал:

– Думаю, нам лучше нанять носильщика, чтобы доставить его на Гар-де-Лест. Я могу донести, мне нетрудно, но идти далеко – по всей… как тут на карте написано – Rue du Faubourg Saint-Denis. Не хочу показывать свою силу. Чаринг-Кросс – другое дело, там мне нужно было только на станцию чемодан втащить. А тут придется идти с ним по центру Парижа, по оживленной улице. Думаю, это будет бросаться в глаза. Но носильщику нужно заплатить.

Мэри кивнула и дала ему пять франков – больше, чем нужно, но ведь мистеру Джастину Фрэнку деньги еще понадобятся на разные расходы.

Идти оказалось не так уж далеко – два вокзала стояли довольно близко друг к другу. Улица Фобур-Сен-Дени напомнила Мэри Бейкер-стрит: такие же квартиры над витринами магазинов, такие же экипажи и уличные торговцы, даже омнибус проехал мимо. Мэри шла рядом с Жюстиной, и, пока Диана то забегала вперед, то тащилась сзади, разглядывая витрины, спросила:

– А правда, что та женщина в поезде мне сказала?

– Сказала, что у тебя красивый сын, и похвалила Дианины рыжие волосы – cheveux rouge, – рассеянно ответила Жюстина, явно думая о своем – об истории парижской научной мысли, о философах и энциклопедистах. Это так похоже на Жюстину.

Жюстина: – А правда, так оно и было. Ведь именно в Париже зародилось Просвещение. Я думала о таких людях, как Руссо, Дидро, Вольтер, и о том, как они стремились развеять тьму предрассудков и невежества, столько веков окутывавшую человеческий разум, словно паутина.

Диана: – А я думала о том, как хочется есть.

– Сын! – негодующе воскликнула Мэри. – Да как она могла подумать, что Диана – мой сын! Я что, выгляжу настолько старше, что могла бы сойти за мать четырнадцатилетнего мальчика? Да? И вообще, мы с Дианой нисколько не похожи.

– Ну, – проговорила рассудительная, как всегда, Жюстина, – ты всегда такая невозмутимая и серьезная, что нетрудно и ошибиться насчет твоего возраста. А Диана выглядит младше своих лет. Ты, может быть, не заметила, что гладила Диану по голове, пока она спала. Так что я понимаю, почему она сделала такое ошибочное предположение…

Мэри: – Ничего подобного! Может быть, я ей просто волосы с глаз убрала…

Диана: – Можешь оправдываться сколько хочешь, ma soeur[9]. Вот видишь, я тоже умею говорить по-французски! А никто и не заметил, что я говорю по-французски, да?

– Когда мы уже чего-нибудь поедим? – спросила Диана – она опять тащилась позади. – Я видела булочную – ну, по крайней мере, она похожа на булочную, хотя на вывеске что-то непонятное, даже на хлеб не похоже. Но в витрине лежали буханки хлеба и какие-то булочки в форме полумесяца. Давайте зайдем и купим? Я умираю с голоду, серьезно.

– После того, как я выясню, как нам быть с твоим билетом, и ни минутой раньше, – ответила Мэри: она все еще сердилась. – Так что смирись, ждать придется долго. Если собираешься умирать от голода, самое разумное – сделать это до того, как я куплю билет, чтобы деньги зря не тратить.

– Если я умру, вам придется таскать за собой мой труп! – сказала Диана. Но больше не отставала.

Гар-де-Лест был меньше, чем Гар-дю-Нор, но там было так же людно. Он был завален целыми горами чемоданов – очевидно, здешние пассажиры отправлялись в более дальние путешествия. Отсюда поезда уходили на восток, в самые разные города: в Берлин, в Варшаву, в Мюнхен, в Вену и в Будапешт. А Восточный экспресс и вовсе шел до самого Константинополя. Мэри вдруг ощутила прилив восторга: сейчас и она сядет в такой поезд! Да, это вызывало тревожное волнение и восторг. Она чувствовала себя настоящей путешественницей, такой же, как все миссис Майлз-Моубрей мира. Если бы сейчас кто-то предложил ей переход с верблюжьим караваном, она без колебаний взгромоздилась бы на спину верблюда.

Постояв в очереди, к счастью, короткой, она оказалась почти у самого окошечка кассы. Перед ней стояли два студента, те самые, что были на пароме из Дувра в Кале, и вдруг один из них зашарил по карманам, как будто искал и не мог найти бумажник.

Оба отошли в сторону, и один махнул Мэри, чтобы проходила вперед. Она вспомнила, что на пароме они говорили о последних открытиях в области биологии – таким уверенным тоном, какой бывает только у студентов-медиков, и у них еще вышел какой-то спор о вивисекции. Говорили они раздражающе громко.

– Я Мэри Фрэнк, на мое имя должно быть два билета на Восточный экспресс, – сказала она.

– Un moment[10], – сказала женщина в окошечке. Она была молодая и очень миловидная (trés jolie, вспомнила Мэри – так говорила мадам Корбо о своей внучке), но на лице у нее застыло осуждающее выражение, словно она считала, что путешествовать – глубоко порочное занятие, болезнь нашего беспокойного века, когда все вечно куда-то спешат и никто не сидит на месте.

– Non, mademoiselle, – сказала она. – J’ai trois billets pour vous. M. Justin Frank in one cabine, Mlle. Mary Frank et Mlle. Diana Frank in autre cabine, pour l’Express d’Orient, au départ aujourd’hui. Et votre passeport, s’il vous plait?[11] Предъявите удостоверение личности, пожалуйста.

Три билета? Это, должно быть, работа мистера Холмса. Мэри была удивлена, но еще больше раздосадована. Она могла бы и сама справиться. Разве она недостаточно находчива? Он знает, что достаточно. Вот вернутся они из путешествия, и тогда она ему отплатит… как-нибудь. Она показала паспорт, надежно хранившийся в поясной сумке. Женщина протянула ей билеты через отверстие под решеткой. Мистер Джастин Фрэнк, мисс Мэри Фрэнк, мисс Диана Фрэнк, Париж – Вена, отправление в 19:30.

– Eh bien?[12]

Женщина явно хотела, чтобы она отошла от окошечка; и в самом деле, за ней уже выстроилась длинная очередь.

– Merci beaucoup, mademoiselle.[13] – Это было примерно все, что она знала по-французски.

– Pas mademoiselle – madame[14], – ответила женщина и обожгла ее негодующим взглядом. Беатриче назвала бы его ядовитым.

– Смотри, – сказала Мэри Жюстине, стоявшей с чемоданом у стены. Должно быть, носильщик принес его, пока она стояла в очереди. – Тут билет и для Дианы.

Так, а где же сама Диана? А, вон она, за голубем гоняется. Голубь, захлопав крыльями, улетел от нее под большую арку. Здесь, как и на Гар-дю-Нор, голубей были целые стаи – сизые, бурые, пестрые. Видно, железнодорожные вокзалы – их привычная среда обитания.

– Должно быть, мистер Холмс заказал его по телеграфу, – сказала Жюстина. – Это очень щедро с его стороны. Я хочу отнести чемодан в багажную контору Восточного экспресса. Там его зарегистрируют и погрузят, когда придет поезд. Диана!

Диана немедленно обернулась на звук голоса Жюстины и подошла к ней. И отчего она не может быть такой же послушной, когда ее зовет Мэри или миссис Пул?

– Что? Мы будем сегодня есть или не будем?

– Не сейчас. Мне нужно отнести чемодан в багажную контору. Можешь подержаться за ручку, чтобы незаметно было, что я несу его одна? Тут недалеко.

– Само собой. Но напоминаю, если вы забыли, – я все еще хочу есть.

Диана взяла чемодан за одну ручку, а Жюстина за две другие. Вместе они потащили его через главный вестибюль вокзала к деревянной вывеске с надписью: «COMPAGNIE INTERNATIONALE DES WAGONS-LITS». Мэри пошла за ними. Нужно быть благодарной. Нужно… Но нет, благодарности она не чувствовала. Каблуки ее туфель решительно щелкали по каменному полу.

– Мэри на что-то злится, – сказала Диана, когда Жюстина передала чемодан портье в форменном мундире и получила квитанцию. – Я всегда это чувствую.

– Мэри? – сказала Жюстина. – Quel est le problème? В чем дело?

– Ну, помимо всего прочего… – Мэри сделала глубокий вдох. У него были самые лучшие намерения. Она это знала. Но, наверное, иногда, в некоторых случаях, добрых намерений недостаточно. – Помимо всего прочего, билет у нас на мисс Диану Фрэнк, а ты, – она повернулась к Диане, – на мисс Фрэнк никак не похожа.

В этой одежде, конечно, нет. Если она была на кого-то похожа, так, скорее всего, на уличного мальчишку с Бейкер-стрит… Да, иногда забота бывает слишком назойливой, обременительной. Иногда она вынуждает чувствовать себя обязанной. Неужели он не понимает? Нет, конечно. Она собиралась послать ему телеграмму перед отъездом из Парижа, но теперь… так ли уж это необходимо? Что ей писать, кроме того, как она ему благодарна? Она уже устала благодарить.

И в любом случае сейчас у них есть более важные дела.

– Диана, нам нужно раздобыть для тебя женскую одежду.

– Что? Зачем это еще? Я не хочу одеваться как женщина.

– Но придется. На билете написано – мисс Диана Фрэнк, а кондуктора едва ли удастся убедить, что ты мисс, если на тебе будет эта одежда.

Диана фыркнула.

– Можешь издавать любые неприличные звуки, но платье нужно найти.

Жюстина безуспешно попыталась расспросить двух портье, но только женщина, которая торговала у входа сигаретами и букетиками фиалок в оберточной бумаге, рассказала им, что les vêtements des femmes[15] можно найти в магазине на Рю-д’Алькас. Лицо у нее было похоже на сушеное яблоко, и она смотрела на них с таким подозрением, будто они собирались переодеться, чтобы ограбить Французский банк. Однако магазин действительно оказался там, где она сказала. Это был благотворительный магазинчик Общества сестер святой Екатерины, хотя женщина-управляющая – приятно-округлая, лет на десять старше Мэри, с глазами, словно улыбающимися все время, даже когда на губах улыбки не было, – нисколько не походила на монашку. И одета она была довольно модно – à la mode, как говорят французы.

Диана: – А я-то думала, что à la mode – это мороженое!

– Вам нужна женская одежда на мальчика? – удивленно переспросила она.

– Да, мадам, – сказала Мэри.

– Мадемуазель. Но вы можете называть меня Николеттой.

Мадемуазель Николетта уверяла, что плохо говорит по-английски, однако ее английский был много лучше, чем французский Мэри! Да, надо бы подучиться. Жаль, что так мало пришлось позаниматься с мисс Мюррей. Только они начали учить французский, как мисс Мюррей пришлось уехать в частную школу для девочек, а Мэри – нанять вместо нее сиделку Адамс для мамы, которой становилось все хуже и хуже. Сейчас, стоя в благотворительном магазине в центре Парижа, она вдруг снова увидела, как сыплется земля на крышку маминого гроба и тут же расплывается грязью под струями дождя. Неужели и правда всего три месяца прошло?

– Да, на самом деле она не мальчик, – сказала Жюстина, то есть Джастин Фрэнк. – Видите ли, она оделась так ради шутки – un jeu. Но ее обычная одежда потерялась, и теперь нам нужно купить новую. Хотя бы два платья и все прочее, что полагается. Ну, знаете, все, что носят les femmes.

О боже, неужели Жюстина не могла придумать что-нибудь поубедительнее? Однако мадемуазель Николетта рассмеялась и кивнула.

– Vien, petite[16], – сказала она Диане и жестом подозвала ее к себе. Они скрылись за занавеской, где, как полагала Мэри, располагалась служебная часть магазина. Она побродила, разглядывая платья – явно подержанные, но в хорошем состоянии. Если бы у них не было так мало времени, она бы и для себя что-нибудь присмотрела. В этом все-таки есть какой-то светский шик – носить одежду из самого Парижа!

Через десять минут мадемуазель Николетта появилась вновь. Она улыбалась.

– Quelle jolie fille![17] – сказала она. – А с первого взгляда я бы и не подумала.

– Да? – сказала Мэри. Где же сама Диана?

– Ненавижу эти тряпки, – донесся голос Дианы из-за занавески. – И вас ненавижу. И чтоб этому мистеру великому сыщику в аду гореть.

– Да выходи ты, ради бога! Мы же на поезд опоздаем! До отхода полтора часа, так что поторопись, или мы все поедем голодными.

Диана вышла. Вид у нее был и правда прелестный: Мэри еще никогда не видела на ней столько кружев и оборок. Настоящая французская мадемуазель. Волосы завивались очаровательными кудрями под шляпкой с пером, надетой именно так, как полагалось по последней моде.

– Я вас, пожалуй, всех поубиваю, когда вы уснете, – сказала она.

– Прекрасно, убивай. Combien, mademoiselle?[18]

– Я уложила une autre robe très jolie, une jupe, une chemise[19], чулки и все остальное, о чем не следует говорить при джентльменах. Complète[20]. Всего пять франков. У нас же charité[21], вся эта одежда – из пожертвований.

Мэри облегченно вздохнула.

– Вы добрейший человек во всей Франции, мадемуазель Николетта.

– О, seulement Paris![22] – с улыбкой ответила женщина. – Bon voyage[23], и храни вас Bon Dieu![24]

Мэри оставалось только надеяться, что сохранит.

На обратном пути к Гар-де-Лест они увидели маленький ресторанчик под названием La Grenouille Enchantée. На вывеске была изображена зеленая лягушка в золотой короне, облизывающаяся длинным розовым языком.

– Серьезно, я дальше идти не могу, пока не поем, – сказала Диана. – Тем более – если вы хотите, чтобы я разгуливала в этом наряде. И почему женская одежда всегда такая тяжелая?

– Ладно, – сказала Мэри. – Поедим здесь. Только не сиди долго над тарелкой – нам еще на поезд надо успеть!

Она поглядела на цены, вывешенные на витрине. Сам ресторан выглядел вполне прилично – во всяком случае, по лондонским меркам.

– Как будто я когда-то долго сижу! – сказала Диана. Они вошли. Официант усадил их за маленький столик у окна и принес три меню, написанных от руки.

– Тебе ли жаловаться, – сказала Мэри Диане. – Сумку со всей твоей новой одеждой таскает наш брат Джастин.

– Да ему такой вес – семечки. А escargot – это что такое? – спросила Диана.

– Это улитки с маслом в собственных раковинах, – ответила Жюстина.

– Я хочу! А лягушки у них тут тоже есть? Как та, на вывеске? Я слышала, французы едят лягушек запросто, как картошку. Улитки с жареной картошкой! Как у нас с рыбой, да? Вот это блюдо, я понимаю.

Однако официант объяснил им, что для лягушек сейчас не сезон.

Мэри заказала омлет и салат из помидоров, Жюстина – луковый суп, а Диана настояла на улитках с этой, как ее… pomme frites! Она шумно высасывала улиток из раковин и уверяла, что это очень вкусно.

– А десерт? – спросила она, когда на тарелке лежали только пустые раковины, словно брошенные домики.

– У тебя не желудок, а яма бездонная, вот что. – Мэри вытерла губы и положила салфетку возле тарелки. – Не выдумывай, поезд отходит через полчаса, нам нельзя опаздывать!

На вокзале она едва успела обменять еще один фунт на франки. Еда в поезде входит в цену билета – придется и за нее сказать спасибо мистеру Холмсу, что Мэри не особенно радовало. Но нужны ведь еще деньги на чаевые и разные непредвиденные расходы.

– Седьмой вагон, – сказала Жюстина. – Вон он, я отсюда вижу. Мне сказали, что уже можно садиться.

Они подошли к седьмому вагону. Да, это он, Восточный экспресс: на каждом вагоне надпись «COMPAGNIE INTERNATIONALE DES WAGONS-LITS» и золотой крест – эмблема компании. Они показали билеты кондуктору.

– Да-да, – сказал он. – Фрэнк, английская семья, n’est past? Вначале будет купе для обеих мадемуазель, а сразу за ним вы увидите купе месье Фрэнка. Его соседом будет месье Вальдман, студент университета. Ваш чемодан уже доставили в купе, как вы приказывали. Если вам понадобится взять что-нибудь необходимое в пути, а чемодан будет сдан в багаж, достаточно сказать проводнику, Мишелю. Et bon voyage, mademoiselles, monsieur![25] Восточный экспресс отправляется в путь – в Вену, Будапешт и Константинополь!

Глава V. В Восточном экспрессе

Сначала они все втроем забились в купе Мэри и Дианы. Оно было сейчас в своем дневном виде, с одним длинным сиденьем, развернутым по ходу поезда. Жюстина бросила на него сумку с новой Дианиной одеждой.

– А где же мы будем спать? – спросила Диана.

– Видишь доску наверху? – показала Мэри. – Это сиденье – одна полка, а когда доска откидывается, получается вторая.

– Тогда, чур, я сплю на верхней! – Диана уселась на сиденье и попрыгала. – Неплохо. А в маленькой комнатке что? – Она открыла дверь в умывальную. – Ого, это же ватерклозет! В поезде! Интересно, куда же все это дерьмо стекает…

Вдруг раздался свисток. Мэри чуть было не подскочила от неожиданности. Послышался вибрирующий стук, и Восточный экспресс тронулся с места. Путешествие в Вену началось!

– Можно, я возьму… сама знаешь что? – сказала Мэри Жюстине.

– Что такое? – переспросила Диана. – О чем это вы?

Жюстина порылась в сумке, висевшей у нее на плече, и вытащила револьвер Мэри.

– Ого! – сказала Диана. – А эта штука заряжена?

– Нет, конечно, – сказала Мэри. – Я же не идиотка. Но заряжу, когда приедем в Вену. Я решила, что лучше быть готовой ко всему.

Жюстина протянула револьвер Мэри.

– Пули тебе пока не нужны?

– Нужны, хотя не думаю, чтобы нам грозила какая-то опасность в Восточном экспрессе. В конце концов, никто даже не знает, что мы едем в Вену и зачем. Едва ли доктор Сьюард следит за нами – скорее уж наоборот. Он почти и не знает о нашем существовании, только о человеке с разными глазами, сбежавшем от него в Перфлитской лечебнице, и о какой-то никому не известной мисс Дженкс. Вот интересно, кстати, что сейчас поделывает Кэт? Узнала она еще что-нибудь или нет?

– Если узнала, то, наверное, пошлет телеграмму в Вену, – сказала Жюстина.

Мэри: – Ну и откуда, по-твоему, наши читатели должны знать, кто такая мисс Дженкс? Она упоминается только в первой книге.

Кэтрин: – Пусть вернутся назад и прочитают первую книгу. Она стоит всего два шиллинга в привокзальных книжных киосках. Я уже упоминала об этом, но ты же сама сказала, что не нужно больше рекламы!

– А почему у меня нет револьвера? – Диана снова плюхнулась на сиденье, нахмурилась и скрестила руки на груди.

– Так ведь и у меня тоже нет, – сказала Жюстина. – Это не предмет первой необходимости, знаешь ли.

– Ты-то и голыми руками убить можешь, – сказала Диана.

– Что? Только этого мне еще не хватало! – возмутилась Жюстина.

Мэри промолчала: было бы невежливо и нечутко напоминать Жюстине, что она уже убила несколько человек этим самым способом.

Мэри раскрыла чемодан и начала доставать одежду на ночь: свою ночную рубашку, пижаму Джастина Фрэнка, которому предстояло делить купе с другим мужчиной, незнакомым. Ее это тревожило – хотя ведь он, конечно, не догадается, что Джастин – женщина. С Жюстиной ничего не случится, правда же? А если и случится, она способна за себя постоять. У Дианы ночной рубашки не было – значит, придется ей спать в нижней сорочке. Диана тем временем молча смотрела на Жюстину, вскинув брови.

– Я имею в виду – я никогда не стала бы убивать умышленно. Тот человек на улице в Корнуэлле, человек-кабан у Мэри дома – все это вышло случайно. У меня никогда не было намерения кого-то убить.

Вид у Жюстины был такой, будто она вот-вот заплачет.

– Конечно, – сказала Мэри. – Мы знаем, что ты никогда бы такого не сделала. Тебе еще что-нибудь нужно? Пижама и халат вот, но лучше сразу взять что-нибудь, чтобы переодеться завтра. А где же твои тапочки? Диана, бога ради, будет от тебя хоть какая-то польза или нет? Ты же ближе к чемодану.

– Нет, – был ответ. – Тут повернуться негде. Вы с Жюстиной все купе заняли.

Тут послышался стук в дверь. Мэри открыла. Мужчина в форменном кителе Compagnie Internationale des Wagons-Lits сказал:

– Pardon, mademoiselle. Я Мишель, проводник в этом вагоне. В вагоне-ресторане у нас есть кофе и десерты на выбор. Если желаете, я тем временем приготовлю вам постели.

Он поклонился и исчез.

– Кофе? – сказала Диана. – Кофе – это чудесно! Идем.

– Хорошо, – сказала Мэри. – Странно, почему у них нет чая?

Придется, наверное, привыкать к континентальной привычке пить кофе. Там, куда они едут, возможно, трудно будет найти хороший английский чай.

– Вы идите, а я устроюсь у себя в купе и тоже приду, – сказала Жюстина.

Мэри кивнула. Теперь, на ближайшие два дня, это их дом. Она оглядела купе. Маленькое, но чистое и со вкусом обставленное. В целом Восточный экспресс пришелся ей по душе. Жаль только, что придется делить купе с Дианой…

Диана: – Все лучше, чем с Кэтрин! Ей бы наверняка снились кошмары, и она бродила бы по купе во сне. А то еще и укусила бы тебя нечаянно!

Кэтрин: – Что ж, риск всегда есть. Я все-таки пума.

– Идем, – сказала Мэри. – Ты ведь не хочешь остаться без десерта?

– Ну уж нет! – сказала Диана и соскочила с сиденья. Джастин был у себя в купе – знакомился с месье Вальдманом. Мэри слышала их неразборчивые голоса из-за закрытой двери.

Столовая оказалась изысканной, как в отеле: скатерти на столах, приличные столовые приборы, фарфоровые кофейные чашки и… да, чайник! Мэри облегченно вздохнула. Они нашли столик у окна, заказали напитки и подошли к буфету, у которого не было ни души. Сам вагон-ресторан был не пуст, но и не переполнен: должно быть, август не слишком популярный месяц для путешествий через весь континент. Большинство пассажиров возвращались с отдыха домой – где бы ни был их дом. Мэри выбрала кусочек малинового торта и несколько миндальных бисквитов (почти не хуже тех абрикосовых улиточек, которыми их угощала сегодня мадам Корбо), села у окна и стала смотреть, как убегают вдаль парижские предместья. Диана с жадностью умяла свой кусок gâteau au chocolat[26] и принялась за второй.

Мэри чувствовала, как теплый чай согревает ее изнутри. Это был отличный улун, он напомнил ей чай в гостиной на Парк-Террейс, 11. До чего же она устала. Столько всего произошло сегодня. Еще утром она была в Лондоне, и вот уже несется по французским полям к Вене, а оттуда – неизвестно куда. У Дианы вид был вполне бодрый, но это же Диана, она всегда такая. Ее словно бы ничто не способно утомить, она идет по жизни, не слишком задумываясь ни над тем, что было, ни над тем, что будет. Иногда Мэри хотелось быть такой же беззаботной.

Диана: – Меня тоже можно утомить. Например, меня утомила твоя привычка мной командовать.

И Жюстина, кажется, была во Франции как дома – Мэри так никогда не суметь. Тогда, в ресторане, она по-французски заказала еду для всех. Конечно, она одна из них троих бегло говорит по-французски, да и вообще – она же мистер Джастин Фрэнк. От него по умолчанию ожидается, что он, как мужчина, будет решать за всех. Будет распоряжаться всеми финансовыми операциями и во всем играть главную роль, за исключением каких-то несущественных моментов, когда галантность требует отдать женщине первенство – скажем, пропустить ее вперед в дверях. Мэри должна была признать, что Жюстина играет мужчину безупречно: она выдвигала стулья для Мэри и Дианы, снимала шляпу именно тогда, когда Джастину полагалось ее снимать. Мэри взяла чашку в ладони и вдохнула поднимающийся от нее аромат. Это было так по-английски, что она даже смутилась.

– Вижу, вы нашли столик. Мэри, ты не возражаешь, если Генрих Вальдман присоединится к нам? Он мой сосед по купе. Генрих, это мои сестры, Мэри и Диана.

Джастин выдвинул стул рядом с Дианой и сел, подогнув под столом длинные ноги. Ее старший брат Джастин, напомнила себе Мэри и еще раз мысленно повторила их легенду. Она взглянула на месье Вальдмана и с удивлением увидела, что это один из тех студентов, что были на пароме. А потом он стоял перед ней в очереди к кассе, пока не отошел вместе с другом что-то обсудить.

– Надеюсь, я не помешал, – сказал он. По-английски он говорил хорошо, но с акцентом. – Если это доставит вам какие-то неудобства, я с удовольствием пересяду куда-нибудь.

Он был высокий, светловолосый, с ярко-голубыми глазами.

– Нисколько. Садитесь, пожалуйста. Мы уже поели, а вы оба, конечно, голодны. Десертов еще осталось сколько угодно.

– Весьма вам благодарен, мисс Фрэнк, – сказал Вальдман, усаживаясь рядом с ней. – Я сам есть не хочу, но с удовольствием выпил бы чашечку кофе.

– И я тоже, – сказал Джастин. – Генрих сказал мне, что он швейцарец и возвращается из Англии, с каникул. А я ему рассказал, что учился когда-то в его стране, неподалеку от Женевы. Там я и выучил французский, на котором англичане обычно не говорят, а вот немецкий, боюсь, очень поверхностно. Генрих-то, конечно, говорит на обоих языках.

Ага, Жюстина дополнила их историю новыми деталями! Добавила подробность насчет учебы в Швейцарии. Молодец. От швейцарца не укрылось бы ее превосходное знание французского. Правда, она и по-английски говорила с французским акцентом, но очень легким – можно надеяться, что иностранец не заметит. На миг Мэри вспомнилась гостиная на Парк-Террейс – как они сидели с Кэтрин и обдумывали, что сказать, если кто-нибудь спросит, кто они и куда направляются. «Держитесь как можно ближе к правде, – говорила Кэтрин. – Правду говорить всегда легче, чем врать, если ты не Диана, конечно».

– Да, мой брат учится на художника, – сказала Мэри. – Уверяю вас, я не погрешу против истины из родственных чувств, если скажу, что он необычайно талантлив. Мы едем в Вену, чтобы он мог изучать искусства в музее – знаете, в том, большом.

– А, Kunsthistorisches Museum[27], – сказал Вальдман.

– Gesundheit[28], – сказала Диана. – Я возьму еще торта.

– Хватит с тебя, – сказала Мэри, но, не успела она еще договорить, как Диана уже исчезла.

– А вы что изучаете? – спросила Мэри, обращаясь к Генриху Вальдману. Генрих – это ведь, кажется, немецкое имя? Она знала от Жюстины, что Швейцария – это отчасти Франция и отчасти Германия. Он был похож на немца, или, во всяком случае, на расхожее представление о типичном немце. Глаза у него, как она заметила, были очень ярко-голубыми.

– Я студент-медик, изучаю медицину в Ингольштадтском университете. Я тоже еду в Вену, где мне нужно побывать в музее pathologische anatomie[29]… впрочем, это неподходящая тема для беседы с дамами… а потом вернусь в университет. Иначе я бы сошел в Мюнхене, это гораздо ближе. Я путешествовал с товарищем, тоже студентом, – кажется, я припоминаю, что вы стояли за нами в очереди к кассе, мисс Фрэнк, и тут я сглупил: забыл, куда положил бумажник! Очень обрадовался, когда все-таки нашел его в другом кармане. Но, к несчастью, в последний момент мой приятель заболел и не смог ехать дальше, и теперь, как видите, я один. Но я очень рад, что ваш брат оказался моим соседом.

– Очень жаль, – сказала Мэри. – Я хочу сказать – жаль, что ваш друг заболел.

– О, он скоро поправится. – Вальдман улыбнулся ей. – Но с вашей стороны очень мило побеспокоиться о нем, фройляйн.

– И как теперь идут дела в Швейцарии? – спросил Джастин. – Я там не был уже много… то есть несколько лет.

Пока они беседовали, он жестом подозвал официанта и заказал кофе для себя и для Вальдмана.

– Да как вам сказать, – ответил Вальдман, откидываясь на спинку стула. Дальше начались рассуждения о политике и философии, в которых Мэри скоро совершенно запуталась. И почему в Швейцарии такая сложная государственная система – все эти кантоны, хартии… или конституции? Вскоре, незаметно для себя, Джастин с Вальдманом перешли на французский, затем опять на английский, а затем стали то и дело перескакивать с одного языка на другой, в зависимости от предмета обсуждения. Мэри сидела у окна (тем временем уже спустились сумерки, и в вагоне-ресторане зажгли газовые лампы), пила свой чай, слушала их непонятные разговоры и отчаянно тосковала по Англии.

Когда проводник подошел сказать, что в их купе все готово ко сну, Мэри оглянулась, ища глазами Диану. Куда это она запропастилась?

– Прошу прощения, – сказала она и встала. – Мне нужно найти нашу сестру.

Мужчины тоже привстали и поклонились ей, а затем снова уселись и продолжили разговор. Вальдман достал сигарету из портсигара, лежавшего в нагрудном кармане – несомненно, на тот случай, когда дамы удалятся и можно будет покурить. В очереди в буфет Дианы не оказалось. Мэри обшарила глазами весь вагон-ресторан и увидела ее в самом дальнем конце. Она сидела рядом с женщиной в таком замысловатом костюме, какого Мэри еще никогда не видела: он был такого розовато-лилового оттенка, какого в природе наверняка не найдешь, а шляпка так сдвинута вперед по последней моде, что, казалось, вот-вот сползет на глаза.

– А, вот и ты. Я-то думала, когда ты наконец заметишь, что я пропала, – сказала Диана, когда Мэри подошла к столику. – Герцогиня, это моя сестра Мэри. Мэри, это герцогиня. У нее такое длинное имя, что я даже выговорить не могу.

– Очень рада знакомству, – проговорила герцогиня высоким, хорошо поставленным голосом – холеным, будто оранжерейные растения, неспособные выжить под открытым небом, которые выносят на воздух только в самую благоприятную погоду. На щеках у нее было слишком много румян. – Зовите меня Ифигенией. Мы же здесь все des amis[30], в Восточном экспрессе, верно?

– Да, конечно, мэм, – сказала Мэри, несколько озадаченная. Как обращаются к герцогиням, помимо «Ифигении»? Наверняка что-то вроде «ваша светлость». До сих пор ей как-то не приходилось сталкиваться с европейскими герцогинями. – Боюсь, что моей сестре пора идти спать.

– Моя сестра вечно портит людям все удовольствие, – отозвалась Диана. Однако встала, сказала: «Пока» и зашагала вслед за Мэри к выходу из вагона-ресторана. Проходя мимо Джастина и месье Вальдмана, Мэри заметила, что они все еще заняты оживленной беседой, и что последний успел закурить свою сигарету. Почти все женщины уже ушли. Еще немного, и вагон-ресторан превратится в анклав курящих мужчин. Ей и самой не очень-то хотелось тут оставаться. Сейчас ей хотелось только одного – в постель, пусть хоть на полку в купе, лишь бы на свою собственную. И все же эта мысль вызвала у нее досаду. Женщинам вечно приходится уступать территорию.

Беатриче: – Вот именно. Поэтому мы и должны бороться за свободу и равенство.

Кэтрин: – И за юбки-брюки.

Беатриче: – Можешь насмехаться сколько хочешь, но свобода женского тела так же важна, как и свобода женского ума. Имея право голоса и контроль над рождаемостью…

Кэтрин: – Беатриче! Ты хочешь, чтобы эту книгу запретила цензура, особенно в Америке с ее пуританством? О некоторых вещах нельзя говорить вслух.

Беатриче: – А нужно, чтобы стало можно! Это как раз то, чего я хочу добиться.

В купе все было превосходнейшим образом приготовлено ко сну. Мэри тут же переоделась в ночную рубашку.

– Слава богу, наконец-то можно выбраться из этого наряда, – сказала Диана. – Меня от него блевать тянет, честное слово.

– Только не здесь, – сказала Мэри. Она нашла свой бедекеровский путеводитель по Австрии, улеглась на нижнюю полку и снова принялась читать про Вену и изучать приложенные карты города. Отыскала Рингштрассе – главную улицу Вены, огибающую полукругом центр. Затем нашла Принц-Ойген-штрассе – улицу, где жила Ирен Нортон. Это была южная часть Кольца, а рядом, насколько можно было понять, тянулась длинная полоса парка. Когда они доберутся до Вены, нужно будет взять кэб, чтобы он отвез их к этому дому. Кэбы в Вене стоят недорого, если верить Бедекеру. Миссис Нортон ответила на телеграмму Холмса, но его письмо с подробным описанием обстоятельств дела она наверняка не успеет получить до их приезда. Мэри надеялась, что она сумеет им помочь. Но сейчас не было смысла лежать без сна и думать о том, что им предстоит сделать, или о том, что может произойти. Нужно постараться заснуть. Диана уже похрапывала на верхней полке.

Мэри встала, убрала Бедекера, а затем достала револьвер и патроны из поясной сумки, куда положила их раньше. Погасила газовую лампу и, перед тем как лечь, сунула револьвер и кожаный мешочек с патронами под подушку. Револьвер был не заряжен – она не рискнула бы спать с заряженным оружием под головой. В критической ситуации он будет не слишком полезен – разве что по голове кого-нибудь стукнуть. Но все-таки его тяжесть под подушкой как-то успокаивала.

Интересно, Жюстина так и сидит в вагоне-ресторане и беседует с Генрихом Вальдманом? А он довольно красив, этот Вальдман, – голубоглазый, светловолосый, с мальчишеским лицом. Полная противоположность… не будем говорить кому.

Жюстина: – Мы к тому времени уже вернулись в купе, но не спали, разговаривали. Вальдман рассказывал о политической и экономической обстановке в Австро-Венгрии, и я решила, что лучше узнать об этом как можно больше до приезда. Не очень-то это было интересно – политика меня в тоску вгоняет. Но полезно. А потом мы заспорили о Лейбнице и просидели так далеко за полночь. Это было, конечно, поинтереснее политики.

Кэтрин: – Ну еще бы.

Жюстина: – Это был сарказм?

Кэтрин: – Нет, конечно. С чего бы мне говорить о Лейбнице с сарказмом?

Жюстина: – Вот теперь совершенно ясно, что это сарказм!

Диана: – А кто такой Лейбниц?

Наутро они позавтракали в вагоне-ресторане, и опять в компании месье Вальдмана. Мэри ожидала, что они с Джастином опять будут говорить о политике, однако в этот раз Вальдман обратился к ней. Нравится ли ей путешествие? Как ей кажется, континентальная Европа сильно отличается от Англии? Ему самому очень понравились каникулы в ее стране. Они с другом бродили пешком по Озерному краю. Знакома ли она с творчеством Сэмюэля Кольриджа? Кольридж – его любимый поэт. Он решительно предпочитает Кольриджа Вордсворту. А она? Каково ее мнение по этому важному вопросу?

Мэри призналась, что очень любит Вордсворта, а стихов Кольриджа читала слишком мало, чтобы судить, но оба они стоят в ряду величайших английских поэтов. Намазывая булочку маслом и джемом (завтрак в поезде был, что называется, «континентальный»), она пыталась припомнить, что же она читала из Кольриджа. Как жаль, что мисс Мюррей не могла позаниматься с ней подольше, чтобы она успела получить настоящее образование!

Внимание месье Вальдмана казалось ей довольно лестным. Помимо всего прочего, он был, пожалуй, ее ровесником или чуть старше. И с утра казался еще красивее. Волосы у него были чуть взлохмачены, и он чаще улыбался – особенно ей. В разговоре он слегка наклонялся к ней, словно они делились какими-то тайнами. Он казался таким прямым и открытым, не то что некоторые другие, которых она могла бы назвать.

Теперь он рассказывал о своей учебе:

– Больше всего меня интересуют инфекционные заболевания, мисс Фрэнк, – говорил он. – Я хочу выявить их причины и способы заражения. В последнее десятилетие в этой области проделана огромная работа – в частности, мы сократили число вспышек холеры и тифа. Но еще столько всего нужно сделать.

Утром глаза у него были еще голубее и казались очень искренними. И стремления у него благородные, правда ведь? Избавить человечество от таких бедствий?

После завтрака, когда их купе уже было приведено в свой дневной вид, он зашел к ним – в сопровождении мистера Джастина Фрэнка, разумеется, – и сел рядом с Мэри. Мужчины стали обсуждать новейшие научные открытия и их философский смысл, однако на этот раз и Мэри участвовала в разговоре. Диане же было смертельно скучно, о чем она не преминула доложить:

– Я пойду подышу, – сказала она и исчезла – кто ее знает куда! Перед вторым завтраком Мэри пошла ее искать и нашла уже в вагоне-ресторане: она сидела за столиком с турецким торговцем коврами, венским шоколатье и своей подругой-герцогиней. Несколько часов подряд они играли в какую-то карточную игру. И, очевидно, на деньги, потому что Диана выиграла десять франков.

– Откуда у тебя деньги, чтобы играть? – свирепым шепотом спросила Мэри, когда утащила Диану назад в купе.

– У тебя украла, конечно, – сказала Диана. – Ой! Пусти руку, больно. Тебе бы радоваться надо – украла-то я всего пять, а теперь у нас есть десять!

После обеда Мэри принялась изучать свой немецкий разговорник. «Danke schön». «Wie viel kostet das?» «Wo ist das Museum der Kunst»?[31] Джастин лег вздремнуть после обеда у себя в купе. Должно быть, вчера допоздна заговорился с месье Вальдманом. Интересно, куда этот месье Вальдман подевался. Должно быть, покурить вышел?

– Он с тобой флиртовал, – сказала Диана. – Хотела бы я знать зачем!

– Да, конечно, со мной никто не может флиртовать просто так, без каких-то тайных целей, – недовольно отозвалась Мэри. – Я же такая сдержанная, рассудительная и все такое прочее.

– Ой, да брось ты! Только не говори, что купилась на всю эту чепуху про Кольриджа и Вордсворта. Какой мужчина станет заводить разговоры о стихах? Разве что под пытками.

– Что значит – чепуха? И почему мужчина не может говорить о поэзии? Тем более что он швейцарец. В Швейцарии молодые люди наверняка очень отличаются от англичан.

Тут Мэри услышала стук в дверь купе. Уж не месье Вальдман ли? Но, открыв дверь, Мэри увидела герцогиню.

– Ah, ma chère Diane[32], – проговорила та. – Не хотите ли продолжить нашу petit jeu?[33] Джентльмены говорят, что хотят играть.

Диана оглянулась на Мэри:

– Ну как?

– Ой, да мне-то что! – резко ответила Мэри. – Иди куда хочешь!

Она тут же пожалела об этом: все-таки у Дианы было при себе десять франков, и пять из них принадлежали ей, Мэри! Но, пока она успела открыть рот, Диана уже выскользнула за дверь.

Диана: – А на самом деле ты хотела сказать: «Иди к черту!» Но разве же настоящая Мэри такое скажет?

Мэри: – Очень сомневаюсь, что черт стал бы водить с тобой компанию.

Миссис Пул: – А я думаю, ты бы беднягу дьявола запугала до смерти!

Диана: – Даже не сомневайтесь.

За ужином к ним вновь подсел месье Вальдман. На сей раз разговор зашел о сравнительных достоинствах классической и романтической школ искусства, а также о новых методах импрессионистов. Джастин признался, что ему нравится Моне, хотя да, технически это, может быть, несколько небрежно. Но свет! Цветовая гамма! Он и сам экспериментировал в импрессионистском духе. Вальдман сказал, что предпочитает Курбе и Делакруа. Мэри чувствовала себя ужасной невеждой. И откуда Жюстина столько всего знает? Ну конечно, она ведь прожила почти сто лет, и большую их часть провела за чтением. Все же Мэри решила, что, как только вернется в Лондон, займется самообразованием. Будет ходить по картинным галереям, слушать лекции о науке и политике. Читать знаменитые книги.

Кэтрин: – Самые знаменитые книги не стоят того, чтобы их читать. В общем-то, большая часть книг не стоит.

Беатриче: – Я уверена, что ты так не думаешь, Кэтрин!

Кэтрин: – Ну, я не имела в виду мои книги. Но если смотреть реалистично – лишь очень небольшой процент всех написанных книг чего-то стоит. Взять хоть эти бульварные романчики по пенни штука!

Элис: – А мне нравится…

Посреди ужина Диана заявила:

– Вы меня извините, если я не буду тут с вами погибать от скуки?

Мэри нахмурилась и шепотом сказала:

– Иди отсюда!

Месье Вальдман перешел к новым веяниям в музыке, и Джастин признался, что в этом вопросе он очень мало разбирается.

Диана улыбнулась ангельской улыбкой, проговорила со всем доступным ей сарказмом:

– Спасибо, дорогая сестричка! – и ушла.

К концу ужина Диана не объявилась, и Мэри пошла ее искать – в купе, потом по всему коридору, потом опять в вагоне-ресторане. Наконец проводник Мишель сказал ей, что ее сестра пошла в багажное отделение – наверное, ей понадобилось что-то взять? Мэри застала ее там: она боролась на руках с помощником проводника, мальчиком примерно ее лет, в обязанности которого входило приносить чемоданы по требованию пассажиров.

Мэри выволокла Диану в коридор и велела немедленно готовиться ко сну, пригрозив иначе отобрать у нее все выигранные франки. И в любом случае пусть Диана вернет те пять, что украла. Воровать плохо, ее что, никто этому не учил? Но, собираясь уже идти следом за Дианой в купе, она увидела месье Вальдмана: он стоял в коридоре у открытого окна и курил сигарету.

Может быть, это была дерзость с ее стороны, но… она подошла к нему и сказала:

– Благодарю вас, месье, за такой интересный вечер. Боюсь, я знаю об искусстве куда меньше, чем мой брат, но мне кажется, я многое почерпнула из вашего разговора.

Он улыбнулся ей. Улыбка у него была очень обаятельная.

– Большое удовольствие – беседовать с такой умной и приятной женщиной, мисс Фрэнк. И, пожалуйста, не могли бы вы называть меня Генрихом? Надеюсь, вы позволите мне продолжить этот разговор в Вене. Мне бы хотелось нанести вам визит. И вашему брату, разумеется.

– О… ну конечно, – сказала она. Нанести визит! Умная и приятная! Мэри была и обрадована, и растеряна. До сих пор еще ни один мужчина не хотел нанести ей визит – от нее требовалось только разбирать картотеку и переписывать статьи об ушах. Но затем она вспомнила, что едет в Вену не гостить у друзей и не ходить по музеям, как сказала месье Вальдману… то есть Генриху. Она должна попытаться спасти девушку, которую, по всей видимости, похитили.

– Может быть, если вы оставите мне свой адрес… – продолжал он.

– Мы пока еще не знаем точно, где остановимся, – сказала Мэри. – Видите ли, мы собирались жить в Вене, но, возможно, решимся выбраться за город, поэтому план нашего путешествия еще не сложился окончательно. Мой брат слышал, что австрийские деревни очень живописны.

Более правдоподобной отговорки она с ходу придумать не смогла. Но нельзя же вот так просто дать ему адрес миссис Нортон? Кто знает, какие у них там будут дела и с какими опасностями им придется столкнуться?

– Разумеется, – сказал он. – Я оставлю вашему брату свой адрес, и, может быть, вы оба навестите меня или пришлете записку? Я пробуду в Вене неделю или две, прежде чем отправиться в Ингольштадт.

Она кивнула и протянула руку:

– Доброй ночи, месье Вальдман.

– Сладких снов, мисс Фрэнк.

Она хотела закончить разговор рукопожатием, но он вместо этого наклонился и поцеловал ей руку с истинно европейской галантностью.

Она была рада темноте: щеки у нее наверняка покраснели. Мэри Джекилл с Парк-Террейс, 11, не привыкла к тому, чтобы ей целовали руки. Она развернулась и пошла к себе в купе, не совсем понимая, что только что произошло.

Диана уже лежала в постели, на верхней полке.

– Знаешь, ты иногда бываешь круглой идиоткой, – сказала она Мэри.

Пока Мэри открыла рот, чтобы спросить, что она имеет в виду и как смеет так разговаривать с сестрой, Диана уже захрапела.

Следующий день начался примерно так же: Джастин вел интеллектуальные разговоры, Диана где-то пропадала – кто ее знает, где и с кем, с помощником портье или с герцогиней. К обеду она уже успела похвастаться Мэри, что накопила за дорогу тридцать два франка. Вечером они должны были прибыть в Вену.

Месье Вальдман держался как будто немного скованно. Улыбался Мэри реже и неувереннее, реже обращался к ней в разговоре. Мэри забеспокоилась – уж не обидела ли она его чем-нибудь? Может быть, он решил, что его заинтересованность, если она была, не встретила взаимности? Мэри очень хотелось сказать ему, где она остановится и что очень рада будет увидеться с ним. Когда еще мужчина ее возраста проявлял к ней интерес? Когда у нее вообще была возможность встретить такого мужчину? Никогда. Ей было не до того: всегда нужно было за кого-то отвечать, о ком-то заботиться. А тут вдруг мужчина интересуется ею, и, кажется, искренне! В отличие от некоторых.

Сегодня вечером они расстанутся, и, вероятнее всего, навсегда. Как только Восточный экспресс прибудет в Вену, они с Жюстиной и Дианой возьмут кэб и поедут на квартиру к миссис Нортон. Время будет уже позднее, они устанут, и хорошо еще, если без затруднений найдут нужный адрес. Для месье Вальдмана времени не останется совсем.

За ужином он был необычно молчалив. Наконец наклонился к ней и сказал:

– Грустно терять такую очаровательную попутчицу.

Она не знала, что на это ответить.

А что страшного случится, если она просто скажет, где ее найти? Можно же дать ему хотя бы лондонский адрес.

Когда они снова укладывали одежду и другие вещи в чемодан, принесенный из багажного отделения, она быстро нацарапала на бумаге адрес своего дома на Парк-Террейс. Потом придумает, как отдать ему листок перед расставанием.

Мэри услышала стук в дверь. Неужели?.. Но нет, это был проводник: он пришел сообщить, что через несколько минут поезд прибывает в Вену. Взял их чемодан – он будет ждать их на платформе. Мэри кивнула и дала ему pourboire[34], сколько было принято. Когда проводник ушел, она проверила свою поясную сумку – на месте ли пистолет и патроны. Так, на всякий случай.

– А можно, я в Вене снова в мальчишку переоденусь? – спросила Диана. Она уже колотила каблуками по сиденью – так ей не терпелось сойти с поезда.

– Нет, – резко ответила Мэри. – Идем в коридор, подождем там.

Они обе смотрели, как поезд подъезжает к Westbahnhof. Был уже двенадцатый час ночи, но даже в это время на станции было светло от газовых фонарей. В окно Мэри видела пассажиров с грудами багажа, ожидающих прибытия поезда. Это был один из главных вокзалов Европы. Westbahnhof никогда не спит.

Едва поезд остановился, появилась Жюстина и широким решительным шагом двинулась к ним по коридору.

– Наконец-то… – начала было Мэри, но Жюстина схватила ее за руку. Это было настолько необычно для Жюстины, что Мэри от неожиданности молча уставилась на нее, не зная, как реагировать.

– Идем! – настойчиво сказала Жюстина. Обычно такая мягкая, сейчас она сжимала руку Мэри, словно тисками.

– Иду, иду! – сказала Мэри. Жюстина уже тащила ее к дверям. – Осторожнее, мне же больно!

Они спустились по ступенькам на платформу. Там было не протолкнуться от пассажиров и багажа. Где же Диана? Слава богу, на сей раз эта девчонка не отстала. Она стояла рядом с Мэри, хотя и с надутым видом.

– Прости, пожалуйста, – сказала Жюстина. – Но нам нужно немедленно найти кэб! Где тут стоянка?

– Герр Фрэнк? Это вы герр Фрэнк?

Мэри обернулась на голос. Перед ней стоял молодой человек в ливрее лакея и держал табличку с надписью: «Семья Фрэнк».

– А вы от кого? – спросил мистер Джастин Фрэнк таким подозрительным тоном, какого Мэри никогда от него не слышала.

– Я из дома фрау Нортон. Она послала меня встретить вас на вокзале и описала в точности: ein Herr[35], очень высокого роста, и zwei Damen[36]. Велела передать, что мистер Хольмс шлет привет. Ее экипаж ожидает вас у вокзала.

– Ясно, – сказала Жюстина. – Если вы поможете мне донести чемодан, мы пойдем за вами.

Мэри оглянулась на поезд. Из вагона как раз выходил месье Вальдман. Он оглядывал платформу, словно в растерянности или ища кого-то. Может быть, ее? Она так и не отдала ему листок с адресом. Может быть, еще можно успеть сбегать, быстро-быстро, и отдать?

Но тут ее руку вновь сжали стальные тиски.

– Идем, – сказала Жюстина, и Мэри волей-неволей пошла за ней.

Экипаж, похожий на четырехместную карету, только роскошнее, стоял у входа, и фонари в нем горели. Лакей обменялся коротким приветствием с возницей. Кони ржали и били копытами. Лакей помог сесть Мэри и Жюстине (Диана от помощи отказалась), затем погрузил чемодан и вскочил на запятки.

– Hü! – крикнул возница, и копыта зацокали по каменной мостовой. Экипаж покатил в темноте венской ночи по улицам, которых Мэри почти не могла разглядеть, среди домов, едва различимых в темноте.

– В чем дело, в конце концов? – спросила она. – У меня теперь вся рука будет в синяках. Я же только хотела…

– Прошу прощения, Мэри, – сказала Жюстина. – Но, видишь ли, я кое-что узнала. Сама не знаю, зачем – я при этом чувствовала себя какой-то воровкой, – но я заглянула в сумку Генриха, когда он вышел покурить. Какой-то он чересчур идеальный, знаешь ли. Слишком дружелюбный, слишком заботливый. Он ведь нас почти не знает, а ни на шаг от нас не отходил. И кое-какие детали, когда он говорил о Швейцарии… в них кое-что не сходилось. Я давно не видела мою родину, но есть вещи, которые не меняются даже через сто лет. Даже его французский выговор… не знаю, в самом ли деле он швейцарец? – Она достала что-то из своей сумки. Мэри почти ничего не видела в тусклом свете фонаря – он ведь был предназначен не для того, чтобы светить внутри экипажа, а только для того, чтобы дать знать другим извозчикам на дороге о его приближении. Она придвинулась поближе к окну и попыталась разглядеть загадочный предмет в свете уличных газовых фонарей. Колеса подскакивали на камнях, и ее ужасно трясло.

– Что это? – спросила Диана, наклоняясь к ней.

– Прекрати! Ты меня локтем под ребра пихаешь! Подожди минуту, сначала я посмотрю, потом ты.

Это оказалась бумага – конверт. Но он был чистый, и Мэри уже хотела спросить Жюстину, что же это значит, когда увидела на нем печать. Печать была черной, но при дневном свете, наверное, оказалась бы красной. Приглядевшись как следует, она с трудом разобрала выпуклые буквы: S.A.

Мэри: – А тебе непременно нужно так подробно все описывать в этой главе? Я тут какой-то идиоткой выхожу.

Диана: – Ты и вела себя как идиотка.

Жюстина: – Ты же не могла знать, что Генрих Вальдман связан с Société des Alchimistes.

Диана: – Ну и пусть не могла, все равно идиотка. «Ах, Генрих! Какие у тебя голубые глаза!»

Мэри: – В этот раз я определенно оказалась не на высоте.

Глава VI. Утро в Вене

– Как вы думаете, кто-нибудь еще из тех, кого вы встретили в пути, мог быть членом Société des Alchimistes? – Ирен Нортон налила себе чашку кофе.

Они сидели в уютной столовой, и в окна струился утренний свет.

– Не думаю, – сказала Мэри. – Кто же? Эта милая мадам Корбо, которая угощала нас бисквитами? Мадемуазель Николетта? Не могу представить, чтобы кто-то из них мог быть членом этого общества. Не знаю… разве что герцогиня.

– Она сказала, что она шпионка и работает на румынское правительство, – сказала Диана. Взяла кофейник, налила себе еще чашку кофе, бросила туда пять кусочков сахара и принялась энергично размешивать.

– Значит, можно не сомневаться, что это не так, – сказала Ирен. – Шпионы не рассказывают всем подряд, что они шпионы. Кто-нибудь хочет еще crêpes[37]? Фрау Шмидт испекла их специально для вас.

Диана протянула тарелку, и, к удивлению Мэри, Жюстина тоже.

– Я такие ела в детстве, – сказала она. – Сама не знаю, как это я до сих пор помню, но… да, и сахаром чуть-чуть присыпаны. А потом мы их заворачивали. Это еще в моем настоящем детстве было, в Женеве.

Она нахмурилась, словно стараясь вспомнить.

– Мне только кофе еще немножко, – сказала Мэри. Она и сама уже съела четыре тонких, плоских блинчика. А говорят, континентальные завтраки – легкие!

– С джемом или с шоколадом? – спросила Ирен. – Или и с тем и с другим? Диана хочет и с тем и с другим, не сомневаюсь. А знаете, это имя – Вальдман – мне, кажется, откуда-то знакомо… Но его не было среди тех имен, которые Шерлок упоминал в своем письме.

Она уже показывала им письмо: пять плотно исписанных страниц с описанием их самих, их приключений и роли в раскрытии уайтчепелских убийств, а также Société des Alchimistes. Мэри видела подпись на последней странице: «Всегда ваш Шерлок». И как это прикажете понимать? В каком это смысле он ее?

Вчера ночью, когда они приехали и их проводили в гостиную Ирен, та поднялась им навстречу с кушетки и сказала:

– Наконец-то! Я так рада вас видеть. – Пожала им руки и прибавила: – Надеюсь, мы обойдемся без лишних церемоний. Зовите меня Ирен. Я получила письмо от Шерлока вчера. Хочу, чтобы вы знали: я уже выяснила, где прячут Люсинду Ван Хельсинг. Но сегодня вы ничего не можете для нее сделать, и вы наверняка с ног валитесь от усталости. Хотите чего-нибудь поесть? Нет? Тогда предлагаю вам пойти поспать, а поговорить можно и утром.

Мэри была ошеломлена. Во-первых, Ирен была явно не англичанкой. У нее был сильный, глубокий голос с явственно различимым акцентом. А во-вторых…

– Но как же письмо мистера Холмса успело дойти до вас раньше нашего приезда? Я рассчитывала, что вы получите телеграмму, но письмо по почте так быстро прийти не могло.

– О, у Шерлока есть свои способы, – сказала она с улыбкой. – Вы знали, что его брат работает на британское правительство? Королева и страна, и так далее. Правительственные чиновники могут что-то пересылать быстрее, чем обычные люди. Но ради бога, разденьтесь же! Ханна, – обратилась она к горничной, которая их впустила, – не могли бы вы проследить за тем, чтобы багаж мисс Джекилл, мисс Франкенштейн и мисс Хайд разобрали?

– Конечно, мадам, – отозвалась горничная и сделала книксен. Она собрала и унесла их шляпки и перчатки.

– Она говорит по-английски! – сказала Мэри, когда горничная вышла.

– Да, вся моя прислуга говорит по-английски, по-немецки и по-французски, – сказала Ирен. – Кроме кухарки, фрау Шмидт, но ей это можно простить за ее выпечку. Что ж, если вы не голодны, я велю Ханне принести вам в комнаты горячего молока с медом. Это поможет вам уснуть, если усталость с этим не справится.

– А Люсинда? – спросила Жюстина. – Вы сказали, что знаете, где она?

– Да, но не знаю, как вы сумеете ее освободить или хотя бы поговорить с ней. Видите ли, она в Maria-Theresa Krankenhaus.

– Krankenhaus – это больница, – сказала Жюстина. – Она больна?

– Из больницы ее будет нетрудно вытащить, – сказала Диана.

– Да, но это не обычная больница. Это заведение для душевнобольных. И не просто душевнобольных, а тех, кто признан опасным для других или для себя. Там содержатся осужденные преступники, которых не отправили на виселицу. Проникнуть туда невозможно.

Диана: – И что за мода у этих алхимиков запирать людей в сумасшедшие дома? Прямо мания какая-то.

Мэри: – Криминологи, такие как Ломброзо, например, часто утверждают, что гений и безумие тесно связаны. Может быть, в этих душевнобольных они видят темное отражение самих себя. Вспомни Ренфилда.

Диана: – А по-моему, им просто нравится держать людей взаперти, а в сумасшедший дом человека легче засадить, чем в тюрьму.

Кэтрин: – По-моему, ты говорила, что теории Ломброзо целиком ошибочны?

Мэри: – Это говорил мистер Холмс, и я с ним согласна.

Диана: – Ничего удивительного.

В этот вечер Мэри прошла вслед за горничной по коридору в спальню – их общую с Дианой. Их кровати были уже разобраны, одежда на ночь приготовлена. Вещи из чемодана аккуратно разложены. Жюстина получила в свое распоряжение диван в кабинете. Он был достаточно длинный, чтобы Жюстина могла поместиться на нем целиком. Квартира Ирен Нортон занимала два этажа в одном крыле дома номер 18 на Принц-Ойген-штрассе. Пока что они видели только второй этаж, куда поднялись по довольно роскошной лестнице с парадного входа. Но все, что они видели, было… в общем, описать это можно было только одним словом: «изысканно». Может быть, еще «рафинированно». «Куда изысканнее, чем на Парк-Террейс, 11», – думала Мэри. Но ведь от английского дома и нельзя ждать, что он будет таким же изысканным, как квартира в Вене, правда? Особенно если в этом доме живут пять девушек, и одна из них – Диана, которая повсюду оставляет за собой беспорядок.

Мэри переоделась в ночную рубашку, затем вышла и отыскала ванную комнату, оказавшуюся на удивление современной: там был кран с горячей водой и большая фаянсовая ванна на когтистых ногах. Мэри с удовольствием умылась под краном. Она прямо чувствовала, как вся дорожная грязь смывается с нее и уносится в сток раковины. Затем она вытерла лицо и руки роскошным полотенцем, таким пушистым, какими в Англии ей никогда вытираться не доводилось. Вся ванная комната была выложена сложным узором из плитки, изображавшим рыб и других морских обитателей: осьминогов, актиний – Беатриче бы, наверное, понравилось. В этом чувствовалось что-то… современное, пожалуй. Художественный вкус.

По пути обратно в свою комнату она столкнулась с Ирен.

– Надеюсь, вам будет удобно на вашей кровати, – сказала Ирен. – Я прошу прощения, что устроила Жюстину в кабинете, но у меня только одна гостевая спальня, и кровать для нее коротковата. Эти старые европейские кровати не рассчитаны на великанш! Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните Ханне. Шерлок очень хорошо отзывается о вас, Мэри. Мне уже не терпится узнать вас поближе. – Она смотрела на Мэри испытующим взглядом, словно хотела составить мнение о ней.

– Благодарю вас, – ответила Мэри, не зная, что еще сказать. Что такое мистер Холмс написал о ней в своем письме? Сама Ирен Нортон оказалась не совсем такой, как Мэри ожидала. Да, она была красива и не очень отличалась внешне от женщины с фотографии, хотя тот снимок был сделан двадцать лет назад. Но Мэри не могла представить себе эту женщину любовницей короля Богемии. Она была… дружелюбная, прямая и практичная. Да, что-то театральное в ней тоже проскальзывало: движения были грациозными, и она много жестикулировала – больше, чем любая англичанка. Дикция у нее была четкая, как у учителя красноречия, однако в речи слышался акцент, который Мэри никак не могла определить. Но она казалась какой-то… надежной. Человеком, на которого можно положиться. Мэри надеялась, что это не обманчивое впечатление.

– Итак, об остальном поговорим утром? – сказала Ирен. Она улыбнулась, и у Мэри осталось чувство, что ее в конце концов признали достойной одобрения.

– Да, конечно, – сказала Мэри. – Ну, тогда спокойной ночи.

– Приятных снов, – сказала Ирен. – А знаете, мне нравится ваша сестра, Диана. Хотя что-то мне подсказывает, что хлопот с ней немало. Думаю, Ханна уже принесла вам молоко. Когда выпьете, стаканы просто оставьте в коридоре на столике.

Ханна и вправду принесла молоко, и Диана уже выпила оба стакана. Но Мэри и так быстро заснула.

Жюстина: – Я тоже заснула почти мгновенно, хотя у Ирен такие интересные книги! Столько авторов, которых я еще не читала, – она мне потом сказала, что это современные писатели, и пишут они в экспериментальной манере. Вроде тебя, Кэтрин.

Кэтрин: – Положим, к рассказам об Астарте это не относится. Не знаю, будет ли эта книга продаваться так же хорошо, как рассказы об Астарте. По-моему, не все любят, чтобы на них ставили эксперименты. Даже в книгах.

При утреннем свете, струящемся в окна столовой, более ярком и чистом, чем сероватый лондонский, Ирен Нортон была уже не так похожа на женщину с фотографии. Мэри разглядела тонкие морщинки на лбу и под глазами. В волосах, которые вечером выглядели почти черными, а на самом деле оказались глубокого каштанового цвета, мелькали серебряные пряди. На ней было зеленое платье с малиновым вышитым узором по воротнику и манжетам – что-то вроде «платья к чаю», а скорее – вроде тех, которые имеет в виду Беатриче, когда говорит о своей реформе женской одежды. Мэри должна была признать, что такая Ирен Нортон ей нравится больше. В ее лице сильнее проявлялась личность, словно она многое пережила за эти годы. И в глазах теперь читалась грусть, которой еще не было на театральной фотографии. Что бы подумал о ней теперь мистер Холмс, который хранит то фото у себя в столе? Ватсон сказал – она любовь всей его жизни. Может быть, и ему нынешняя Ирен Нортон тоже понравилась бы больше? Мэри считала, что это вполне вероятно. «Всегда ваш Шерлок». Ирен зовет его Шерлоком. Сама Мэри никогда не называла его иначе, чем «мистер Холмс». Но ведь Ирен и их всех тоже зовет по именам.

– Я ведь американка, – пояснила она. – Акцент? Дело в том, что я много лет пела в опере. В свое время я была довольно известной певицей сопрано. Не такой известной, как Патти или Шведский соловей. Нет, не настолько. Когда разучиваешь подряд и итальянский репертуар, и немецкий, и французский, приобретаешь некий смешанный акцент. И больше не можешь говорить чисто по-английски – или по-американски. Трудно поверить, что я родилась в Нью-Джерси, правда? Но я полюбила и ради любви оставила жизнь оперной певицы. Мне захотелось жить обычной женской жизнью, иметь детей. Но детей у меня никогда не было. В конце концов доктор сказал, что едва ли я когда-нибудь смогу выносить ребенка – кажется, так у них принято выражаться. – Она перевела взгляд в окно, словно вспоминая что-то. Глаза у нее так блестели, что Мэри подумала – уж не слезы ли это? – А потом мой муж умер, и я могла бы вернуться в Штаты. Мой отец и брат и сейчас там живут, и, думаю, ждали, что я приеду – если не в Нью-Джерси, то хотя бы в Нью-Йорк. Но здесь давно уже мой дом, я была здесь счастлива когда-то – очень счастлива. Мой муж здесь похоронен. Тяжело было бы оставить все это.

– А добавки нет? – спросила Диана, запихивая в рот последний кусок последнего блинчика с вареньем и шоколадом.

– Нет. А Шерлок предупреждал меня насчет тебя, – с улыбкой сказала Ирен. Когда она улыбнулась, Мэри поняла, откуда эти морщинки. – Хотя, думаю, мы с тобой прекрасно поладим. Кстати, сегодня утром я отправила ему телеграмму – сообщила, что вы приехали. И еще одну – вашей миссис Пул. Я решила, ей приятно будет узнать, что вы добрались благополучно. И еще подумала, что надо бы предупредить ее, чтобы опасалась S.A. Я написала, чтобы она не отвечала без крайней необходимости.

– Спасибо, – сказала Мэри. Ну вот, одной заботой меньше! Она сама собиралась сегодня отправить телеграммы о том, что они прибыли, – и мистеру Холмсу, и миссис Пул. Она ведь обещала мистеру Холмсу и знала, что миссис Пул волнуется. Но Ирен права: теперь, когда они знают, что S.A. следит за ними, нужно быть вдвойне осторожными.

– А что насчет Люсинды Ван Хельсинг? – спросила Жюстина. С утра она опять оделась в мужское платье: ничего другого она с собой не привезла. Мэри тоже была одета, а вот Диана – все еще в ночной рубашке.

– Идемте в гостиную, – сказала Ирен. – Уже почти девять, я жду доклада.

Доклада? Какого еще доклада? Усевшись в гостиной, на этот раз при дневном свете, Мэри пожалела, что у нее нет при себе «Кодака»: можно было бы сделать фото для Беатриче. Мебель тут была как раз такая, какая Беатриче нравилась: из разных пород дерева и интересных, необычных форм. Тут были ковры ярких расцветок со стилизованными узорами – непохожими на узор обивки на диване и креслах, но каким-то образом сочетающимися с ним. Стены были увешаны картинами. Мэри догадывалась, что все это очень дорогое и в очень хорошем вкусе. Жюстина подошла к одной из картин, висевшей над кушеткой, где сидела вчера Ирен. Что это Жюстина разглядывает там так внимательно? Мэри подошла и тоже вгляделась. На картине была изображена женщина, словно бы лежащая в воде, а может, это были просто волнистые линии. Она плыла, а может, тонула – трудно было сказать. Глаза у нее были открыты и глядели прямо на зрителя, а рыжие волосы разметались по воде вокруг – или это тоже просто линии? Вода была сине-зеленая, платье на женщине – темно-желто-оранжевое с какими-то странными узорами, а вокруг было очень много золотой листвы. В углу стояло название: «La Sirène».

– Это волшебно, – сказала Жюстина. – Никогда ничего подобного не видела. Но я не могу прочесть имя художника?..

– Это мой друг, – сказала Ирен. – Его имя пока неизвестно за пределами Вены, но когда-нибудь будет… Думаю, скоро о Густаве Климте заговорит вся Европа. Эту картину он писал с меня. Не знаю, заметно ли сходство.

– Нет, – сказала Диана. Она уже сидела на диване с ногами, совсем как дома. Диван был обтянут зеленой тканью с крупными красными маками – Беатриче, наверное, в обморок бы упала от восторга.

Беатриче: – Не упала бы. Женщины не падают в обморок, когда не носят на себе эти отвратительные клетки, искажающие естественные формы женского тела. Вот Ирен никогда такого не наденет, а посмотрите, какая она грациозная, как красиво двигается.

Мэри: – Да, спасибо. Мы все любим Ирен, но неужели так уж необходимо без конца говорить о ее красоте?

Беатриче: – Конечно, красота – это наименее интересное в ней.

Мэри: – Да, конечно, я не отрицаю… но все-таки. И почему ты то и дело упоминаешь мистера Холмса, Кэтрин? Ведь история не о нем, а о нас.

Да, Мэри видела сходство между женщиной на картине и Ирен Нортон – небольшое… Хотя женщина в воде была бледнее, и черты лица у нее были более угловатые. Впрочем, она никогда не разбиралась в современном искусстве. Нужно как-нибудь попросить Жюстину ввести ее в курс дела.

– В Вене интеллектуальная и творческая жизнь сейчас бьет ключом, так же, как и политическая. Думаю, в конце концов это изменит и искусство, и, может быть, сам наш подход к жизни. Но вот политический вопрос меня тревожит. Словно рябь идет по воде в котле перед тем, как она закипит: национализм, религиозная вражда, антисемитизм… Я боюсь того, что может произойти, если Европа и впрямь закипит. Но вы ведь здесь не для того, чтобы рассуждать о политике. – Ирен позвонила в звонок, и через минуту появилась Ханна.

– Грета уже закончила свой завтрак?

– Да, мадам, – сказала горничная. – Я пришлю ее.

Ирен взяла с письменного стола – очень темного дерева, инкрустированного, кажется, перламутром, – большой рулон бумаги, развернула его на низком столике перед диваном и прижала углы, чтобы не скручивался, четырьмя предметами: маленькой бронзовой статуэткой женщины, вероятно нимфы, судя по отсутствию одежды; зеленой фарфоровой вазой; серебряной пепельницей в форме липового листа; и, наконец, сборником стихов с позолоченными маками на обложке. Она села на диван рядом с Дианой и сказала:

– Если вы все рассядетесь вокруг кофейного столика, можно будет устроить… совещание? Военный совет? Я только хочу дождаться… А, Грета, вот и ты! Guten morgen[38], дорогая.

К удивлению Мэри, Грета оказалась довольно чумазым мальчишкой примерно Дианиного возраста: лет пятнадцати – шестнадцати. Интересно, подумала она, неужели в Германии мальчиков называют Гретами, или, может, она просто ослышалась?

– Хорошо позавтракала? Думаю, лучше нам говорить по-английски, так будет удобнее для наших гостей. Давайте, рассаживайтесь. Это архитектурные планы больницы Марии-Терезы.

Они расселись вокруг: Мэри с Жюстиной – в креслах, обитых той же тканью, что и диван, Диана – по-турецки на диване, рядом с Ирен. Чумазый мальчишка подошел к столику и встал рядом, засунув руки в карманы, словно ожидая указаний.

– Эти чертежи – из архитектурной фирмы, которая проектировала Кранкенхаус, когда старая государственная психиатрическая больница, Наррентурм, закрылась. Вместо нее открыли несколько частных лечебниц в предместьях Вены: это и была одна из них. Вначале она предназначалась для содержания преступников, которых суд признал душевнобольными и опасными для общества, но потом стала принимать и частных пациентов. Большинство этих частных пациентов помещают туда родственники, поскольку они опасны для самих себя или для других. По сути, Кранкенхаус всегда был местом заключения – надежды на исцеление у его пациентов почти нет. У меня есть друг, который сейчас пытается изменить подход к диагностике и лечению душевнобольных: он считает, что психические заболевания – не неизбежное действие наследственных факторов, а симптом подавленных мыслей и желаний. Если пациенты смогут каким-то образом перенести эти мысли и желания в область сознания, их можно будет вылечить, – во всяком случае, так он утверждает. Он называет себя психоаналитиком, потому что анализирует психику, человеческий разум или душу, если вернуться к терминологии греков. Он толкует сны, оговорки – в его теории много противоречий, и некоторые из его коллег считают, что он и сам безумен. Но именно он помог мне, когда умер мой муж и я была настолько подавлена, что едва могла встать с постели. Это он подтвердил мое предположение, что Люсинда Ван Хельсинг находится в Кранкенхаусе, хотя и не мог сказать, где именно. Но, может быть, Грета расскажет нам что-то новое?

– Да, мадам, – сказал мальчик. У него, как и у Ханны, был сильный австрийский акцент, и, как только он заговорил, Мэри наконец поняла, что это не он, а она, хотя в роли мальчика эта девочка выглядела даже убедительнее Дианы. В сущности, она была очень похожа на Чарли и держалась с той же типично лондонской развязностью, хотя Мэри догадывалась, что здесь эту развязность следует называть типично венской. Должно быть, уличные мальчишки во всех больших городах по всему миру одинаковы.

– Она здесь, на третьем этаже, не знаю только, в какой комнате. – Грета показала на чертеже место, где стояла подпись: «Dritte Etage»[39]. – Все сведения я получила от горничной, швабки по имени Аника Краузе: она работает на кухне, и одна из ее обязанностей – развозить пациентам еду на тележке. Она помнит, что отвозила еду девушке по имени Люсинда: когда она ее привозила, эта девушка сидела на койке и смотрела в пол. При ней все время была охрана – правильно я говорю? Eine Wache. Потом Аника приходила снова, забрать поднос, но еда оставалась нетронутой. Она потому эту девушку и запомнила – еда каждый раз осталась нетронутой. И она все гадала, что же такого могла натворить такая молодая девушка, что ее заперли на третьем этаже, вместе с преступниками.

– А, так вот почему Зигмунд не мог ее найти, – сказала Ирен. – Он сказал, что к пациентам с третьего этажа его не допускают. А как выглядит план лечебницы? Он мне описал здание в общих чертах, но у тебя, я уверена, есть более подробная информация. Он, как большинство философов и мечтателей, не слишком наблюдателен, когда дело касается материального мира. Мне случалось видеть, как он раскланивался с вешалкой в прихожей.

– Да, мадам. Первый этаж – служебный. Второй – для частных пациентов, а третий – для преступников. На втором и третьем этажах все окна с решетками, и комнаты всегда заперты, даже… то есть кроме тех часов, когда пациентов выпускают размяться или отдохнуть. Левое крыло на втором и третьем этажах – женское, правое – мужское. На третьем этаже оба крыла все время заперты. Никто не может туда войти без разрешения директора. Частным пациентам и преступникам не разрешают между собой смешиваться… я правильно говорю? Mischen. И у главного, и у черного входа в Кранкенхаус стоят охранники, чтобы никто не прошел. Передачи приносят к черному ходу, и охранники их проверяют. Я спрашивала Анику, нельзя ли их подкупить, но она сказала – нет, уж больно хорошо им платят. Входить и выходить можно только тем, кто работает в Кренкенхаусе – то есть имеет разрешение. Посетителей не пускают, даже родственников. Анику обыскивают каждый раз, когда она приходит, и всех санитаров тоже. Мне не пришлось платить ей за эти сведения, мадам. Она очень гордится своей работой и хвасталась без удержу, так что мне оставалось только слушать. Я даже думаю, что, если бы я предложила ей деньги, она начала бы меня подозревать.

– А что там с внутренней охраной? – спросила Ирен. – Зигмунд говорит, что на втором этаже охранников нет. А на третьем?

– Она мне не говорила, – сказала Грета. – А расспрашивать мне не хотелось – я видела, что она и так уже начинает задумываться, почему это я задаю столько вопросов. Я сама разглядела, что больница окружена высокой стеной – футов девять, по-моему, с металлическими шипами наверху. Если вы хотите услышать мое откровенное мнение, das, was ich glaube[40]…

– Разумеется, – сказала Ирен.

– По-моему, это невозможно. Кранкенхаус не похож на те места, в которых мы раньше… – Она замолчала и поглядела на всех с подозрением, особенно на Диану. – То есть я хочу сказать – это совсем не то, что забраться в частный дом или даже в Хофбург. Это уж скорее похоже на подготовку побега из тюрьмы!

– Спасибо, Грета, – сказала Ирен. – Ты, как всегда, проявила чрезвычайную находчивость. Почему бы тебе не оставить себе те деньги, что мы выделили для мисс Краузе? А теперь тебе, наверное, надо поспать. Я знаю, что ты всю ночь провела на ногах – у тебя ведь были еще и другие дела.

Грета кивнула:

– Кстати, о тех, других делах…

– Давай об этом после поговорим, вместе с остальными девочками.

Грета снова кивнула, развернулась и вышла из комнаты – широким шагом, засунув руки в карманы.

– Как видите, – сказала Ирен, – у меня тоже есть свои нерегулярные полицейские силы с Бейкер-стрит, хотя я предпочитаю работать с девочками – часто спасенными от уличной жизни, как Грета. Она младшая сестра Ханны. Они обе были в тюрьме, когда я… в общем, я их, можно сказать, спасла. Девочки могут проникнуть куда угодно, сделать что угодно, даже стать кем угодно. Они ведь не привлекают внимания.

– Вот видите? Я вам все время это говорю, – сказала Диана. – А Мэри разве позволит мне делать что угодно? Нет.

– Ну что, есть какие-нибудь идеи? – спросила Ирен. – Должна признаться, сама я пока в тупике. Как же мы вытащим оттуда эту девушку? Сейчас мы даже не можем с ней связаться. Посещения запрещены, внутрь никто войти не может, если только его не знают охранники у той или другой двери. А на третьем этаже, возможно, еще и дополнительная охрана есть. Даже если Гретина осведомительница ошибается и охранников все-таки можно подкупить – людей, которых нельзя подкупить, вообще очень немного, нужно только подобрать нужную валюту, – на это уйдет время, а Шерлок говорит, что времени у вас нет. Что же нам остается? Трюк с переодеванием? В кого же нужно переодеться, чтобы добраться до Люсинды? Да хотя бы в сам Кранкенхаус проникнуть.

– А этот друг, о котором вы упомянули? – спросила Жюстина. – Тот толкователь снов?

– К сожалению, не думаю, что он сможет еще что-нибудь для нас сделать, – сказала Ирен. – У него есть право доступа в Кранкенхаус, но только к пациентам второго этажа. На третий его не допускают, и, если его увидят там, у него могут быть неприятности. Когда я получила письмо от Шерлока, то попросила своих девочек разузнать, где Ван Хельсинг живет в Вене. Около года назад Ван Хельсинг снял дом неподалеку от университета, за пределами Рингштрассе. Его жена с дочерью поселились там, а сам он то приезжал, то уезжал, когда того требовали его исследования. Несколько месяцев назад его жену поместили в психиатрическую лечебницу – да, в Кранкенхаус Марии-Терезы. По словам его экономки, фрау Мюллер, она умерла за несколько дней до того, как пропала ее дочь. Полиция считает, что Люсинду похитили несколько человек, вероятно, для того, чтобы затребовать выкуп, – на клумбах в саду обнаружены их следы. Но я подумала – если Ван Хельсинг мог запереть жену в сумасшедший дом, то мог отправить туда же и дочь, инсценировав похищение, чтобы отвести подозрения от себя. Тогда я и попросила своего друга заглянуть в книгу регистрации пациентов, и там значилась фройляйн Ван Хельсинг, а также причина ее помещения в лечебницу: неврастения, истерия, суицидальные наклонности. Нам повезло, что Ван Хельсинг поместил ее туда под настоящим именем, иначе бы нам ее не найти. Должно быть, решил, что, если полицию еще можно провести фальшивым похищением, то директор Кранкенхауса его знает и догадается, кто такая Люсинда. Мой друг искал ее на втором этаже и не нашел. Даже это было для него опасно: помимо его спорных теорий, он в придачу ко всему еще и еврей, а жизнь евреев в Вене становится все труднее. Если его застанут на третьем этаже, это может подорвать его карьеру. Вот поэтому я и послала Грету – вдруг ей удастся собрать еще какие-то сведения. Грета мастер по этой части, как вы могли убедиться. Нам нужно как-то попасть внутрь, чтобы дать знать Люсинде, что мы пытаемся ей помочь, и, конечно, найти способ освободить ее. Но как?

Какое-то время все молчали.

– У меня нет никаких идей, – сказала Жюстина и покачала головой. – Как жаль, что Кэтрин не поехала с нами. Она такая находчивая – уж она-то, конечно, что-нибудь придумала бы.

Диана: – Ой, никак не могла удержаться и не похвалить себя, да?

Жюстина: – Но ведь я правда это сказала. Кажется, сказала. Когда твои слова записаны на бумаге, начинаешь доверять рукописи больше, чем собственной памяти.

– Что поделаешь, Кэтрин с нами нет, – сказала Мэри. Она и тревожилась, и злилась одновременно. Разве не она считается среди нах самой находчивой? Во всяком случае, в расследовании уайтчепелских убийств ее роль была именно такова. Но с тех пор, как они очутились за границей, Мэри чувствовала себя совершенно потерянной, мысли у нее путались – как будто она все еще на пароме и океанские волны швыряют ее то вверх, то вниз. И все-таки – надо же придумать хоть какой-нибудь план. Она наклонилась вперед и уперла подбородок в ладони, внимательно глядя на карту. Даже у неприступного Кранкенхауса должны быть свои слабые места. Где же они?

– Ой, ну, вы что, – сказала Диана. – Тут же все ясно как день! Мне, по крайней мере.

– Мне кажется, переодеться в кого-то – наилучший выход, – сказала Мэри. – Вы сказали, что миссис Ван Хельсинг там умерла. А священник на похоронах был? По-моему, из Жюстины получился бы отличный священник. Таким образом она могла бы попасть в больницу, а там уже пробраться на третий этаж. С ее силой любой замок можно просто сломать. Священника охранники не заподозрят. А что касается того, как вытащить оттуда Люсинду, – может, в гробу? В гробу можно спрятать кого угодно… Ведь не станут же они обыскивать гроб?

– Но тогда придется ждать, пока умрет еще кто-нибудь из пациентов, – сказала Жюстина. – На это может уйти несколько месяцев. А то и лет! И как я в одежде священника попаду на третий этаж? Такой наряд бросается в глаза, в нем меня сразу заметят. А если и сумею пробраться – как уложу Люсинду в гроб и куда дену настоящий труп? Многовато непродуманных моментов в твоем плане, Мэри.

Диана: – Это был самый дурацкий план из всех возможных.

Мэри: – Это был даже не план. Я и не предлагала это как готовый план, просто высказывала свои идеи.

Диана: – А к моим не прислушалась, как всегда.

– Вы меня не слушаете! – сказала Диана и лягнула стол.

– Не думаю, что мой друг Отто одобрил бы твое поведение, – сказала Ирен. – Он сделал этот стол специально для меня. Что ты хотела сказать, Диана?

Она положили руку Диане на плечо, словно хотела и успокоить ее, и удержать от новых выходок.

Что этой Диане опять нужно? Мэри вновь от души пожалела о том, что позволила сестре ехать с ними. Может быть, было бы лучше, если бы Диана сбежала в Канаду или в Австралию! По крайней мере, тогда Мэри была бы избавлена от ее капризов.

– Это же тюрьма, так? Ну, все равно что тюрьма. Как мой отец попал в тюрьму и сбежал оттуда?

Ирен покачала головой:

– Эту часть вашей истории Шерлок мне не рассказывал.

– Он не попадал в тюрьму, – сказала Мэри. Боже, какое отношение это имеет к Люсинде Ван Хельсинг? – Его арестовали и отправили в Ньюгейт за убийство сэра Денверса Кэрью.

– Ну да, а потом он же выбрался! В общем, – Диана повернулась к Ирен, – моего отца, то есть мистера Хайда, посадили в Ньюгейтскую тюрьму за убийство человека, хотя кто сказал, что тот человек не получил по заслугам? Может, его и надо было убить. Ну, в общем, он оттуда выбрался в два счета. Когда его туда привезли, он сразу заметил, где стоят охранники и когда сменяются. И он умел взламывать замки. По крайней мере, это я так думаю, как он это сделал, – наверняка-то я не знаю, он ведь ушел не прощаясь. Он не лучший отец, но другого у меня нет, так что заткнись, Мэри, – я вижу, что ты собираешься меня перебить. Ну, а я тоже могу взломать любой замок, сколько их есть на свете.

– Я не собиралась перебивать, – сказала Мэри. – То есть ты хочешь сказать – если ты попадешь туда, то сможешь и выбраться оттуда и добраться хотя бы до третьего этажа, чтобы поговорить с Люсиндой, – если там, помимо замка, нет дополнительной охраны, чего мы не знаем. Но как же ты попадешь в Кранкенхаус?

– Так же, как папаша.

– Убьешь кого-нибудь? – озадаченно переспросила Жюстина.

– Ну, ей-богу, тут никто, кроме меня, мозгами шевелить не умеет! Чтобы попасть в тюрьму, надо кого-то убить, так? Ну, а чтобы попасть в сумасшедший дом, нужно быть истеричкой и нерв… невр… – как там Ирен говорила? Ирен же говорит, что ее друг может привозить туда пациентов, так? А там уже можно разглядеть, где стоят охранники и как их обойти. Не могут же они все время стоять на месте: им нужно ходить вокруг или хоть по нужде сбегать. Плевое дело.

– Нет! – сказала Мэри. – Даже и не думай. Мы не отправим тебя в заведение для сумасшедших преступников. Ты моя сестра, и я этого не допущу. Мне все равно, каким там гениальным взломщиком ты себя возомнила. А если ты не сможешь оттуда выбраться?

– Сможет, если ее привезет Зигмунд, – сказала Ирен. – Тогда он и будет решать, как долго ей оставаться в Кранкенхаусе. Он может приказать ее выписать или перевести куда-нибудь. Если только ее не разоблачат, конечно. Тогда уж он едва ли сможет тебе чем-то помочь, Диана, и я не решилась бы так серьезно вовлекать его в это дело. Он занят важной работой – я не хочу ставить его карьеру под угрозу. Но… А ты в самом деле можешь взломать любой замок? Какой угодно?

– Еще бы, – пренебрежительно ответила Диана.

– Тогда покажи мне. Идем. – Ирен поднялась и поманила Диану за собой. Как это понимать? Она что, собирается заставить Диану продемонстрировать свое мастерство во взломе замков? И каким же образом? Мэри взглянула на Жюстину, та пожала плечами: она тоже не понимала, что происходит.

Диана двинулась за Ирен, задрав нос кверху – ни дать ни взять герцогиня, хотя все еще в ночной рубашке.

– Боже мой… – сказала Мэри и поднялась. – Идем, Жюстина. Я хочу посмотреть, что будет дальше.

Ирен провела их по коридору в дальнюю часть квартиры, а затем вниз по узкой лестнице. Это же, должно быть, первый этаж, для прислуги? Да, вот и дверь на кухню. Мэри увидела большую черную плиту, длинный стол в центре, за которым сидели Ханна с Гретой, и обычные кухонные принадлежности на полках вдоль стен. С потолка свисали связки сушеного перца и чеснока. Немолодая женщина – должно быть, фрау Шмидт, поскольку на ней был белый поварской колпак и фартук, – стояла у плиты.

– Ханна, у вас есть минутка? – спросила Ирен, остановившись в дверях.

– Конечно, мадам, – отозвалась Ханна и подошла к двери. – Что вам угодно?

– Сейчас мне нужна не горничная. Я хочу посмотреть, кто лучше умеет вскрывать замки – вы или Диана.

Ханна окинула Диану оценивающим взглядом.

– Я очень быстро умею, – сказала она.

– Да ну? – сказала Диана. – А вот сейчас посмотрим!

– Тогда идите за мной, – сказала Ирен. – Идем в кабинет.

Она привела их не наверх, а в конец коридора, и там они увидели… конец коридора. Он заканчивался тупиком, дальше ничего не было – только стена, обшитая панелями, и картина на ней. На картине был изображен синий кувшин, а в нем – алые маки. Должно быть, это были любимые цветы Ирен.

Ирен приподняла картину и повернула рычажок на стене, который прятался за ней. Мэри вздрогнула от неожиданности, когда стена открылась внутрь. Оказывается, это была не стена, а дверь.

– Минутку, – сказала Ирен. – Нужно включить свет.

Мэри услышала щелчок, и комната осветилась.

– Это… это же электрический свет! – сказала Жюстина.

– Да, я провела в эту комнату электричество. Для того, чем мы будем заниматься, нужен яркий свет, газовой лампы тут недостаточно. Входите все.

Ирен придержала дверь, пока все не вошли следом за ней, а затем закрыла ее за ними.

Комната была примерно такого же размера, что и кабинет доктора Джекилла на Парк-Террейс, 11: поменьше гостиной, побольше маленькой столовой. Три стены были заставлены стеллажами с книгами и коробками для хранения архивов. На четвертой стене висело всевозможное оружие: мечи, ножи, пистолеты разных систем, даже ружье. В дальнем конце комнаты располагался большой письменный стол, что и в самом деле придавало ей сходство с кабинетом. Но в центре стоял еще один стол, темного дерева, а вокруг несколько стульев – больше похоже на зал для совещаний, что-то вроде столовой на Парк-Террейс, 11, где клуб «Афина» проводил свои собрания, – только с оружием.

– Что это за комната? – спросила Мэри, изумленно оглядываясь вокруг.

Ирен не ответила. Она молча взяла с одной из полок какую-то коробку и поставила ее на стол. Открыла и стала доставать… что это? Мэри пришлось подойти поближе, чтобы разглядеть. Что-то металлическое… а, да это замки. Разные – и старинные, и современные.

– Десять для Дианы, десять для Ханны, – сказала Ирен, раскладывая замки по двум кучкам. Снова сунула руку в коробку, пошарила там и достала секундомер, который тоже положила на стол. Затем протянула руку к голове и вынула из волос две шпильки, поддерживающие ее прическу – просто и в то же время тщательно уложенную. И как это Ирен и Беатриче умудряются делать такое со своими волосами? Мэри просто не представляла.

– Вот. – Мэри протянула Ханне с Дианой по шпильке. – Кто первой откроет все замки, та и выиграла. Я засекаю время. Готовы?

– А что выиграла-то? – спросила Диана.

– Мое уважение и восхищение. Имей в виду – Ханна в этом деле большой мастер. Вероятнее всего, лучше тебя!

– Как бы не так, – сказала Диана, но шпильку взяла. Ханна бросила на нее презрительный взгляд – так умеют смотреть только надменные горничные, это их исключительная привилегия.

Мэри взглянула на двух девушек – одна все еще в ночной рубашке, другая в строгом черном форменном платье, белом чепце и фартуке. Которая же выиграет? Мэри отодвинула в сторону стул, чтобы встать поближе к столу.

– Готовы? – спросила Ирен, беря в руки секундомер. – Начали!

Это было довольно красивое зрелище – совсем как балет. Вначале обе девушки изогнули шпильки самым удобным, по их мнению, образом. Затем осторожными, выверенными движениями стали брать по очереди все лежащие перед ними замки и поворачивать шпильки в замочных скважинах – быстро, аккуратно. Раздавался щелчок, необычно громкий в тишине комнаты, и они переходили к следующему. Замок – шпилька в скважине – поворот – щелчок. Следующий.

Да кто же она такая, эта Ирен Нортон, если у нее даже горничная умеет вскрывать замки? И эта тайная комната в доме. И целая стена, увешанная оружием. Да, конечно, она друг мистера Холмса, но это явно не все, что можно о ней сказать! Кто же она – воровка, предводительница воровской шайки? Мэри трудно было представить себе Ирен в такой роли. Может быть, она тоже сыщик, как Холмс?

Готово – пока она размышляла, Ханна как раз положила на стол последний замок. Но Дианины замки уже лежали перед ней на столе. Все открыла? Или там еще остались? Нет, она уже потягивалась и зевала во весь рот с совершенно беззаботным видом.

– Ханна – шесть минут, пятнадцать секунд. Диана – пять минут, сорок семь секунд. Если ты когда-нибудь захочешь вступить в нашу меленькую веселую шайку, для тебя найдется работа. – Ирен убрала замки обратно в коробку. – Хорошо, а теперь у меня здесь еще одно дело. Диана, может, пойдешь оденешься? Ханна, спасибо, вы побили сегодня свой рекорд. Если никто не возражает, встретимся в гостиной минут через пятнадцать. Мэри и Жюстина, задержитесь, пожалуйста, на минутку, я хочу кое о чем поговорить.

– Ты честно победила, – сказала Ханна, протягивая руку Диане. – Если хочешь, заходи потом на кухню к нам с сестрой. Мне кажется, она тебе понравится. Мы тебе расскажем всякие интересные истории, а фрау Шмидт всегда оставляет для нас в буфете что-нибудь сладкое – торт или штрудель.

– Еще бы не честно, – сказала Диана, крепко пожимая протянутую руку. – Зайду, когда мне эта компания надоест – скоро, наверное. А можно я возьму на время какую-нибудь одежду у твоей сестры, чтобы не разгуливать тут в таком идиотском виде? Идем.

Когда они обе выходили, Мэри услышала, как Диана сказала:

– А ты все-таки неплохо справилась. Я раньше не встречала никого, кто умел бы это делать почти так же быстро, как я.

Диана с Ханной ушли – одна одеваться, другая, наверное, к себе на кухню, – и Ирен повернулась к Мэри.

– Думаю, Диана справится. Думаю, она сумеет открыть эти замки. В идеале – установит связь с Люсиндой Ван Хельсинг. Я не хочу, чтобы она делала что-то еще, – достаточно будет дать Люсинде знать, что мы готовим для нее побег. Но даже если она не проберется к Люсинде, она может собрать сведения о порядках в лечебнице и, главное, о том, есть ли охранники на третьем этаже. И если есть, то сколько их там? Где они стоят и когда делают обход? Нам нужно будет знать все это, когда мы туда проберемся, хотя кто знает, когда это будет! Диана проворна и сообразительна – даже проворнее Ханны, хотя я считала, что такого быть не может. Остается вопрос – готовы ли вы отпустить ее? Я спрашиваю именно вас, потому что вы ее сестра. Я знаю, что вы с ней не всегда ладите, но также знаю, что вы всегда готовы встать на ее защиту, как и подобает старшей сестре. Дело для нее рискованное, в этом нет сомнений. Но она – наш самый верный шанс установить связь с Люсиндой и разведать обстановку. Когда она расскажет нам обо всем, что узнала, мы сможем составить план спасения. Что вы на это скажете?

Жюстина опередила Мэри с ответом.

– Ирен, я прошу прощения, но что все это значит? Потайная комната, оружие на стене… Думаю, мы… – Она переглянулась с Мэри. – Мы с Мэри хотели бы услышать какое-то объяснение.

Ирен рассмеялась.

– Думаете, я предводительница преступного мира? Или вождь радикальной политической группировки – анархистов, может быть? Нет, ничего такого романтичного. Когда я была молодой певицей и путешествовала по всей Европе, моя страна попросила меня присмотреться кое к чему. Америка – молодая страна, пока не слишком влиятельная в мире, но хочет стать влиятельной. И хочет знать обо всем, что происходит в Европе. У нас была целая сеть… скажем так – наблюдателей. Вот чем я занимаюсь – наблюдаю. Собираю сведения. На чьей стороне стоят генералы? Кто из финансистов с кем вместе пьет кофе? Нет ли у императора несварения желудка? Несварение желудка у императора – это серьезнее, чем оно же у обычных людей: оно может привести к самым непредсказуемым последствиям. И прочее в таком роде. Когда-то эта работа свела меня с королем Богемии – и так я познакомилась с Шерлоком. Я оставила ее, когда вышла замуж, но мой муж умер, и у меня не было никакой другой работы, никакой причины, чтобы жить дальше: возвращаться на сцену было уже поздно. И тогда я снова взялась за это.

– Вы шпионка! – сказала Жюстина.

Ирен снова рассмеялась. Смех у нее был глубокий, звучный, мелодичный.

– Дорогая моя, шпионка никогда не стала бы вам рассказывать, что она шпионка. Не могли бы мы вернуться к вопросу о Диане? Я свяжусь со своим другом и попрошу его помочь. Не уверена, что стоит это делать, учитывая риск для его профессиональной репутации, если кто-то узнает, что он в этом замешан. Однако я предпочла бы объяснить ему ситуацию и позволить ему самому принять решение. Даже если он не захочет помогать, он может дать нам ценный совет. Но вначале я должна знать – позволите ли вы Диане это сделать?

Мэри поняла – они обе ждут, что она скажет.

– Диане всего четырнадцать лет, – сказала она, оттягивая время. – И Жюстина знает, какая она упрямая. Она очень редко делает то, что ей говорят.

– Но ты вспомни, как она нас выручила, когда тебе пришлось идти на тот склад, чтобы спасти нас с Беатриче, – возразила Жюстина. – Если бы не она, меня бы сегодня здесь не было.

Диана: – Вот именно, и не забывай об этом!

– Да, а ты вспомни, что потом она помогла Хайду бежать! – сказала Мэри. – Она должна будет только пробраться туда и установить связь, верно? И проследить за охранниками? Сколько времени она там пробудет?

– Думаю, нужно дать ей три дня, – сказала Ирен. – Если за три дня она не сможет установить контакт, мы вернем ее и попробуем что-нибудь другое.

Мэри повернулась к стене с оружием и устремила на него неподвижный, невидящий взгляд.

– Хорошо, – сказала она через минуту. – Поговорите со своим другом, посмотрим, что он скажет. Может быть, он еще и не согласится.

Ирен кивнула. Она подошла к письменному столу, уселась за него и придвинула к себе какой-то прибор, стоявший в углу. Что это, микроскоп? С виду скорее какой-то подсвечник на подставке. Сняла что-то похожее на колпачок, каким тушат свечи… да что же это такое она там делает?

– У вас есть телефон! – сказала Жюстина.

– Мы тут, в Вене, идем в ногу со временем, – с улыбкой сказала Ирен. – Не могли бы вы ненадолго оставить меня одну? Думаю, разговор будет долгий.

– Конечно, – сказала Мэри. Выходя из комнаты, она шепнула Жюстине:

– Так вот, значит, как выглядит телефон!

– А ты разве никогда не видела телефона? – спросила Жюстина.

– Только в рекламе. Даже у мистера Холмса нет телефона. Только не говори мне, что ты их видела!

– Нет, я тоже не видела. Настоящих.

Дальше по лестнице и по коридору в гостиную они шли молча: должно быть, слишком о многом сразу им нужно было поговорить. Проходя мимо двери кабинета, где провела ночь, Жюстина похлопала себя по жилету и сказала:

– Кажется, я забыла свои карманные часы. Должно быть, оставила на столике возле дивана, а может быть, на письменном столе. С этим мужским костюмом приходится постоянно быть начеку! Все эти правила, когда снимать шляпу…

– По-моему, в женской одежде ничуть не проще, – сказала Мэри. – Просто мы к ней привыкли. Ну что ж, иди, ищи. У нас наверняка есть еще несколько минут, пока Ирен договорит по телефону. Выходит, у этого ее друга тоже есть телефон? По-моему, он так работает – вроде телеграфа, только не точками, а словами.

Она вошла вместе с Жюстиной в кабинет – там было темнее, чем в других комнатах на втором этаже, до самого потолка поднимались деревянные стеллажи, а на окнах висели плотные бархатные шторы. Диван, на котором спала Жюстина, был длинным и широким – на таком замечательно было бы свернуться калачиком с хорошей книгой. Мэри поглядела на столик у дивана, но на нем лежала только какая-то книга, а часов, которые искала Жюстина, не было. Мэри увидела заглавие на обложке и ахнула.

– О-о-о… О нет. Какая же я идиотка! – Мэри закрыла лицо руками. Если она и не покраснела от стыда, то следовало бы.

Жюстина показала ей карманные часы:

– Вот они, гляди – оставила на столе, чтобы утром сразу увидеть, и все равно забыла положить в карман. Мужчина не забыл бы. Мэри, да что с тобой?

Мэри могла только показать рукой на книгу, словно это все объясняло. На обложке было написано: «Франкенштейн. Биография современного Прометея». И она-то считала себя разумной и ответственной? Как она могла думать, что может стать сыщиком, как мистер Холмс?

– Ну, видишь ли, если говорить правду, я никогда ее не читала раньше, – извиняющимся тоном проговорила Жюстина. – Думала, будет слишком больно читать о моем отце, и об Адаме, и о том, как меня якобы убили. Но она лежала на столике, как будто Ирен искала в ней ответы на какие-то вопросы, а я утром проснулась рано, задолго до завтрака. Вот и начала читать. Сначала интересно было – о Швейцарии, о семье Франкенштейнов. Но я дошла до описания Жюстины Мориц и дальше не смогла…

Мэри рухнула на диван.

– Ты не понимаешь. Вальдман. Фамилия. Я должна была ее вспомнить. – Она стала торопливо листать книгу. Жюстина ее, может, и не прочла, но она-то читала точно – после того, как они раскрыли дело с уайтчепелскими убийствами и Адам погиб во время пожара на складе. Ей хотелось узнать о Société des Alchimistes как можно больше. Кэтрин предупредила, что эта книга ей тут ничем не поможет – Общество в ней даже не упоминается. Но она запомнила, что там было упоминание… ага, вот оно.

– Вальдман! – проговорила она с каким-то горьким торжеством и ткнула пальцем в страницу. – Он был профессором химии в университете Ингольштадта, где учился Виктор Франкенштейн. И как раз там Генрих Вальдман учился в медицинской школе. О-о-о, ну как я могла пропустить это мимо ушей?

Жюстина села на диван рядом с ней.

– Правда? Где?

Мэри протянула ей книгу и показала нужный абзац. А затем уронила голову на руки и закрыла ими лицо.

– Не понимаю, что со мной такое, – сказала она. Слова сквозь пальцы звучали глухо и неразборчиво. – С тех пор, как мы уехали из Англии, я как будто сама не своя. Все забываю, путаю, теряюсь…

Она всегда знала, что делать, всегда была так уверена в себе. Она была мисс Мэри Джекилл с Парк-Террейс, 11. А кто она тут, в этом чужом доме, в незнакомой стране? Что же с ней такое?

Жюстина обняла ее за плечи. Мэри вздрогнула от неожиданности. Жюстина редко к кому-то прикасалась: она всегда боялась, как бы не повредить кому-то ненароком. Сейчас ее прикосновение было осторожным и мягким.

– Ты не должна себя винить. Мы-то все лишились дома давным-давно. Диану забрали в Общество святой Магдалины. Кэтрин увезли на остров Моро, Беатриче пришлось покинуть отцовский сад в Падуе. А меня, само собой, увезли из моей родной Швейцарии, когда отец решил вернуть меня к жизни. А у тебя есть дом, который ты никогда еще не покидала. Ничего удивительного, что ты чувствуешь себя не в своей тарелке, как будто вдали от дома не можешь собраться с мыслями.

– Жюстина права. – Ирен Нортон стояла в дверях. Сколько же она уже здесь стоит? – Со мной было то же самое, когда я впервые уехала из Нью-Джерси – поступать в консерваторию в Нью-Йорке. И потом, когда уехала из Соединенных Штатов в Европу. Я вас не очень хорошо знаю, Мэри, – пока. Но думаю, вы из тех людей, кто привык держать все под контролем, а теперь у вас это никак не получается. Вокруг вас что-то происходит – что-то более серьезное, чем вы подозревали. Вот потому я и спросила, не мог ли еще кто-то из тех, с кем вы встречались, быть шпионом Société des Alchimistes. Вальдман… я знала, что уже слышала это имя, но не могла вспомнить где. Думаю, он потомок того Вальдмана, что был учителем Франкенштейна. Правнук, может быть? Чего я не могу понять – это почему он не назвался каким-нибудь другим именем, ведь это было бы очень легко. Может быть, это что-то вроде проверки – хотел выяснить, много ли вы знаете.

– А может быть, это случайность? – спросила Жюстина таким тоном, словно и сама в это не верила.

– Когда вы имеете дело с такой организацией, как Société des Alchimistes, случайностей быть не может. – Лицо Ирен стало мрачным. Она говорила так, как будто сама была хорошо знакома с такими организациями. Анархисты? Социалисты? Наверняка именно о таких группах Ирен должна быть осведомлена…

– Простите меня, – сказала Мэри. Ей было очень стыдно. Она была совершенно уверена, что Ирен на ее месте не допустила бы такой ошибки. Станет ли об этом известно мистеру Холмсу – Шерлоку? Рука Жюстины лежала на ее плече успокаивающей тяжестью.

Ирен словно бы удивилась.

– Дорогая моя, едва ли это ваша вина. Все мы иногда совершаем глупые ошибки. И я совершила одну такую с Шерлоком. Все люди ошибаются. Из ошибок нужно извлекать уроки, вот и все. Идемте, я хочу рассказать вам, чем кончился мой разговор с Зигмундом, но нужно, чтобы при этом была и Диана, и Ханна с Гретой – для консультации. Так что довольно хандрить, Мэри, идемте в гостиную.

Миссис Пул: – Ирен Нортон – одна из самых здравомыслящих женщин, каких я знаю. Нечего причитать над пролитым молоком. Подтереть, да и за дела – так моя матушка всегда говорила.

Диана: – Если туда раньше кошка лапами не влезла и не разнесла по всему дому.

Миссис Пул: – Ох уж эти мне кошки! Не знаю уж, зачем я только позволила вам их завести.

Когда они вернулись в гостиную, Мэри позвонила в звонок. Через минуту в комнату вошли две горничные в безупречных черных форменных платьях, в белых чепцах и фартуках. В одинаковых платьях Ханна и Грета оказались на удивление похожими, только Грета была чуть пониже ростом. Следом появилась Диана, и уж ее-то костюм безупречным назвать было никак нельзя. Очевидно, она нацепила на себя ту одежду, что была на Грете утром.

– Дело обстоит так, – сказала Ирен, садясь на диван, а они все встали вокруг, ожидая, что она скажет. – Мой друг Зигмунд согласился нам помочь с одним условием: он хочет сначала познакомиться с Дианой, чтобы убедиться, что ее удастся выдать за душевнобольную. Я сказала, что это как раз нетрудно…

– Эй! – возмущенно воскликнула Диана.

– Но он хочет встретиться с ней сам. На кону его репутация и доступ в Кранкенхаус. Однако он согласился, что Люсинде непременно нужно помочь, и у него явно был какой-то профессиональный спор с Ван Хельсингом, что-то касающееся психосексуального развития… я перестаю вникать, когда ученые начинают сыпать профессиональными терминами латинского и греческого происхождения вперемешку. Из этого никогда ничего продуктивного не выходит.

Жюстина кивнула, словно бы в знак согласия. Мэри снова подумала о том, насколько было бы лучше, если бы ей не пришлось прервать занятия с мисс Мюррей. Тогда бы она хоть понимала сейчас, о чем идет речь.

– Мэри, не могли бы вы отвезти Диану к нему для консультации? Боюсь, вам придется взять кэб, так как экипаж мне сегодня понадобится. Кроме того, Зигмунд живет на другой стороне Кольца, а я не хочу, чтобы вас видели в центре Вены в моем экипаже. Как мы теперь знаем, Société des Alchimistes следит за вами, и за мной тоже следят – люди не менее, если не более опасные. Я пошлю с вами Ханну – она знает адрес.

– Хорошо, – сказала Мэри. – Когда вы хотите, чтобы мы поехали?

– Как только Диана снова переоденется в женское платье, – сказала Ирен.

– Зачем? – негодующе воскликнула Диана. – Я не хочу.

– Потому что у тебя истерия и неврастения. У девочки в пубертатном возрасте такие диагнозы не вызовут никаких подозрений.

– Сама пубертатная! – проворчала Диана и шепнула Ханне: – Это же плохое слово, да? Я даже не сомневаюсь, что это плохое слово.

– Жюстина и Грета, я хочу, чтобы вы отправились в Кранкенхаус. Не входите ни с кем в контакт и никому не показывайтесь на глаза. Просто изучите окрестности и найдите место, откуда мы сможем наблюдать, когда Диана будет там. Может быть, вам удастся снять комнаты в каком-нибудь из соседних домов? Проверьте, хороший ли оттуда обзор. Пока Диана будет пытаться связаться с Люсиндой, мы будем вести наблюдение снаружи, на случай, если ей понадобится помощь. И пора подумать о возможных сценариях побега. Все всё поняли?

Ханна и Грета почти хором сказали:

– Да, мадам.

Жюстина кивнула. Диана все еще злилась на то, что ей придется надевать женское платье, и даже кивать не стала. Она стояла, скрестив руки на груди и нахмурив брови.

Мэри положила ей руку на плечо.

– Хорошо, – сказала она. – Если план таков, будем действовать по плану.

Через пятнадцать минут они с Дианой и Ханной сидели в кэбе, грохочущем по камням Рингштрассе – длинного, окруженного деревьями бульвара, охватывающего кольцом центр Вены. В кошельке у Мэри было достаточно крон, чтобы расплатиться с возницей и покрыть любые другие расходы, которые могут возникнуть в Вене, – Ирен дала их ей перед выходом. Денег было слишком много, она так и сказала Ирен, – впрочем, она не очень твердо помнила курс валют, а заглянуть в Бедекера было некогда. Диана не отрывалась от окна и то и дело на что-нибудь жаловалась.

Мэри ее не слушала. До чего же глупой была ее ошибка с Вальдманом. Нужно быть внимательнее, особенно теперь, когда они знают, что кому-то из членов Société des Alchimistes известно о них и о том, что они в Вене. Кто-то следил за ними, возможно, всю дорогу от Лондона. Мэри взглянула на карточку, которую дала ей Ирен и которую она показала вознице. «Доктор Зигмунд Фрейд. Берггассе, 19, Альзергрунд». Она надеялась, что доктор Фрейд сумеет им помочь.

Глава VII. Адрес в Сохо

– Дьявол возьми этих кошек! – сказала миссис Пул.

– Что они натворили на этот раз? – Кэтрин подняла взгляд от обеденного стола: она рассматривала карту Лондона.

– Сжевали телеграмму. Я ее на минутку только положила, хотела дверь запереть, и вот – поглядите! – Миссис Пул протянула ей листок бумаги, и впрямь потрепанный и слегка влажный.

– Это от Мэри?

Кэтрин отодвинула от себя карту. Она пыталась разобраться, каким путем лучше всего добраться до Поттерс-лейн по лабиринту улочек Сохо.

– Нет, от той подруги мистера Холмса, миссис Нортон. Вот, сами взгляните.

Кэтрин взяла телеграмму, положила на стол и прочитала:

МЭРИ ЖЮСТИНА ДИАНА ПРИБЫЛИ

БЛАГОПОЛУЧНО ПОЗАБОЧУСЬ

КАК СОБСТВЕННЫХ ДОЧЕРЯХ

НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ МИССИС ПУЛ НО СОВЕТУЮ

БЫТЬ ОСТОРОЖНЕЕ ОНИ СТОЛКНУЛИСЬ

АГЕНТОМ S.A. ПОЕЗДЕ НЕ ОТВЕЧАЙТЕ

БЕЗ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ

ВСЕГО ДОБРОГО ИРЕН НОРТОН

– И что это, по-вашему, значит: «столкнулись агентом S.A. поезде»?

Голос у миссис Пул был встревоженный.

– Видимо, в одном поезде с ними оказался кто-то из S.A., – сказала Кэтрин. – А это значит, что Société des Alchimistes следит за нами. Черт! Мы-то думали, они даже не знают о нашем существовании. Видимо, теперь придется действовать намного осторожнее. – Она снова взяла телеграмму. – «Столкнулись агентом S.A. поезде». Неужели нельзя было пояснее написать? А кто принес телеграмму?

– Мальчик из телеграфной конторы, – сказала миссис Пул. – Кажется, самый обычный мальчик с телеграфа, правда, без фуражки, и выговор у него какой-то странный. Не ирландский. Вроде австралийского, но не совсем. А почему вы спрашиваете?

– Сама не знаю. Кажется, я начинаю уже всех подряд подозревать. Вряд ли, конечно, мальчик с телеграфа будет шпионить для S.A., даже если он австралиец!

А не видела ли она в последние дни кого-нибудь возле Парк-Террейс? Но нет, ничего подозрительного не припоминалось. Просто нужно быть осторожной, особенно сегодня: она ведь собирается выяснить, что замышляют Сьюард и Прендик. В Сохо лучше ехать в мужской одежде. Костюм преподобного Джозайи Крэшоу пропал, но осталась еще одежда, украденная в свое время у Летающих братьев Каминских. Сгодится. Интересно, что это за дом такой – Поттерс-лейн, 7. Вероятнее всего, меблированные комнаты, а может быть, паб? Почему Сьюард встречается с Прендиком там, а не в собственном кабинете в Перфлите? Она понятия не имела. Разумеется, было бы лучше побывать там заранее, разведать обстановку. Но сначала они все в лихорадочной спешке собирали в дорогу Мэри с Жюстиной, а потом нужно было дописать статью для «Женского мира» – за нее обещали два фунта, а они были нужны до зарезу. Кэтрин сказала Мэри, чтобы они с Жюстиной брали с собой денег, сколько понадобится в дороге, – а теперь ведь им еще и за Диану нужно платить, черт бы подрал эту девчонку! А значит, вести хозяйство на Парк-Террейс теперь приходилось на крайне скудные средства.

Миссис Пул нахмурилась и уперла руки в бока.

– Я просто волнуюсь за мисс Мэри и остальных, вот и все. Хоть бы они прислали настоящее письмо: эти телеграммы – все равно что египетские иероглифы, вроде тех, что теперь выставлены в Британском музее. Толком и не разберешь, что они означают. А что касается Альфы и Омеги – и неужели нельзя было назвать их нормальными, приличными кошачьими именами, хоть Том и Китти, что ли, – так вы хоть следите, чтобы они не лезли ко мне на кухню. Вчера они там двух дохлых мышей на полу оставили! Я утром на одну наступила, пришлось подошвы карболкой отмывать!

– Ну что же, – рассудительно сказала Кэтрин, – это ведь значит, что они делают свою работу, согласитесь? Вы же сами сказали – пусть остаются, если будут ловить мышей. Они, должно быть, слышали ваши слова. И две дохлые мыши на кухне – лучше, чем две живые, не правда ли?

– Пфф! – ответила на это миссис Пул.

Миссис Пул: – Я никогда не издаю таких неприличных звуков!

Мэри: – Это правда, миссис Пул никогда таких звуков не издает.

Жюстина: – Никаких неприличных «пфф». Наша миссис Пул не такая!

Беатриче: – Что верно, то верно. Миссис Пул никогда не издает никаких неприличных звуков.

Диана: – Дурака валяете, да? Эй, вы чего смеетесь?

И в эту минуту раздался звонок.

Миссис Пул: – Вообще-то он раздался только через полчаса, но если уж вы взялись сочинять небылицы, не стану вам мешать!

Кэтрин: – Так действие получается живее.

Миссис Пул пошла открывать дверь, но Элис, должно быть, успела раньше: она уже входила в столовую в сопровождении человека великанского роста, в костюме, несколько тесноватом для его выпирающих мускулов. Он был похож на мешок с картошкой, засунутый в чулок.

Жюстина: – Вот и неправда, Кэтрин! Атлас самый добрый и мягкий человек из всех, кого я знаю. И совсем он не похож на мешок с картошкой.

Кэтрин: – А я думала, ты любишь картошку. Как бы то ни было, это хорошее сравнение, нравится тебе или нет.

– Этот джентльмен хотел видеть вас, мисс, – сказала Элис. – Он говорит, что вы знаете его по цирку.

– Атлас! – Кэтрин выскочила из-за стола и почти бегом бросилась к двери – обнимать гостя. Сколько же времени прошло с тех пор, как она в последний раз виделась с ним и с другими своими друзьями из «Волшебного цирка чудес»? Несколько месяцев: она не бывала там с тех пор, как поселилась на Парк-Террейс, 11, только письмо написала Лоренцо, где рассказала обо всем, что случилось с ней и с Жюстиной. Цирковой силач осторожно обнял ее в ответ.

– Здравствуй, Кэт! – проговорил он, улыбаясь во весь рот. У него было широкое, веснушчатое лицо, на лоб падали разлохмаченные светло-рыжеватые волосы, что придавало ему некоторое сходство с львом. Симметрию лица нарушал нос, когда-то сломанный и теперь навсегда искривленный, но то, что у другого казалось бы безобразным, ему даже придавало своеобразное очарование.

Кэтрин: – Ну как, я реабилитировалась? Так тебе больше нравится?

Жюстина: – Да. Лев лучше, чем картошка, и сравнение точнее.

– Садись же скорее, ради бога, и рассказывай все про цирк, – сказала Кэтрин. – Знаешь, как я по вам по всем соскучилась!

Он сел на стул, и тот скрипнул под его тяжестью.

– Я пришел отдать тебе оставшиеся деньги от Лоренцо – он очень сожалеет, что смог прислать их только сейчас! И еще хотел узнать, все ли у вас в порядке – у тебя и у Жюстины. Жюстина-то здесь? – Он огляделся вокруг, словно ожидал, что Жюстина прячется где-нибудь в комнате, хотя скрыться тут было негде, тем более такой великанше.

– Ага, теперь вижу, зачем ты на самом деле пришел, – сказала Кэтрин и уселась на стул рядом с ним. – Нет, ее сейчас нет дома. – Ни к чему рассказывать ему, что Жюстина в Вене. Только беспокоиться за нее начнет – он и так все время за нее беспокоился, когда они вместе работали в цирке. В холодные зимние вечера заходил к ним в палатку – проверял, хорошо ли греет печка, и про здоровье всегда расспрашивал, словно боялся, что она простудится. – Но я скажу ей, что ты заходил, Мэтью.

Это было его настоящее имя, то, которое он получил при крещении: Мэтью Тейлор. Когда Кэтрин пришла в «Волшебный цирк чудес Лоренцо», он уже выступал там: демонстрировал чудеса силы и свою великолепную, хоть и несколько чрезмерно развитую мускулатуру. Родом он был из Манчестера, и его отец, и отец его отца были портными, пока швейные фабрики не положили конец их семейному делу. Кэтрин видела, как он штопал носовой платок – аккуратно, будто заправская швея, хоть и забавно было видеть, какой маленькой, почти невидимой кажется иголка в его огромных пальцах. Он был боксером, пока однажды ему не сломали нос и он не пролежал без памяти несколько дней с сотрясением мозга. Тогда-то он и решил подыскать себе более спокойную профессию. Кэтрин знала наверняка, что в свободное время он пишет стихи, потому что некоторые из них он посвятил Жюстине.

Жюстина: – И неплохие стихи, между прочим. Взять хоть эти: «Зачем ты, дева бледная, сегодня так грустна…»

Беатриче: – Очень мило, и образ весьма точный.

Диана: – Какой же вздор все эти стихи. Кроме Киплинга. Вот Киплинг – это да, особенно то, где в конце все умирают.

Жюстина: – Только не Киплинг, а Теннисон. «Под жерла орудий подставлены груди – но мчатся и мчатся шестьсот»? Ты ведь про эти стихи говоришь?

Диана: – Да-да, про эти самые! Как ты догадалась?

Жюстина: – Ты бросила раскрытую книгу на полу у меня в мастерской. На этой странице осталось пятно красной краски.

– Да, так вот они, значит, твои деньги, – сказал Атлас, и виду у него был такой разочарованный, что Кэтрин очень захотелось хоть чем-то его утешить – сказать хотя бы, что Жюстина его хорошо вспоминала. Но она ни словом не упомянула его с того дня, как они ушли из цирка. – Ровно пять фунтов – и его извинения за то, что не смог расплатиться сразу. Дела-то в цирке в последнее время идут неважно. В этом месяце должны были выступать в Девоншире, но целых три городка предпочли нам цирк Бартоли – у них там слон есть. Так что мы пока в Лондоне – остановились в Клеркенуэлле. Ты бы зашла в гости – это прямо на Клеркенуэлл-Грин, недалеко от Сент-Джеймса. Мы там, правда, недолго простоим, скорее всего, – у Лоренцо уже новая идея.

– Да? И какая же? – рассеянно спросила Кэтрин. Деньги, конечно, пригодятся – с финансами у них сейчас туго. Но ее мысли уже были заняты теми приключениями, что ждали ее впереди. Что она увидит в Сохо? Почему Сьюард с Прендиком встречаются именно там? Нужно прийти на Поттер-Лейн, 7, заранее, за час до их назначенной встречи, и посмотреть, нельзя ли там где-нибудь спрятаться, – может быть, там шкаф есть или кладовка какая-нибудь? Так или иначе, она должна выяснить, что происходит.

– Некоторые из нас поедут в Париж. Будем давать представления три вечера подряд. А потом он думает ехать дальше – может быть, в Берлин! Ты только представь себе. Я, Саша и Кларенс. Три акробата и заклинательница змей. Это мадам Зора, она у нас новенькая. Лоренцо говорит, на континенте сейчас такие штуки в моде – все необычное, макабрическое. Вот бы и вам поехать с нами: женщина-кошка и великанша были бы в самый раз! Кстати, Саша передает привет, а Кларенс велел мне тебя обнять.

– Ты это, кажется, уже сделал, – с улыбкой сказала Кэтрин. – А знаешь, мне тоже жаль, что я не могу поехать. Я скучаю по цирку, и я никогда не была в Париже. Но у меня тут столько дел.

– Понятно, – сказал Атлас. – А ты хорошо выглядишь, Кэт. Похоже, ты нашла свой настоящий дом. Я рад за тебя – и за Жюстину, конечно.

Нашла ли она свой настоящий дом? Кэтрин пока что не была в этом уверена. Но она взяла его за руки и сжала их.

– Мэтью, с Жюстиной дело вот в чем… она слишком многое пережила. Я дам тебе знать, когда она вернется, тогда, может быть, зайдешь в гости. Принеси ей цветы – ты же знаешь, она цветы любит. Не сдавайся. Ее сердце давно разбито, и я не знаю, когда эта рана затянется. Но ты можешь ей помочь…

Это была не вся правда, не совсем точное описание того, что пришлось пережить Жюстине, но Кэтрин хотелось объяснить так, чтобы он понял. Настоящую историю, о том, как она умерла и как ее вернули к жизни, пусть уж сама Жюстина рассказывает, если захочет. А тем более об Адаме – об этом уж точно не Кэтрин рассказывать.

– Благослови тебя Бог, – сказал Атлас и тоже сжал ей руки, немного не рассчитав силы. У него была такая милая улыбка, хотя сейчас в ней читалась неуверенность пополам с надеждой. Сможет ли Жюстина когда-нибудь оттаять после той истории с Адамом и довериться другому мужчине? Этого Кэтрин не знала.

– Ну что ж, когда увидишь ее, скажи, что я передавал привет и что я очень хочу с ней увидеться. Цветы, говоришь? Я запомню. Не очень-то я разбираюсь в таких вещах, никогда этого толком не умел.

Он поднялся.

– Все приходит с опытом, – сказала Кэтрин. Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, – ему для этого пришлось наклониться.

И тут в дверь снова мышкой шмыгнула Элис. Она умела появляться и исчезать совершенно бесшумно!

– Проводить вас, сэр?

В руках она держала видавшую виды твидовую кепку.

– Спасибо, юная мисс, – сказал он, кивнул и взял у нее кепку. – Так ты заходи к нам, Кэт, когда время будет. Пансион миссис Протеро – адреса я не помню, но там тебе любой покажет. Мы там пробудем до конца недели.

Через минуту Кэтрин услышала, как хлопнула входная дверь. Ой, как хорошо, что он зашел! Там, в цирке, у нее была хорошая жизнь. Нелегкая, но интересная и до поры до времени безопасная. А эта новая жизнь – в чем-то даже лучше, но, пожалуй, не такая безопасная, хоть она и живет теперь в роскошном доме возле Риджентс-парка. Тут свои опасности – вроде тех, что поджидают ее в Сохо.

– Мисс?

Элис уже опять стояла в дверях.

– Да, Элис? И, ради бога, не могла бы ты называть меня Кэтрин? Или Кэт, если тебе так больше нравится. Или «эй, ты».

– Да, мисс. Я сейчас относила мисс Беатриче завтрак («Зеленую тину», – подумала Кэтрин), и она сказала, что с вами сегодня не пойдет.

– Нет, не пойдет, это слишком опасно. – Кэтрин снова придвинула к себе карту. – Мне придется где-то прятаться, и места там, вероятнее всего, будет немного. Если мы с Беатриче будем прятаться вместе, она может меня отравить. Не нарочно, но это ведь от нее не зависит.

– Да, я помню! – с чувством проговорила Элис. Еще бы – ведь она сама чуть было не отравилась ядом Беатриче на складе в доках, о чем рассказывается в книге «Странная история дочери алхимика» – у всех лучших книжных торговцев, всего по два шиллинга.

Мэри: – А тебе не кажется, что уже достаточно?

Кэтрин: – Когда будет достаточно, я перестану.

– Конечно, жаль, что остальных здесь нет, – сказала Кэтрин. – Жюстина, пожалуй, слишком большая, а Диана слишком буйная, но вот Мэри очень пригодилась бы, хотя бы просто как наблюдатель.

Мэри: – Ну спасибо, конечно! Я умею далеко не только наблюдать.

Можно, конечно, попросить Чарли, но… дело ведь касается Прендика. Ей как-то не хотелось впутывать сюда Холмса или его нерегулярные полицейские силы с Бейкер-стрит. Все, что знают они, станет известно и ему, а это дело слишком личное.

– А я? – спросила Элис. – Не знаю, будет ли от меня много толку, но уж наблюдать-то я умею не хуже других.

Кэтрин изумилась:

– Но Элис, ты же все время говоришь, что хочешь быть только судомойкой. Никаких приключений, помнишь? Ты очень решительно на этом настаивала.

Элис уставилась на свои башмаки и стала теребить край фартука.

– Да, мисс… Кэтрин. Но с моей стороны было бы трусостью бросить вас одну, когда я могла бы помочь. Мне кажется, мисс Мэри ожидала бы от меня другого.

Кэтрин нахмурилась.

– Ты полностью уверена? Нам может угрожать опасность, не забывай.

Элис снова подняла глаза и кивнула.

– Да, Кэтрин. Полностью.

Кэтрин подождала немного – и еще немного: вдруг Элис все же передумает.

– Ну ладно. Тогда иди сюда. Я хочу, чтобы мы с тобой как следует запомнили расположение улиц в этой части Сохо. И помни – когда кругом будут дома, все будет выглядеть совсем иначе.

Мэри: – Ты знаешь, что могла бы и не ходить. Тебе не нужно было ничего доказывать – ни мне, ни кому-то еще.

Элис: – Я знаю, но я рада, что пошла, даже несмотря на то, что случилось потом. Если не рисковать, никогда не станешь собой, правда же?

Мэри: – Да, думаю, правда. Мне просто жаль, что я не смогла уберечь тебя от беды.

Элис: – Если бы мне снова пришлось решать, я бы сделала то же самое.

Беатриче: – Браво, Элис. Нам всем нужно брать с тебя пример.

Когда они вышли с Парк-Террейс, 11, было около трех часов дня. По пути к Мэрилебон-роуд Кэтрин то и дело озиралась: не следит ли кто за ними? Какой-нибудь нищий, торговец кониной или старьевщик – кто-нибудь, похожий на агента S.A.? Но она не увидела никого, кроме Джимми – мальчика с Бейкер-стрит, одетого чистильщиком, с ящиком и щетками. Кто-нибудь из нерегулярных сил Холмса постоянно вертелся поблизости и приглядывал за ними. Если бы не они, Парк-Террейс была бы совершенно пустынной. Когда они с Элис проходили мимо, Кэтрин тихонько махнула Джимми рукой, и он кивнул в ответ. На Мэрилебон-роуд они сели в омнибус до Пикадилли-Серкус. Затем двинулись пешком запутанными улочками и переулками – все дальше и дальше в лабиринт Лондона.

Перед выходом из дома миссис Пул напомнила им, чтобы не рисковали понапрасну.

– Присоединяюсь, – сказала Беатриче. Она стояла в дверях, пока они натягивали перчатки и надевали шляпы, которые должны были придать им вид лондонских клерков, идущих со службы домой, на съемные квартиры. – Как жаль, что я не могу пойти с вами! Неужели я всю жизнь так и просижу дома, потому что тем, кого я люблю, от меня больше вреда, чем пользы?

– Вот когда мне нужно будет кого-то отравить, я к тебе сразу обращусь, – ответила Кэтрин. А кстати, может быть, и не такая уж плохая идея – отравить Прендика. Разве не поделом ему? Она задвинула злые мстительные мысли в самый дальний уголок сознания – пусть полежат до тех пор, когда можно будет обдумать их без спешки. Сейчас не время – сейчас нужно мыслить четко, логически. Ого, она начинает рассуждать совсем как Мэри!

– Вот уж не знаю, к чему Элис с вами идти, – обеспокоенно заметила миссис Пул. – Я-то надеялась, что она сегодня поможет мне со штопкой. Неужели так уж необходимо подвергать ее опасности?

– Миссис Пул, это дело поважнее штопки! – сказала Кэтрин. – И к тому же сейчас она не Элис, а Альфред.

На Элис были Дианины брюки и пиджак, висевшие мешком на ее худеньком теле, хотя Кэтрин и подобрала для нее вещи самого маленького размера. Сама Кэтрин тоже была одета в мужской костюм, правда, на ней он сидел заметно лучше.

– Идем, Альфред, – сказал Чарльз – это было имя, которое Кэтрин выбрала для себя. Она положила руку на плечо Элис, стараясь, чтобы этот жест выглядел по-мужски, и, прежде чем миссис Пул успела еще что-то возразить, они уже были за дверью и шагали по Парк-Террейс в направлении Мэрилебон-роуд.

День выдался жаркий, и в городе было нечем дышать, словно его накрыли стеклянным колпаком. Весь Лондон пропах водорослями. На втором этаже омнибуса мест не было, и им пришлось ехать внизу, в закрытом салоне, да еще и на разных сиденьях. Только когда они вышли и зашагали по улочкам и переулкам Сохо, дышать стало хоть немного полегче.

По карте, которую начертила Кэтрин, они вышли к Поттерс-Корт – унылым, однообразным зданиям, выстроившимся полукругом вдоль тонкой полоски парка – словно полумесяц.

– Ну и где же тут искать эту Поттерс-лейн? – спросила Кэтрин. От тупика разбегались в разные стороны три узких улочки, но ни на одной из них не было табличек с названием. Они прошли по первой, затем по второй, затем по третьей. Все три были неотличимы друг от друга, с той единственной разницей, что каждая следующая оказывалась еще грязнее и мрачнее предыдущей.

– Прошу прощенья, мэм, – обратился Альфред к женщине, сидевшей на крыльце и курившей какую-то необыкновенно вонючую трубку. На вид ей было лет сто, но на самом деле она наверняка была намного моложе – бедность, как ничто другое, умеет прочертить морщины на лбу и вокруг рта, согнуть в дугу молодое крепкое тело. – Я тут братца своего ищу, Джо – это мы его так зовем, а вообще-то он Джозеф… живет на Поттерс-лейн, пять. Рыжий такой, как огонь, такого не проглядишь. Может, вы нам подскажете – мы хоть на ту улицу попали-то? Уж больно матушка об нем беспокоится.

Где это Элис успела подцепить говор лондонских улиц? Слышала бы ее сейчас миссис Пул! Обычно Элис очень следила за своей речью. Пусть слов в ее лексиконе не всегда хватало, но выговор всегда был великолепный, как и подобает горничной из хорошего дома.

Элис: – Я же родилась и выросла в Лондоне. По-моему, кое-кто об этом иногда забывает. Когда я попала в дом мистера Джекила, то стала слушать, как говорит Энид, и повторять за ней. Мне же не хотелось, чтобы миссис Пул и другие слуги считали меня какой-то уличной бродяжкой!

– Ну да, правильно вы пришли, – сказала женщина. – Третий дом по той стороне – там и номер увидите, с дороги-то его толком не разглядишь. Что ж ваш братец натворил-то такого, что матушка беспокоится?

– Да запил, горюшко наше. И ведь какой был славный малый когда-то! А вот угораздило ж связаться с плохой компанией, – проговорил Альфред, качая головой.

– А вот так оно всегда и бывает, – сказала женщина. – Ну, надеюсь, вы его найдете – ради вашей матушки!

Она снова затянулась, и Кэтрин заметила, что зубы у нее совсем пожелтели от табака.

– Спасибочки вам, мэм, – сказал Альфред. Кэтрин, она же Чарльз, кивнула и сунула ей пенни – тот сразу же исчез в обтрепанном кармане.

И правда, на дверях третьего дома был написан номер 5, хотя его с трудом можно было разглядеть: краска на двери совсем облупилась и отваливалась длинными полосами. На следующем доме номера не было вовсе, но, рассуждая логически, это должен был быть дом номер семь. Он стоял немного поодаль от улицы, а перед ним был крохотный дворик – полоска земли и пожухлой травы. Парадный вход был в тени от соседних домов, окна на первом этаже заколочены. Был и второй этаж, и там уже на окнах висели занавески, но вскарабкаться было не по чему.

– Эта женщина нас не видит? – спросила Кэтрин.

– Вряд ли, – сказала Элис. – Ее от меня загораживает угол дома, значит, и ей меня, скорее всего, не видно. А что? Что вы хотите делать?

– Постой-ка пока на карауле, хотя, если кто-то появится, едва ли ты сможешь что-то сделать. Но тут дела-то на минуту.

Она провозилась значительно дольше минуты и в какой-то момент даже опасалась, как бы шпилька, вставленная в замок, не сломалась пополам. Но вот наконец послышался щелчок. Кэтрин очень надеялась, что старалась не зря, что они пришли по нужному адресу и что номера домов на Поттерс-лейн идут подряд, а не в каком-то другом загадочном порядке – а то ведь в Лондоне иногда и такое случается! А вдруг – мало ли что бывает – вдруг она вообще неправильно запомнила адрес? С чего бы Сьюарду назначать встречу Прендику в таком месте?

Но, едва шагнув за порог, Кэтрин сразу поняла, что пришла именно туда, куда надо. От неожиданности она даже едва не забыла запереть за собой дверь.

– Черт меня возьми! – сказала Элис. – То есть, я хотела сказать – боже мой! Такого я не ожидала!

– Я тоже, – отозвалась Кэтрин.

Такой обшарпанный снаружи, внутри дом 7 на Поттерс-лейн напоминал респектабельный клуб для богатых джентльменов где-нибудь в Белгравии или Мейфэйр. Кэтрин так и подмывало снова открыть дверь и посмотреть, не перенеслись ли они каким-то загадочным образом в другой конец Лондона. Стены были отделаны темными деревянными панелями, и даже в тусклом свете, пробивавшемся сквозь доски на окнах, можно было разглядеть столик красного дерева, над которым висело зеркало в позолоченной раме, тщательно подобранные друг к другу вешалку для шляп и стойку для зонтов, широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Справа от них, за аркой, располагалось что-то похожее на очень большой клубный зал для отдыха, с удобными диванами и креслами, большим камином, у которого можно было с удобством расположиться, чтобы почитать, и маленькие столики, расставленные там, где с наибольшей вероятностью могла возникнуть нужда в пепельницах. На стенах висели портреты каких-то важных господ, а заколоченные окна были занавешены тяжелыми парчовыми шторами.

– Что же это за место? – прошептала Кэтрин. Тут было так тихо, что говорить в полный голос казалось почти кощунством. – Какой-то клуб?

– Бывший, – сказала Элис. – Разве не видите, мисс, – тут же повсюду пыль. Здесь как будто сроду… то есть никогда не подметали. А в углах, глядите, – паутина. Если бы я оставила комнаты в таком виде, миссис Пул бы меня в тот же день рассчитала.

Насчет пыли Элис была права, хотя сама Кэтрин и не обратила на это внимания. Ну что ж, ведь у Элис работа такая – замечать подобные вещи. Даже на зеркале лежал слой пыли. Смотреться в него было все равно что в заросший пруд.

Кэтрин взглянула на карманные часы.

– Они будут здесь через час. Нам нужно найти, где спрятаться, но сначала я хочу немного осмотреться. Я-то думала, что дом номер семь на Поттерс-лейн – это меблированные комнаты или какой-нибудь паб. Мне и в голову не приходило, что мы найдем тут… вот это. Что это вообще? И почему в Сохо? Вот жаль, я не пришла сюда пораньше, чтобы как следует все осмотреть.

– Не вините себя, мисс, – сказала Элис. – У вас ведь и времени, можно сказать, не было, со всеми этими сборами мисс Джекилл и мисс Франкенштейн.

– Да еще статью эту дурацкую пришлось писать, и о чем – о шляпках! Чего только не сделаешь ради денег. Ну что ж, теперь поздно сокрушаться. Давай посмотрим, что успеем тут найти за полчаса.

Прежде всего нужно было найти укрытие, чтобы потом успеть быстро спрятаться. На первом этаже, кроме большого зала, который они увидели сразу, было еще несколько комнат поменьше – для встреч наедине. Одна из них, в самом конце дома, была обставлена как рабочий кабинет с большим письменным столом и книжными полками.

– Наверняка здесь-то они и встретятся, – сказала Кэтрин. – Сьюард привык сидеть за письменным столом. Привык быть директором, руководить. Бьюсь об заклад, в эту комнату он и придет, машинально. Но как знать наверняка? А если даже они и правда придут сюда – где же тут спрятаться?

Прятаться было негде. В комнате был только письменный стол, один стул за ним, два перед ним, и больше ничего. Книжные полки были пусты.

– Когда-то здесь, наверное, книги стояли, – сказала Элис.

– А в ящиках стола, должно быть, лежали бумаги, письменные принадлежности, а теперь смотри – пусто. И в других комнатах тоже пусто – никаких пепельниц на столиках. Но ты только погляди, что за обстановка!

Ковры были толстые, мягкая мебель обтянута бархатом, шторы из тяжелой парчи.

– Ну, теперь давай наверх заглянем.

Но наверху были только спальни и ванная комната – правда, без воды. Шкафы и шкафчики были совершенно пусты, не считая нескольких вешалок. В ящиках бюро – ничего. На кроватях не было белья, только голые матрасы, и в некоторых уже явно поселились мыши.

– Что же тут было такое, когда тут что-то было? – спросила Кэтрин. Впрочем, гадать было некогда. – Нам нужно где-то спрятаться. Может быть, в шкафчике внизу, в прихожей?

– По-моему, оттуда мы мало что услышим, – сказала Элис. – Но я заметила там кое-что. Если вы не возражаете, пойдемте со мной, мисс… Кэтрин.

Они снова спустились вниз, и по пути Кэтрин гадала, что же у Элис на уме. Но до сих пор Элис вела себя весьма разумно, так что Кэтрин молча прошла следом за судомойкой в кабинет.

– Вот, видите, – сказала Элис. – Сюда идет кухонный подъемник. И в ту большую комнату тоже. Если чуть-чуть приоткрыть, вот так… – Она приподняла маленькую задвижку, которую Кэтрин даже не разглядела, и открыла что-то похожее на стенной шкафчик рядом с камином. И как это Кэтрин не обратила на него внимания? Должно быть, потому что высотой он был всего в один фут, а дверца сливалась по цвету с панелями – в сущности, она была специально так сделана, чтобы выглядела как часть панели. Правда, места тут было явно недостаточно, чтобы спрятаться. И все же нужно быть наблюдательнее! Какая же она пума, если ничего не замечает у себя под носом?

– Если дверцу открыть, в шахте подъемника будет слышно каждое слово. Джозеф – тот, что у нас лакеем служил, – рассказывал про одного дворецкого, как он шантажировал своего хозяина тем, что подслушал через подъемник. Теперь надо только посмотреть, где у него выход, – где-то внизу, наверное.

Кэтрин с уважением смотрела в удаляющуюся спину Элис. А она-то еще раздумывала, стоит ли брать судомойку с собой. Вот и ответ! Она двинулась следом за Элис, изумленная и обескураженная. От Элис оказалось больше толка, чем от нее, Кэтрин.

По пути Элис приоткрыла дверцу подъемника и в большой комнате. Только стоя совсем рядом, можно было заметить, что там осталась узенькая щелочка.

Они спустились в подвал по узкой «черной» лестнице, такой же, как во многих лондонских домах. Первая же комната, в которую они попали, оказалась кухней с двумя полукруглыми окошками на уровне земли, из которых было видно то, что оптимист мог бы назвать садом. Эти окна тоже были заколочены, но доски совсем прогнили, и в тусклом свете Кэтрин с Элис могли разглядеть и друг друга, и пыльную плиту, и пустые полки. Тут, на перепачканных сажей стенах, они и нашли выходы обоих подъемников.

– Если вытащить ящики, будет лучше слышно, – сказала Элис и сама начала вытаскивать. Кэтрин помогла ей. Уж физически-то, по крайней мере, она сильнее Элис! Вместе они вытащили тяжелые деревянные ящики, которые должны были ходить вверх и вниз в шахте, доставляя еду и вино из кухни наверх, и составили на каменный пол.

– А вот и кладовка, – сказала Кэтрин, открывая единственную дверь в кухне. – Если кто-нибудь спустится вниз, спрячемся тут. Давай-ка пока уберем сюда ящики, чтобы никто не заметил. До их встречи осталось пятнадцать минут!

Они заняли посты возле обоих подъемников, в разных концах кухни, и стали ждать прихода Сьюарда и Прендика.

Мэри: – Я считаю, Элис просто молодчина, что догадалась о подъемниках!

Элис: – Да их бы кто угодно заметил, если бы пригляделся. И я, как только вошла, так первым делом и подумала – а как же им туда еду подают? То есть, можно сказать, сразу стала искать подъемники, вот потому и увидела.

Миссис Пул: – Не скромничай чересчур, юная мисс. У тебя глаз наметан – уж мне ли не знать, я же сама тебя школила!

Элис: – И это была замечательная школа, миссис Пул.

Ждать пришлось недолго. Стрелки на карманных часах Кэтрин пробежали отметку в пять часов, и она уже вновь стала сомневаться, не ошиблась ли – может, время перепутала? Или день? Но нет: в пять пятнадцать над головой явственно прозвучали шаги мужских ботинок. Кэтрин взглянула на Элис – судомойка стояла у своего подъемника и внимательно вслушивалась. Наверху послышались голоса, но слов было не разобрать. А что, если они с Элис ошиблись, если эти двое пойдут совсем в другую комнату? Тогда все их приготовления пропадут даром… Но вот голоса сделались отчетливее. Должно быть, они уже в кабинете, как она и предполагала. Кэтрин просунула голову в шахту, чтобы лучше слышать. Да, так и есть! Их голоса отдавались эхом внизу. Кэтрин отчаянно замахала Элис рукой, подзывая к себе.

– Что на вас такое нашло, как вы могли такое сделать? – Это был голос Сьюарда – во всяком случае, Кэтрин казалось, что она узнала голос, который слышала в лечебнице. Он тогда не так уж много успел сказать, зато громко!

– Ничего. Это был просто эксперимент, – приглушенно отозвался другой голос. Ага, это Прендик. Этот голос она узнала бы где угодно. Сколько раз она слышала его на острове Моро. Если бы можно было его забыть! Но она знала: даже если бы они встретились через сто лет, все это время не видев друг друга, она узнала бы его по первому же звуку.

– И никто вам не помогал, у вас не было сообщников? – это произнес третий голос, незнакомый. Сколько же их там? Она-то думала, что придут только Сьюард и Прендик.

– Нет, конечно, нет, – ответил Прендик. Голос у него был сердитый, однако Кэтрин расслышала в нем и нотку страха. Интересно, слышит ли ее Сьюард? Вероятно, да, хотя чуткие кошачьи уши Кэтрин могли уловить то, что слуху большинства людей недоступно. Вспомнив об этом, она слегка подвинулась, чтобы Элис могла держать голову поближе к шахте. У нее ведь не такой хороший слух.

Диана: – Мои уши слышат не хуже твоих. Ну, почти.

Кэтрин: – А кто сказал, что ты человек?.. Ой! Прекрати! Я просто хотела сказать тебе комплимент, а теперь беру его обратно. Ты самый настоящий человек. Животные такими несносными не бывают.

– То есть вы просто нашли где-то это существо и… трансформировали? – спросил третий голос. Существо? О чем это они?

– Я купил его у одного матроса: его корабль уходил через несколько дней, к Кейп-Бретон или к мысу Доброй Надежды, что-то в этом роде. Точно не помню, – ответил Прендик. – Не все ли равно? Да и кто стал бы мне помогать? В Лондоне ведь не осталось никого из членов Общества.

– Мне не все равно – я не хочу, чтобы по Лондону бегал зверочеловек! – сказал Сьюард. – К счастью, он очутился в зверинце лорда Эйвбери, и тот принял его за какой-то редкий вид обезьяны. Я случайно увидел статью, которую он опубликовал в «Перфлит газетт», иначе бы так никогда об этом и не узнал. Он очень гордился своей находкой. Ну что же, у него осталась фотография на память, а существо я изъял лично, под покровом ночи. Брюки порвал, между прочим! Рэймонд, вы же понимаете, что я тут ни при чем? Это дело рук Прендика, от начала до конца. Я доложил вам сразу, как только сам узнал об этом.

– Я вам верю, – произнес третий голос – должно быть, тот самый Рэймонд, кто бы он ни был. – Но это не объясняет, зачем вы вызвали меня сюда, да еще в такое неудобное время.

Кэтрин слышала твердые решительные шаги наверху. Кто-то ходил туда-сюда.

– Что касается того, что в Лондоне нет членов Общества. Мы с Ван Хельсингом это изменим. Он едет в Будапешт, на ежегодную конференцию. Я поеду с ним, и вы, Прендик, тоже поедете. Официально мы будем представлять документы о более эффективных способах переливания крови, но реальная цель – убедить Общество алхимиков вновь открыть английский филиал, чтобы продолжить то, что мы с Ван Хельсингом начали. В конце концов, прошло ведь уже четырнадцать лет с тех пор, как наш филиал был закрыт – так внезапно и несправедливо.

– Но почему вы думаете, что наша многоуважаемая мадам президент станет слушать вас – да даже и Ван Хельсинга? – Голос Рэймонда звучал сухо, надменно. – С тех пор, как Джекилл едва не раскрыл существование Общества для широкой публики, она непоколебимо настаивает на том, чтобы эксперименты по трансмутации производились только с ее личного разрешения. Когда она узнает, что Ван Хельсинг проводит такие эксперименты за ее спиной, она наверняка будет… скажем так, недовольна.

– Это не ей решать. Он попросит вынести вопрос на общее голосование всех членов, и она не сможет отменить его результаты. Либо членов Общества убедят наши аргументы, и они позволят нам продолжать, либо они проголосуют против, и на наши эксперименты будет наложен окончательный запрет. Ван Хельсинг готов и к такому развитию событий. Мне даже кажется, что оно было бы для него предпочтительнее. Он и Арминий Вамбери, наше главное доверенное лицо в Будапеште, уже склонили часть Общества на свою сторону, и эта часть готова голосовать за. Кроме того, они создали… ну, не то чтобы армию – скажем так, наземные войска, которых будет достаточно, чтобы отстоять свою точку зрения силой, если понадобится. Либо большинство в Обществе примет сторону Ван Хельсинга, либо дело кончится кровавой бойней – и сменой власти. Когда он станет президентом, в Обществе будут действовать новые правила, смею вас уверить.

– Что ж, – сказал Рэймонд, – не могу сказать, что я не согласен с вашим мнением о том, что смена режима может оказаться благотворной. Она и впрямь уже засиделась в президентском кресле. Но мне не нравится, когда дела делаются у меня за спиной, Сьюард. Совсем не нравится. То, о чем писал Хеннесси в своем письме…

– Хеннесси был трусом, – сказал Сьюард. Его ботинки выстукивали четкий ритм по полу, словно по барабану. – Ван Хельсинг должен был понимать, что не следует писать ему о наших планах. Знаете, что он сделал? Переслал письмо ей. Ну да, я успел его перехватить. Мы следили за ним с тех пор, как он уволился из лечебницы. Я уже тогда знал, что он вот-вот сломается. Он пережил слишком сильное потрясение пять лет назад, в Карфэксе. После этого он был… ненадежен. Но я не знал, что он писал и вам тоже, пока вы не вызвали меня к себе в прошлый понедельник. Что было, должен добавить, весьма неудобно. Не то чтобы я ставил под сомнение ваше право делать это – вы его имеете и как член попечительского совета, и как последний председатель английского филиала до того, как ему положило конец фиаско Хайда.

– В этом письме Хеннесси пишет, что ваши последние эксперименты несовместимы с моралью, – осуждающим тоном произнес Рэймонд.

– С вашей тоже несовместимы? Едва ли, иначе бы вы не пришли сюда сегодня. И чем они хуже ваших экспериментов сорок лет назад, когда вы создали Хелен?

– Ну, об этом мы говорить не будем, – сказал Рэймонд. – Это не имеет отношения к нынешней ситуации. Чего вам нужно сейчас?

– Ваша поддержка, – прямо ответил Сьюард. Барабанная дробь смолкла. – Ваше слово, что вы не станете уведомлять ее о том, чем мы занимаемся. В конце концов, вы пока еще наш председатель. Мы хотели бы, чтобы вы опять заняли этот пост, когда филиал откроется заново.

Наступило долгое молчание.

– И что же мне это даст?

– Как что! – воскликнул Сьюард. – Всё. Как по-вашему, на что способна раса бессмертных людей? Людей, которые не умирают, не стареют, не подвержены инфекционным заболеваниям. Людей, чьи раны затягиваются на глазах, людей, которые держат в своих руках все могущество алхимической науки. Это будет раса сверхлюдей! Они станут править миром!

– А если Люсинда умрет, как Люси? – тихо сказал Прендик.

– Не все ли равно, если эксперимент окажется удачным? – Сьюард говорил сердито – почти кричал. – Главное – принцип. Принцип и сыворотка. Она всего лишь опытный экземпляр. После сентября – не все ли нам будет равно, выживет она или умрет? Иногда приходится приносить чьи-то жизни в жертву во имя общего блага. Моро это понимал, а вот вы, кажется, нет.

– Неужели Ван Хельсинг сделает такое со своей родной дочерью? – спросил Прендик, но Кэтрин даже не была уверена, что те двое его услышали. Она сама еле разобрала слова – из шахты долетел лишь шепот.

– Я заказал по телеграфу два билета в Вену Восточным экспрессом. Прендик, мы с вами встретимся на Чаринг-Кросском вокзале без четверти девять утра в четверг. В Вену прибудем в субботу вечером. Ван Хельсинг встретит нас на вокзале, и в воскресенье мы нанесем визит нашей пациентке. К тому времени ее трансформация должна уже полностью завершиться. Он был вынужден изолировать ее – очевидно, со стороны миссис Харкер, которой мы отчасти обязаны провалом в Карфэксе, были какие-то попытки вмешаться, но сейчас пациентка в безопасности и… под наблюдением. Мы возьмем ее с собой в Будапешт – как доказательство нашей концепции, скажем так. Вначале встретимся с нашими единомышленниками, покажем, какими они могут стать, если примут нашу сторону. А затем трансформируем все наше загнивающее общество! Вы готовы править миром, джентльмены?

Рэймонд хихикнул. Во всяком случае, Кэтрин предположила, что это Рэймонд. Что бы она ни думала о Прендике, она все же не считала его настолько бессердечным, чтобы хихикать в такой момент.

– А что же мы будем делать с моим несчастным созданием?

Ага, а вот это уже точно Прендик.

– Оно в подвале, – сказал Сьюард. – И там и останется, как средство обеспечения вашей лояльности, или, во всяком случае, повиновения, пока дело не придет к своему завершению. Как вы думаете, что скажет мадам президент, если узнает, что вы создали зверочеловека прямо в Лондоне? И что его портрет попал в прессу, пусть и всего лишь в никому не известную «Перфлит газетт»?

– Ну что ж, думаю, мы обо всем договорились, – сказал Рэймонд. – Я буду действовать заодно с вами и снова вступлю в должность председателя английского филиала – только смотрите, чтобы мне не пришлось об этом пожалеть! Это рискованное предприятие, но оно стоит того, если нам удастся вырваться из-под ее проклятого каблука. А теперь, не знаю, как вы, Сьюард, а я хотел бы пообедать. Здесь есть одно местечко недалеко от Тоттенхем-Корт-роуд, где мы когда-то бывали с Джекиллом, в те времена, когда Общество проводило здесь собрания. Там подавали великолепный пирог с почками и, кроме того, отличный старомодный портер. Интересно, осталось ли оно на прежнем месте?

Кэтрин услышала смех – непонятно чей, затем вновь звук шагов по полу. А затем – деревянный стук в отдалении, словно входную дверь с силой захлопнули.

Они с Элис стояли молча и неподвижно. Время шло: пять минут, десять… Наконец Кэтрин сказала:

– Думаю, они уже не вернутся.

Элис выдохнула так, словно все это время стояла затаив дыхание.

– Много ты расслышала? – спросила Кэтрин. Способны ли человеческие уши услышать все, что слышала она?

– Почти все, – сказала Элис так тихо, словно до сих пор боялась говорить в полный голос. – Только ничего не поняла. О чем они говорили – стать бессмертными, неуязвимыми? Это какая-то дьявольщина, мисс.

– Пожалуй, можно и так сказать, – ответила Кэтрин. – Хотя в каком-то смысле и Моро стремился к тому же самому. Он хотел стать чем-то вроде бога… ну да ладно. Сейчас не время рассуждать о теологии. Я тоже не все поняла, но в одном совершенно уверена.

– В чем?

– Что-то… то есть кто-то заперт в угольном подвале.

Зверочеловек, вот кто. Это можно было понять из подслушанного разговора. Но кто именно? Какое-то новое создание Прендика? Возможно, но вероятнее – кто-то из спасшихся во время пожара на складе. Она смутно помнила низенькую сутулую фигуру, проскочившую мимо Холмса в дверь и скрывшуюся в ночи.

– Элис, ты не помнишь, кому из зверолюдей удалось сбежать в ту ночь в доках?

Элис покачала головой.

– Мне было так худо, когда мисс Беатриче меня отравила, что я почти ничего не заметила.

– А мне было не до того – я пыталась спасти Жюстину от мести Адама. Холмс упоминал о том, кто из них сбежал, но я забыла.

– Думаете, они о нем говорили? – Вид у Элис был немного испуганный. Ну конечно, ведь ее как раз похитил тогда один из зверолюдей по приказу Хайда.

– Ничего, вероятнее всего, это кто-то небольшой, не такой, как человек-медведь или человек-кабан. Знаешь что, возьми-ка меня за руку. Не хочу, чтобы мы потеряли друг друга.

Это была, конечно, просто отговорка. Как можно потеряться в прямом коридоре? Но Элис была, кажется, по-настоящему напугана. Она так сжала руку Кэтрин, словно рада была чувствовать чье-то присутствие рядом.

Вместе они двинулись дальше по коридору, туда, где еще не бывали. Как и в кухне, свет здесь пробивался сквозь окошки в форме полумесяцев, тоже заколоченные, хотя кое-где доски давно прогнили и отвалились. Тут было несколько дверей: первая вела в комнату, похожую на каморку дворецкого, вторая – в бывшую буфетную, со стойками для вина и настенными шкафчиками для ножей и вилок, теперь пустующими. Третья оказалась той самой. Кэтрин поняла это, как только открыла ее и услышала жалобный вой.

Там, на полу, лежал человек-орангутан. Да, теперь Кэтрин вспомнила. Это и был тот самый зверочеловек, что проскочил через черный ход в ночь пожара.

В угольном подвале не было окон. Пока они не открыли дверь, там было совершенно темно. Человек-орангутан неотрывно смотрел на них, моргая глазами от света, льющегося сквозь дверной проем. Это был тусклый свет, но, очевидно, он и от такого отвык в своей тюрьме. Это и впрямь была тюрьма. Человек-орангутан был голый и прикован за лодыжку железной цепью. Другой конец цепи тянулся к железному кольцу в стене, на котором, наверное, когда-то висело ведерко для угля.

– Мерзавцы, – сказала Кэтрин. – Подлые мерзавцы.

Человек-орангутан прикрыл рукой глаза. Одновременно он резко метнулся назад и опрокинул оловянную кастрюлю – наверное, когда-то в ней была вода, но теперь не осталось ни капли. Он был явно перепуган до смерти.

– Мы тебя вытащим отсюда, – сказала Кэтрин и выпустила руку Элис. Нужно было подойти ближе. – Понимаешь меня? Я не знаю, насколько хорошо он понимает человеческую речь, – пояснила она Элис. – Нужно открыть замок на этой цепи. Подожди здесь.

Но, как только она попыталась приблизиться, человек-орангутан снова завыл. Он оскалил зубы и встал в полный рост, словно готовясь к смертельной схватке.

– Кэтрин, мне кажется, это слишком опасно! – испуганно проговорила Элис, стоявшая в дверях.

– Бывают случаи, когда об опасности думать не приходится. Не знаю только, удастся ли мне подобраться к нему так близко. Он пуму учуял, вот в чем дело. Я не смогу открыть замок, если он меня не подпустит.

Его крики так и резали ее чуткие кошачьи уши, вонзаясь прямо в мозг, словно острые ножи.

– Что это?

Элис вдруг бросилась к Кэтрин и оттащила ее за руку в темный угол, который не просматривался от двери. Что это на нее… но тут и Кэтрин услышала, даже сквозь крики человека-орангутана, все еще звеневшие у нее в ушах: шаги на лестнице, а затем по коридору. И вдруг в дверях возник силуэт Эдварда Прендика.

На нем был все тот же потрепанный костюм, который она видела на нем в последний раз, на складе. В тусклом свете седые волосы светились над его головой, словно нимб. Святой Эдвард! Вот это парадокс.

– Услышал, что я иду, да? – сказал он человеку-орангутану. – Ну тихо, мальчик. Успокойся, я тебе ничего не сделаю. Я тебе яблоко принес, видишь? – Он вытащил яблоко из кармана пиджака, бросил его человеку-орангутану, тот поймал его на лету и стал жадно рвать зубами и глотать вместе с косточками. Из другого кармана, внутреннего, Прендик достал фляжку и вылил ее содержимое в миску человека-орангутана. – Вот тебе вода. Сьюард только по дороге вспомнил, что забыл налить тебе воды, вот и послал меня. Хорошо, что у меня нашлось с собой яблочко, а?

Человек-орангутан выпил всю воду до дна и облизал миску своим толстым языком. Это заняло всего одно мгновение. Затем он протянул веред ногу с цепью. Он глядел на Прендика умоляюще. Половинка яблока еще была у него в руке.

– Не могу, – сказал Прендик. – Я бы рад, но Сьюард с меня шкуру снимет. Я и так уже нажил себе неприятностей. Прости. Паршивое местечко, да? – Он окинул взглядом подвал. «Вот теперь-то, – подумала Кэтрин, – он нас и заметит». Она бросила взгляд на Элис – наверное, она совсем перепугана? Но судомойка стояла с закрытыми глазами, сжав перед собой руки, словно молилась. Губы у нее шевелились: она неслышно шептала слова молитвы. Ну что ж, пусть молится, если хочет, а она, Кэтрин, будет драться. Она присела для прыжка, готовясь броситься на Прендика. Если убьет – ну что ж, он это заслужил за все, что сделал с ней и с другими зверолюдьми. Как только он заметит их, заметит ее – она бросится на него и вырвет ему зубами глотку. Он не успеет поднять тревогу.

Но его взгляд скользнул сквозь них.

– Прости, – снова сказал он человеку-орангутану. – Я не хотел для тебя такой судьбы, дружище. Не думал, что так получится. Ладно, хоть дверь они открытой оставили – все же светлее. Я не стану закрывать, ладно? И с ним поговорю, чтобы поручил кому-нибудь заботиться о тебе, пока нас не будет. А когда вернемся, может быть, он позволит мне забрать тебя отсюда. Ты же этого хочешь, правда? – Он хотел погладить человека-орангутана по голове, но тот оскалил зубы и зарычал. – Ладно, ладно, – проговорил Прендик словно бы смущенно. – Ухожу.

Он снова оглядел подвал. Почему же он их не видит? Кэтрин недоумевала. Может, просто притворяется? Но нет, вид у него был такой искренне подавленный, что ей бы, наверное, стало его жаль, если бы он не был таким лживым трусом и манипулятором.

Мэри: – Ты слишком сурова, Кэт.

Кэтрин: – Поделом ему. Он бросил Арчибальда там, прикованного к стене! Я далеко не уверена, что Сьюард не забыл бы кого-нибудь туда послать. Он так и умереть мог в этом подвале.

Элис: – Если бы вы видели бедного Арчибальда там, Мэри… Это было душераздирающее зрелище, честное слово.

С почти виноватым видом Прендик повернулся к двери. Когда он выходил, человек-орангутан снова поднялся и изо всех сил швырнул недоеденное яблоко в его удаляющуюся спину. Кэтрин слышала, как оно глухо стукнуло. Потом услышала торопливые шаги по коридору и на лестнице. Он почти бежал. А затем снова раздался отдаленный хлопок входной двери.

– Можешь открыть глаза, – сказала Кэтрин Элис.

Элис открыла глаза и огляделась.

– Он нас не увидел. Слава богу, он нас не увидел. Наверное, просто не догадался заглянуть в темный угол.

– Ну нет. Он смотрел прямо на нас, дважды. Просто любопытно – что ты там твердила про себя?

– Ну… – сказала Элис. – Сначала я пыталась читать «Отче наш», но не могла вспомнить ничего, кроме «да святится имя Твое», и тогда стала просто повторять: «Нас здесь нет, нас здесь нет, ничего здесь нет». Больше ничего в голову не пришло. Простите меня, пожалуйста, мисс. Я не такая храбрая, как вы и другие. Что такое, мисс? Вы так странно на меня смотрите.

«Нас здесь нет, нас здесь нет…» Неужели такое может быть? Но сейчас не было времени над этим раздумывать.

– Ну ладно, теперь нужно подобраться к человеку-орангутану, пока кто-нибудь не захотел принести ему апельсин или еще что-нибудь!

Загадка Элис пока подождет.

Кэтрин снова попыталась подойти ближе к человеку-орангутану, но ее встретил все тот же пронзительный крик.

– Дайте я попробую, – сказала Элис. – Я ведь тоже обезьяна, как и он, – по крайней мере, так говорит Беатриче: если верить мистеру Дарвину, мы все обезьяны. Кроме вас, конечно, но мистер Дарвин же про вас не знал?

Кэтрин кивнула. Она не знала, выйдет ли из этого что-нибудь, но попробовать стоило.

Элис стала медленно приближаться к человеку-орангутану.

– Тихо, тихо, – приговаривала она. – Я тебе ничего не сделаю.

Она протянула руку.

Вдруг человек-орангутан взял ее ладонь своими неуклюжими пальцами. Поднял вторую руку.

– Пять пальцев, – проговорил он хриплым голосом, так, словно не разговаривал уже несколько дней. – У меня пять пальцев.

– У меня тоже, – сказала Элис, тоже поднимая вторую руку. – У меня тоже пять пальцев. Ты позволишь моей подруге открыть это? – Она указала на его лодыжку. – Я знаю, пахнет она не очень, но ей можно доверять.

– Пять пальцев, – повторила за ним Кэтрин, поднимая обе руки. Как быстро она вспомнила знаки, которыми они обменивались на острове! – Видишь, меня тоже сделали. – Она подняла рукав, чтобы показать ему шрамы – если только он разглядит их в полумраке. – Меня сделали так же, как тебя. Но теперь мы все люди, мы все заодно. Люди не едят друг друга. Тебе ведь это объясняли?

– Объясняли. Хозяин учил хлыстом, – сказал человек-орангутан, энергично кивая. Протянул ногу.

О ком он говорил – о Прендике? Кэтрин с трудом могла в это поверить. Скорее уж этим хозяином с хлыстом был Адам. Прендик ведь даже там, на острове, исполнял роль господина вяло и неохотно.

Открыть большой, грубый замок было делом одной минуты. Как только Кэтрин сняла цепь, человек-орангутан поднялся на нетвердых ногах, зашатался, упал и поднялся снова.

– Ты можешь идти? – спросила Кэтрин.

– Держись за мою руку, – сказала Элис. – Я тебе помогу.

Так они и вышли из дома на Поттерс-лейн: человек-орангутан держал Элис за руку, и на нем был пиджак, который она сняла с себя, чтобы прикрыть его слишком человеческую наготу.

Слава богу, что уже начинало смеркаться! Можно было надеяться, что это поможет им остаться незамеченными. Придется идти пешком до самого дома. Не садиться же с человеком-орангутаном в лондонский омнибус. Идя по улочкам Сохо, Кэтрин думала о том, что же им теперь с ним делать.

Кэтрин: – Серьезно, я боялась, что у миссис Пул припадок будет, когда мы приведем его в дом!

Миссис Пул: – Можно подумать, у меня когда-нибудь бывают припадки! А из Арчибальда вышел отличный лакей, куда лучше Джозефа. Как-то он даже залез на крышу, чтобы заменить колпак на дымовой трубе. И ни разу ничего не разбил – ни о Джозефе, ни даже об Энид такого не скажешь! Энид, кстати сказать, уже ждет первенца. Собираются назвать в мою честь, если родится девочка! Будет маленькая Гонория. Разве не прелесть? Нужно будет зайти к ним в гости, Мэри.

Мэри: – А что им подарить, как вы думаете? Зубное колечко – вполне традиционный подарок, пожалуй.

Миссис Пул: – Ох, я до сих помню, как у вас зубки резались. Вы никогда не плакали, даже тогда. Золото, а не ребенок! Тогда я думала, мне просто повезло. Теперь-то мы, конечно, знаем почему…

Мэри: – Кэт, ты же не будешь вставлять это в свою книгу? Это ведь совершенно неважно для сюжета, какой я была в младенчестве. И читать неловко.

Кэтрин: – Там видно будет.

Глава VIII. В цирке

Первое, что сделала миссис Пул, когда они наконец добрались до Парк-Террейс, 11, – загнала человека-орангутана в ванну.

– От него пахнет бог знает чем, – сказала она. – И одеть его нужно по-человечески. Кажется, где-то лежала старая пижама мистера Джекилла. Она ему будет велика, но хоть рубашку-то надеть можно.

Примерно через час они все уже сидели в гостиной: Кэтрин в ночной рубашке – по-турецки на диване; миссис Пул – в одном кресле, Беатриче – в другом; Элис же сидела на полу и причесывала человека-орангутана, уже облаченного в верхнюю часть пижамы мистера Джекилла. Теперь, отмытый, он мало походил на мужчину – скорее, на мальчика с шелковистыми ярко-рыжими волосами и большими выразительными глазами. Он напомнил Кэтрин Сашу, человека-собаку. Котята, Альфа и Омега, ходили кругами вокруг, словно пытаясь сообразить, кто это и что с ним делать.

– Миссис Пул, – сказала Кэтрин, – а свиньи больше не осталось? То есть, я хочу сказать – окорока?

Она взглянула на остатки ужина, который принесла им миссис Пул: блюдо с ветчиной, гороховая запеканка и бланманже. Запеканку ела одна Элис. Пумы, как напомнила всем Кэтрин, горохом не питаются, хотя бланманже ей скорее понравилось – там ведь, в сущности, почти одно молоко. Беатриче еще допивала свое обычное варево. Человек-орангутан отказывался от всего, что ему предлагали, пока Беатриче не заглянула в «Британскую энциклопедию», что стояла в кабинете мистера Джекилла, в статью об орангутанах.

– Орангутаны едят фрукты, – сообщила она. – Тут сказано: «джекфрут и дуриан, жесткую колючую кожуру которых они разрывают своими сильными пальцами, составляют основу рациона орангутанов, кроме того, они употребляют в пищу сочные мангустины и другие фрукты».

– Что это такое, господи прости, – дурианы эти и все остальное? – спросила миссис Пул. – Не знаю, найдутся ли у меня свежие фрукты, – они ведь и для пищеварения вредны, если их не отварить хорошенько. Но погодите-ка – у меня ведь где-то были груши, я из них компот варить хотела. Сейчас проверим, может, хоть груши ему придутся по вкусу. А компот с вами и так хоть не вари – все равно даром пропадет. Только и готовлю целыми днями, что мясо да траву. Если бы нам с Элис самим есть не надо было, я бы уже вовсе стряпать разучилась!

– Тут еще сказано: «Они строят на деревьях площадки из веток – это их спальные места, где они, по всей видимости, проводят по несколько ночей подряд». Вы знали, что они родом с Борнео и Суматры? «Орангутан» означает «лесной человек».

– Ну, надеюсь, здесь он такого делать не будет, а будет спать в кровати, как добропорядочный англичанин, – сказала миссис Пул.

Груши человеку-орангутану очень понравились. Понравилась и Беатриче – даже немного чересчур. Он все повторял: «Красивая, красивая», когда она проходила мимо, и тянул руку, чтобы пощупать подол ее платья.

– Меня нельзя трогать, – сказала она, наклоняясь к нему, сидящему на ковре. – Я ядовитая, понимаешь?

Очевидно, он не понял, так как вновь, глядя на нее с восхищением, протянул руку, чтобы коснуться ее.

– Ну и ну, даже человек-мартышка, и тот в тебя влюбился, – сказала Кэтрин. – Что же дальше будет?

– Не мартышка, а орангутан, – сказала Беатриче. Она повернулась к человеку-орангутану и сказала: – Прости, – и прижала ладонь к его руке. Он тут же отдернул руку и схватился за нее, точно обжегся. – Теперь понимаешь? – спросила она.

– Да, – сказал человек-орангутан. – Да, ты делаешь больно. Сильно больно.

Он по-прежнему смотрел на нее с восхищением, но трогать больше не решался.

– Нужно дать ему имя, – сказала миссис Пул. – Не будем же мы так и звать его человеком-орангутаном. Слишком длинно.

– Может, Пушистик? – сказала Элис. – У него такие шелковистые волосы.

– А может, Счастливчик? – сказала Кэтрин. – Ему ведь посчастливилось спастись во время пожара на складе – кажется, только ему одному.

– А почему не спросить его самого? – сказала Беатриче. – Я уверена, он сможет нам сказать. – Она повернулась к человеку-орангутану. – Как тебя зовут?

Он прижал ладонь к груди и сказал:

– Я Арчибальд. – И отвесил неуклюжий поклон. Кэтрин едва не рассмеялась и хотела спросить, нельзя ли звать его Арчи, но он произнес свое имя с такой гордостью, что она побоялась его обидеть.

С самым серьезным видом Беатриче присела в книксене.

– Рада познакомиться, Арчибальд. Это имя тебе дали, когда ты жил у лорда Эйвбери?

Арчибальд кивнул с таким довольным лицом, какого Кэтрин у него еще ни разу не видела, хотя это еще мало о чем говорило, учитывая, в каком состоянии она его нашла. У лорда Эйвбери было, вероятнее всего, немногим лучше – наверняка его там держали в клетке, но ее не удивило, что он готов был туда вернуться и вспоминал прошлую жизнь с тоской. Она и сама иногда во сне становилась пумой, как когда-то.

Диана: – Сколько еще раз ты будешь напоминать, что ты пума?

Кэтрин: – А тебе-то что, мартышка?

Диана: – Я на мартышку не обижаюсь. Вот и Элис говорит, что она обезьяна, и Мэри тоже. Даже миссис Пул, и та обезьяна, если верить мистеру Дарвину! А вот читателям скоро надоест, что ты все время говоришь о себе да о себе.

Миссис Пул: – Ну уж я-то вам никакая не обезьяна! Что за отвратительная, варварская идея.

Кэтрин: – Ну нет, о теории эволюции мы тут спорить не будем, благодарю покорно!

Когда миссис Пул принесла им ужин и они без церемоний уселись за стол в гостиной, Кэтрин рассказала обо всем, что произошло в этот день. Ее рассказ перемежался дополнениями Элис и восклицаниями миссис Пул. Одна Беатриче слушала молча. Потом они сидели в уютном дружеском молчании, и Кэтрин доедала последний кусочек окорока, который миссис Пул нашла для нее. Угостила немножко украдкой и Омегу – уж очень та была тощая по сравнению с сестричкой, – и выпила чай, который налила всем миссис Пул. Миссис Пул сказала, что после такого трудного дня, взломов чужих дверей и подслушивания, ничего нет лучше свежезаваренного чая.

– Кэтрин, – сказала Беатриче. Она все еще держала в руках недопитую кружку со своей зеленой гадостью. – Думаю, ты догадываешься, что я хочу сказать.

– Я тоже думаю, что догадываюсь, – сказала Кэтрин. – У меня есть план.

Вот только сработает ли он? Кто знает.

Миссис Пул перевела пристальный взгляд с одной на другую.

– О чем это вы? – Она покачала головой. – Я вот чего не понимаю. Во-первых, кто такой этот Рэймонд и почему его все слушаются? И еще…

– Доктор Рэймонд был когда-то председателем Общества алхимиков в Англии, – сказала Кэтрин. – Надо полагать, у них были филиалы во всех странах. Я, конечно, не знаю точно, только догадываюсь по словам Сьюарда. А вот чего я не понимаю – кто такой Хеннесси и почему он писал письма Рэймонду?

– Разве не помнишь? – сказала Беатриче. – Он был заместителем директора в лечебнице, а потом уволился. Мэри же рассказывала.

– Неужели я должна помнить все, о чем Мэри рассказывала три месяца назад? – Кэтрин брала досада. У нее было такое чувство, словно ей дали разрозненные кусочки пазла и велели сложить – но каких-то кусочков не хватает, а какие-то, кажется, затесались сюда случайно, от совсем другой картинки… – Итак, значит, этот Хеннесси сдрейфил из-за чего-то – из-за каких-то экспериментов, которые Сьюард и Ван Хельсинг проводят с дочерью Ван Хельсинга, то есть с Люсиндой. Он пишет Рэймонду, а тот связывается со Сьюардом. Знаю, это что-то вроде игры на память, когда в конце нужно все снова пересказать по порядку! Важно одно – непонятно, что они там делают с Люсиндой, но они считают, что это сделает их очень сильными – бессмертными, неуязвимыми.

– Никогда не слышала такого вздора, – сказала миссис Пул. Она налила себе еще чашку чая.

– Это не вздор, – сказала Беатриче. – Посмотрите на меня, миссис Пул. Посмотрите на Кэтрин или на Жюстину. Если возможно то, что они сделали с нами, – наверняка они способны создать то, что даст им силу, к которой они стремятся. Кэтрин, ты упомянула какую-то сыворотку. Возможно, они открыли вещество, которое продлевает человеческую жизнь и усиливает процесс регенерации. Это была давняя мечта Société des Alchimistes, или части его, с тех пор, как Виктор Франкенштейн выдвинул идею биологической трансмутации. А знание легко перерождается в средство для получения власти. Мой отец не был хорошим человеком. Среди всего, чем он был одарен, не было ни одной доброй черты, исключая, возможно, его любовь ко мне, и вы сами видите, что эта любовь сделала с моей жизнью, – я чудовище, я отравляю и убиваю тех, кого люблю. Но и дурным человеком он не был. Он не стремился к власти над другими. Он верил, что его исследования когда-нибудь помогут всему человечеству перейти на новый уровень развития. Эти люди – уже новое поколение. Они хотят поставить свои научные достижения на службу себе одним. Неудивительно, что действующий президент запретил их эксперименты.

– А ты знаешь, кто этот президент? – спросила Кэтрин. – Они все время говорили «она», и с каким-то странным нажимом. Неужели у них президент женщина?

Беатриче покачала головой.

– Этого я не знаю. Отец не обсуждал при мне политику общества, только иногда ругал их консерватизм – но и тогда почти ничего не говорил о внутренних делах. Говорил, что я все узнаю, когда сама стану членом Общества. Туда принимали женщин – в этом смысле оно было, пожалуй, прогрессивнее других научных обществ. Мой отец надеялся, что я стану одной из них. Думаю, и президентом тоже может быть женщина – по крайней мере теоретически.

– Что ж, выходит так, что мы знаем очень мало! – сказала миссис Пул. Тон у нее был встревоженный и удрученный. – Только одно – Мэри и девочкам грозит более серьезная опасность, чем мы думали. Эти люди едут в Будапешт на какое-то собрание – я так понимаю, на то самое, о котором мисс Мюррей писала в телеграмме. Они собираются везти туда Люсинду Ван Хельсинг, и из ваших слов ясно, что ожидается какое-то столкновение, если Сьюард и его люди не добьются того, чего хотят.

– «Кровавая бойня», – подсказала Элис. – Вот как он сказал.

– Спасибо, – сказала Кэтрин. – Вообще-то мне не хотелось упоминать об этом при миссис Пул.

Миссис Пул: – Как можно было скрывать от меня такое, просто не понимаю!

Кэтрин: – Я бы и сама сказала, если бы Элис не проболталась, – только другими словами. Мне не хотелось, чтобы вы впали в панику от тревоги за Мэри.

Миссис Пул: – Я никогда не впадаю в панику!

Элис: – Вообще-то в тот раз это было очень похоже на панику, миссис Пул.

– Нужно сейчас же послать телеграмму! – сказала миссис Пул. Она поднялась с кресла и едва не пролила чай себе на фартук. – Ох, Мэри, милая моя, в какое же опасное дело вы ввязались? Это негодяи, настоящие негодяи! Если бы ваш отец был жив – ох, я бы и высказала ему все, что думаю об этом его обществе, будь оно неладно! Какая-нибудь телеграфная контора, должно быть, еще открыта, хоть и ночь на дворе. Мистер Холмс – вот кто знает, что делать! Я должна пойти и поговорить с мистером Холмсом.

– Ох, ради бога, – сказала Кэтрин. – Кровавая бойня… то есть конференция Общества состоится никак не раньше двадцатого сентября. Сядьте, миссис Пул. Да, конечно, мы должны что-то делать, но мы ведь даже не знаем, где сейчас Мэри, верно? Нам известно, что она приехала в Вену, но, может быть, уже и уехала, если Люсинды там нет. Из слов Сьюарда невозможно было понять, где ее держат, – он сказал только то, что она трансформируется, что бы это ни значило. А миссис Нортон предупредила, чтобы мы не отвечали на ее телеграмму без крайней необходимости. Кажется, Беатриче хотела… Беатриче, что ты хотела сказать?

Беатриче допила последний глоток своего ядовитого отвара.

– Миссис Пул, нам с Кэтрин нужно ехать в Будапешт. Теперь, когда Кэтрин раскрыла план доктора Сьюарда, ей больше незачем оставаться в Лондоне, и, если Мэри, Жюстине и Диане грозит опасность, я тоже должна быть рядом. Конечно, наши… особые обстоятельства создают некоторые неудобства. Но мы обе сильные. Мы обе можем драться. Думаю, мы доказали тогда на складе, что впятером мы сильнее, чем поодиночке.

– А как же твои растения? – спросила Кэтрин.

– Что ж, придется выращивать новые, если вернусь, – а я намерена вернуться! – сказала Беатриче. – Грустно будет их терять, но есть дело поважнее.

– А как же я? – спросила Элис. Она как будто боялась сразу и того, что ее позовут ехать с ними, и того, что оставят здесь.

– А что ты? – сказала Кэтрин. – У тебя нет ни яда, ни острых клыков, да, думаю, и миссис Пул не захочет отпустить тебя в такое опасное приключение.

– Ни в коем случае! – заявила миссис Пул. – Вы обе – другое дело, – конечно, я волнуюсь за вас, ужасно волнуюсь, но вы уже доказали, что можете за себя постоять. А Элис только тринадцать лет, и в ней нет ничего… ну, в общем, того, что есть у вас. Сами знаете. А насчет телеграммы…

– Ничего чудовищного? – уточнила Кэтрин. – Нет-нет, не спорьте, я же знаю, что вы хотели сказать, миссис Пул. Хотя… там, в угольном подвале, кое-что случилось. Элис, сделай то, что ты делала тогда, чтобы Прендик нас не увидел.

Элис словно бы растерялась.

– Это когда я молилась?

– Это когда ты закрыла глаза и повторяла, что нас тут нет. Сделай это еще раз.

– Прямо сейчас? – переспросила Элис.

– Да. Хочу посмотреть, что из этого выйдет.

Элис неохотно закрыла глаза. Кэтрин видела, как шевелятся у нее губы.

– Да что же из этого может выйти? – спросила миссис Пул.

– Сама не знаю точно, – сказала Кэтрин. – Но в угольном подвале мы как будто сделались невидимыми. Прендик смотрел прямо на нас – а нас не видел.

Элис открыла глаза.

– Так вы думаете, это я как-то сделала? Но как? У меня же нет никаких сверхспособностей, ничего такого. Я – это просто я.

– Ладно, неважно, – сказала Кэтрин. – Просто у меня была такая мысль. Правда, в подвале было темно, может, у него со зрением уже не так хорошо, как раньше. Кто знает, что с ним было после того, как он уплыл с острова, – может, что-то на него так повлияло.

Верила ли она в это сама? Ну, пока что это было единственное разумное объяснение.

– Я понимаю, что вам нужно ехать, и, конечно, не стану вас задерживать, – сказала миссис Пул. – Но, по-моему, нужно хотя бы мисс Мюррей телеграмму послать – предупредить ее о планах доктора Сьюарда. Это же не то, что ответная телеграмма миссис Нортон? К тому времени, как приедет Мэри и остальные, мисс Мюррей будет начеку. Она всегда была находчивой девушкой, когда служила здесь гувернанткой. И еще один вопрос, практический. В банке у нас осталось меньше двух фунтов. Боюсь, придется вам просить взаймы у мистера Холмса.

– Атлас утром отдал мне еще пять фунтов, – сказала Кэтрин. – Но этого мало, если мы хотим доехать быстро. И мне бы не хотелось просить у Холмса, если есть хоть какая-то возможность без этого обойтись. Он любит вмешиваться в чужие планы. У меня есть другая идея. Беатриче, ты никогда не думала о том, чтобы поступить в цирк?

Беатриче с любопытством взглянула на нее.

– Нет, как-то не приходило в голову. А что? Что ты задумала?

Беатриче: – Теперь я понимаю, почему вы с Жюстиной были там как дома. Я никогда не испытывала такого чувства товарищества, – разве что здесь.

Кэтрин: – В этом цирке все изгои, отверженные. Все мы от чего-то бежим. В том или ином смысле мы там все чудовища.

Мэри: – Мне кажется, не стоит так говорить о…

Кэтрин: – Я говорю о цирке, Мэри. Тут уж не тебе меня поправлять. Я там была. Я знаю.

Наутро Кэтрин с Беатриче отправились в Клеркенуэлл. Когда вышли из дома, Кэтрин снова внимательно оглядела Парк-Террейс. Она уже поговорила с Чарли, спросила, не видел ли кто-то из мальчишек с Бейкер-стрит чего-нибудь подозрительного поблизости. «По-моему, нет, – ответил он. – Но я поспрашиваю других ребят. Кто-нибудь из них всегда рядом, так мистер Холмс приказал».

В Клеркенуэлле женщина, торговавшая в ларьке газетами и книжками в бумажных обложках, показала им дорогу к пансиону миссис Протеро, возле Клеркенуэлл-Грин, как и говорил Атлас. Снаружи дом выглядел не слишком завлекательно, но когда же циркачи останавливались в хороших домах?

– Готова? – спросила Кэтрин.

Они стояли на тротуаре, на противоположной стороне улицы, почти безлюдной – только несколько повозок прокатили мимо да мальчишки гоняли ногами пустую бутылку вместо мяча. Это вам не центр Лондона! Кэтрин видела шпиль Сент-Джеймса, возвышающийся над крышами домов – по большей части магазинчиков с надстроенными над ними жилыми этажами.

– Готова, – сказала Беатриче. – Я похожа на цирковую артистку?

Кэтрин взглянула на нее. В первый раз после побега из дома профессора Петрониуса она вышла из дома без вуали. О нем ничего не слышно было уже три месяца – чего же опасаться? Во всяком случае, именно так Беатриче заявила утром. Теперь она, кажется, радовалась скользящим по лицу солнечным лучам и даже лондонскому воздуху, пахнущему сажей. Вот и хорошо. Нельзя же безвылазно сидеть взаперти, среди одних растений.

– Сойдешь, – сказала Кэтрин, но мысли ее были заняты другим. Во-первых – нужно поскорее попасть в Будапешт, чтобы помочь Мэри и остальным. Во-вторых, то есть, в сущности, как раз во-первых, нужно убедить Лоренцо включить их в состав гастролирующей труппы. А в-третьих…

В это утро миссис Пул поднялась в ее комнату. Кэтрин еще лежала в постели и потягивалась под одеялом. Незачем вставать ни свет ни заря – циркачи и сами не очень-то ранние пташки.

– В общем, вы были правы, – сказала миссис Пул. – Вчера-то я вам не поверила – думала, вам что-то померещилось или мистер Прендик просто-напросто близорук. Но сегодня я зашла к Элис в комнату, принесла ей графин со свежей водой – а ее нет! Я кричу: «Элис, Элис, ты где?» И вдруг она появляется у меня прямо перед глазами. «Что это такое сейчас было?» – спрашиваю. А она говорит: «То самое, что тогда в подвале. Я повторяла и повторяла, что меня здесь нет, вот вы меня и не видели. Правда же, не видели, миссис Пул?» – «Ну и ну, – говорю. – Элис, так ты умеешь делаться невидимой!» Так что правы вы были, мисс, когда говорили вчера.

– Сделать человека невидимым невозможно, – сказала Кэтрин. Отбросила одеяло и села на кровати.

– Что же мне, глазам своим не верить прикажете? Я же ясно видела… то есть не видела. Только что ее не было, и вдруг сидит на кровати, как ни в чем не бывало.

– Нет, миссис Пул, я не это имела в виду, – сказала Кэтрин. – Я хочу сказать – если человека физически не видно, этому должно быть какое-то другое объяснение.

– Пффф! А мистеру Холмсу вы об этом расскажете?

– Расскажу, расскажу, но не могли бы вы дать мне время до обеда? Мне хотелось бы уладить кое-какие дела без его вмешательства… то есть без его помощи.

– Ну ладно, – с сомнением в голосе проговорила миссис Пул. – Наверное, вы знаете, что делаете, но до чего же жаль, что мисс Мэри здесь нет. Я нашла в маленькой столовой, в столе, чистый бланк для телеграммы – ну, и написала ее и отдала Джимми Бакету, чтобы отнес в телеграфную контору в Кэмден-Таун, и денег дала – на телеграмму и немножко за труды. Это, пожалуй, не так подозрительно будет, как кому-то из нас идти – вдруг за нами наблюдают. Я сообщила мисс Мюррей, что вы с Беатриче едете в Будапешт: написала «К. М. и Б. Р. едут», что-то вроде шифра получилось. И еще – чтобы опасалась Док. С. и проф. Ван Х., когда они приедут на собрание S.A. Она наверняка поймет.

– Да, очень изобретательно, благодарю вас, миссис Пул, – ответила Кэтрин со скрытой досадой. Ведь это только лишний риск – такая телеграмма? Они с Беатриче и так едут в Будапешт. И наверняка успеют вовремя. Конечно, было бы хорошо, если бы Мэри была рядом, – этого нельзя было не признать. Мэри всегда такая практичная и предусмотрительная. Не такая мудрая, как Жюстина, не такая ученая, как Беатриче, зато строить планы лучше ее не умеет никто. Кэтрин была больше других одарена интуицией – по крайней мере, она сама так считала. Но пумы созданы природой, чтобы прыгать и драться, а не планировать. Что ж, придется ей постараться, насколько это возможно. И, кажется, она уже знала, что нужно делать.

Она соскользнула с кровати, довольно высокой, встала на мягкий ковер босыми ногами и спросила:

– Миссис Пул, найдется у нас копченая селедка на завтрак?

Когда миссис Пул отправилась жарить селедку, Кэтрин зашла в комнату Мэри и заглянула в ее шкаф. Сегодня, решила она, ей нужна женская одежда. Вот это платье из синего канифаса – да, в самый раз. У него вполне респектабельный вид…

Мэри: – Это мое любимое платье!

Кэтрин: – Ну что ж, значит, я правильно выбрала.

Теперь она смотрела на дом, на окна с покосившимися ставнями.

– Идем, – сказала она Беатриче. – Вон тот кирпичный дом напротив, возле обувной лавки.

Беатриче кивнула, и они вместе перешли улицу, проскочив между повозкой, груженной мебелью, и другой, перевозившей овец – они блеяли без умолку, и Кэтрин это несказанно раздражало. Безмозглые существа – женщина-овца, созданная доктором Моро, была первой, кого она убила на острове.

Жюстина: – Как ты можешь говорить такие вещи!

Кэтрин: – Я же хищница, забыла? Я не могу питаться травой, как некоторые.

Они позвонили в колокольчик, и женщина в заплатанном фартуке – должно быть, сама миссис Протеро – впустила их. Она была чем-то похожа на свой пансион – ветхий, обшарпанный, но в достаточной мере ухоженный, что и позволяло этой обшарпанности сойти за патину времен.

Жюстина: – Патина времен! Мне нравится.

Кэтрин: – Спасибо. Всегда приятно, когда кто-то отмечает мои стилистические находки.

От миссис Протеро пахло лавандой и нафталином.

– К циркачам? Я скажу им, что вы пришли. Они принимают посетителей в гостиной. Это налево по коридору.

Едва Кэтрин вошла в гостиную, как человек, сидевший на диване и читавший «Лондон Таймс», вскочил и вежливо кивнул. Затем вгляделся в нее.

– Кэтрин! – воскликнул он. – Это ты?

– Я, Кларенс, – сказала она, улыбаясь.

В тот же миг он крепко, от души стиснул ее в объятиях. Затем отступил назад, все еще держа ее за плечи.

– Как поживаешь, Ушастик? Атлас говорил, что у тебя все хорошо. А одета-то как! А кто твоя подруга?

Кэтрин оглянулась на Беатриче, стоявшую у нее за спиной.

– Это Беатриче Раппаччини. Беатриче – мой добрый друг Кларенс Джефферсон.

– Мисс Раппаччини, – поклонился Кларенс. Это был представительный мужчина, ростом почти с Жюстину, стройный, широкоплечий. Черты лица выдавали в нем сына Африки, а в цирке Лоренцо он выступал под видом зулусского принца, за отдельную плату демонстрируя кровожадные туземные пляски.

– Мистер Джефферсон, – кивнула в ответ Беатриче. Кэтрин видела, что на нее произвела впечатление его полная достоинства манера и благородство, читающееся во всем его облике.

Диана: – Что это еще за облик такой?

Беатриче: – Кэтрин, мне кажется, Кларенс не оценил бы такого романтического описания. К тому же он родом не из Африки, а из Бостона, да и Африка, между прочим, – огромный континент, где много разных стран и народов. Это не одна какая-то страна.

Кэтрин: – Мне это прекрасно известно. Я знаю Кларенса дольше, чем ты. Но он и в самом деле такой, включая благородство облика. Для профанов, которые не умеют пользоваться словарем, замечу, что это слово означает внешность и манеру держаться. Ты могла бы и сама уточнить его значение, Диана, – ты же не полная невежда.

Диана: – Отлично, добавлю его в свой список. И профана тоже.

Кларенс протянул Беатриче руку для пожатия.

– Не прикасайся к ней! – резко сказала Кэтрин. – Она ядовита. Когда на ней перчатки, не страшно, но я бы на твоем месте все-таки держалась подальше.

Кларенс, кажется, хотел спросить, как это понимать, но тут в гостиную вошел Лоренцо, а за ним – Атлас.

– Катерина! – Лоренцо раскинул руки, затем схватил ее за плечи и звучно расцеловал в обе щеки. – Mio bellissimo gattino![41] Как же я рад тебя видеть.

Это был невысокий, круглый человечек с необычайно подвижным лицом клоуна – он и был клоуном когда-то. Радость и печаль на этом лице могли сменять друг друга в мгновение ока, но сейчас на нем читалась одна только чистая радость.

– Как ты поживаешь? Получила деньги, которые я тебе послал? Ты уж прости меня – не мог прислать все сразу. Эти счета – просто ужас что такое. Даже здесь, в этом доме, недешево выходит разместить столько человек сразу. Но мы же семья, верно, – я всегда это говорю своим артистам. Пока можем держаться вместе, будем держаться. Так как ты? А la bella[42] Жюстина? Садись, садись. Расскажи мне про себя.

Кэтрин села на диван, где раньше сидел Кларенс, отложила в сторону газету.

– С удовольствием расскажу. Но знаешь, Лоренцо, я ведь пришла к тебе с предложением.

– С деловым предложением? – Его лицо вдруг стало совершенно серьезным. – Выкладывай.

Он уселся на диван рядом с ней. Кларенс знаком предложил Беатриче сесть в единственное удобное кресло, а сам устроился на шатком деревянном стуле, казалось, готовом вот-вот сломаться под ним. Атлас, который всегда опасался, как бы что-нибудь не раздавить своим весом, просто прислонился к стене.

– Это моя подруга, Беатриче Раппаччини, – сказала Кэтрин, указывая на Беатриче жестом торговки, показывающей свой товар.

– О да, прекрасная леди, – сказал Лоренцо. – Я и сам ее заметил. Как же не заметить? – Он повернулся к Беатриче. – Но… Раппаччини? Sei Italiano?[43]

– Si signore, – ответила она. – Sono nato e cresciuto a Padova[44].

– Ah, bello Padova! Così spesso mi manca il sole d’Italia[45]. Но прошу прощения, я веду себя как невежа. Вы говорите по-английски?

– Не безупречно, – ответила Беатриче на своем обычном превосходном английском. – Большей частью я изучала язык в этом великолепном городе.

– Мы должны как-нибудь поговорить с вами об Италии! – сказал Лоренцо. – Я сам флорентиец. Увы, я уже очень давно не видел родины… Так о каком деле ты говорила, Кэтрин?

Кэтрин подалась вперед. Согласится ли он? Сейчас это выяснится.

– Помнишь Ядовитую девицу, которая выступала в Королевском колледже хирургов несколько месяцев назад? Ты еще тогда сказал, что многое отдал бы, чтобы заполучить к себе в цирк такую диковинку.

– Si[46], – сказал Лоренцо. Ага, кажется, заинтересован – озадачен и заинтересован. Уже что-то.

– Беатриче и есть та самая Ядовитая девица. Я знаю, что ты собираешься на гастроли в Париж. Я хочу, чтобы ты взял нас с собой – хотя бы до Парижа, а если поедешь дальше – тогда зависит от того, куда именно. Нам нужно попасть в Будапешт – очень нужно, по причинам, которые я предпочла бы не обсуждать.

Она понимала, что он не станет расспрашивать. Циркачи не задают вопросов о личных делах. У каждого из них есть что-то, что он предпочел бы хранить в секрете.

Лоренцо изумленно взглянул на Беатриче.

– È vero?[47] Вы и в самом деле та самая Ядовитая девица?

– Увы, да, – ответила она. – К моему громадному сожалению.

– Покажите мне, – сказал Лоренцо. – Поцелуйте. – Он показал пальцем на свою щеку. – Это ведь было в вашей программе, верно?

Беатриче с неохотой поднялась и подошла к нему. Наклонилась и поцеловала его в щеку, туда, где он показывал, рядом с полоской бакенбард.

– Ай! – вскрикнул он и отскочил от нее на другой конец дивана. – Это же… будто оса укусила!

На щеке у него алело яркое пятно, словно губы Беатриче обожгли его.

– Как жаль, что у меня нет с собой мази от ожогов! – сказала она. – Смажьте хоть кольдкремом, иначе волдыри останутся.

– Non importa![48] – сказал Лоренцо и махнул рукой. – Вы будете звездой! Мы заработаем кучу денег. Я отправлю телеграмму в Париж, чтобы в афише указали новые номера. А потом – может быть, во Франкфурт? Берлин и Прага тоже проявили некоторый интерес, но я пока больше нигде не выкупал места для представлений. Теперь-то нас примут где угодно! Теперь нам выделят самые большие и красивые театры! И Катерина, конечно, тоже поедет с нами как Женщина-кошка?

– Да, но мы не можем ехать ни в Берлин, ни в Прагу, – сказала Кэтрин. – В Вену можем, это по пути. Если в твоих планах значатся Вена и Будапешт, тогда и мы поедем туда с вами. Но только не как Женщина-кошка и Ядовитая девица. Тебе придется подобрать нам новые имена для афиши.

Помнит ли кто-то в Société des Alchimistes их цирковые имена? Этого она не знала, но и рисковать не хотела. Если они заедут в Вену, хотя бы ненадолго, – тем лучше: может быть, Мэри с Жюстиной еще будут там, а если нет, можно будет узнать от Ирен Нортон, куда они отправились. – И мы хотели бы получать такое же жалованье, какое ты платил нам с Жюстиной, плюс пятьдесят процентов дохода от представлений Беатриче.

– И я могу гарантировать, что доход будет, signore, – добавила Беатриче. – Единственное условие – я не стану убивать ничего живого. Но я была Ядовитой девицей много месяцев. Я знаю, как обставить такой номер.

– Не сомневаюсь, signorina, – сказал Лоренцо. – Насчет Вены стоит подумать. Посмотрим. И я готов дать вам двадцать процентов. Не забывайте, мне придется потратить много денег на рекламу. А как вы хотите назваться? Разумеется, в Париже вам нужны французские имена.

Ого! Это было уже щедрее, чем Кэтрин рассчитывала.

– Сорок процентов. Представляешь, как к тебе валом повалят, когда увидят фотографию Беатриче, особенно джентльмены!

– Может быть, мне назваться La Femme Toxique?[49] – сказала Беатриче.

– Да, но фотография – это тоже дорого! Тридцать процентов. И la bella Беатриче будет зваться La Belle Toxique[50]. Ну, а ты, Катерина, – какое имя ты себе выберешь? Имей в виду, оно должно привлекать публику – нам ведь деньги нужны.

– La Femme Chatte? – предположила Беатриче. – Нет, это все та же Женщина-кошка, только по-французски. А может, La Femme Panthère?[51] Пума ведь похожа на пантеру, правда?

– Годится! – сказала Кэтрин. – Пума, пантера, не все ли равно. Хотите, буду женщиной-пантерой.

Тридцать процентов – это было больше, чем она надеялась. Если у Беатриче будут хорошие сборы в Вене, а так оно наверняка и будет, этих денег им с лихвой хватит, чтобы добраться до Будапешта, с Лоренцо или без него. Что известно о них Обществу алхимиков? Точно сказать она не могла. Но все же, путешествуя в качестве цирковых артисток, а не сами по себе, они скорее избегнут нежелательного внимания. И, что еще важнее, они будут среди друзей. А самое главное – не придется полагаться на Холмса.

Мэри: – Почему ты так категорически не хотела брать деньги у мистера Холмса?

Кэтрин: – Вот ты взяла, и что из этого вышло? Ты уже все распланировала, а потом отказалась от всех своих планов, потому что он так захотел – потому что он решил, что так будет лучше. И ты даже не спорила. Может, тебе и нравится, когда тобой вот так распоряжаются, а мне нет. С меня этого хватило на острове Моро.

Мэри: – Иногда ты настоящая пума!

Кэтрин: – Спасибо.

– Мы уезжаем в пятницу, – сказал Лоренцо. – Рано утром, имейте в виду! Вы должны быть на Чаринг-Кросском вокзале в восемь тридцать, не проспите! И я был бы весьма признателен, если бы сеньора Раппаччини позаботилась о костюмах, подходящих для ее представления. Можно, конечно, взять что-нибудь на время у мадам Зоры, но, думаю, ее одежда не совсем подойдет вам по размеру!

– Мы придем на вокзал. – Значит, остается два дня на сборы и подготовку. Ну что ж, Мэри уложилась в этот срок, значит, и они уложатся. – И еще одно. Удивительный Мартин еще здесь?

– Конечно, – сказал Лоренцо. – Он у себя в комнате, прилег пока. Ты же знаешь, у него emicrania, мигрень.

– Да, знаю. Можно мне с ним поговорить?

– Если хозяйка пансиона не станет возражать. Она добродетельна до тоски.

– Я тебя провожу, – сказал Атлас.

– Лучшего сопровождающего и желать нельзя.

Он покраснел. Забавно – вогнать в краску такого великана.

Жюстина: – Кэтрин, ты иногда бываешь не очень-то добра к людям!

Кэтрин: – Только иногда?

– Ну хорошо, идем, – сказал Атлас. – Он на втором этаже.

– Ничего, если я тебя брошу? – спросила она Беатриче.

– К сожалению, это я представляю опасность для других, а не наоборот, – сказала Беатриче и вся поникла, словно меланхоличный цветок.

Кэтрин: – Ну правда, сколько можно хандрить из-за этого. Быть опасной совсем неплохо.

Беатриче: – Ты прерываешь свою историю только для того, чтобы мне это сказать?

Кэтрин: – Да, потому что тебе приходится об этом напоминать. Постоянно.

Кэтрин поднялась вслед за силачом на второй этаж. Она чувствовала по запаху, что где-то внизу готовят обед. Видимо, большей частью из капусты. И почему это англичане так обожают капусту? Хорошо хоть, миссис Пул редко ее готовит. Это просто оскорбление для чуткого носа пумы.

– Мы все волнуемся за Мартина, – сказал Атлас. Ступеньки поскрипывали под его тяжелыми шагами, и даже коридор был для него как будто узковат. – Похоже, головные боли донимают его все сильнее.

– Жаль, если так, – сказала Кэтрин. Ей-богу, того, кто выбирал эти обои, следовало бы отправить в тюрьму на долгий срок. Они были просто преступно уродливыми, это было видно даже в тусклом свете, пробивающемся сквозь маленькие грязные окошки. Бедный Мартин, каково-то ему среди такого убожества. Он всегда был очень чувствителен к окружающей обстановке, – как он сам говорил, это часто свойственно людям его профессии.

Они подошли ко второй двери, и Атлас негромко постучал.

– Мартин, – сказал он, – к тебе пришли.

– Входите, – послышался голос Удивительного гипнотизера.

Глава IX. Удивительный гипнотизер

Атлас открыл дверь. В комнате было темно, шторы задернуты. В самом темном углу, на узкой кровати, лежал Удивительный Мартин, гипнотизер из «Волшебного цирка чудес» Лоренцо. Глаза у него были закрыты, лицо белое, как простыня.

– Мартин, – сказала Кэтрин, подходя к кровати, – Лоренцо говорит, у тебя стала еще сильнее болеть голова. Мне очень жаль.

Он открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Кэт. Как я рад тебя видеть.

Мартин выглядел в точности так, как и должен выглядеть настоящий гипнотизер: узкое, длинное, одухотворенное лицо, глубоко посаженные глаза, длинные черные волосы, в беспорядке разметавшиеся по подушке. Подойдя ближе, Кэтрин заметила, что у корней они совсем седые. Что же он, выходит, красит их? Ее всегда занимал этот вопрос.

Ну что ж, он ведь, как-никак, артист – она видела, как он припудривает кожу мелом, чтобы она была бледнее и светилась в огнях рампы. Но боль на его лице была, несомненно, настоящей.

– Мартин, у меня к тебе вопрос, на который ты, возможно, не захочешь отвечать.

Он протянул к ней худую бледную руку с длинными пальцами пианиста. Она взяла ее в свою и села на краешек кровати.

– Для тебя – все, что хочешь, девочка-кошка. – Он улыбнулся, отчего его лицо стало еще более изможденным.

– Гипноз существует на самом деле? То, что ты делаешь – это просто обман, вроде фокусов? Или в этом правда что-то есть?

Мартин снова закрыл глаза, и Кэтрин на миг испугалась, не обидела ли она его. Но вот он открыл глаза и взглянул на нее в упор, со всей открытостью и искренностью, на какую только способен цирковой артист, умеющий отвлекать внимание публики от того, что происходит перед ее глазами.

– Отчасти это просто трюки, признаю. Но гипнотические волны? Они вполне реальны. Не всякому дано их чувствовать и управлять ими – некоторые из тех, кто называет себя гипнотизерами, просто жулики и обманщики. Даже великий доктор Месмер, возможно, и не обладал значительными гипнотическими способностями, хоть и сумел убедить себя в обратном. Но я с детства чувствовал их – это было так, словно мы все живем на дне океана, а никто, кроме меня, не замечает, что вокруг вода.

Он заворочался в постели, словно хотел переменить неудобное положение, и Кэтрин сказала:

– Дай-ка я.

Она уложила поудобнее тощую подушку, стараясь не очень тревожить его, расправила сбившееся одеяло. Боже правый, да она становится второй Мэри! Такая судьба хуже… ну, не смерти, но многих других бедствий наверняка.

Мэри: – Ну спасибо! Ничего такого ужасного в моей судьбе нет.

Диана: – Доктор Фрейд считает иначе. А уж он-то в этом деле спец, скажешь, нет?

Мэри: – Спе-ци-а-лист.

Диана: – Не меняй тему.

– Я был мальчиком из бедной семьи, – рассказывал Мартин. – В будущем меня ждала работа в поле или на фабрике. Но мне несказанно посчастливилось попасть на глаза одному ученому, доктору Генри Беллу, и он разглядел во мне потенциал. Он приехал в нашу деревню, чтобы продемонстрировать силу гипноза. Я вместе с матушкой, упокой Господь ее душу, пошел смотреть представление в деревенский паб, из которого на скорую руку сделали импровизированный лекционный зал. И там он стоял перед залом, в шелковом цилиндре, а я топтался позади всех – мальчишка в потрепанной одежонке, даже без башмаков. Но в середине представления он вдруг сказал: «Для следующего номера мне понадобится ассистент. Мальчик в заднем ряду. Да-да, ты, дружок. Иди сюда». Потом он сказал, что даже издалека разглядел, как волны перекатываются у меня в голове.

– Что же это за волны такие? – спросила Кэтрин. – И, кстати, что, если тебе одеколон ко лбу приложить – не поможет?

– Может быть, – с сомнением отозвался Мартин.

– У меня есть платок. Атлас, как ты думаешь, у кого-нибудь здесь найдется одеколон?

– Может быть, у мадам Зоры, – неуверенно ответил тот. – Она из тех, кто любит прихорашиваться. Схожу узнаю, хорошо? – Он вышел и хлопнул дверью – чуть громче, чем следовало. Мартин застонал.

– Мы – создания не только материальные, – продолжал он. – Доктор Белл сказал бы, что мы и вовсе не материальные создания, хотя, по мне, это уже чересчур. Но нас окружают волны энергии. Ты видела их действие, даже если самих волн и не видела. Когда муж и жена счастливы вместе, их энергии сливаются и они начинают думать одинаково. Любящая мать на любом расстоянии почувствует, что ее сын погиб или ранен. Две сестры, разлученные в детстве, выходят замуж в один день, даже не зная этого. Это действие месмерических волн, идущих от человека к человеку. Именно этим часто объясняется то, что мы называем сверхъестественными явлениями. Призрак – всего лишь энергия умершего человека, еще не растворившаяся в эфире.

– А могут эти волны сделать так, чтобы кто-то меня не видел? Как будто меня здесь нет или как будто я невидимка?

– Милая моя, – сказал Мартин, – ты же видела, как я работаю. Я могу убедить людей, что я – королева Виктория, и они будут кланяться и называть меня «ваше величество». Я могу заставить их поверить, что они превратились в свиней, как спутники Одиссея, и они начнут рыть землю пятачками прямо на сцене. – Его глубокий голос звучал в комнате торжественным эхом, словно он выступал со сцены. – Тому, кто умеет управлять волнами, сделать такое ничего не стоит. Но, – и тут его голос упал до своего обычного тембра, – почему ты спрашиваешь?

– Вот, – проговорил Атлас, встав в дверях. Должно быть, он понял свою ошибку, потому что на этот раз вошел тихо, как мышка. Он протянул Кэтрин замысловатой формы граненый флакон, довольно большой, с надписью «FlORIS» на этикетке. – С наилучшими пожеланиями от мадам Зоры.

Кэтрин открыла флакон. Запах цветущего апельсинового дерева был почти невыносимо резким. Она обильно полила душистой водой свой носовой платок и положила его Мартину на лоб. Тот вздохнул и снова закрыл глаза.

– Мартин, а если я приведу к тебе кое-кого – одну мою знакомую девочку, – ты сможешь сказать, есть ли у нее способности к гипнозу?

– Конечно, – ответил он. – И, полагаю, она уже продемонстрировала тебе свои способности – сделала кого-то невидимым?

– Я не совсем уверена. Знаю только, что с ней что-то не так. Но завтра я приведу ее сюда – если ты будешь не очень плохо себя чувствовать.

Он сжал ее руку, но глаз больше не открывал.

– Это пройдет. Рано или поздно всегда проходит. С годами я стал чувствовать, что уже не могу контролировать волны, как раньше, – они слишком сильны для меня. Боюсь, когда-нибудь моя физическая оболочка не выдержит такого напряжения.

– Ну, до этого еще далеко, надеюсь, – сказала Кэтрин. Она пожала Мартину руку и уложила ее поверх одеяла. – Значит, до завтра.

Он улыбнулся, и она только внизу поняла, что оставила у него еще один носовой платок Мэри.

Мэри: – И сколько ты их уже успела растерять к тому времени? Я серьезно спрашиваю.

Кэтрин: – Это же всего-навсего носовые платки. Маленькие кусочки ткани. Кусочки ткани, которые когти женщины-кошки легко могут разорвать в клочки…

Мэри: – Это один шиллинг за коробку, вот что это такое, и ты должна мне этот шиллинг.

Внизу Беатриче все еще беседовала с Кларенсом, а Лоренцо уже сменила какая-то женщина – должно быть, та самая мадам Зора, что дала одеколон, догадалась Кэтрин. Вид у нее был определенно нездешний: кожа такая же смуглая, как у самой Кэтрин, темно-карие глаза, ярко обведенные тенями для век. На ней был какой-то разноцветный халат, расшитый золотом, а волосы убраны под тюрбан такой же расцветки. Возраст ее угадать было трудно – пожалуй, немного постарше Мэри? В ней сразу можно было узнать заклинательницу змей.

– Ну как он там? – спросил Кларенс. Он уже пересел на диван, рядом с Беатриче. Да что ж это такое, он что, не слушает, когда ему говорят? Она же предупреждала, что Беатриче ядовита. Вот в том-то и беда с ее красотой – она притягивает мужчин, да и женщин тоже, хоть говори им, хоть не говори.

– Не очень, – сказала она. – Беа, в твоей ядовитой оранжерее есть что-нибудь, чем можно вылечить мигрень?

– Вылечить ее нельзя, – сказала Беатриче. – А вот облегчить боль – да, конечно. Мигрени вызываются сокращением кровеносных сосудов, ведущих к мозгу, – во всяком случае, так считал мой отец. Я могу приготовить лекарство из обычной наперстянки – она препятствует сужению сосудов и может по меньшей мере смягчить симптомы, если принимать ее в небольших дозах. Правильная дозировка – это самое главное для любого лекарства.

– Не знаю, тебе видней. Я принесу ему лекарство завтра, когда приду сюда с Элис.

– С Элис? – изумилась Беатриче. – Почему с Элис?

– Потом объясню. Мадам Зора, кажется, нас с вами друг другу не представили.

– Я манкирую своими обязанностями, – сказал Кларенс. – Мадам Зора, это Астарта, женщина-кошка с Анд. Кэтрин, это великая мадам Зора, прибывшая в Англию с загадочного Востока. Там она обучилась искусству заклинания змей, и теперь, подобно Медузе, может расхаживать по сцене с ядовитыми змеями, обвивающими ее руки и голову. Она может носить на плечах питона, как горжетку. От укуса кобры не испытает даже легкого недомогания. – Он повернулся к мадам Зоре. – Я все верно запомнил?

Мадам Зора встала, сложила ладони вместе, словно в молитве, и поклонилась. Низким голосом с неопределенным акцентом произнесла:

– Рада с вами познакомиться.

– С загадочного Востока, значит? – переспросила Кэтрин. – Из Уайтчепела или из Спитлфилдз?

– Нет, из Хакни, – усмехнулась мадам Зора. Теперь ее акцент не так уж трудно было определить: лондонский выговор с ист-эндскими модуляциями. – Но моя мать действительно родом из Индии – из Лахора, как она мне говорила, хотя сама я там никогда не бывала. Мой отец был там солдатом – потом дослужился до сержанта. Он женился на ней, хотя и знал, что семья отречется от него из-за женитьбы на туземке. Теперь они живут в Лондоне и держат шляпный магазин на Шордич-Хай-стрит.

– Это от нее вы выучились заклинать змей?

– Как бы не так! – рассмеялась мадам Зора. Она их не выносит, говорит, у нее от одного их вида волосы дыбом встают. Нет, она не одобряет мое занятие, вот па – тот относится с пониманием. Я в семье, можно сказать, бунтарка. Шестнадцати лет сбежала в цирк и училась своему ремеслу у самой Медузы. Я имею в виду мадам Медузу – это был ее сценический псевдоним в цирке Балдессари, в том, что раньше носил имя Бартольди, пока там не сменилось руководство. Она и научила меня всем трюкам. А как вы догадались, что я, – она снова изобразила иностранный акцент, – не «таинственная мадам Зора»?

– В цирке все не те, кем представляются, – сказала Кэтрин. – Кларенс – не зулусский принц, а я, конечно же, никакая не женщина-кошка. То есть в каком-то смысле да, но не в том, в каком изображаю это на сцене.

– А это правда, что ядовитая змея может вас укусить и вам это не повредит? – спросила Беатриче.

– Ну конечно, если сначала вырвать ей зубы, – сказала Зора. – Обычно я так и делаю. Некоторым змеям оставляю, если они у них не слишком острые, но тогда непременно сцеживаю весь яд перед представлением. Тогда публика может полюбоваться следами зубов у меня на руке – это всегда производит впечатление.

– Понятно, – сказала Беатриче, явно разочарованная. Кэтрин сначала удивилась, а потом поняла. Какая же она глупая. Ну конечно – для Беатриче это много значило бы, если бы нашелся кто-то, на кого не действует яд. Хоть одному человеку она могла бы пожать руку без защитных перчаток.

– Прошу прощения, – сказала Кэтрин. – Я была бы рада еще поболтать, но у нас с Беатриче много дел перед отъездом.

– Да, я слышала, вы едете с нами в веселый Париж, – сказала мадам Зора. – Уверена, у нас еще будет сколько угодно времени для разговоров!

– Рад был познакомиться с вами, мисс Раппаччини, – сказал Кларенс, поднимаясь и раскланиваясь.

– И я рада, – сказала Беатриче, улыбаясь и опуская глаза с таким видом, какой всегда бывает у девиц, когда они уже готовы в кого-то по уши втрескаться.

Беатриче: – Вот уж неправда!

Диана: – Да ладно тебе. Признайся, тебе нравится Кларенс.

Беатриче: – Кларенс мне просто друг. Друг, которого я не хочу отравить.

Диана: – Ну, а если бы ты не была ядовитой?

Беатриче: – Но я ядовита, и с этим ничего не поделаешь. Разговор окончен, как говорит Мэри.

Мэри: – Я так говорю? Серьезно?

– Что ж, значит, до завтра? – сказал Кларенс, отлично понимавший, что с ней происходит. Надо сказать, почти все мужчины это сразу понимают.

– Нет, – сказала Кэтрин, – завтра я приду без нее. Ты и так уже надышался ядом, хватит с тебя. Увидитесь в пятницу на Чаринг-Кросском вокзале. Идем, Беа!

Если бы Беатриче не была ядовитой, Кэтрин силой утащила бы ее из этого чертова пансиона. Не хватало им еще одной проблемы, в придачу ко всем остальным. А мужчины – это всегда проблемы, всегда! Или, по крайней мере, затруднения.

– Твой друг, мистер Джефферсон, – обворожительный человек, – сказала Беатриче, когда они уже шли к вокзалу Сент-Панкрас, где можно было сесть в омнибус. – Он рассказывал мне о Бостоне, о том, как учился там в юридической школе. Кэтрин, если у него есть диплом адвоката, почему же он изображает зулусского принца в цирке Лоренцо? Как-то нелогично.

– Во-первых, если ты ждешь от этого мира логичности, тебе придется разочароваться. Во-вторых, у циркачей не принято ни о чем друг друга расспрашивать. У нас у всех что-то есть в прошлом, Беа, иначе бы мы там не оказались. Он никогда не спрашивал меня, почему я стала Женщиной-кошкой, а я никогда не спрашивала его, почему он стал зулусским принцем. А в третьих – Кларенс мой самый старый друг в этом цирке. Это он первым помог мне сделать номер Астарты. Я никому не рассказывала об острове Моро, пока не встретила Жюстину, – только ему одному, и он сохранил эту тайну, как настоящий друг. Мне бы очень не хотелось, чтобы его отравили.

– Да, конечно, – отозвалась Беатриче с горечью в голосе. Может быть, она вспомнила своего возлюбленного, Джованни, которого нечаянно отравила своим ядом и который умер, выпив, как он думал, антидот? Да, наверное. Но сказала только: – Вот и омнибус подходит. Я не хотела тебя злить, Кэтрин.

– Ты и не разозлила. Нисколько, правда. – Кэтрин чертыхнулась про себя – ей совсем не хотелось обижать Беатриче. Ну вот, пожалуйста. Затруднения уже начались. – Я просто волнуюсь – обо всем сразу. Больше всего за Жюстину и Мэри – ну да, даже и за Диану. Как бы мне хотелось оказаться там, в Будапеште, или где они сейчас. Давай позаботимся о том, чтобы попасть туда не позже двадцатого, ладно? Я не хочу, чтобы они угодили в какую-нибудь ловушку, во всяком случае, одни, без нас. Миссис Пул предупредила мисс Мюррей телеграммой, но что может сделать гувернантка против Сьюарда и Ван Хельсинга – да еще неизвестно, какие силы у них в распоряжении?

– Я понимаю, – сказала Беатриче. Коротко, не снимая перчатки, она сжала Кэтрин руку повыше локтя – это было единственное прикосновение, какое она могла себе позволить. – Мы успеем вовремя и поможем им, обещаю.

Они поднялись на верхний этаж омнибуса и сели там: Беатриче всегда старалась занять место наверху, чтобы никого не отравить в закрытом салоне.

– Итак, – сказала Кэтрин, – предлагаю зайти домой, поесть чего-нибудь, а затем отправляться прямиком на Бейкер-стрит. Я обещала миссис Пул рассказать мистеру Холмсу о том, что мы задумали.

Беатриче кивнула. Кажется, она была все еще расстроена, но что же Кэтрин могла с этим поделать? Правда есть правда, даже если ее неприятно слышать. Она не хотела, чтобы с Кларенсом случилось то же, что с Джованни.

Когда они добрались через Мэрилебон-роуд до Парк-Террейс, 11, оказалось, что там их дожидается Ватсон. Не успели они войти, как в прихожей возникла миссис Пул и сказала:

– Доктор Ватсон. В гостиной. Хочет вас видеть сейчас же. Ужасно взволнован. Я принесу чай.

Сняв шляпки, а Кэтрин – и перчатки, они без промедления прошли в гостиную. Ватсон был там, курил трубку и расхаживал взад-вперед перед камином.

– Мисс Моро, мисс Раппаччини, может быть, вы видели Холмса или получали от него какие-нибудь известия? – Он глядел на них встревоженно. – Дома его нет с четверга – после обеда он сказал, что отправляется на встречу со своим братом Майкрофтом. Для него довольно обычно исчезать на какое-то время, когда он ведет расследование, но в тот день ничто не говорило о том, что он не вернется вечером, и он ничего с собой не взял. Вся его одежда, зубная щетка, бритвенный прибор – все осталось на Бейкер-стрит.

– Странно, – сказала Кэтрин, с размаху плюхаясь на диван. С опозданием она сообразила, что это было не очень-то красиво, но она устала. – Что у него за дела с братом? Ведь Майкрофт Холмс – какой-то правительственный чиновник?

– Не имею ни малейшего представления, зачем они встречались, – сказал Ватсон. – Холмс не хотел – а может, и не мог – ничего мне рассказывать. Да, Майкрофт работает в правительстве, хотя я и не знаю, в какой сфере. Он всегда очень скрытен, когда дело касается того, где именно он работает и на кого. У меня сложилось впечатление, что и в этот раз это было одно из таких секретных правительственных дел. Холмс редко от меня что-то скрывает, но ведь Майкрофт вращается в самых высоких кругах. Сегодня утром я был в клубе, и там мне сказали, что не видели его с прошлой недели. Если швейцары не лгут, конечно, что тоже вполне возможно. Это ведь клуб «Диоген» – самый тайный клуб в Лондоне. Я думал, что Холмс должен хотя бы увидеть телеграмму миссис Нортон, где говорится о том, что мисс Джекилл благополучно прибыла в Вену. Полагаю, до вас тоже дошла эта новость?

– Да, но ей грозит опасность, – сказала Кэтрин. – Не в Вене, правда, но я выяснила, что на собрании Общества Алхимиков в Будапеште Сьюард с Ван Хельсингом намерены не только представлять свои исследования. Они собираются захватить власть – силой, если потребуется. Вы знаете, кто такой доктор Рэймонд? Мне откуда-то знакомо это имя…

Беатриче уселась в одно из кресел – элегантно, как всегда. Кэтрин знала наверняка, что она тоже устала, но разве Беатриче выдаст это чем-нибудь? Никогда.

Диана: – А как же ты узнала, что она устала, если она ничем этого не выдала?

Кэтрин: – Ну, я предположила, что она должна устать после такого долгого пути пешком.

Диана: – Одно дело предположить, а другое – знать наверняка.

Кэтрин: – Может, тебе лучше пойти и заняться чем-нибудь опасным, например поджечь себя? Весело будет.

Диана: – Ничего не выйдет, если у тебя нет никакой горючей жидкости, чтобы облиться.

Мэри: – Даже спрашивать не буду, откуда тебе это известно.

– Доктор Рэймонд… – проговорил Ватсон и вынул изо рта трубку. – Нет, к сожалению, не знаю. Он доктор медицины или в какой-то другой области?

– Ты, наверное, вспомнила миссис Рэймонд, – сказала Беатриче. – Помнишь, та, из Общества святой Марии Магдалины, где держали Диану. Может быть, она тоже в этом как-то замешана?

– Нет, вот теперь я вспомнила! – сказала Кэтрин. – Доктор Рэймонд – один из членов попечительского совета Перфлитской лечебницы. Это он вызвал к себе Сьюарда в тот день, когда я ходила в лечебницу и провалила все дело. Очевидно, он же был и главой английского филиала Общества алхимиков, пока его не расформировали – указом президента, кто бы ни был у них президентом. Вероятнее всего, Рэймонд – доктор медицины, как доктор Джекилл, но кто знает. Важно, что он заодно со Сьюардом и Ван Хельсингом – и с Прендиком. Если он доктор, как и вы, не можете ли вы что-то разузнать о нем?

– Я могу заглянуть во Врачебный указатель и поспрашивать кое-кого, – сказал Ватсон. – Но вы упомянули мистера Прендика. Выходит, он не погиб в том пожаре на складе? Мы подозревали, что он мог бежать с черного хода.

– Не знаю, как он это сделал, но он жив… к несчастью. – Кэтрин вздохнула и откинулась назад, положив голову на спинку дивана. При мысли о Прендике она еще сильнее почувствовала, как же она устала. Ужасно не хотелось думать о том, что придется столкнуться с ним снова, но если она отправляется в Будапешт, на помощь Мэри и Жюстине, то этого нового столкновения, вероятнее всего, не избежать.

– Не могли бы вы раскрыть мне источник этой информации? – спросил Ватсон. – Похоже на то, что вы провели самостоятельное расследование – это похвально, хотя я надеюсь, что вы не подвергаете себя излишней опасности.

– Излишней, конечно, нет, – сказала Беатриче с успокаивающей улыбкой. Ватсона это, кажется, не слишком убедило.

– Чай в столовой, – сказала миссис Пул. Никто не заметил, как она вошла. – Вы уже давно ели в последний раз, доктор Ватсон, надеюсь, вы тоже выпьете с нами чаю. На Бейкер-стрит сейчас, должно быть, тоскливо без мистера Холмса. Это будет «большой чай» с мясной закуской – достаточно сытно, в самый раз для занятого джентльмена.

– Да, без Холмса довольно тоскливо, – сказал Ватсон. Судя по его виду, в последнее время он мало думал о еде. – Большое вам спасибо, я охотно приму ваше приглашение!

За столом, и впрямь значительно более обильным, чем обычно (очевидно, миссис Пул считала, что мужчин нужно сытно кормить), Кэтрин рассказывала о событиях последних дней, а Элис, сидевшая тут же, дополняла рассказ деталями. Ватсон вздрогнул, когда Арчибальд принес сэндвичи (с превосходным ростбифом, какой умела делать только миссис Пул) в сопровождении самой миссис Пул с большим чайником на подносе. Кэтрин развеселилась, видя, с какой подозрительной миной он разглядывает человека-орангутана.

– Вы совершенно уверены, что это существо не опасно здесь держать? – спросил он. – Не забывайте, он ведь когда-то работал на ваших врагов! Он был заодно с Адамом, когда тот похитил мисс Франкенштейн.

– Мы все тут такие же существа, доктор Ватсон, – сказала Беатриче. – Божьи твари, смею надеяться. Едва ли мы можем винить Арчибальда за то, кем его сделали.

– Они держали его на цепи! – вставила Элис. – Он рад, что мы взяли его сюда, правда-правда. Я учу его играть в шашки.

– Ну что ж, вам лучше знать, – сказал доктор Ватсон и покачал головой. – Но я бы предпочел, чтобы вам не пришлось отправляться в то путешествие, которое вы затеяли, или чтобы Холмс или я могли поехать с вами. Я и поехал бы, но думаю, что мне лучше ждать здесь – на случай, если я понадоблюсь Холмсу. Возможно, ему угрожает опасность.

– В любом случае едва ли для вас нашлось бы подходящее амплуа в цирке, разве что Самый обыкновенный джентльмен, – сказала Кэтрин. – Экземпляр, демонстрирующий полный набор типичных признаков совершенно нормального, не монструозного англичанина девятнадцатого столетия. Подойдите ближе, леди и джентльмены, чтобы поглядеть на этот образец нормальности!

Элис не сумела удержаться от смеха – к несчастью для нее, поскольку она пила чай, и изо рта у нее полетели брызги. Весь чай оказался на столе.

– Ох, прошу прощения, мисс, – сказала она, ни к кому в отдельности не обращаясь, и побежала за тряпкой.

– Кэтрин, хватит дразнить людей, допивай чай, – сказала Беатриче. – Доктор Ватсон, очень любезно с вашей стороны предложить нам свою защиту, но, уверяю вас, мы способны и сами позаботиться о себе.

– Конечно, конечно, – сказал он, однако без особой уверенности.

Мэри: – Мужчины, кажется, никогда не верят, что женщины способны позаботиться о себе! А доктор Ватсон в этом отношении особенно невыносим.

Беатриче: – Мэри, он просто хотел проявить рыцарскую галантность.

Мэри: – Знаю. В каком-то смысле это еще хуже.

– А как же ваши растения, мисс Раппаччини? – спросил он. Беатриче отставила в сторону свою чашку с ароматной болотной тиной.

Беатриче: – Сколько еще способов поиздеваться над моими вкусами в еде ты способна изобрести?

Кэтрин: – Пока не знаю. До конца книги еще далеко.

– Боюсь, без меня они погибнут, – ответила она. – Никто, кроме меня, не может ухаживать за ними в этой ядовитой атмосфере, – разве что Жюстина, на нее яды не действуют. Но ведь она в Вене. Любой, кто войдет в эту комнату, чтобы полить растения, очень скоро упадет без чувств от их испарений.

– А нельзя ли придумать какую-то механическую систему полива? – спросил Ватсон. – Я видел нечто подобное, когда служил в Афганистане, – там мало осадков, и воду приходится экономить. Это была какая-то хитроумная конструкция из деревянных трубок, но, думаю, такого же эффекта можно добиться с помощью более дешевых каучуковых шлангов. Когда система будет установлена, воду можно будет подавать с помощью центрального вентиля, под очень слабым напором, чтобы вода сочилась по капле. Тогда растения и не засохнут, и не будут страдать от избытка воды.

– Не знаю, – неуверенно проговорила Беатриче. – Вентиль у нас есть – в операционной, но кто же сконструирует такую систему?

– Да это просто – думаю, мы с вами вдвоем справимся. Я мог бы сам и установить ее, в специальном патентованном аппарате для защиты легких. Холмс приобрел его недавно, когда в интересах расследования ему понадобилось спускаться в обвалившуюся шахту. Это своего рода маска, которая надевается на лицо и фильтрует воздух. Он наверняка защитит меня на то время, которое мне понадобится для установки труб, ведь это относительно недолго.

Беатриче ничего не ответила, только встревоженно взглянула на него. Кажется, она не очень-то верила, что какой-то аппарат для защиты легких, пусть даже и патентованный, сможет защитить кого-то от ядовитых испарений ее лекарственных растений.

Жюстина: – Но ведь получилось же. Ты знала, что первый такой прибор изобрели три брата из Багдада? Они описали его в своей «Книге гениальных устройств», где, кроме того, предложили конструкции различных механизмов…

Кэтрин: – Это роман или лекция об истории науки?

Следующие два дня были полны хлопот. Элис отправилась вместе с Кэтрин в пансион в Клеркенуэлле без особой охоты, и, кажется, готова была броситься наутек, когда Удивительный Мартин привстал на своей кровати и сказал:

– Боже милостивый, никогда не видел ничего подобного. Это же настоящий ураган. Как ты это выносишь, девочка моя, когда в тебе такие волны бушуют? Я буду приходить дважды в неделю и учить тебя ими управлять.

Он повернулся к Кэтрин:

– В этом вашем турне по континенту я Лоренцо не понадоблюсь – он сказал, чтобы я оставался здесь и ждал возвращения цирка в Лондон. А значит, у меня будет время, чтобы заняться нашей маленькой Элис. В награду я прошу еще немного этого… не помню, как это снадобье называется. – Он взял в руки флакон с молочно-белой жидкостью, который Беатриче передала ему с Кэтрин. – Я и высказать не могу, какое это чудо: боль отхлынула, словно волна. Да я теперь, пожалуй, и позавтракать не откажусь!

– По-моему, оно никак не называется, – сказала Кэтрин. – Но Беатриче сказала – если поможет, она сделает еще и будет присылать регулярно с миссис Пул в нужной дозировке. Она говорит, что превышать дозу ни в коем случае нельзя – в малых количествах это лекарство, а в больших яд. Ты же понимаешь?

– Да-да, – отозвался он, но как-то рассеянно: кажется, его способность концентрировать внимание улетучилась вместе с болью. – Итак, Элис, когда ты исчезаешь, как ты это делаешь? Можешь показать?

Кэтрин вздохнула. Иногда ей казалось, что она последний человек на земле, в ком еще осталась хоть капля практичности.

Мэри: – В мире хватает и других практичных людей, знаешь ли!

Диана: – И тебе ли говорить о практичности? Ты же писательница.

Оформлять паспорта было некогда, но ведь им и не нужно было выдавать себя за обычных путешественниц. Они будут путешествовать как La Belle Toxique и La Femme Panthère, цирковые артистки. Миссис Пул помогла им со сценическими костюмами. Старый костюм Женщины-кошки, который Кларенс сохранил для Кэтрин, был еще в неплохом состоянии, но у нее имелись некоторые идеи, как сделать его еще эффектнее.

Кэтрин: – Кларенса я как следует отчитала, напомнила, что Беатриче ядовита, и потребовала чтобы он оставил ее в покое. Это его не слишком-то ко мне расположило. Но очень мило с его стороны, что он сохранил мой костюм.

Жюстин: – Боюсь, твое предупреждение не произвело желаемого действия.

Кэтрин: – Я должна была догадаться, что запрещать что-то Кларенсу бессмысленно. Мне даже кажется, что он воспринял это как вызов!

Беатриче тоже нужен был костюм La Belle Toxique. Его сделали из нарядного платья миссис Джекилл, придав ему более современный стиль. Артистический, как утверждала Беатриче.

– Вот уж не знаю, чем кому-то не угодили те фасоны, что были в моде в моей юности, – сказала миссис Пул. – Все эти нынешние драпировки… варварство это, вот что. То ли дело – славный тугой корсет да нижняя юбка, накрахмаленная так, что стоять на полу могла! Вот что носили юные леди в мое время.

– Вам ведь и сейчас никто не мешает это носить, – сказала Беатриче.

Ватсон, надев патентованный аппарат для защиты легких, установил систему каучуковых шлангов для полива растений Беатриче. В этом аппарате он слегка смахивал на лягушку, и при виде его Кэтрин с Элис залились смехом, а Арчибальд так перепугался, что ни в какую не хотел вылезать из-под кровати, пока Ватсон не ушел.

Вечером перед отъездом Ватсон ужинал с ними на Парк-Террейс, 11.

– Из Вены вестей не было? – спросил он.

– Пока нет, – ответила Кэтрин. – Как бы мне хотелось знать, что там происходит! А Холмс? От него тоже ни слова?

Она взяла себе еще ростбифа. Миссис Пул делает превосходный ростбиф, и на второй или на третий день он даже еще вкуснее. А картошку пускай Ватсон с Элис едят.

– Ни слова, – сказал Ватсон с совершенно удрученным видом. – Мисс Моро, если вам нужны деньги…

– Нет, не нужны. Но спасибо, доктор Ватсон. Вы были очень добры и заботливы в эти дни. Я не очень-то умею благодарить, но я от души признательна вам за помощь. Еще картофеля? И вот этих зеленых штук – миссис Пул называет их «харикотс вертс», хотя я уверена, что по-французски это произносится совсем иначе.

– И я тоже весьма признательна, – сказала Беатриче со своей серьезной улыбкой. Она, кажется, ела суп с этими haricots verts. Чем же она будет питаться, пока они будут на гастролях с цирком? Разве что удастся нащипать травы у обочины дороги!

Беатриче: – Ты же знаешь, я могу довольно долго обходиться одним солнечным светом.

Кэтрин: – Знаю. И это ужасно странно. Ты иногда все-таки бываешь ужасно странной.

Беатриче: – Не знаю, было ли у тебя такое намерение, но я приму это как комплимент.

– Ну что вы, это всего лишь мой долг, – сказал Ватсон. О, боже, он накладывает себе еще этой поросячьей еды. Трудно было разглядеть при свете газовой лампы, но Кэтрин готова была поклясться, что он покраснел.

Беатриче: – Доктор Ватсон и правда самый верный и преданный друг на свете.

Жюстина: – Просто друг? Как Кларенс, да?

Беатриче: – Ну нет, Кларенс – это совсем другое.

Мэри: – Бедный доктор Ватсон. Мне его так жаль.

Беатриче: – Вы все меня неверно поняли.

Кэтрин: – Верно-верно.

Утро пятницы выдалось ясным и солнечным. К половине девятого Кэтрин с Беатриче стояли на платформе Чаринг-Кросского вокзала, уже распрощавшись с миссис Пул и с Элис, которая за завтраком показала им, как умеет исчезать.

– Смотрите, мистер Мартин показал мне, как это делать! Нужно просто научиться контролировать волны. На самом деле я, конечно, не исчезаю, но вам кажется, что меня нет. Это настоящая наука – стоит только понять, что нас окружают энергетические волны…

Пожалуй, хорошо, что они уезжают на континент, подумала Кэтрин. Если Элис так и будет без конца трещать о принципах месмеризма, скоро ее невозможно будет выносить. Два фунта за статью Кэтрин пришли как раз вовремя, и она успела выписать чек миссис Пул. Она надеялась, что вместе с теми деньгами, которые еще остались в банке, и с теми, что дал ей Атлас, этого хватит, чтобы хозяйство на Парк-Террейс, 11, продержалось до их с Беатриче возвращения – хотя кто знает, когда они вернутся! А пока их дорожные расходы покроет цирк, и вскоре, как она надеялась, у них будет куча денег: она не сомневалась, что представления будут иметь успех.

На платформе, рядом с небольшой кучкой сумок и чемоданов, стояли Лоренцо, зулусский принц, мадам Зора, Атлас, Саша – мальчик-собака, гуттаперчевые близнецы Джеллико, Полковник Шарп – метатель ножей и другие артисты, чьи номера, по мнению Лоренцо, должны были прийтись по душе континентальной публике.

Кэтрин нашла купе для себя и Беатриче, открыла оконную раму до конца и не пустила к ним больше никого.

– Ты что, серьезно хочешь упасть в обморок раньше, чем мы доедем до Дувра? – сказала она Кларенсу, когда он предложил составить им компанию. – Я-то, по крайней мере, привыкла к Беатриче и, если нужно, могу выйти и погулять по коридору. А ты, пока заметишь, что происходит, будешь уже лежать без чувств!

– Думаешь, я испугаюсь какого-то пустякового яда? – спросил Кларенс, прислоняясь к косяку двери. Он улыбался и держал руки скрещенными на груди – это означало, что, даже если сейчас она выиграет спор, это будет лишь временная победа.

– Дай ты ей отдохнуть хотя бы! – сказала Кэтрин. – У нас было всего два дня на сборы, и мы просидели за полночь, чтобы успеть дошить ей костюм. Даже я помогала, а я никогда не берусь за иголку. А теперь она хочет поспать. Неужели тебе интересно смотреть, как она спит?

– Ну ладно, – сказал он, не теряя своего обычного добродушия. – Зайду к вам в Дувре. Ты гляди, сама не отравись, Ушастик.

Кэтрин смотрела на проплывающую за окном станционную платформу и думала о том, когда же она теперь снова увидит Лондон, и о том, как-то там Мэри и Жюстина. Отыскали ли они уже Люсинду Ван Хельсинг? Почему больше не присылали телеграмм? И знают ли в Обществе алхимиков о том, что они с Беатриче покидают Англию? Была ли за ними слежка? Она заранее с ужасом подумала о том, как они будут пересекать канал. Она всей душой ненавидела любые плавучие суда.

Глава X. Консультация у доктора Фрейда

– Как вы думаете, долго они там еще просидят? – спросила Мэри. Если верить ее часам, Диана провела в кабинете доктора Фрейда уже целый час. Один раз она услышала громкий заливистый смех – Дианин.

– Очень жаль, что вам здесь нечего почитать, – сказала Ханна, поднимая глаза от своей книги немецких стихов, которую нашла здесь, на полке. Приемная оказалась достаточно уютной: обои с узором, диван, обтянутый темно-красной синелью, столик на коротких ножках, на котором были разложены журналы – все на немецком. На полках был большой выбор книг на разных языках: немецком, французском, испанском, итальянском. А вот на английском, к сожалению, только полное собрание сочинений Шекспира и «Антропология: введение в исследование человека и цивилизации» сэра Эдуарда Тайлора. Ни для того, ни для другого у Мэри не было настроения, и она стала листать журналы, разглядывая фотографии австрийских дам в придворных костюмах, рекламу мыла, корсетов и каких-то флакончиков – она решила, что это лекарства. О чем же этот психоаналитик говорит с Дианой так долго?

Она подошла к окну и выглянула во двор, где располагались конюшни. Окно было открыто. До нее донесся слабый запах лошадей и сена. Это напоминало Лондон, но в солнечном свете чувствовалось что-то трудноопределимое – какая-то непривычная яркость, напоминавшая о разнице в климате.

Вдруг она услышала, как дверная ручка повернулась.

– А, фройляйн Джекилл, – сказал Фрейд. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать так долго.

И отчего это здесь, на континенте, все так прекрасно говорят по-английски, а вот она ни одного языка, кроме английского, не знает? Это просто стыд и позор, вот что. Надо бы попросить Жюстину помочь ей подтянуть немецкое произношение.

Зигмунд Фрейд оказался представительным мужчиной с густыми темными волосами и бородкой, едва начинающей седеть. Он курил сигару – мистер Холмс наверняка сразу определил бы марку, – и пепел осыпался на лацкан его шерстяного костюма.

– Если вы будете так любезны пройти в кабинет, я хотел бы немного побеседовать с вами.

– Конечно, – растерянно ответила Мэри. О чем ему с ней говорить?

Она прошла за ним в кабинет и удивленно огляделась. Кабинет оказался гораздо больше, чем она ожидала. Тут тоже были полки, заставленные книгами и разными антикварными вещицами: горшками, вазами, всевозможными фигурками, на вид в большинстве своем старинными. С самой верхней полки смотрели какие-то античные бюсты. В центре комнаты стояла кушетка, а на ней сидела Диана и подскакивала так, что пружины скрипели.

– Прекрати сейчас же, не ломай доктору Фрейду мебель, – сказала Мэри.

– А ты тут не командуй. Не у себя дома, – ответила Диана, но подскакивать перестала. – Ну так что, мы закончили?

– С вами – да, – ответил Фрейд. – Но я хотел бы еще немного побеседовать с вашей сестрой, наедине. Вы позволите?

– Как хотите, – сказала Диана. – Но в ней вы ничего интересного не найдете. Она ни капельки не сумасшедшая. Она нормальная, нормальней не бывает.

Как обычно, не утруждая себя нормами вежливости, она вышла из кабинета. Психоаналитик закрыл за ней дверь.

– Я не согласен с вашей сестрой, фройляйн, – с улыбкой сказал он. – Я думаю, что найду вас не менее интересной, чем она, даже если вы, как она утверждает, нормальны до тоски. Меня ведь интересуют не только душевные болезни. Предмет моего изучения – человеческая психика во всех ее формах и проявлениях. – Его улыбка, прикрытая бородкой, казалась немного пугающей. Не то чтобы недоброй, нет, но в выражении его лица чувствовалось что-то страстное, напряженное, словно он пытается заглянуть человеку прямо в голову, а может, в душу. Мэри это действовало на нервы.

– Понимаю, – сказала Мэри, хотя ничего не поняла. – Но о чем же вы хотите поговорить со мной? Вы согласны нам помочь? Миссис Нортон сказала, что согласны.

– Прежде всего сядьте, пожалуйста. Обсудим для начала практические вопросы. Я уже вижу, что вы весьма практичная юная дама – это восхитительное качество. А затем, если не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Мэри села на кушетку, потому что больше было некуда, а сам доктор Фрейд устроился в куда менее удобном кресле на колесиках.

– Ваша сестра – безусловно, интересный случай, – начал он. Мэри показалось, что он нахмурился, и она насторожилась – что такое Диана опять натворила? Это она рассердила его? Но тут же поняла – нет. Он просто морщит лоб в задумчивости, и только густая борода и брови придают ему такой грозный вид. Прежде чем продолжить разговор, он погасил окурок сигары в пепельнице.

– Убедить администрацию лечебницы в том, что она душевнобольная, будет нетрудно. Она импульсивна, иррациональна. Она употребляет совершенно недопустимые выражения. Она показала мне порезы, которые нанесла сама себе. И все же, фройляйн, я не верю, что она действительно сумасшедшая. Нельзя сказать, что она нормальна, – нет, конечно. Но она, по всей видимости, не страдает от своих особенностей. Кошмарные сны не вызывают у нее тревожности – напротив, они ей даже нравятся. Она без колебаний выражает любые свои желания и мысли и ничуть в этом не раскаивается. Она не чувствует потребности соответствовать ожиданиям общества, и это несоответствие ее ни в малейшей степени не беспокоит. Более того – если верить ее же словам, такой образ мышления и поведения даже дает ей определенные преимущества. Разумеется, она лгала мне – это тоже вполне в ее натуре. Но я льщу себя мыслью, что могу отличить правду от намеренного притворства. Из беседы с мисс Хайд у меня сложилось впечатление, что она весьма и весьма уравновешенна, все ее поступки логичны и объяснимы, и, будь наше общество устроено иначе, ее никто не стал бы за них винить. Я бы сказал, что корень проблемы лежит скорее в обществе, нежели в вашей сестре.

– Но мы живем в этом обществе, а не в каком-то другом, – сказала Мэри. – Его правила и обычаи имеют под собой определенную почву. Это основа жизни в цивилизованном мире, основа общественного договора. Благодаря им мы можем взаимодействовать как существа общественные. А Диана – вы меня простите, доктор Фрейд, но она просто заноза в заднице.

Диана: – Ты сказала «задница»!

Жюстина: – Ты и в самом деле употребила слово «задница» в разговоре с доктором Фрейдом?

Мэри: – Ну, гордиться тут нечем, но да, употребила.

Диана: – Мэри сказала «задница»! Мэри сказала «задница» самому великому доктору Фрейду!

Мэри: – И теперь, вспоминая об этом, думаю, что была совершенно права.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Фрейд. – Но я также уверен, что она не страдает ни истерией, ни нервными расстройствами, ни неврастенией. Нарциссизм – да, присутствует. Но без всякой социопатологии. К примеру, она любит вас, сколько бы ни утверждала обратное. Но вы, очевидно, слишком не сходитесь в темпераментах. И фамилия у вас другая. У вас разные отцы?

– Матери разные, – сказала Мэри. – А мой отец… можно сказать, что в браке с моей матерью он жил под другой личиной. Словно становился другим человеком.

– Понимаю, – сказал Фрейд и откинулся на спинку кресла. – Мне приходилось слышать о таких случаях – респектабельный джентльмен ведет двойную жизнь, имеет даже два разных дома и две семьи. Я наслышан о вашем отце, фройляйн. Его считали выдающимся специалистом в своей области, хотя и несколько неортодоксальным. Но человек, какова бы ни была его профессиональная репутация, все равно остается человеком – ему свойственно ошибаться, как и всем нам. Более того – чем выше он поднимает голову в обществе, тем ниже может пасть в своей тайной жизни, словно психика пытается достичь своего рода баланса, равновесия. Я давно думал о том, что человеческое сознание – это поле битвы, войны между самыми высокими и самыми низкими побуждениями в человеке, самыми цивилизованными и самыми примитивными. В каждом из нас живет первобытное дитя, которое жаждет только любви, еды, исполнения всех желаний. Оно действует под влиянием какой-то потребности, гнева, сиюминутного импульса.

– Да это же совершенно точный портрет Дианы! – сказала Мэри.

– И в каждом из нас живет взрослый, который понимает, что нельзя поддаваться этим импульсам, – сказал Фрейд. – К примеру, вы, фройляйн, кажетесь мне великолепным образцом подобной сдержанности, хотя ваша сестра описала ее в несколько иных выражениях.

Диана: – Я сказала, что у тебя кочерга в заднице!

Мэри: – Тебе просто хотелось лишний раз сказать слово «задница», так?

– Да, – ответила Мэри, словно оправдываясь, – на мне с детства лежала большая ответственность. Когда моя мать сошла с ума, мне пришлось вести хозяйство – оплачивать счета, заботиться о людях, которые от меня зависели. Как же тут станешь делать и говорить все, что вздумается? Нужно было выполнять свои обязанности, свой долг…

– Да, ваша сестра рассказала мне о болезни вашей матери, и она меня чрезвычайно заинтересовала. А она… я имею в виду вашу сестру – она тоже входит в категорию ваших обязанностей?

– К несчастью! – Это вырвалось у Мэри с несколько излишней горячностью, но это же правда, разве нет? – Она как раз и есть самая…

– Тогда отчего вам не хочется, чтобы она отправлялась в Кранкенхаус Марии-Терезы?

Он снова подался вперед, уперев локти в колени, и смотрел на нее пронзительным взглядом.

– Потому что она моя сестра, и мой долг о ней заботиться.

Это же очевидно. Почему он задает такие вопросы? При чем здесь ее чувства, ведь они не имеют никакого значения. Она несет ответственность за Диану, нравится ей это или нет.

Фрейд улыбнулся и откинулся назад.

– О, фройляйн, вы недоумеваете, зачем я расспрашиваю вас в такой неприятной, невежливой манере, верно? Но я пришел к убеждению, что в поисках истины о человеческой психологии вежливостью приходится жертвовать. Часто это раздражает пациентов.

Но она же не его пациентка?

– Разумеется, я не употребляла бы таких выражений, если бы вы не начали расспрашивать… – начала Мэри.

– Разумеется, нет. Видите ли, вы лжете совсем иначе, не так, как ваша сестра. Она лжет, чтобы получить желаемое, без колебаний и раскаяния. А вы лжете, чтобы сохранить тот налет респектабельности и благопристойности, который отличает нас от животных. Нет, можете не отвечать – я сделаю то, что вы хотите, и определю вашу сестру в сумасшедший дом. Вы понимаете, что при этом я рискую своей карьерой. Я делаю это не ради вас и даже не ради моей подруги Ирен, а потому что кое-что знаю об Абрахаме Ван Хельсинге, и то, что я знаю, мне не нравится. Он опасный человек – человек, который видит в науке не беспристрастное накопление знаний, а инструмент власти. Такого человека необходимо остановить. Я не хотел бы подвергать опасности вашу сестру, но я вижу, что у нее нет ощущения опасности, такого, как у вас или у меня, – для нее это просто очередное приключение. Я дам ей три дня в Кранкенхаусе. По истечении этого срока я официально переведу ее в другую больницу – а на самом деле, разумеется, верну под вашу опеку. Надеюсь, ей удастся найти эту девушку, мисс Ван Хельсинг, и установить с ней контакт.

Неожиданно он улыбнулся. Словно солнечный луч вдруг пробился сквозь грозовые тучи.

– И, если вы с сестрой еще на какое-то время останетесь в Вене, я буду рад повидать вас снова. Мне кажется, фройляйн, что в каждой из вас есть что-то такое, чего другой недостает, – словно вашей сестре досталась одна половина человеческой психики, а вам другая. Она правду говорит, что вы никогда не плачете?

– Не всем же реветь во все горло по поводу и без, – раздраженно ответила Мэри. Как смела Диана обсуждать ее с этим грубым, неприятным человеком?

– И вам никогда не хотелось ударить кого-нибудь, когда разозлитесь? Или, может быть, пнуть какой-то неодушевленный предмет, стол, например, если вы запнулись об него и ушибли палец?

– Да какой же в этом смысл? – спросила Мэри. – Мне от этого никакой пользы, а стол уж во всяком случае не пострадает. Скорее я сама себе еще больнее сделаю, что за глупости. Хотя…

– Да? – переспросил доктор Фрейд.

– По правде говоря, Диане мне иногда хочется дать затрещину! Когда она ведет себя совсем уж невозможно.

Ужасно неприятно было в этом признаваться, но это была правда.

– Ах, да, Диане. – Психоаналитик смотрел на нее почти сочувственно. – Ну конечно, она пробуждает в вас самые примитивные импульсы. А вы, полагаю, сдерживаете и направляете ее, невзирая на ее сопротивление.

Диана: – Чушь какая.

– Стараюсь, конечно, – сказала Мэри. – Но что вы хотите этим сказать, доктор? Я чувствую, что за этими расспросами стоит какая-то цель, но не могу понять какая.

– К сожалению, не все так просто, фройляйн, – ответил он. – Нет, у меня всего лишь возникла одна идея – даже не идея, а призрак идеи, который тут же исчезает, стоит лишь попытаться сосредоточиться на нем. Мы говорим о человеке – о его «я», «эго». А я полагаю, что это «я» состоит из множества сущностей, борющихся друг с другом. Как я уже упомянул, человеческая психика – это поле битвы. Те, кто получил в этой битве самые тяжкие раны, приходят ко мне или даже оказываются в таких заведениях, как Кранкенхаус Марии-Терезы. Мне кажется, что вы и ваша сестра… Нет, я пока не могу прийти к определенному заключению – слишком мало данных. Вот зайдете ко мне еще раз, и тогда мы, вероятно, еще побеседуем. А сейчас вам пора обедать, и меня жена тоже к обеду ждет. Завтра утром я отвезу вашу сестру в Кранкенхаус – сегодня после обеда позвоню Ирен, и мы обсудим наши планы. Надеюсь увидеть вас снова, фройляйн Джекилл, в те дни, пока вы будете в Вене. И помните – когда у вас найдется время, я сочту за честь послушать что-нибудь о вашем детстве, о ваших снах.

Мэри встала с кушетки. Разумеется, она вовсе не собирается подвергаться психоанализу!

– Благодарю вас, доктор Фрейд, – сказала она вежливо, но без энтузиазма. Если это и есть психоанализ – совать нос в чужие дела, – то он ей совершенно ни к чему. Неужели такая умная женщина, как Ирен Нортон, могла найти в этом что-то интересное и полезное?

Миссис Пул: – Вы совершенно правы, мисс. Человек должен понимать, что можно, а что нельзя, а если не понимает, то никакие комплексы, или как там эти психологи выражаются, его не оправдывают.

Беатриче: – Но доктор Фрейд сделал немало открытий в области человеческой натуры. Вы читали его новую книгу об интерпретации снов?

Жюстина: – Нет, а у тебя она есть?

Беатриче: – Лежит у меня на тумбочке возле кровати. Можешь взять в любое время. Он утверждает, что все наши сны имеют определенное значение – что, если верно интерпретировать их, можно понять свои истинные надежды и желания. Вот тебе, к примеру, что сегодня снилось?

Жюстина: – Какое-то озеро, кажется. Я видела в нем свое отражение, но надо мной сгущались тучи, и вдруг разразилась страшная буря. Хлынул дождь, мне стало холодно, и хотелось есть, и я не знала, куда идти. И в воде отражалось уже не мое лицо…

Беатриче: – Озеро – это символ женственности. Возможно, оно олицетворяет твою мать, а льющийся сверху дождь – мужские законы и правила, которые угнетают женщин? Дождь часто бывает символом отца, а грозовые тучи, разумеется, ассоциируются с богом-отцом Зевсом. То есть твой отец, Франкенштейн, в своем стремлении стать богом нарушил женский закон творения, и в результате появилась ты, такая, как сейчас, – совершенно чуждая той, другой Жюстине.

Кэтрин: – В жизни такой чепухи не слышала.

Фрейд лишь улыбнулся.

– Что ж, фройляйн в таком случае, думаю, наш с вами разговор окончен. Пригласим сюда вашу сестру?

Мэри кивнула и встала. Слава богу, с этим покончено! Правда, теперь предстоит самое трудное. Диана сидела на диване в приемной, закинув ногу на ногу.

– Ну что, всё? Долго же ты там торчала.

– Вы были неправы, фройляйн Хайд, – сказал Фрейд. Казалось, что он смотрит на нее сердитым взглядом из-под нависших бровей, но Мэри видела, что он улыбается. Теперь, когда она узнала его получше, как человек он был ей скорее симпатичен. Похож на ручного медведя: сначала кажется – вот-вот разорвет, но стоит к нему немного привыкнуть, и вот он уже далеко не так страшен. А что касается его теорий – так ей до них нет никакого дела. Ее интересуют факты. Мистер Холмс верит только фактам, а не каким-то туманным гипотезам о человеческой натуре. Вот интересно, что бы он сказал по поводу фрейдовского анализа Дианы – или ее, Мэри.

– Да? И в чем же я неправа? – Диана встала и скрестила руки на груди, как капризный ребенок.

– Я нашел вашу сестру не менее интересной, чем вы.

Диана пожала плечами с равнодушным видом, хотя Мэри видела, что она обижена.

– Подумаешь. Ну так что, мы можем идти? Я есть хочу.

– Да, думаю, мы обо всем договорились, – сказал Фрейд. – Ханна, не могли бы вы сказать вашей хозяйке, что я позвоню ей сегодня, чтобы обсудить детали?

– Конечно, герр доктор.

Ханна отложила книгу и натянула перчатки.

– А, Гете, – сказал доктор Фрейд. – Это и мой любимый поэт.

– Так вот как это имя произносится? – переспросила Диана. – Жюстина все время читает его стихи. Смешно – Гё-о-оте. Как коза блеет.

– Спасибо, – сказала Мэри психоаналитику, стараясь не обращать внимания на Диану. Сама она коза, вот она кто, – вечно голодная и готова жевать все подряд, что только на глаза попадется. А что не сжует, на то вскарабкается!

Мэри протянула руку. Фрейд не стал ее жать, а наклонился и поцеловал. Кажется, так принято здесь, на континенте! Она предпочла бы крепкое английское рукопожатие.

– До завтра, – сказал он. – Приятно было познакомиться, фройляйн.

– Взаимно, доктор, – ответила Мэри, хотя и не была до конца уверена, что говорит правду. Как ни симпатичен он ей был по-человечески, ей все же не хотелось, чтобы ее вот так мысленно разбирали на части.

Жюстина: – Мэри, а ты не хочешь когда-нибудь вернуться в Вену, чтобы доктор Фрейд провел с тобой сеанс психоанализа? Может быть, ты узнаешь от него что-то интересное о себе самой.

Мэри: – Я и так знаю все, что он может мне сказать. Его идея о разных сущностях в нашей психике напоминает мне то, что я слышала в Штирии от…

Кэтрин: – Нет-нет! До этой части истории мы еще не добрались. Сколько можно вам повторять – интрига должна сохраняться. Что вы за персонажи такие – хуже не придумаешь!

Мэри: – Мы не персонажи. Мы люди.

Жюстина: – Хотя в каком-то смысле мы и то и другое, верно? Если уж мы дали Кэтрин разрешение писать о нас.

Кэтрин: – Разрешение? Если мне не изменяет память, вы сами просили меня описать наши приключения. На собрании, в присутствии всех членов клуба.

– Как видите, это неприступная крепость, – сказала Грета.

Жюстина глядела на Кранкенхаус Марии-Терезы. Увы, с Гретой нельзя было не согласиться. Лечебница представляла собой серый каменный куб. Три этажа сплошного камня, никаких декоративных элементов, ничего такого, по чему можно было бы вскарабкаться, – даже водосточных труб нет. Никаких растений не видно было вокруг этого мрачного фасада, и даже двор был совершенно голый – ни деревца, ни кустика, чтобы спрятаться, только коротко подстриженный газон. Двор был окружен высокой каменной стеной с острыми шипами по верху. В здании было два входа, как и говорила Грета, – парадный и черный, и у обоих стояли вооруженные охранники. Во двор вели единственные ворота, тоже охраняемые.

– Легче было в Хофбург пробраться, чтобы стянуть из-под подушки императорский платок, – сказала Грета, покачивая головой. Она вновь была одета в потрепанный мальчишеский костюм, более удобный для прогулок по городу, чем платье горничной.

– А он разве держит платок под подушкой? – спросила Жюстина, переводя бинокль ниже, чтобы рассмотреть двор.

– Вот именно, – сказала Грета. Она неожиданно усмехнулась, и под личиной вышколенной горничной на миг проглянула уличная бродяжка. – Только не спрашивайте, откуда я это знаю.

Жюстина невольно улыбнулась в ответ:

– Хорошо, я придержу свое любопытство.

Диана: – Погоди-ка, ты же рассказывала историю от лица Мэри, с ее точки зрения и все такое. А теперь это история Жюстины.

Кэтрин: – Ну, Мэри же там не было, и я не могу показать эту часть событий ее глазами, верно?

Диана: – Просто это как-то… чудно.

Кэтрин: – Это все потому, что ты не читаешь современной литературы, одни только дешевые ужасы и всякий театральный хлам. Сейчас все лучшие писатели экспериментируют с новыми литературными приемами, вроде потока сознания.

Диана: – Хочешь сказать, что ты у нас одна из лучших писателей? Я бы не сказала… эй, не вздумай кусаться! Твои рассказы об Астарте – это далеко не Шекспир, знаешь ли.

Жюстина: – Кэтрин, мне помнится, мы с Жюстиной говорили по-французски.

Кэтрин: – Если ты хочешь, чтобы эта глава была написана по-французски, пиши ее сама.

– Может быть, в другой раз я вам расскажу, как я узнала, где император держит свой платок! – сказала Грета по-французски, потому что разговор у них с Жюстиной шел именно на этом языке. – Смешная история, между прочим. Но сейчас нам, по-моему, лучше вернуться к мадам Нортон и сказать, что мы нашли наблюдательный пункт.

При всем своем грозном виде Кранкенхаус Марии-Терезы располагался в обычном, хотя и несколько сомнительном по своей репутации районе Вены – за пределами Рингштрассе, к северу от Дуная. Вокруг его высоких каменных стен стояли самые обычные городские дома и магазины. Прямо через дорогу от больницы Жюстина с Гретой нашли гостиницу с таверной на первом этаже и съемными номерами на втором и третьем. Из номера на третьем этаже, окна которого глядели прямо на фасад здания, можно было отлично разглядеть территорию больницы.

Грета сняла номер на четыре дня, сказав владельцу, что они, возможно, часто будут ходить туда-сюда, поскольку они коммивояжеры и приехали в Вену сбывать свой товар (а именно, как она намекнула, – какую-то необыкновенную помаду для волос). Номер оказался не слишком завлекательным: облупленная краска на стенах, матрасы на кроватях все в пятнах, бритвенный прибор покрыт ржавчиной. Зато обзор отсюда открывался великолепный. Хозяин гостиницы поглядел на них из-под кустистых бровей – помимо них, на голове у него не было ни волоска. Через всю щеку тянулся длинный шрам, а один глаз, кажется, стеклянный, отличался по цвету от другого и двигался иногда сам по себе. По выставке памятных предметов за стойкой можно было заключить, что он ветеран какой-то из бесчисленных войн, прокатившихся по этим краям. И не один ли ему черт, сколько они будут ходить туда-сюда, проворчал он, не вынимая из угла рта папиросы с каким-то особенно едким дымом, вытирая стойку и почти не глядя на них. Лишь бы за комнату платили и хлопот не доставляли, а так – ходите себе сколько угодно. Насколько Жюстина успела понять, по меньшей мере несколько номеров были заняты женщинами, а иногда и мужчинами, которые водили туда вереницы явно едва знакомых гостей: имена они называли друг другу уже на лестнице. Беспокоило ли ее, что она оказалась в притоне для проституток? Немного, но в основе этого беспокойства лежало сочувствие к этим сыновьям и дочерям порока. Не по своей вине они пали так низко. Если бы мир был устроен по-другому, если бы все люди действительно заботились о своих ближних, как велит Библия и разум, таких явлений не существовало бы. Она винила не отдельных людей, а систему.

Мэри: – И правда, звучит очень похоже на Жюстину! Это даже немного пугает. Как будто ты мысли умеешь читать.

Кэтрин: – Я же тебе говорила, я – хорошая писательница. Мои рассказы об Астарте и не задумывались как что-то похожее на Шекспира, благодарю покорно!

– Ну что ж, – сказала Грета, – кажется, мы рассмотрели уже все, что нужно.

Жюстина кивнула. Больше всего на свете ей хотелось просто вернуться в квартиру миссис Нортон и улечься на диван в кабинете, может быть, с мокрой тряпкой поверх глаз. Последние дни выдались такими хлопотными – поезд, паром, опять поезд. Да еще пришлось делить купе с Генрихом Вальдманом и всю дорогу изображать Джастина Фрэнка. Это совсем ее измучило, а по прибытии в Вену у них даже не было времени отдохнуть.

Физически она была сильной, сильнее большинства мужчин. Но есть еще другая сила, скорее сродни выносливости, и в этом, она должна была признать, Мэри ее превосходила. Мэри утром просто встала и пошла, тогда как Жюстина чувствовала себя совершенно разбитой: за время путешествия ее страшно утомили все новые и новые виды, звуки, разговоры и просто постоянное присутствие людей рядом. Даже если эти люди были ей дороги, как Мэри и Диана, после нескольких дней подряд в их обществе у нее начинались головные боли. В Лондоне всегда можно было уйти к себе в мастерскую, порисовать. А здесь укрыться негде, да и некогда. Нужно спасать Люсинду Ван Хельсинг – все остальное должно быть подчинено этой цели. Она это знала; и все же вздохнула и прижалась лбом к оконному стеклу, такому твердому и прохладному. Иногда, волей-неволей призналась она себе, ее одолевала ужасная тоска по дому в Корнуэлле, на берегу моря, где она прожила в одиночестве почти целый век.

Мэри: – Ты правда по этому тоскуешь? По такому одиночеству?

Жюстина: – Это не значит, что я вас всех не люблю. Просто такой у меня характер. Надеюсь, вы понимаете.

Мэри: – Конечно, понимаем. То есть я не уверена, что понимаем до конца, все-таки мы не ты. Я не могу представить себе, как можно прожить в одиночестве сто лет подряд. Но каждому свое.

Диана: – А если бы я жила там с тобой? Тебе ведь хотелось бы, да, Жюстина? Я бы не стала к тебе приставать.

Миссис Пул: – Да уж, все знают, как ты умеешь не приставать. Хоть меня спросите.

Диана: – А вот вас как раз никто не спрашивает.

– Жюстина, с вами все хорошо? – Грета встревоженно смотрела на нее.

– Да… Да, конечно. Мы ведь уже все здесь закончили?

– Если только вам внезапно не пришел в голову план спасения мадемуазель Ван Хельсинг! Нет? Тогда я предлагаю найти наш кэб и вернуться на Принц-Ойген-штрассе.

Жюстина кивнула. Было приятно, что, по крайней мере, выдался случай поговорить по-французски. До сих пор она даже не осознавала, как сильно скучает по родному языку – языку, на котором с ней говорила мама, на котором мадам Франкенштейн учила ее манерам, а Виктор Франкенштейн – наукам, после того как оживил тело Жюстины Мориц. Теперь он вернулся к ней легко и естественно, как дыхание. Говорить и думать на нем было так легко – словно она вернулась в горы Швейцарии и снова вдыхает их прохладный чистый воздух после сырой, тяжелой, пропахшей сажей атмосферы Лондона.

Она спустилась по лестнице вслед за Гретой, перешагнув через пьяного, валявшегося на площадке второго этажа. Они нашли кэб там, где оставили его ждать, – в глухом переулке за несколько кварталов. Вскоре они уже вновь катили по мощеным венским улицам.

По пути Жюстина разглядывала в окно многоквартирные дома и фабрики этой части города. Затем повернулась к Грете.

– Так откуда же ты узнала, где император держит ночью свой носовой платок?

Грета рассмеялась.

– Ночь – самое подходящее время, чтобы его стащить. Как сказала бы вам мадам Нортон, носовой платок императора с его личной меткой может оказаться полезным во многих случаях! Например, если нужно уверить кого-нибудь, что вы его тайная любовница, а значит, в некотором смысле доверенное лицо. Только не думайте, будто я вытащила платок прямо у него из-под головы! Его в это время в постели не было. У служанок есть свои преимущества: в платье горничной можно зайти куда угодно, никто и внимания не обратит. Но, пожалуй, я не стану вам больше ничего рассказывать, Жюстина, хотя я неплохо разбираюсь в людях и вы похожи на человека, которому можно доверить любую секретную информацию. Понимаете, я не хочу злоупотреблять доверием мадам. Она… в общем, она спасла нам жизнь – мне и сестре.

– В самом деле? – переспросила Жюстина. Она не стала спрашивать как. Ей не хотелось а вторгаться в личные тайны Греты… И именно в этом разница между Жюстиной и всеми нами. Мы бы не были столь щепетильны.

Мэри: – Я бы уж точно не стала любопытствовать!

Кэтрин: – Но тебе бы хотелось. Тебя бы удержали только правила приличия.

Беатриче: – Признаюсь, меня бы так и подмывало спросить, хоть это и невежливо.

Кэтрин: – Вот потому-то Жюстина гораздо лучше нас всех.

Жюстина: – Что за нелепость, Кэтрин. У меня столько недостатков. Я и злюсь иногда – сильнее, чем вы думаете, и прощаю не скоро. Когда мы оказались в ловушке в том замке в Штирии, я никак не могла заставить себя простить…

Кэтрин: – Я же сказала, не портите интригу! И вообще, это только доказывает твою доброту: стоит тебе хоть немного отступить от идеала милосердия, как ты немедленно в этом раскаиваешься. Правду сказать, мне кажется, это не слишком разумно с твоей стороны – сколько ни вини себя, это ведь ничего не изменит.

Беатриче: – Но чувство вины может побудить нас в следующий раз поступать более этично. Скажем, один раз причинишь кому-то непоправимое зло, и после этого твердо решишь не вредить больше никому.

Кэтрин: – Ты говоришь о своих отношениях с Кларенсом?

Диана: – А у меня никогда не бывает чувства вины.

Мэри: – Это мы знаем!

Теперь настала очередь Греты смотреть в окно кэба, отвернув лицо от Жюстины. Но часть лица Жюстине было видно, и она казалась задумчивой. В цокоте копыт по мостовой было что-то успокаивающее. Теперь они ехали уже по широким бульварам южной части города, обрамленным деревьями с двух сторон. Жюстина ждала. Скажет ли ей Грета что-нибудь? Если нет, Жюстина, конечно, не станет больше ни о чем спрашивать. Наконец Грета снова повернула лицо к Жюстине, и та встревожилась: не обидела ли она маленькую горничную (или шпионку?), может быть, даже причинила ей какую-то боль? Глаза Греты были полны слез. Она шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной ладони. Затем, словно вспомнив, что она, как-никак, горничная самой мадам Нортон, вытащила из кармана не очень-то чистый платок.

– Наша мама умерла через несколько дней после того, как я родилась, от родильной горячки. Отец у нас был заботливый, только пьяница и вор. Ладно бы еще только воровал – этим он мог бы прожить безбедно, он ведь был из лучших во всей Вене, – или уж пускай бы пил, а от воровства отстал. А он воровал пьяным, и его поймали. В тюрьме он и умер, а нас отдали в приют для сирот и найденышей, в районе Маргаретен. В школу мы никогда не ходили – Ханна еще немного умела читать, а я и этому не выучилась. В этом приюте было… ну, в общем, не лучше и не хуже, чем во многих других, куда спихивают никому не нужных детей. Они надеялись, что голод сделает нас покорными, а если не выходило – тогда розга довершала то, что оказалось не под силу голоду. Кончилось тем, что мы сбежали. Мы почти ничего не знали и не умели, но одному полезному делу отец нас обучил: воровать. Два года мы жили на улице, промышляли карманными кражами и другим воровством. Однажды, когда Ханна тащила бумажник из кармана какого-то особенно шикарно разодетого джентльмена, а я клянчила у него мелочь, чтобы отвлечь, нас поймали. Его слуга как раз догонял его – задержался, пока платил по счету, – ну, и увидел, чем мы занимаемся. К несчастью для нас, джентльмен оказался каким-то важным придворным чином и заявил, что в бумажнике были важные правительственные документы. Обвинил нас в шпионаже и в антиправительственном заговоре. Нас судили и приговорили к повешению за государственную измену. Ханне тогда было тринадцать лет, а мне всего одиннадцать. Мы думали, что нам придется умереть.

Грета снова отвернулась и стала смотреть в окно. Теперь они ехали мимо парков, усаженных высокими деревьями, и красивых зданий – должно быть, каких-нибудь университетов или музеев. Как непохоже на те узкие, тесные улочки, где они были сегодня!

– Однажды, – продолжала Грета, все так же глядя в окно, – когда мы томились в тюремной камере, уже оставив всякие мысли о побеге, – не думайте, что мы не пытались! – к нам вошла какая-то женщина. Я до сих пор помню, как увидела ее в тусклом свете из тюремного окошка: в ярко-алом пальто с меховой оторочкой, в меховой шапке. Никогда я таких женщин не видела! Подумала – должно быть, это сама императрица Елизавета. За ней вошел охранник, и он все перед ней стелился да кланялся. Она приказала ему выпустить нас из камеры, и он ответил: «Слушаюсь, ваше высочество!» Мы пошли за ней по этим темным коридорам и вышли из тюрьмы на свет – а мы-то думали, что больше его не увидим до того дня, когда нас поведут вешать на тюремный двор.

Не успели мы выйти из тюрьмы, как она схватила нас за руки и сказала: «Живо в экипаж, пока они не догадались, что я никакое не высочество, а приказы о вашем освобождении поддельные!»

Мы поскорее вскарабкались в экипаж с королевским крестом и покатили по венским улицам, вот так, как сейчас… на волю.

– И это была Ирен Нортон? – спросила Жюстина.

– Ну конечно, – ответила Грета и улыбнулась, словно вспоминая эту сцену. – У кого еще хватило бы духу вот так просто заявиться в самую неприступную венскую тюрьму в экипаже с королевским гербом, с фальшивыми бумагами, чтобы спасти двух преступниц, которые и в самом деле виновны в том, в чем их обвиняют? То есть не в измене, конечно, а в краже.

– И почему же она это сделала? – спросила Жюстина. – Это ведь наверняка был немалый риск.

– Мы уже почти приехали, – сказала Грета. – Это ограда Бельведера. Сейчас будет поворот на Принц-Ойген-штрассе… Мы ее тоже спрашивали. Она сказала, что, если мы и правда шпионки, то она хочет, чтобы мы работали на нее, а если нет, то пригодимся ей в качестве воровок. Нас научили говорить на нескольких языках, драться на ножах и саблях, стрелять из любого оружия. Она познакомила нас с остальными…

– Значит, на миссис Нортон работают и другие такие, как вы? – спросила Жюстина. Ирен ведь и сама уже намекала на это.

Грета рассмеялась.

– Да нас у нее целая… как это называется? Орава, вот как. У мадам Нортон живем только мы с Ханной. У других есть свой дом, а где он находится – это такой секрет, что я его даже вам не открою! Хотя вы мне нравитесь, Жюстина, и, если вы когда-нибудь захотите заняться шпионажем – или воровством, тоже годится, – я без разговоров рекомендую вас мадам!

Жюстина была изумлена до глубины души. В сравнении с той организацией, какую основала Ирен Нортон, нерегулярные полицейские силы с Бейкер-стрит казались детской игрой.

– Ну вот, я уже и лишнего наговорила, – сказала Грета. – И мы уже приехали. Вот и Принц-Ойген-штрассе, восемнадцать.

Когда они вошли, Ирен не оказалось дома, и Мэри с Дианой и Ханной еще не вернулись от доктора Фрейда. Грета сразу направилась на кухню, обронив что-то насчет того, что фрау Шмидт может понадобиться ее помощь в приготовлении обеда.

Чем же заняться? Жюстина даже знала чем, вот только не очень-то ей хотелось этим заниматься. Но придется, хочешь не хочешь. Если бы она прочитала книгу Мэри Шелли еще в Лондоне, она могла бы обратить внимание на имя Генриха Вальдмана. Нет, довольно, она и так уже слишком долго тянула.

Миссис Пул: – И подумать только – он провел с вами две ночи в одном купе, зная, что вы женщина! Настоящий джентльмен никогда бы так не поступил.

Жюстина: – Уверяю вас, миссис Пул, он вел себя вполне пристойно. Разве что с насмешкой отзывался о «Рассуждениях о метафизике» Лейбница – вот это, признаюсь, меня немного покоробило.

Вернувшись от психоаналитика, Мэри ушла в их общую с Дианой спальню (Диана уже убежала вниз, на кухню, заявив, что умрет от голода, если не съест что-нибудь tout suite[52]). Ну что ж, по крайней мере, хоть французский понемножку учит! После встречи с доктором Фрейдом Мэри хотелось только одного: умыться и сменить костюм для прогулок на что-нибудь поудобнее. Проходя мимо кабинета, она услышала… что это? Рыдания – вот что доносилось из-за двери. Жюстина! И рыдала она так, словно у нее сердце вот-вот разорвется.

Разумеется, Мэри открыла дверь (пусть это невежливо, но помочь подруге – важнее, чем соблюсти правила приличия) и увидела, что Жюстина сидит на диване, закрыв лицо руками. Плечи у нее вздрагивали, и она плакала так отчаянно, что это даже пугало – Жюстина ведь всегда была такой мягкой, такой спокойной. Мэри подошла к ней – быстро, но осторожно, чтобы не испугать, – и села рядом на диван. Положила руку Жюстине на плечо.

Жюстина выпрямилась и стала вытирать глаза пальцами. Мэри протянула ей платок. Это одно из ценных достоинств Мэри: у нее всегда носовой платок при себе.

Мэри: – Скоро не будет, если ты без конца будешь их терять!

– Как глупо, – сказала Жюстина. – Но я никак не могла удержаться от слез.

Ее обычно бледное лицо было все красное и в пятнах.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Мэри. Из-за чего же Жюстина могла так рыдать? Кто-нибудь ее обидел? Но кто мог ее обидеть здесь – не Грета же?

Словно отвечая на этот невысказанный вопрос, Жюстина протянула Мэри книгу, лежавшую раскрытой на диване, там, где она ее оставила. Что это – какой-нибудь труд по абстрактной философии? Жюстина любила читать такие книги, но едва ли она стала бы над ними плакать.

– Вот, – показала Жюстина. – Видишь?

Мэри стала читать абзац, на который указывал длинный тонкий палец Жюстины:

«На следующий день на рассвете я призвал на помощь все свое мужество и отпер дверь лаборатории. Остатки наполовину законченного создания, растерзанного мною на куски, валялись на полу; у меня было почти такое чувство, словно я расчленил на части живое человеческое тело. Я выждал, чтоб собраться с силами, а затем вошел в комнату. Дрожащими руками я вынес оттуда приборы и тут же подумал, что не должен оставлять следов своей работы, которые могут возбудить ужас и подозрения крестьян. Поэтому я уложил остатки в корзину вместе с большим количеством камней и решил выбросить их в море той же ночью».

Что это такое? Мэри взглянула на обложку: на темно-красной коже позолоченными буквами было написано: «Франкенштейн, или Современный Прометей». Ах да, Жюстина же говорила, что собирается прочесть книгу Мэри Шелли! Да, видимо, это была неудачная мысль.

– Это ложь, – сказала Мэри. – Просто ложь, Жюстина. Мы же знаем, что он тебя не уничтожил, – иначе бы ты не сидела сейчас здесь, правда? Мы знаем, что Адам убил его там, на острове.

– Тогда зачем она так написала? – спросила Жюстина. – Во всем, что идет дальше, после этого отрывка, нет никакого смысла. Чудовище Адам преследует моего отца до самой Арктики, – ты слышала когда-нибудь такую неправдоподобную чепуху? Но читать о том, как меня уничтожили… О-о-о! – И она вновь залилась слезами.

Мэри обняла ее одной рукой за плечи. И откуда в такой хрупкой на вид девушке (при всем ее высоком росте – Мэри едва доставала ей до плеча) столько силы?

– Ничего, моя хорошая, – сказала она. – Плачь сколько хочешь. Я не Кэтрин, но я с тобой – хочешь ты со мной говорить или нет.

Еще несколько минут Жюстина всхлипывала. Затем шмыгнула носом и снова вытерла слезы, на этот раз носовым платком.

– Прости, Мэри, – сказала она. – Казалось бы, за сто лет эти раны могли бы уже затянуться. Иногда мне кажется – лучше бы мой отец не оживлял меня, а на самом деле расчленил и выбросил остатки в море.

– Ты так не думаешь, – сказала Мэри. – Живой быть лучше – живой быть всегда лучше. Подумай о цветах, о своих картинах, подумай о нас. Что бы мы без тебя делали? Кэтрин с Беатриче тебя очень не хватало бы, и мне тоже. К тому же ты единственная из нас, кто может хоть как-то справиться с Дианой. Если бы тебя уничтожили, ты бы не стала моей подругой, а это было бы очень печально для меня.

– Да ведь ты бы тогда об этом и не узнала, – сказала Жюстина. Но она уже улыбалась сквозь слезы.

– Знаешь, что нам с тобой нужно, по-моему? – сказала Мэри. – Мы еще не обедали, а уже почти два часа. Почему бы нам с тобой не пойти и не спросить фрау Шмидт, не сделает ли она нам по сэндвичу или что-нибудь в этом роде?

– Вот это было весьма разумное предложение, которое я как раз сама собиралась сделать!

Это была Ирен. Она стояла в дверях, одетая мужчиной – в коричневом шерстяном костюме, и выглядела совсем как респектабельный клерк или младший партнер какой-нибудь бухгалтерской фирмы.

– Ох, дружочек! – сказала она, увидев лицо Жюстины. Подошла к дивану (в брюках походка у нее стала гораздо энергичнее) и взяла Жюстинино лицо в ладони. Вгляделась в него испытующе. Ей почти не пришлось наклоняться для этого: Жюстина даже сидя была очень высокой. Наконец Ирен сказала: – А знаете, Мэри права. Это как раз то, что вам сейчас нужно, – поесть чего-нибудь, может быть, даже выпить немного шнапса. А потом поспать. Вы просто устали, и в этом половина беды. Идемте – устроим нечто среднее между австрийским обедом и английским чаем, с пирожными и сэндвичами, хотя я не стану изменять своим привычкам и выпью кофе. Я спрошу фрау Шмидт, что она для нас приготовила, – Грета сказала, что обед подадут сразу же, как только мы придем домой, а мы, по-моему, уже все в сборе. Жюстина, не хотите ли пойти умыться? А затем приходите к нам в гостиную. Ну честное слово, дружочек, – не все ли равно, что там написала Мэри Шелли миллион лет назад. Вы здесь. Вы живы. Это главное.

– Все-таки чуть поменьше миллиона, – с улыбкой ответила Жюстина. Она шмыгнула носом – длинно и решительно. – Идите, я приду чуть позже.

Мэри вышла в коридор вслед за Ирен.

– Вы хотите, чтобы я рассказала о нашей утренней встрече с доктором Фрейдом?

– Ну конечно! Но сначала кофе. Уверяю вас, пироги фрау Шмидт – лучшие во всей Вене. После такого утра я чувствую себя совсем как Диана: как будто вместо желудка у меня бездонная пропасть! Догадываюсь, что она сбежала на кухню, как только вы вернулись домой. Это очень умно с ее стороны, и, пожалуй, вам обеим стоило сделать то же самое. Душевная боль – это в значительной мере просто усталость или голод, – я всегда так думала, хотя никогда не сказала бы этого Зигмунду!

Жюстина: – А разве непременно нужно упоминать, что лицо у меня было в пятнах?

Кэтрин: – Это поможет читателям почувствовать правдивость истории. Когда плачешь, лицо всегда идет пятнами. Если только ты не Беатриче, и то я почти уверена, что она плачет не настоящими слезами. Наверняка у нее из глаз течет сок какой-нибудь травы!

Через несколько минут они уже снова сидели в гостиной, в точности как вчера, и даже расселись по прежним местам, словно эти военные советы уже стали для них привычным делом. Ирен, их генерал, сидела в центре дивана. Диана – рядом, по-турецки, с ногами на подушках – это в ботинках-то! Мэри хотелось дать ей пинка, но пришлось бы тянуться через Ирен, и пинок мог бы случайно достаться ей. А Мэри подозревала, что Ирен способна дать сдачи. И почему эта Диана вечно будит в ней склонность к насилию?

Жюстина с Ханной сидели в креслах, а Грета примостилась на пуфике, как его называла Ирен, – ужасно нелепое название для мебели, да и вид у него тоже был нелепый: большая жесткая подушка без спинки. Как же держать равновесие на таком сиденье? Однако Грета, по всей видимости, превосходно с этим справлялась: она наклонилась вперед и уперла подбородок в ладони.

Невысокий столик был накрыт для австрийского обеда, но его можно было считать и за чай, хоть и совсем не английский. Ирен допивала чашку кофе. Жюстина с Дианой тоже попросили кофе, но Мэри – нет-нет, спасибо! – не изменила своей привычке к чаю. Она доела последний кусочек шоколадного пирога, покрытого сверху толстым слоем абрикосового джема, и должна была признать, что в Англии никогда ничего подобного не ела.

Миссис Пул: – Вот уж не сказала бы! В жизни не поверю, что на континенте можно найти что-то лучше, чем настоящая английская кухня. Мне эти их европейские финтифлюшки и даром не нужны – то ли дело пирог с патокой.

Мэри: – Не обижайтесь, миссис Пул, но я предпочитаю финтифлюшки. Тем более с джемом и шоколадом.

– От Дианы я хочу, – говорила Ирен, – чтобы она заучила на память архитектурный план Кранкенхауса Марии-Терезы. Не забывай – рассчитывать тебе там не на кого, кроме себя самой! – Она взглянула на Диану, нахмурив брови, словно хотела, чтобы та осознала всю серьезность ситуации.

– Что же я, не понимаю, по-вашему? – пренебрежительно ответила Диана. Подбородок у нее был все еще в шоколадных разводах.

– Если тебя поймают, Зигмунд, возможно, ничем не сможет помочь, – продолжала Ирен, словно не слышала возражения. – Поэтому я хочу, чтобы ты приняла все возможные меры предосторожности. Узнай, есть ли охрана на третьем этаже. Если есть, сколько их там и когда они сменяются? Если сможешь, установи связь с Люсиндой, скажи ей, что мы идем на помощь, и жди, когда Зигмунд тебя заберет. Но если третий этаж усиленно охраняется, сиди тихо и не делай глупостей. Поняла?

Диана только руки на груди скрестила с упрямым видом. Это был знак опасности – Мэри это было хорошо известно. С другой стороны, любой знак от Дианы – знак опасности, да и в любом случае, что им еще остается?

– Тем временем Жюстина, Мэри и Грета будут по очереди вести наблюдение из номера в таверне. Если что-то пойдет не так, подай какой-нибудь знак – помаши из окна платком, например. Они свяжутся со мной, а я свяжусь с Зигмундом, чтобы забрал тебя оттуда. Мы с Ханной будем разрабатывать план освобождения Люсинды. Полагаю, наиболее действенный способ – шантаж охранников. Но чтобы собрать такого рода информацию, нужно время. Нужно узнать, кто из них захаживает в публичные дома, кто влез в долги, проигравшись в карты или в тотализатор на собачьих боях. Не волнуйтесь, – сказала она: они и правда сидели за столом в волнении. – Мы все разузнаем. У нас осечек не бывает. Правда, девочки? – это было обращено к Ханне и Грете.

– До сих пор не бывало, – с сомнением в голосе отозвалась Грета. Ханна же только кивнула. Кажется, они были не очень-то уверены в успехе этого предприятия.

– Я говорила с Зигмундом по телефону. Завтра утром я отвезу Диану к нему – переодетую в истеричную девочку-подростка, – сказала Ирен, пристально глядя на Диану.

– А в чем разница с обычной девочкой-подростком? – спросила Диана. Она положила себе последний кусок пирога, не спрашивая, хочет ли кто-нибудь еще.

– Да ни в чем. – Ирен поставила кофейную чашку на стол. – Но для тебя это будет новая роль. Просто притворись встревоженной и испуганной. Поплачь немного, если сумеешь. Не сиди с таким дерзким видом, не то они догадаются, что тут что-то не так.

– Ой, да я же первоклассная актриса, – сказала Диана. – Мне только Мэри играть не дает, а притворяться я умею очень даже убедительно, вот увидите!

– Вот и хорошо, – сказала Ирен, взглянув на Диану с сомнением – в точности так, как все всегда смотрели на Диану. – Жюстина, я хочу, чтобы вы немного поспали. Мне кажется, вам это необходимо – последние несколько дней были чудовищно утомительными для вас всех, а вам в особенности лучше поберечься.

Жюстина кивнула с явной неохотой. Но Мэри тоже знала – если она переутомится, у нее могут опять начаться обмороки. Это была ее единственная слабость – не считая нежного сердца.

Жюстина: – Я бы не сказала, что нежное сердце – слабость. Сострадание – это то, что делает нас людьми.

Кэтрин: – И все-таки это слабость, когда кому-то приходится выметать паутину у тебя в мастерской, потому что ты не хочешь обижать паучка!

Жюстина: – А кто мы такие, чтобы ставить больших выше маленьких, сильных выше слабых? У паука есть такое же право на жизнь, что и у меня.

Миссис Пул: – Только не в этом доме!

– Мэри, мне бы хотелось, чтобы вы тоже отдохнули, – добавила Ирен. – Но вначале – может быть, прогуляемся вдвоем в парке? С тех пор как вы приехали, у нас почти не было времени, чтобы узнать друг друга.

– Да, конечно, – сказала Мэри. Почему именно она? Ведь Жюстину или Диану у Ирен тоже не было времени узнать? Это немножко… тревожило? Скорее настораживало. О чем Ирен хочет с ней поговорить?

Когда все встали из-за стола и Ханна унесла на подносе все, что осталось после их чаепития, так не похожего на чаепитие, Мэри зашла в их с Дианой комнату за шляпкой и перчатками. Платье, наверное, и это сгодится? Для прогулки в парке, во всяком случае. Оно было из серой мериносовой шерсти. А сверху можно накинуть шаль. Конечно, этому платью далеко до того, в которое переоделась после обеда Ирен – бордовое, шелковое, с вышивкой по вороту и подолу. Оно было похоже на одно из тех «эстетичных» платьев, о которых так часто говорила Беатриче. Корсет Ирен не нужен, с ее-то фигурой. Да, она могла бы служить превосходной рекламой рационального стиля одежды.

Прежде чем выйти из спальни, Мэри взглянула на себя в зеркало над умывальником. Какое заурядное, заурядное, заурядное лицо… не то чтобы непривлекательное, но ничего особенного. Ну что ж, во всяком случае, у нее вполне респектабельный вид, а это главное – по крайней мере, так всегда говорит миссис Пул.

Миссис Пул: – Конечно, и это правда.

Беатриче: – Но, Мэри, в твоем лице есть нечто особенное – выражение. Такое… живое, умное, словно ты все время наблюдаешь за жизнью вокруг, оцениваешь, вникаешь во все. Когда ты смотришь на себя в зеркало, этого выражения не видно: там отражается только обычная обеспокоенность женщины перед зеркалом, – как у нас у всех, наверное. Поэтому ты и не видишь того, что видят все.

Мэри: – Ты очень добра, Беа, но я не напрашивалась на комплименты. Это Кэтрин вложила такие мысли мне в голову, что же я могу с этим поделать? Я даже не уверена, что думала об этом в ту минуту.

Кэтрин: – Но в другие-то минуты думаешь, правда ведь?

– Готовы? – спросила Ирен. Она ждала в прихожей. На ней была шляпка с черными перьями, которые загибались вокруг полей и почти касались ее щеки, – очень элегантная и, вероятно, очень дорогая. – Идемте в сад, Мэри. «Уже ночь – летучая мышь улетела в свой черный грот», или как там сказал лорд Теннисон. Что там дальше… «роза мускусная цветет»… нет, не помню. Я тоже недурной психолог в своем роде! Я знаю, что Жюстине нужно поспать, а вам – выбраться на свежий воздух и пройтись. Идемте в парк, там поговорим.

Они спустились по парадной лестнице во двор, затем прошли через арку ворот, достаточно широких, чтобы туда мог въехать экипаж. Когда вышли на Принц-Ойген-штрассе, Мэри ждала, что Ирен свернет налево или направо, но та повела ее вдоль улицы к длинной каменной стене. В стене была ниша, а в ней – дверь. Ирен достала из сумочки ключ.

Куда же они идут? Увидев выражение лица Мэри, Ирен рассмеялась своим глубоким, мелодичным смехом оперной певицы.

– О, милая моя, вы же не думали, что я поведу вас в самый обыкновенный парк? Добро пожаловать в Бельведер!

Глава XI. Разговор с Ирен

По левую руку от Мэри лежал длинный прямоугольник сада – не такого, как Риджентс-парк с его многолетними клумбами, а что-то похожее на турецкий ковер – ровные разноцветные завитки и узоры из цветов, аккуратно высаженных вокруг голубых фонтанов. На ее взгляд, это выглядело слишком искусственно, однако вид все же был изумительный. Сад уходил под гору, вниз, вниз, вниз – и в самом низу заканчивался каменным зданием, над которым можно было разглядеть центр Вены: крыши домов, вздымающиеся вверх, а между ними – зеленые холмы.

А по правую руку – еще одно каменное здание. Целый дворец, огромный и роскошный, как… как дворец. Никаким другим словом его нельзя было назвать. Если бы кто-то попросил ее дать определение слову «дворец», она бы просто показала на это здание – в классическом стиле, изящное, будто морская раковина, сияющая белизной в свете дня, только в этой раковине помещались сотни комнат. Свет, впрочем, был скорее предвечерний – край неба уже слегка тронули оранжевые и розовые краски.

– Какой же он…

– Слишком большой и убийственно старомодный. Кому захочется жить в таком мавзолее? – Ирен окинула дворец критическим взглядом.

– А кто там живет? – спросила Мэри.

– Один мой друг… ну, собственно говоря, при моем роде занятий друг – понятие условное. Скажем так – мы находим наши отношения обоюдно приятными. Когда я сказала Францу, что люблю гулять здесь по вечерам, он дал мне ключ, чтобы я больше не взламывала замок – это, по его словам, подает дурной пример другим. Я сказала, что ему лучше бы поселиться в каком-нибудь другом месте, которое будет ему действительно по душе, а из этой громадины сделать музей, открытый для всех жителей Вены. Можете себе представить, какой это был бы подарок художникам этого города, если бы они могли выставлять свои работы в таком месте? Густав, Коломан, Макс… Ну что ж, придется им вершить свою революцию без государственной поддержки. И они ее совершат так или иначе, можете мне поверить. Но я привела вас сюда не для того, чтобы говорить об искусстве, Мэри.

– А о чем вы хотите поговорить?

Может быть, это прозвучало слишком прямолинейно? Но Ирен и сама прямолинейна – должно быть, дело в том, что она американка. В разговоре с ней прямолинейность не казалась грубостью.

– Пойдемте под деревьями. Я люблю смотреть на закат над Веной, а сам сад не стоит большого внимания. Увы, венцы не захотели перенять английский обычай естественного садоводства.

– Я уже думала об этом. Здесь все какое-то… плоское. Я только что подумала – похоже на ковер.

– Этот сад предназначен для того, чтобы любоваться и восхищаться, а не для прогулок. Как следует рассмотреть его можно только из окон второго этажа – вот оттуда он выглядит впечатляюще, хотя, на мой вкус, слишком уж аккуратно. Давайте пройдемся по аллее. «Пройтись» – самое подходящее слово для такого места. – Ирен взяла Мэри под руку. Они шли молча, пока не оказались в тени деревьев. Это каштаны, подумала Мэри. Да, такие длинные ряды каштанов выглядят довольно изысканно.

Наконец Ирен сказала:

– Как вы здесь себя чувствуете, Мэри? Вот о чем я хотела спросить. Диана отлично освоилась с первого дня приезда – она здесь как рыба в воде, ждет не дождется, когда отправится в сумасшедший дом, и ходит гордая, как павлин. Я только одного боюсь – как бы она не попыталась сама освободить Люсинду Ван Хельсинг, славы ради. Жюстина – та удручена, подавлена, и это совершенно понятно. В первый раз за сто лет она оказалась так близко от родного дома. Она снова говорит на языке своего детства, снова ощущает вкус еды, которую ела в последний раз, когда была Жюстиной Мориц. Конечно, все это вызывает разные чувства и воспоминания. Да еще эта книга, которую она взялась читать, – то, что она ее так расстроила, хоть и огорчительно, но совершенно естественно. А вот вы…

Ирен на минуту смолкла, и дальше они шли в тишине. Наконец они подошли к небольшому каменному домику, окруженному кустарниками и цветами – первые растения в своем естественном виде, какие Мэри увидела в этом саду. Это хотя бы немножко напоминало дом. Ирен улыбнулась.

– Когда-то здесь был зверинец. Тут даже лев жил, можете себе представить? Сам принц Ойген любовался из окон второго этажа этим зверинцем и львом на самом почетном месте. Бедный лев… Я уверена, ему было бы куда веселее бегать по африканской саванне, чем жить в этом роскошном плену. Кстати, я не заметила никаких признаков того, что за вами все еще следит кто-то из Société des Alchimistes. А это может означать одно из двух.

– И что же? – Мэри чувствовала некоторое облегчение от того, что разговор, кажется, ушел в сторону.

– Либо они не очень-то сильны в шпионаже, либо настолько феноменально сильны, что я не могу даже отследить их лазутчиков. По правде сказать, я склоняюсь к первому.

– Почему? – спросила Мэри.

– Потому что Вальдман был явным дилетантом. Сначала следил за вами на пароме, потом сел на тот же поезд в Кале, зная, что вы едва ли сойдете раньше Парижа. Это ведь единственный пункт, где можно пересесть на поезд в восточном направлении. Затем он ухватился за возможность взять билет в одно купе с Жюстиной. Это решение было явно принято под влиянием момента – и опрометчиво. Ему следовало выбрать купе дальше по коридору и сидеть там со своим другом – наблюдать за вами издали, не входя в контакт. Я недоумевала, почему он назвался собственным именем – это же глупо, но в тот момент у него не было другого выхода: пришлось назваться тем именем, что значилось в билете и на багаже. Мне думается, он вообще не должен был контактировать с вами. Кто-то – тот, кто его послал, – будет крайне недоволен. Но вы не ответили на мой вопрос. Как вы себя чувствуете, Мэри?

Как она себя чувствует? Мэри не знала, что сказать. В этом-то и был корень проблемы – она не знала. Она покачала головой, открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли с языка.

Ирен ждала. Мэри подумала: если Ирен действительно шпионка, ей полагается быть очень терпеливой – как пауку, сидящему в центре паутины. Она привыкла ждать.

– Доктор Фрейд сказал, что хотел бы повидать меня еще раз, – сказала она наконец.

– Я и не сомневалась! – рассмеялась Ирен. – Он ведь собирает жуков всевозможных видов для своей коллекции, а вы похожи на серого жука, с виду неприметного, а чуть на него упадет свет – начинает переливаться, словно опал, всеми оттенками голубого и зеленого, – это ваши цвета, мне кажется. Знаете, как только вы приехали, вы сразу вызвали у меня восхищение своим самообладанием. Вы отправились в чужую страну спасать девушку, которую даже не знаете, от неизвестной вам опасности, и все только потому, что подруга попросила вас об этом. Долгий путь утомил вас – но вы, невзирая на усталость, уверенно строили планы. Только потом я поняла, что это даже не самообладание – вы просто такой человек. Как Шерлок. Он тоже не может иначе. Есть дело, которое нужно раскрыть, – значит, он садится и раскрывает, деловито и рационально.

Мэри уже открыла рот, чтобы возразить.

– Я не хочу сказать, что вы лишены эмоций, дорогая. Я хочу сказать только, что сами ваши эмоции тоже деловиты и рациональны. Прошу вас, не поймите меня превратно – я от души вами восхищаюсь и была бы рада стать вашим другом. Но вы, как никто другой, напоминаете мне Шерлока.

– Насколько я понимаю, это комплимент? – сказала Мэри. – Дело в том, что иногда он меня ужасно злит…

– Он всех злит! – сказала Ирен. – Но… и именно об этом я пыталась сказать. При всей вашей внешней сдержанности и спокойствии, мне кажется, у вас нехорошо на душе. Я не ошибаюсь?

– По-моему, вы вообще редко ошибаетесь, – сказала Мэри.

– Что ж, с этим не поспоришь, – сказала Ирен с улыбкой, ясно говорившей, что согласие это ироническое. – Так что же вас мучает? Вы сами-то понимаете?

Вот в этом-то и беда – она не понимала, во всяком случае, не до конца.

– Я никогда еще не уезжала так далеко от дома. – Но это было не то. – Наверное, дело в том, что я привыкла к определенному образу жизни, к заведенному порядку. Да, жизнь с Дианой и другими его нарушила – последние три месяца в доме было далеко не так тихо, как когда-то! И я этому рада, правда рада.

– Но другие – Диана, Жюстина и остальные, – они живут в вашем доме, вы у них главная. Не качайте головой, мисс Джекилл! Я знаю, что в вашем клубе нет официального председателя, но неофициальный – именно вы. А тут весь ваш заведенный порядок летит кувырком, все планы приходится менять. Неудивительно, что у вас такое чувство, будто земля уходит из-под ног.

Какое-то время Мэри шла молча. Затем сказала:

– Я думала, мне самой хочется приключений.

– Конечно, хочется. Никто не любит застоя, никто не хочет просидеть всю жизнь за закрытыми шторами из страха, как бы солнце не обожгло… довольно поэтичное сравнение, вы не находите? Вы просто не привыкли к этому ощущению, и оно ударило вам в голову, а теперь у вас похмелье. А вот это уже не слишком поэтично… ну да ладно. И как бы вы ни были сильны, Мэри, у вас есть одна слабость, какой нет ни у Жюстины, ни у меня.

– И какая же? – Мэри было отчасти досадно, отчасти любопытно. Что скажет ей Ирен? И хочет ли она это услышать?

– Вы не можете стукнуть кулаком в стену, или пнуть ногой дверь, или разрыдаться. Для большинства из нас эмоции – отдушина, предохранительный клапан, а вот для вас, насколько я понимаю, нет. Мне кажется, вы не способны дать себе волю, да и никакого удовлетворения это вам все равно бы не принесло. Скорее, только новые мучения. Вам нужна отдушина – возможность дать выход ярости, и притом холодно и рационально. Знаю! Стрельба по мишеням! – Ирен, кажется, была весьма довольна собой. – Вот видите, я могу ставить диагнозы не хуже Зигмунда, и даже денег с вас за свои услуги не возьму.

Мэри рассмеялась. Когда же она смеялась в последний раз? Она даже не могла вспомнить.

– Это напомнило мне одного знакомого джентльмена из Лондона: у него есть такая привычка – палить в стену гостиной!

– Я же говорю, что вы на него похожи! – сказала Ирен. – Только, бога ради, избегайте некоторых его нездоровых привычек – и я имею в виду не порчу обоев и не игру на скрипке в любое время дня и ночи.

– А что же? – спросила Мэри.

– Да так, ничего. Спросите как-нибудь у Джона Ватсона. Глядите, небо в огне!

И правда, небо над Веной так и полыхало оранжевым, розовым, желтым – всеми цветами заката.

– Вы знаете его лучше, чем я, – сказала Мэри. – Вы не думаете когда-нибудь вернуться в Лондон? Он бы, наверное… Доктор Ватсон сказал, что вы любовь всей его жизни.

Ирен взглянула на нее в изумлении, а затем рассмеялась.

– Ох, милая моя! Джон замечательный человек, герой войны – храбрый, преданный, добрый. Но он очень многого не понимает и никогда не поймет. Мы с Шерлоком так хорошо ладим именно потому, что мы с ним полные противоположности друг другу. В своих привычках, темпераментах, в решениях, которые мы принимаем в жизни. Я и Шерлок? Нет, не думаю. Правду сказать, я вообще не думаю, что какая-то женщина могла бы быть с ним счастлива, и уж во всяком случае – не я. Я вышла замуж за Готфрида, потому что хотела того, чего хотят все женщины, – любви, страстной, беззаветной. Я хотела, чтобы меня любили как женщину, а не как загадку, которую нужно разгадать. Я никогда не была бы счастлива с Шерлоком и очень сомневаюсь, что он был бы счастлив со мной. Глядите, первая звезда!

Она показала рукой на небо, край которого уже окрасился в фиолетовый цвет. Да, в нем сияла вечерняя звезда – точно такая же, как в Лондоне.

– Вот разве что… Может быть, вы могли бы быть с ним счастливы, Мэри? – Ирен бросила на нее изучающий взгляд. – Вы ведь не похожи на других женщин, правда?

– Я никогда не осмелилась бы предположить… – смущенно начала Мэри.

– Ох, дружочек, – сказала Ирен и снова взяла ее под руку. – Уж поверьте, я кое-что понимаю в том, о чем думает двадцатидвухлетняя фройляйн. Я ведь сама такой была. Ну, а теперь идемте домой. Если Диана в самое ближайшее время не пообедает, она что-нибудь разобьет, а у меня в доме слишком много хороших вещей, я не могу этого допустить.

– Двадцатиоднолетняя, – сказала Мэри. – Мне двадцать один.

Ирен рассмеялась и вновь увлекла ее за собой ее под каштаны.

– Какая разница.

Мэри: – Почему эта книга заставляет меня краснеть настолько чаще, чем предыдущая?

Кэтрин: – Потому что в этот раз ты сделала больше такого, за что приходится краснеть?

Миссис Пул: – Когда миссис Нортон гостила у нас, она сказала, что ничего вкуснее моего пирога с патокой в жизни не пробовала. Что вы теперь скажете о ваших новомодных европейских пирогах?

Диана: – Вы сказали – пирог с патокой? Я хочу пирог с патокой!

Когда они вернулись домой, фрау Шмидт уже приготовила обед: курицу в томатном соусе с картофелем и маринованными огурчиками.

Мэри: – Это называется паприкаш.

Диана: – И это самая вкусная еда на свете, я серьезно.

Наутро, когда Диана разбудила ее ударом ноги, хотя на этот раз неумышленно (ей, должно быть, снился какой-то очень беспокойный сон), Мэри решила поговорить с неисправимой мисс Хайд серьезно.

– Просыпайся, – сказала она, встряхнув Диану за плечо. – И смотри, не вздумай там геройствовать, поняла?

– Отвяжись, – сказала Диана, не открывая глаз. – Что ты вообще здесь делаешь? Иди в свою комнату. – Она накрыла голову подушкой.

– Мы в Вене. Ты что, забыла? Мы должны спасти Люсинду Ван Хельсинг. И не пытайся спасти ее сама. Собери как можно больше информации, дай ей знать, что мы готовим ей побег, а потом сиди и жди, когда доктор Фрейд тебя заберет.

– Ну конечно, – отозвалась Диана из-под подушки. – Все по плану. Я же всегда все делаю по плану, не так, что ли?

– Не так, – сказала Мэри. – Если бы ты все делала по плану, ты бы вообще не оказалась в Вене. Но это очень, очень важно. Если начнешь геройствовать, тебя поймают, и тогда придется спасать вас обеих – нам лишние хлопоты, а тебе позор. И это в лучшем случае – если нам удастся это провернуть. А если нет – останешься в Кренкенхаусе навсегда! Так что даже не думай.

– Ладно-ладно, как скажешь. – Диана скинула подушку на пол. – А что на завтрак?

Это не имело большого значения – все равно есть им пришлось почти на бегу. В столовой были кофе с булочками, но Ирен велела Диане прихватить пару булочек с собой, а кофе выпить как можно быстрее.

– Допивай до дна – вот так, молодец, – сказала Ирен, глядя на часы. – Он все равно уже почти остыл. Мы должны встретиться с Зигмундом через час, но кто знает, какое движение на Рингштрассе. Мэри, вы с Жюстиной отправитесь на наш наблюдательный пункт. Хотя бы одна из вас должна постоянно находиться там. Грета вам поможет – или она, или Ханна все время будет с вами. Диана, не забудь: если что-то случится, найди способ подать знак. Платок в окне, ночная рубашка – что-нибудь, что можно увидеть в бинокль. Мы сообщим Зигмунду, он приедет и заберет тебя. А если не сможет, тогда… пока не знаю, но что-нибудь придумаем. Идем… нет, эта шляпка не годится. Тебе нужно что-то более легкомысленное, если хочешь выдать себя за заурядную девочку-подростка. Примерь вот эту.

Диана, в достаточно легкомысленной воздушной шляпке-сеточке персикового цвета, вышла за дверь вслед за Ирен, на ходу увернувшись от поцелуя Мэри.

– Не забудь! – крикнула Мэри ей вслед. – Без геройства!

Диана, как показалось Мэри, ответила чем-то очень похожим на непристойный жест, но точно сказать было трудно, так как дверь за ними уже закрылась.

Диана: – Он и был.

Миссис Пул: – С тебя станется.

Мэри повернулась к Жюстине:

– Готова?

Жюстина молча кивнула. Сегодня, после вчерашней эмоциональной бури, она выглядела более спокойной.

– Со мной все в порядке, – сказала она. – Ну правда, не смотри ты на меня так испытующе. Ирен была права: мне нужно было поспать и побыть одной. Теперь мне уже получше. Немножко. И хватит об этом.

– Хорошо, – сказала Мэри с сомнением в голосе. Она все еще тревожилась, но тут пришла Ханна – сказать, что кэб ждет внизу, и они спустились вслед за ней по лестнице, а затем вышли во двор.

В гостинице, в комнате на третьем этаже, их уже ждала Грета. Она явно провела ночь там же, на узкой кровати. Комната выглядела уже не так неуютно – в ней появились пышные подушки, шерстяное одеяло и видавший виды ковер на полу. У стены были составлены штабелем коробки с крекерами и банки с супом. На шатком столике стояла спиртовка, на которой можно было готовить еду – хотя бы самую простую. На подоконнике лежал бинокль и телескопическая подзорная труба.

– Я рада, что вы здесь, – сказала Грета, когда они появились. – И не только из-за булочек, хотя они тоже очень даже не помешают! – Жюстина захватила для нее несколько штук, в свертке из вощеной бумаги, приготовленном фрау Шмидт. Грета взяла булочку, надкусила и проговорила с полным ртом:

– Мне тут кое-что не нравится.

– И что же? – спросила Мэри.

– Поглядите, – сказала Грета, показывая на улицу. – В тени вон того дома, рядом со стеной Кранкенхауса – видите, торговец табаком. И вон там, на другом углу, где зеленщик торгует. В трубу лучше видно.

Мэри раздвинула подзорную трубу и навела ее туда, куда показывала Грета, но не увидела ничего странного или необычного. У прилавка зеленщика женщина ссыпала картошку в нитяную сетку, а у торговца табаком покупателей не было, – впрочем, вскоре подошел, попыхивая трубкой, какой-то мужчина. Интересно, подумала Мэри, сумел бы Шерлок с такого расстояния определить, какой табак он курит?

– Ничего особенного не вижу, – сказала она. – А что?

– Может, он уже отошел, – сказала Грета. – Они то появляются, то исчезают, но это все время одни и те же люди, и всегда в тени. По-моему, они наблюдают за Кранкенхаусом. Это только интуиция, понимаете, но мадам Нортон всегда учила меня доверять своей интуиции. Она говорит, интуиция может дать подсказку там, где логика бессильна.

Вот с этим Шерлок наверняка бы не согласился! Он всегда говорил Мэри, что интуиция может увести в сторону от разгадки. Видимо, Ирен была права – они с ним и в самом деле несовместимы.

– А что они делают, эти люди? – спросила Жюстина.

– Ничего. Это-то и странно. Они не нищие, не торговцы. Просто стоят, смотрят – иногда под ноги, на тротуар, иногда вверх, на стены Кранкенхауса. Много их не бывает – двое, трое за раз. Но что-то в них не то. Вот так же, бывает, собаки себя ведут – учуют крысу в водосточной трубе и ждут, ждут, пока высунется.

Мэри обеспокоенно нахмурилась. То, о чем рассказывала Грета, напомнило ей последнюю слежку за ними – тогда это были зверолюди, создания Эдварда Прендика. Но ведь все зверолюди погибли в огне. А сам Прендик не в Вене, а в Лондоне. Мэри вновь пожалела, что Кэтрин не смогла поехать с ними. Может быть, Грете просто что-то померещилось? Она ведь австрийка, в конце концов, а австрийцы такие романтики.

Беатриче: – Не более, чем англичане! Если ты считаешь, что англичане – не романтики, значит, ты не читала вашего Шекспира. «Трон королей, державный этот остров… самой природой созданный оплот… счастливейшее племя, малый мир, алмаз в оправе серебристой моря…» Не помню, как там дальше.

Миссис Пул: – Не возьму в толк, при чем тут Шекспир. Англичане – люди здравомыслящие и рассудительные, всегда такими были и всегда будут.

Беатриче: – Только когда дело не касается королевы и империи!

Мэри: – Бога ради, не вступай в политические дискуссии с миссис Пул. Ты что, хочешь, чтобы наш ужин подгорел? Тебе-то, впрочем, все равно, я думаю. Разве можно сжечь суп из травы?

Как бы то ни было, если какие-то странные люди и наблюдают за Кранкенхаусом, сейчас с этим все равно ничего нельзя поделать – только смотреть и ждать.

– Вот они, – сказала вдруг Жюстина. Кого это она увидела – тех людей, о которых говорила Грета? Нет – у ворот Кранкенхауса выходил из кэба доктор Фрейд. Один из охранников поприветствовал его, а затем он помог выйти Диане.

Это что же, и вправду Диана? Даже с такого расстояния Мэри видела, что девочка, идущая за доктором, – худенькая, хрупкая, испуганная. Во всех ее движениях так и сквозило, как ей не хочется входить в эти ворота, а доктор по-отечески мягко, но настойчиво подталкивал ее вперед.

Вот это да! Диана и впрямь хорошая актриса. Кто бы мог подумать, что она способна так сыграть эту роль?

Диана: – Я же тебе говорила!

С тяжелым чувством Мэри смотрела, как она входит в ворота и исчезает в Кранкенхаусе, как входная дверь захлопывается за ней, будто гигантская пасть. Три дня, сказала она себе. Только три дня, и она снова увидит сестру.

– Итак, – сказала она, когда уже не видно было ни Дианы, ни Фрейда и охранник вернулся на свой пост. – Что дальше?

– А дальше, – сказала Грета, – будем ждать.

И они стали ждать.

Часы тянулись медленно. Кто-то из них все время вел наблюдение. Две другие читали: Грета привезла с собой стопку книг и журналов, правда, журналы были все на немецком, а из книг на английском только одна. «Полное собрание стихотворений Уильяма Вордсворта» Мэри скоро наскучило. Иногда Жюстина делала какие-то наброски в блокноте, который принесла с собой. Иногда, когда наступала Жюстинина очередь вести наблюдение, Грета обучала Мэри карточным играм, и у нее выходило лучше, чем она ожидала. Иногда кому-то из них приходилось отлучаться в довольно антисанитарного вида уборную в конце коридора. Наконец они, условно говоря, пообедали, а потом, условно говоря, поужинали, хотя еда из банок и крекеры выглядели не особенно аппетитно.

Когда сгустилась темнота, Мэри (был как раз ее черед наблюдать) сказала Грете:

– Теперь я понимаю, о чем ты говорила, – про инстинкты. Не знаю, что с ними не так, но мне тоже не нравится, как они все время стоят в тени. Кажется, даже от фонарей стараются держаться подальше. Они просто наблюдают, это ясно. Но за чем наблюдают? Может быть, это охранники Кранкенхауса под видом обычных людей?

– Не знаю, – сказала Грета, подойдя к окну. – Но на охранников не похожи. Охранники – в основном бывшие солдаты. Они и головы так держат – по-военному. Сразу видно, вымуштрованы, приучены маршировать и выполнять приказы. А эти люди в тени совсем не такие.

– Тогда и я не знаю, – сказала Мэри. Она следила за ними, потому что больше в бинокль разглядывать было нечего, помимо обычной жизни Кранкенхауса: смены охраны, тележек с провизией, въезжающих в здание и выезжающих обратно пустыми утром и вечером. Может быть, так можно попасть внутрь и вывезти Люсинду Ван Хельсинг? Все это время люди в тени стояли без дела.

Мэри тоже ничего не делала – во всяком случае, ничего существенного. Наблюдала. Ждала. Иногда спала. Они все спали по очереди на узкой кровати – одна спит, две бодрствуют. А часы все тянулись и тянулись.

Назавтра, рано утром, пришла Ханна с запиской от Ирен: как у них дела, не было ли каких-то происшествий, вот салями, булочки с маком и банка сливового джема от фрау Шмидт.

Они с удовольствием съели ломтики салями и сдобные булочки с джемом. Но докладывать им было не о чем.

К вечеру Мэри уже до смерти надоело смотреть на Кранкенхаус. Она изучила на нем каждый кирпич, черный от копоти. Она перестала обращать внимание на мужчин, прячущихся в тени – то по двое, то по трое. Они же все равно ничего не делают, только прячутся – и иногда курят! В это утро к ним присоединился еще один – он сидел по-турецки у ограды Кранкенхауса. Но это, кажется, был просто нищий, настоящий – по крайней мере, он и правда просил милостыню. Наконец к нему подошли несколько охранников и велели убираться. Он отошел к табачной лавке и сел там, положив перед собой шляпу. Остальные так и стояли в тени, наблюдали, курили и, наконец, уходили, тут же сменяясь другими. И всё. Ну правда, когда еще в жизни ей приходилось заниматься таким скучным делом? Целый день она только и думала о том, что сейчас делает Диана.

А Диана сходила с ума. Правда, официально она и так была сумасшедшей – пациенткой Кранкенхауса Марии-Терезы. Но она сходила с ума от злости – на саму себя, что было новым для нее и неприятным чувством.

Она проторчала в Кранкенхаусе уже два дня и до сих пор не нашла Люсинду Ван Хельсинг. Это она-то, Диана, – да она должна была отыскать ее сразу же. Разве она не самая умная в их компании?

Во всяком случае, она сама так считала.

Диана: – Если собираешься писать от моего лица, так и пиши от моего. Без этой вот муры – «Диана считала».

Мэри: – Ну где, где ты набралась таких слов!

Диана: – Слова как слова. Чем они хуже других слов в языке?

Мэри: – Ты просто нарочно хочешь вывести меня из себя.

В первую же ночь после того, как Фрейд определил ее в больницу, она вскрыла замок на двери и выбралась из палаты. Дело оказалось плевое, как она и думала. Мягко ступая ногами в тапочках (ботинок пациентам Кранкенхауса не полагалось), она обследовала темные коридоры лечебницы. Первый этаж охранялся усиленно, но, должно быть, именно поэтому на втором охраны не было вовсе – только пост, где сидели женщины-санитарки, когда не были заняты с пациентами. Должно быть, подобным же образом дело обстояло и в мужском крыле. Было уже далеко за полночь, все пациенты, вероятно, спали. Ночные санитарки дежурили на посту на случай экстренной необходимости, вязали и судачили между собой. Обойти кругом весь второй этаж оказалось нетрудно. Тогда-то она и обзавелась форменным платьем больничной санитарки: платья лежали себе в запертой кладовке – бери кто хочет. Сейчас оно было спрятано у нее под матрасом. Но Люсинда-то, конечно, не на втором этаже, а на третьем… в этом-то и трудность.

В первый же день она изучила весь распорядок жизни в Кранкенхаусе. Фрейд оформил ее как больную, и за этим последовал короткий разговор с директором – высоким краснощеким мужчиной. Его имя по звучанию было похоже на звук кашля, а сам он смахивал на желчную свинью: словно один из сказочных трех поросят вырос и сделался человеком. Он посмотрел на нее с фальшивой улыбкой, открывавшей кривые зубы, и сказал:

– Прискорбно слышать о вашей болезни, мисс Фрэнк, но очень хорошо, что вы приехали в наш прекрасный город и лечитесь у самого доктора Фрейда. Он уже приобретает мировую известность, не так ли? – Директор кивнул Фрейду с радостным видом, однако Диана догадывалась, что это обстоятельство его совсем не радует. – Так что же, значит, теперь вы побудете немного у нас, так?

– Только до тех пор, пока ее отец не вернется из Берлина, – сказал Фрейд. – Это действительно прискорбно, хотя и совершенно не удивительно – то, что в его отсутствие у нее случился нервный припадок. Мы ожидаем его приезда в четверг, и тогда, мисс Фрэнк, я вновь передам вас на его попечение. А пока мы должны позаботиться о том, чтобы вернуть вам силы и здоровье, согласны? Здесь, в больнице Марии-Терезы, вам никто не повредит, включая вас саму.

– Да, нашим больным не дают в руки ножниц и других острых предметов, – сказал директор. – Даже иголки здесь под запретом, из соображений безопасности наших обитателей – то есть пациентов. Позвольте спросить…

– Я колола себя шляпной булавкой, – проговорила Диана робким, едва слышным голоском – Мэри бы ее сейчас не узнала. Она закрыла лицо руками. – Все колола и колола. Не могла остановиться.

– Скверно, очень скверно, – сказал директор таким тоном, как будто говорил: «Хорошо, очень хорошо!» – Мы должны помочь английской мисс, чтобы это больше не повторялось! Экономка второго этажа заберет вашу шляпку с этой опасной булавкой – как вы убедитесь, шляпы здесь не нужны!

И верно, когда Фрейд отвел ее на второй этаж, хмурая женщина в сером форменном платье забрала ее шляпку, пальто, сумочку – все, кроме одежды, что была на ней. К счастью, как сказал ей Фрейд, обитателям второго этажа, то есть платным пациентам, разрешалось носить свою одежду и приносить из дома что-нибудь для уюта и утешения, если это что-то безобидное – подушки, книги (только не французские), фотографии. Набор отмычек, которым снабдила ее Ирен, был спрятан надежно: зашит за подкладку платья, да так ловко, что только специально тренированный глаз заметит. Ханна зашивала его у нее на глазах. Все-таки уметь шить иногда полезно! Может быть, когда-нибудь она тоже научится так шить. После Общества святой Марии-Магдалины она решила, что шитье – это скука и пустая потеря времени. Но если это помогает взламывать замки? Если из нее не выйдет актрисы, может быть, она станет грабительницей, тогда такое умение может пригодиться.

Экономка что-то быстро-быстро сказала Фрейду по-немецки и окинула Диану с головы до ног неодобрительным взглядом – впрочем, она, наверное, на всех так смотрела. Суровое выражение было словно высечено у нее на лбу.

– Она говорит, что вы получите все обратно, когда будете покидать больницу, – сказал Фрейд. – Вы ведь будете умницей, да? Никаких больше истерических припадков, никаких уколов в руку шляпной булавкой. Вы отдохнете, и вам станет лучше, мисс Фрэнк. Я попросил определить вас в очень хорошую палату, вид из окна вам понравится. – Неизвестно, понимала ли экономка английский, однако Фрейд не выходил из роли. Его слова означали, что ее палата будет на той стороне Кранкенхауса, за которой наблюдают Мэри с Жюстиной. Они не были уверены до конца, удастся ли добиться палаты на этой стороне – хотя это и неважно, звать на помощь она все равно не собиралась. Когда это такое бывало, чтобы ей требовалась помощь? – И у вас будет сиделка, которая говорит по-английски – немного, правда, но все-таки вам будет легче, когда есть с кем поговорить на родном языке. А теперь вам нужно отдыхать, мисс Фрэнк. Я приду за вами в условленное время. А пока – не переутомляйтесь, вы поняли?

– Конечно, доктор, – ответила Диана, не поднимая глаз. Да, миссис Пул вряд ли узнала бы ее сейчас!

Тогда он взял ее за руку, пожал, посмотрел на нее многозначительно в последний раз – он, конечно, не мог ничего сказать при экономке, но Диана видела, как он озабочен. Ну, это он напрасно! Она же Диана Хайд, для нее это плевое дело.

Затем экономка отвела ее по длинному коридору в палату, сказала по-немецки, что ей нужно отдыхать (Диана поняла это только потому, что суровая женщина изъяснялась одновременно и жестами, да так, что Диана едва удержалась от смеха), и заперла дверь на ключ.

Комната была по-своему удобная, хотя и безликая, как в заурядном отеле. Диана не знала, что ее ждет ночью, а потому улеглась на кровать. Сейчас она закроет глаза на минутку, только на минутку, и подумает о планах на ночь…

Она проснулась от звука открываемой двери и только в последний момент вспомнила, где она.

– Добрый день, добрый день! – проговорила девушка, которая открыла дверь. Она была немногим старше Дианы, одета в форменное платье. Она вкатила в комнату тележку, на которой стояло несколько подносов с едой. Так-так – значит, время обеденное.

– Клара, – сказала девушка, указывая на себя. Она была пухленькая и хорошенькая, несмотря на форменную одежду, а это уже своего рода подвиг – оставаться хорошенькой, когда у тебя все волосы убраны под белую шапочку. У нее была необыкновенно открытая, дружелюбная улыбка – не то что у экономки! Девушка явно была почти ровесницей Дианы, но на поясе у нее висела большая связка ключей, – похоже, там были ключи от всех дверей в женском крыле, – и это придавало ей очень солидный вид.

– Ужин… так? Я мало говорить английский, – сказала она, сняла с тележки поднос и поставила на столик у окна, предназначенный, очевидно, и для еды, и для того, чтобы писать, и для чего угодно, для чего вообще может понадобиться стол. Это был единственный стол в комнате.

– А я не говорю по-немецки, – сказала Диана, качая головой и улыбаясь в ответ. Должно быть, это и есть та сиделка, о которой говорил Фрейд. – И это не ужин, а обед.

– Обед? – переспросила Клара. – Обед! – Кажется, она осталась довольна собой.

Диана уселась за столик. Что же это такое? На тарелке лежал воскового цвета шарик из печеного теста, размером примерно с крикетный мячик, а вокруг – какое-то водянистое рагу.

– Das ist knödel[53], – сказала Клара. – Я еще приду, да?

И она ушла – раздавать остальные подносы.

Кнёдель? На вкус это было что-то вроде йоркширского пудинга без всяких добавок. Как же Диана тосковала по еде фрау Шмидт! Она съела половину, а остальное вышвырнула за окно. Пусть птицы клюют. Да, этот кнёдель – настоящая птичья еда!

Миссис Пул: – Диана оставила еду недоеденной? Что-то мне не верится.

Диана: – Это вы кнёделей не пробовали. Ими только стены штукатурить.

Вскоре после того, как она покончила со своим обедом, вернулась Клара – за подносом.

– Пойдемте, – сказала она, толкая перед собой тележку. Диана прошла за ней по коридору – там было что-то вроде общей комнаты для отдыха. Женщины сидели в плюшевых креслах и вокруг длинного стола в центре. Некоторые негромко беседовали друг с другом. Некоторые читали что-то похожее на журналы мод. Одна, сидевшая у окна, тихонько напевала сама с собой. Те, что сидели вокруг стола, рисовали пастельными мелками – ни карандашей, ни кисточек для красок у них не было. Может быть, здесь они считаются опасными? Там же, за столом, сидела и санитарка, в сером форменном платье и белой шапочке. Она улыбнулась Диане так, как улыбаются санитарки, – словно перед ней какое-то не слишком интересное насекомое, которое она только что заметила и которое нужно держать под наблюдением на случай, если оно окажется опасным. Несколько пациенток поглядели на нее с любопытством, но не поздоровались.

– Хорошо, да? – сказала Клара, прощально махнула рукой и покатила тележку дальше по коридору. Так вот чем тут сумасшедшие занимаются в послеобеденные часы – сидят, читают модные журналы или рисуют дурацкие картинки? Невелика разница с тем, чем почти все женщины занимаются в обычной жизни. Здоровые женщины. А им-то, беднягам, нашлись бы дела поинтереснее, чем рисовать, читать журнальчики и сходить с ума!

Диана пыталась завести с кем-нибудь разговор в надежде получить какие-то сведения о Кранкенхаусе, но ни одна из женщин не говорила по-английски. Ну что ж, тогда она сама разузнает все, что нужно!

Через час она уже готова была лягнуть кого-нибудь от скуки, но, конечно, ничего подобного не сделала. Она развлекалась своей ролью маленькой, хрупкой и нервной девочки и иногда поглядывала в окно. Как и в ее палате, окно здесь выходило на гостиницу, где, как она знала, Мэри с Жюстиной ведут наблюдение, но с такого расстояния им ее не разглядеть. Она попробовала порисовать и убедилась, что это более трудное занятие, чем ей представлялось. И как только Жюстина выписывает все эти цветы, что все они у нее выглядят непохожими друг на друга? Напомнив себе, что нужно играть роль, она нервно заерзала и стала скрести руку. Женщина, что сидела рядом и рисовала дерево, очень похожее на настоящее, накрыла ее ладонь своей, словно хотела успокоить. Увидев на руке Дианы шрам, оставшийся еще с тех дней, когда она резала себя в приюте святой Марии Магдалины (неужели это было всего три месяца назад?), она покачала головой и сказала:

– Non, ma cherie. Vous devez arrêter cette chose. Vous êtes trop jeune et jolie[54].

Диана улыбнулась, кивнула и стала дорисовывать цветок, похожий на кучку слипшихся носов.

Еще через какое-то время, показавшееся Диане вечностью, хотя на самом деле прошел всего час-другой, Клара пришла за ней и увела ее обратно в палату.

– Спать, да? Schlaf. Dormir. – Она изобразила руками подушку, совсем как экономка утром, чтобы показать, что надо спать. Видимо, здесь опять тихий час! На этот раз Диана совсем не чувствовала усталости: скуку – да, а усталость – нет. Однако она легла на кровать и закрыла глаза – на случай, если Клара, или кто-нибудь из санитарок, а то и сама экономка заглянет к ней. Мысленно она разглядывала карту, которую показывала ей Грета. Кранкенхаус разделялся на два крыла: мужское и женское. Между ними располагался центральный холл и лестница – с первого этажа на третий. Из этого холла два перпендикулярных коридора вели в оба крыла, то есть здание имело форму креста. Палаты пациентов располагались по бокам этих длинных узких коридоров. Всего-то и нужно открыть замок на двери, пройти по коридору женского крыла к центральному холлу, подняться по лестнице – и она окажется на третьем этаже. Палата Люсинды должна быть прямо над ее коридором. Плевое дело, если, конечно, третий этаж не охраняется. Какая же скука! Она лежала без сна – спать совсем не хотелось. Ничуточки…

Она вдруг как-то оказалась на третьем этаже, пробиралась сквозь темный лес – и даже не удивилась, откуда взялся лес на третьем этаже Кранкенхауса. Охранник был похож на волка. Вот сейчас увидит ее и съест! Но ничего, красный плащ защитит ее, конечно, защитит. Ведь это мама ей его дала! Пускай себе волк воет, пускай щелкает зубами – страшнее Красной Шапочки в этом лесу зверя нет!

Она вздрогнула и проснулась от звука ключа, поворачивающегося в двери. Это Клара принесла, судя по всему, ужин: вареные овощи и еще один кнёдель. Диана съела овощи и половинку кнёделя – нужно же хоть чем-то подкрепить силы, в конце концов, – а другую швырнула за окно и тут увидела, что солнце уже садится. Скоро для нее начнется настоящий день.

Мэри: – Хорошо, что мы не видели, как ты кидаешься кнёделями из окна! Не то подумали бы, что это сигнал «на помощь!»

Диана: – Не без этого. Еще несколько дней такой диеты, и я умерла бы от голода!

В эту первую ночь Диане удалось кое-что разузнать. Оказалось, что, если не попадаться на глаза санитаркам, которые после полуночи почти все время сидят у себя на посту, то по второму этажу, где содержатся пациенты, пришедшие добровольно или по предписанию врача, можно бродить сколько угодно. На первом стоит охрана, но там нет пациентов – только кабинеты администрации. Там ей все равно делать нечего, поэтому, убедившись, что первый этаж усиленно охраняется, она не стала больше рисковать и вниз не спускалась. С третьим этажом дело обстояло сложнее. Наверху, в центральном холле между мужским и женским крылом, сидел один-единственный охранник. Насколько Диане удалось проследить, он сидел там всю ночь, почти не двигаясь, – только каждый час вставал, потягивался и прохаживался вдоль холла. Доходил до окна, разворачивался и шел к противоположному окну. Затем снова садился на стул. И всё. За то время, что она за ним следила, он ни разу не отлучался со своего поста.

Но должен же он когда-то отлучиться, хотя бы в уборную? Диана следила за ним три часа подряд, стоя в нише у лестницы, где, вероятно, по замыслу архитектора должна была стоять какая-нибудь статуя. Она и стояла как статуя, пока темнота в лестничном колодце не стала едва уловимо светлеть перед первыми лучами солнца. Все время, пока она наблюдала, охранник сидел на своем твердом деревянном стуле, курил трубку и читал что-то похожее на молитвенник – она видела, как шевелятся у него губы. Каждый час он вставал и ходил взад-вперед, всегда в пределах ее видимости. Спиной, правда, поворачивался, но ненадолго – за это время никак нельзя было успеть проскочить и вскрыть замок на двери, ведущей в женское крыло. Раз она все же попробовала и чуть не попалась. Он все время сидел с открытыми глазами и строго через час повторял один и тот же ритуал. Это ужасно действовало на нервы.

Наконец Диана вынуждена была вернуться на второй этаж, в свою палату, и закрыть за собой дверь. Начался новый день – жидкая безвкусная овсяная каша на завтрак, рисование в общей комнате вместе с другими пациентками, кнёдель на обед (на этот раз с сосиской), снова общая комната – листай журнальчики или смотри в окно, – кнёдель на ужин (с гарниром из отчаяния, или из шпината, невелика разница). Правда, хоть из Клары удалось что-то вытянуть! Когда сиделка принесла завтрак, Диана сказала:

– Клара, здесь, кажется, должна быть моя подруга – она тоже больна, как я. Вы ее не видели? Может быть, я ее сегодня встречу в той комнате, где мы все вместе…

«Торчим без дела», хотела она договорить, но не стала.

Клара улыбнулась и покачала головой.

– Медленно, пожалуйста? Я не очень хорошо говорить английский.

Диана вздохнула.

– Ну, а я по-немецки и вовсе не говорю, так что мне до вас далеко. Моя подруга – Люсинда Ван Хельсинг. – Она говорила медленно, стараясь четко произносить каждое слово. – Девушка… фройляйн… здесь.

Как эта Люсинда выглядит? Она даже этого не знала.

– А, Люсинда! – сказала Клара. Она села на кровать рядом с Дианой и взяла ее за руку. – Не хорошо, – сказала она с сочувственным видом. – Как это сказать… не очень хорошо, больная вот тут, – она показала на свою голову, – и вот тут, – она показала на живот.

– Больна? Чем больна? – переспросила Диана. Но Клара только головой покачала. Должно быть, не хотела огорчать Люсиндину подругу, а может, ей просто слов на английском не хватало, чтобы рассказать. Как бы то ни было, больше Диана от нее ничего не добилась.

– Идем? – сказала Клара. – Делать красивый Blumen[55]. – Она показала пальцем, как рисуют.

– Ладно, – сказала Диана. – Пойду, порисую цветочки.

«Черт бы их побрал», – хотя вслух она этого не сказала.

Сидя за столом в общей комнате и рисуя голубые, зеленые и фиолетовые цветы (самых нецветочных оттенков, какие смогла подобрать), Диана вновь мысленно изучала карту Кранкенхауса. Прошлой ночью она стащила платье сиделки из шкафа возле поста медсестер. Пригодится, однако мимо охранника и в нем так просто не пройдешь. Нужно его как-то отвлечь. Но как?

Самой большой бедой в Кранкенхаусе была скука. Ее одной было довольно, чтобы свести с ума кого угодно. К обеду Диана уже готова была вцепиться кому-нибудь в волосы, – да хоть бы и себе самой. Но в конце концов у нее появился план. Он возник за обедом, когда она услышала, как позвякивают Кларины ключи. В этом звуке было что-то приятное, солидное.

– So schöne blumen![56] – сказала Клара, поставив на стол поднос с едой. Она показала на последний Дианин рисунок – множество зеленых закорючек. Так, ну все, цветочков с нее хватит.

Кнёдель! Кнёдель, кнёдель, кнёдель. Единственное, что в этом кнёделе хорошего, – его можно есть ложкой, без вилки и ножа. Диана протянула руку за салфеткой, чтобы положить на колени (вот бы Мэри ею гордилась!), и задела локтем поднос. Бабах! Металл загрохотал по полу, фарфор разлетелся вдребезги, и среди осколков на полу остался лежать кнёдель – как ни странно, целехонький. Бульон забрызгал все вокруг, и в первую очередь Клару.

– Ой, простите! Мне так жаль, так жаль! – сказала Диана. – Я ужасно неуклюжая. Как я могла сделать такую глупость? Я должна уколоть себя чем-нибудь острым, чтобы наказать за глупость и неуклюжесть!

– Nein, nein, es ist nichts[57], – сказала Клара и положила руку Диане на плечо, словно хотела удержать ее от таких поступков. Диана почувствовала легкое угрызение совести: Клару, казалось, больше беспокоило ее, Дианино, состояние, чем то, что ее собственное платье залито бульоном. Но так было нужно для дела. – Не страшно, нет, – проговорила она. – Я принести другой кнёдель – на ужин, да?

– Конечно, – сказала Диана. – Другой так другой.

Птичкам больше достанется. Если только птичкам придется по вкусу этот клейстер. В левом кулаке у нее были зажаты четыре ключа из Клариной связки.

Наконец настала ночь, ее вторая ночь в Кранкенхаусе. Беатриче, наверное, сочинила бы что-нибудь поэтическое: о ночь, о долгожданный твой приход! Жюстина, должно быть, высказала бы какую-нибудь глубокую философскую мысль. Но Диана была Дианой и потому подумала только: «Ну наконец-то, черт тебя дери!» Если она не установит связь с Люсиндой Ван Хельсинг в эту ночь, другого шанса может и не быть. После полуночи, когда во всем Кранкенхаусе потушили свет, она надела платье сиделки и спрятала свои кудри под белую шапочку, от которой немного чесалась голова.

Вскрыть замок – плевое дело. Бесшумно пройти по коридору. На посту сидела всего одна санитарка и, кажется, что-то вязала. Когда поймешь, что люди обычно не добрые и не злые, а просто им ни до чего нет дела, можно делать что твоей душе угодно, – так, по крайней мере, считала Диана. Подняться по лестнице, встать в нишу. Отсюда видно было охранника, сидящего у двери в женское крыло. Что это он там делает? Прикуривает трубку. Только он поднес спичку, как вдруг – дзынь! Что такое? Звук донесся снизу. Встанет? Нет, только оглянулся обеспокоенно, а потом снова стал прикуривать. Дзынь-дзынь! Ага, теперь дошло. Охранник встал, положил молитвенник на стул, а сверху – коробок со спичками. Звук внизу, значит, нужно выяснить, что происходит. Если кто-то проник в здание (непонятно, каким образом, но мало ли что) и бродит по второму этажу, где содержатся пациенты из состоятельных семей, это никак нельзя оставить без внимания. Диана видела, что он раздумывает, колеблется и, наконец, начинает спускаться вниз. Слава богу, а то у нее всего один ключ остался, скоро нечего было бы вниз кидать! Страшновато было, как бы Клара не заметила пропажу, но она не зря ждала до самого ужина. В залитом бульоном платье Клара не станет разносить еду, а значит, ключи ей до утра не понадобятся.

Охранник отошел от двери, и все его десять стоунов или около того загрохотали по лестнице. Вот и хорошо, что у него такие громкие шаги!

В мгновение ока Диана оказалась у двери в женское крыло. Дело не заняло и минуты. К тому времени, как охранник вернулся, недоумевая, кто это мог раскидать ключи на втором этаже (должно быть, какая-нибудь ночная санитарка, решил он), дверь за ней уже благополучно закрылась.

Щелк! Вот и все – плевое дело. Перед ней тянулся коридор, в точности повторяющий по своей планировке коридор второго этажа, но совсем, совсем на него не похожий! Тут не было никаких деревянных панелей. Стены голые, при дневном свете, наверное, белые. Лунные лучи едва-едва пробивались сквозь окошко в конце коридора. Свет в газовых лампах здесь ночью, очевидно, не убавляли, как на втором этаже, а полностью гасили. В дверях были маленькие окошечки с металлическими решетками, чтобы наблюдать за пациентами. Здесь становилось очевидно, что представляет собой Кранкенхаус по сути: тюрьму.

Как же найти здесь Люсинду Ван Хельсинг? Она знала только, что Люсинда молода – по словам Ирен, всего на несколько лет старше самой Дианы. Ей не приходило в голову, что на всем этаже не будет света. Она думала, что сможет хотя бы разглядеть обитателей палат. Ну что же, придется прибегнуть к более опасному средству. Она будет заглядывать в каждую комнату сквозь решетку. А потом, при необходимости, спрашивать, нет ли здесь Люсинды. С первой палатой все оказалось просто: седые волосы пациентки были видны даже в темноте. У второй решетки она позвала: «Люсинда!», стараясь, чтобы это прозвучало достаточно тихо и в то же время достаточно громко, но ответа не получила. Еще несколько дверей – и тут до нее донесся голос:

– Ik ben hier[58].

Откуда он? Диана подошла к двери, из-за которой, как ей показалось, долетели эти слова, и окликнула сквозь решетку:

– Я ищу Люсинду. Вы Люсинда Ван Хельсинг?

Ответ прозвучал из-за соседней двери:

– Да, я здесь.

Диана заглянула сквозь решетку. Лунный свет проходил сквозь зарешеченное окошко, и все-таки в палате было темно.

Диана разглядела только белую фигуру, сидящую на кровати. Кроме этой кровати, никакой мебели в комнате не было.

– Я чую твой запах, – донесся шепот. Чей он – белой фигуры? Да, но голос был такой тихий, глухой, что, казалось, будто он доносится прямо из воздуха. – Соль. От тебя пахнет океаном. Я однажды видела океан, в Бергене-ан-Зее. Он большой, очень большой. Я хотела бы в нем утонуть.

Кто это – Люсинда? Но Диана искала пленницу, а это просто сумасшедшая. По-английски она говорила прекрасно, но с каким-то акцентом. Кто она, эта Люсинда, – датчанка, норвежка, еще кто-то? Должно быть, в первый раз она откликнулась на каком-то из этих языков.

– Ты правда Люсинда? – прошептала Диана из-за решетки.

– Нет, – ответила фигура. – Я призрак, осужденный бродить по земле. Или сидеть здесь – возможно, и так.

Да черт возьми! Это Люсинда, или идти дальше искать?

– Тебя прислала Вильгельмина Мюррей? – спросила предполагаемая Люсинда. – Она говорила, что пришлет тебя…

Значит, это точно Люсинда. Пленница… и сумасшедшая! Дело будет еще труднее, чем Диана рассчитывала.

Щелк! Она повернула отмычку, и замок открылся. Но это самое легкое. Диана закрыла за собой дверь и обратилась к фигуре на кровати – очевидно молодой и, кажется, белокурой, хотя в темноте было трудно сказать.

– Меня зовут Диана Хайд. Я из клуба «Афина». Мисс Мюррей переслала нам твое письмо.

Обеими руками, совсем белыми в лунном свете, девушка убрала волосы с лица. Диана увидела темные, окруженные тенью глаза и острые скулы.

– Поздно, поздно, – проговорила девушка замогильным голосом. – Надо было тебе прийти раньше, когда я еще не умерла и не попала в ад.

Как это понимать? Впрочем, ладно. Сейчас это неважно. Дело есть дело, и его нужно закончить, в своем уме эта Люсинда Ван Хельсинг или нет.

– Я пришла сказать, что мы тебя спасем. Мы только пока еще не знаем как.

Несмотря на предостережение Мэри, Диана полагала, что сумеет освободить Люсинду сама. Но вот эту чокнутую? Нет, едва ли.

Люсинда вдруг схватила Дианину руку и стиснула холодными пальцами, неожиданно сильными. Ого, больно!

– Меня скоро не станет. Я уже плыву к дальнему берегу. Я вижу его – черный берег, царство забвения.

– И что это за берег такой? Пусти, мне больно.

Люсинда ослабила хватку.

– Смерть. Мне уже недолго осталось.

Она повернула лицо к освещенному луной окну, и Диана впервые разглядела его как следует. Ей уже случалось видеть такие лица – в Уайтчепеле. Люсинда Ван Хельсинг умирала от голода. Да, еще день-другой, а может, и меньше, – и она умрет.

Значит, либо Диана спасет ее сейчас, либо будет поздно. Диана вздохнула.

– Идем. Я тебя как-нибудь вытащу. На месте сообразим.

– Я не оставлю свою мать, – сказала Люсинда тихим, но совершенно нормальным голосом. – Она напротив, через три двери отсюда.

Мать? Но ведь Ирен говорила, что миссис Ван Хельсинг умерла. А значит, либо Ирен неверно информировали, либо эта Люсинда совсем рехнулась.

Черт побери. Дело оборачивалось все хуже и хуже.

Глава XII. Побег из лечебницы

– Моей матери нужна кровь, – сказала Люсинда Ван Хельсинг.

– То есть как это?

Диана почти не видела женщину, лежавшую на кровати, – лишь тень под тонким покрывалом, какие выдавались пациентам третьего этажа. Но то, что она видела – костлявая рука поверх покрывала, тонкое, будто спичка, запястье, – совсем не радовало. Эта женщина умирает. Диана чувствовала, что в комнате пахнет смертью, – у нее запах гниющих лилий.

– Ей нужна твоя кровь, из твоих жил, – сказала Люсинда. Понятнее не стало. – Выпить, – пояснила Люсинда. – Это вернет ей силы.

Она что, серьезно?

– Из моих жил? Ты хочешь, чтобы я вскрыла вену и дала ей выпить мою кровь?

– Да, – ответила Люсинда.

Собственно, а почему бы и нет? Ей случалось делать кое-что и похуже. Диана достала маленький, но очень острый ножик, припрятанный вместе с отмычками, надрезала руку (другую, не ту, которую резала в приюте святой Магдалины) и поднесла ко рту миссис Ван Хельсинг – насколько можно было угадать, где у нее рот. Тонкие, пересохшие губы чуть шевельнулись под ее пальцами.

Так, надрез как раз напротив губ. И вдруг она почувствовала что-то мягкое, влажное – будто кошка лизнула. Миссис Ван Хельсинг лизала ее руку.

Мэри: – Не могу поверить, что ты это сделала.

Диана: – А что же мне оставалось делать? Что бы ты сделала в таких обстоятельствах? Наверняка что-нибудь разумное. И тогда Люсинда Ван Хельсинг сидела бы в Кранкенхаусе до сих пор. Или уже умерла бы.

Мэри: – Я бы придумала что-нибудь другое, но не стала резать руку, чтобы напоить своей кровью женщину, которую вижу в первый раз в жизни!

Диана: – Строго говоря, я ее еще ни разу не видела.

– Хватит! – крикнула Диана. Миссис Ван Хельсинг уже не лизала, а сосала кровь, вцепившись в Дианину руку крепкими костлявыми пальцами. И откуда такая сила в этом больном, чахлом создании?

– Stoppen, Moeder![59] – сказала Люсинда. Она разжала пальцы матери и оторвала их от Дианиной руки.

– Отойди подальше! – сказала она Диане. – Она не желает тебе зла, но не владеет собой.

Диана шагнула назад. Голова кружилась. Сколько же крови она потеряла?

Люсинда что-то говорила матери – быстро, настойчиво, на непонятном Диане языке. Затем она помогла матери приподняться и встать. Миссис Ван Хельсинг шагнула в полоску лунного света, и Диана ахнула. Вид у нее был как у покойницы – это был настоящий труп женщины с темными затравленными глазами – бездонными темными колодцами, подумала бы Диана, если бы в ней была хоть искра поэтического чувства. И до чего же она худая! Такими худыми бывают люди в последней стадии чахотки. У нее были такие же, как у дочери, длинные волосы, свисавшие прядями вдоль лица, а одета она была в белую ночную рубашку. На груди тут и там виднелись темные пятна – капли Дианиной крови.

Миссис Ван Хельсинг повернулась к дочери и бросилась ее обнимать с криком, почти нечеловеческим:

– Mijn dochter, mijn liefde![60]

Люсинда тоже обняла мать. Она всхлипывала – тяжело, без слез.

На миг Диана закрыла глаза руками. Она не могла смотреть на эту встречу. Все это слишком живо напомнило ей тот день, когда она везла свою мать, кашлявшую кровью в платок, в больницу Святого Варфоломея. И тот, когда миссис Барстоу привела ее на кладбище при больнице, где ее мать зарыли в общую могилу для бедняков.

Диана: – А об этом непременно нужно писать?

Кэтрин: – Но ты же думала об этом, правда? Ты мне сама сказала. Я видела – ты чуть не плакала, когда рассказывала.

Диана: – Да иди ты к черту! (Продолжение разговора мы опустим, поскольку подобные выражения неприемлемы для юных читателей, да и для многих взрослых тоже.)

Все это время Люсинда говорила с матерью – видимо, объясняла, в каком положении они находятся. Миссис Ван Хельсинг выпустила дочь из объятий и указала на окно. Затем подошла к железной решетке и раздвинула в стороны два центральных прута – они выгнулись с такой легкостью, словно были из каучука.

Диана оторопело смотрела на нее. Кто же она такая, эта миссис Ван Хельсинг? Почему она жива, если Ирен Нортон говорила, что она умерла? И как ей удалось согнуть руками железные прутья?

Люсинда повернулась к Диане и сказала:

– Мама говорит, что можно бежать через окно. Спуститься по стене, как малюсенькие паучки.

Стараясь держаться подальше от миссис Ван Хельсинг (вдруг этой женщине все еще хочется ее крови), Диана подошла к окну и посмотрела вниз.

– Брось шутки шутить, – сказала она. Стена была из гладкого камня, зацепиться не за что – только узенькие щелочки, а высота в три этажа. А внизу? – Даже если и не сорвемся, нас сразу же увидят. Гляди, охранники патрулируют – вон и вон.

Ночь была ясная, безоблачная. Ее унылое серое платье еще, пожалуй, сольется с серой стеной, зато белые ночные сорочки будут просто светиться при почти полной луне. Пока они доберутся до земли, охранники уже будут их поджидать.

– Нет, нужно вот что сделать… – Один раз получилось, может, и еще раз получится. – Нужно их как-то отвлечь.

– Отвлечь… afleiden, – сказала миссис Ван Хельсинг. Так она понимает по-английски! Хоть немного, но понимает. Акцент у нее был еще сильнее, чем у Люсинды.

– На этом этаже есть какая-нибудь кладовка? – спросила Диана. – У меня появилась идея – ну, проблеск идеи, во всяком случае.

Сработает или нет? Должно сработать.

– Не знаю, – сказала Люсинда. – Но должна быть, наверное? Нужно же где-то хранить вещи.

– Вот именно, – сказала Диана. – Поможешь мне поискать?

Люсинда что-то сказала матери на своей непонятной тарабарщине.

Мэри: – Это голландский язык. Ван Хельсинги родом из Амстердама.

Диана: – Но мне-то откуда было это знать?

Мэри: – Ну, например, из наших разговоров – мы не раз об этом упоминали?

Диана: – Охота была вас слушать.

Люсинда повернулась к Диане.

– Нужно искать дверь без окошечка.

– Да знаю я! – Неужели Люсинда думает, что она этого не понимает? Она же не дура. – Идем.

Диана вышла в коридор. Там было гораздо темнее, чем в палате. Если Люсинда думает над ней верховодить… в общем, она ошибается, вот и все.

На втором этаже кладовка располагалась слева от входа. Конечно, и здесь она нашлась, именно там, где Диана и ожидала. Она вскрыла замок и распахнула дверь. В кладовке была непроглядная темнота. Вот – она так и знала, что коробка спичек очень даже пригодится! Хорошо, что, прежде чем вскрывать замок на двери в женское крыло, она стянула спички у охранника, когда он оставил их на стуле вместе с молитвенником.

Диана: – А почему нельзя было еще тогда упомянуть, что я их взяла?

Кэтрин: – Читатели и сами догадаются. Это же ты. Если уж ты увидела, что где-то коробка спичек плохо лежит, – ясное дело, сунула в карман.

Диана: – Я не все подряд ворую.

Жюстина: – Прости, Диана, но именно все подряд. Мне без конца приходится ходить к тебе в комнату, чтобы забрать свои книги.

Кэтрин: – И мою одежду. Почему ты все время таскаешь у меня одежду? Почему не у Мэри?

Мэри: – И мамину брошь, хотя я уже сказала, что я ее тебе не отдам.

Диана: – Подумаешь.

Диана вытащила коробку из кармана и чиркнула спичкой. Она загорелась, и внутренность кладовки осветилась слабым мерцающим светом. Полки, а на них по большей части постельное белье и принадлежности для уборки. Тряпка в ведре. Но где-то тут должны быть… а, вот они. Лампы. Она видела лампы в кладовке на втором этаже и решила, что здесь, наверное, тоже найдутся. И действительно, на полке стояли три лампы – керосина у них в резервуарах было до половины. На другой полке, ниже, лежало серое форменное платье.

Диана зажгла одну лампу. Ну вот, теперь все видно!

– Надевай, – сказала она, протягивая платье Люсинде. – Надо бы еще одно, но придется довольствоваться тем, что есть. Больше тут, кажется, ничего подходящего – только простыни, наволочки и жидкость для дезинфекции.

Люсинда кивнула:

– Ты же отвернешься?

Диана изумленно уставилась на нее.

– Мы готовим операцию по спасению, а ты о своем целомудрии заботишься?

Но отвернулась – во-первых, раз уж ее попросили, а во-вторых, от лица Люсинды Ван Хельсинг ей делалось не по себе. Такое бледное, и глаза такие запавшие. Стоит ли вообще спасать человека в последней стадии чахотки? Она снова вспомнила свою мать – как она кашляла кровью.

– Я готова, – сказала Люсинда.

Ну, хоть быстро справилась. В сером форменном платье, с убранными под шапочку волосами вид у нее был уже не такой приметный.

– Захвати лампы, – сказала Диана и протянула две лампы новоявленной санитарке Кранкенхауса. Люсинда кивнула и взяла. Слушается – это хорошо. Это то, что нужно для успеха Дианиного плана. Диана взяла зажженную лампу и простыни – столько, сколько смогла унести под мышкой. Они вернулись в палату миссис Ван Хельсинг, и там Диана привязала простыни к решетке окна. Одни свисали наружу, на каменную стену, а другие в комнату. Мощное будет зрелище.

– Открывай эти две лампы – горелки скрути, вот так, – и обливай простыни керосином, – сказала она. – На все, правда, не хватит, но все равно должно загореться. Я сейчас открою замки на всех дверях. Вот тебе спички. Подожжешь простыни, как только я скажу. Поняла? Только не раньше, чем я открою все замки: нужно, чтобы все сразу выбежали из палат.

Люсинда кивнула.

На то, чтобы пройти по всему коридору и открыть двери, ушло всего несколько минут. Все пациентки спали, кроме одной – она расхаживала по палате взад-вперед и что-то бормотала в темноте. Наконец Диана открыла замок на двери, ведущей в центральный холл. Она надеялась, что охранник не заметит: навряд ли он станет проверять, заперта ли дверь, если не услышит ничего подозрительного. Едва ли ему придет в голову, что с той стороны кто-то может взломать замок! Еще пара минут, и можно приступать к реализации ее плана.

Ну вот, все готово. Диана побежала обратно в палату миссис Ван Хельсинг.

– Вы идите за мной, – сказала она миссис Ван Хельсинг. Женщина быстро кивнула. Хорошо. Диана надеялась, что у нее хватит сил на побег. Сработает ли план? Должен сработать, потому что если он провалится – другого шанса у них наверняка не будет.

– Давай! – сказала она. Она видела, как спичка вспыхнула в руке Люсинды и замелькала в воздухе, будто светлячок, поджигая простыни в нескольких местах.

– Хватит, идем! Нужно вывести всех с этого этажа. Ты пока встань у входа – дождись, когда охранник поймет, что на этом этаже пожар и что всех нужно выводить. Эй, а как будет пожар по-немецки? – Черт, как это она не сообразила раньше спросить.

– Feuer! – сказала Люсинда, и они обе торопливо выбежали из комнаты: от горящих простыней уже валил дым.

– Ага, спасибо. Я пойду в ту сторону, а ты в эту – и смотри, чтобы все вышли!

Диана побежала в конец коридора с криком:

– Фойер! Фойер! – Не пропуская ни одной палаты, она будила пациенток и следила за тем, чтобы все вышли в коридор. – Фойер! – говорила она. – Бегите скорее!

Едва ли они понимали ее английскую речь, но слово Feuer было им понятно, а остальное довершало ее форменное платье и жест, которым она указывала на выход. Медсестра говорит, что в больнице пожар, – надо выходить. Одна за другой они выбегали в коридор – женщины всех возрастов в одних ночных рубашках. Диана заглянула в каждую палату, чтобы убедиться, что все вышли.

Когда она добралась до выхода, Люсинда уже стояла на лестничной площадке.

– Rufen sie die Feuerwehr! Es gibt ein Feuer auf dieser Etage![61] – говорила она охраннику, жестами показывая пациенткам, чтобы бежали вниз. Охранник озирался с озадаченным лицом, словно ища, где пожар, но тут дым просочился в зал поверху, над головой Дианы. Теперь она чувствовала его запах – густой, едкий. Где же миссис Ван Хельсинг? Надо надеяться, уже на втором этаже.

– Ja, Schwester![62] – отозвался охранник и кивнул Люсинде. Затем что-то закричал, перегнувшись вниз. Диана видела, как он побежал к мужскому крылу – отпирать дверь. Хорошо – значит, будет выводить пациентов. Значит, ей не придется самой этим заниматься. Она побежала вниз по лестнице, за толпой пациенток и Люсиндой Ван Хельсинг. Пациентки в ночных рубашках, суетящиеся санитарки, – такая картина открылась ей на втором этаже. Уже и здесь пахло дымом. Ее отвлекающий маневр сработал. Когда она благополучно выведет отсюда Люсинду и ее мать, Мэри и остальным придется признать, что она провернула это дело весьма умно.

Мэри: – Ты подвергла опасности всю больницу! Неужели ты сама не понимаешь?

Диана: – Какой опасности? Подожгла пару простыней. Больница каменная. Огонь в конце концов погас бы сам собой. Даже палата миссис Ван Хельсинг не загорелась. И вообще никто не пострадал.

Мэри: – Но когда ты поджигала, ты же не знала, пострадает или нет? Кого-то могли покалечить в давке. А о том, что никто не пострадал, мы узнали только потом, когда Ирен навела справки. Почему ты никогда не можешь сначала подумать, а не хвататься за дело сразу, безрассудно и опрометчиво?

Диана: – Потому что не могу. Если ты от меня не отстанешь, клянусь, я начну на себе волосы рвать. Или на тебе!

Жюстина: – Диана, пойдем со мной в мастерскую? Там нам никто не помешает – расскажешь мне, как умно ты действовала, когда спасала Люсинду и ее мать.

Диана: – Нет уж, пойду-ка я отсюда. Чарли и его шайка с Бейкер-стрит хотя бы не такие самодовольные ханжи, как вы все!

Вот уже два дня Мэри изводилась от скуки и тревоги. Что там делает Диана? Не случилось ли с ней чего-нибудь? Она все глядела и глядела в окно – то в бинокль, то в подзорную трубу, но видела только все тех же мужчин, стоящих у стены, и обычных уличных прохожих.

На вторую ночь она сидела на полу, раскладывала «солитер» при свете единственной лампы, которую они оставили гореть, и тут Жюстина, ведущая наблюдение, сказала:

– Диана должна подать знак, если ей нужна будет помощь. Может, это он и есть?

Мэри подняла голову от пасьянса:

– Что такое? Она что, платком машет?

– Не совсем.

Мгновенно встревожившись, Мэри отложила карточную колоду, подошла к окну и стала рядом с Жюстиной.

Верхний этаж Кранкенхауса был охвачен огнем. Ну, не весь, только один угол, но пламя вырывалось в ночь из зарешеченного окна. О боже! Здание горит, а Диана там…

– Грета! – сказала Мэри. Наклонилась над Гретой и потрясла ее за плечо. Жалко было ее будить – девочка вела наблюдение весь день и заслужила отдых. Но дело не терпело отлагательства.

Грета открыла глаза и сонно спросила:

– Ist etwas geschehen?[63]

Вдруг загудел пожарный колокол. Мэри снова выглянула в окно. Она слышала крики и вопли, доносящиеся со стороны Кранкенхауса. Огонь поднимался вверх, несмотря на решетки. Он уже перекинулся на крышу! Языки пламени плясали, будто грива рыжих волос на ветру, и разбегались все дальше и дальше.

– Святой Иисус, Мария и ангелы! – проговорила Грета: она уже стояла сзади. – Им придется всех эвакуировать из здания.

– Ты же не думаешь, что Диана… – сказала Жюстина с выражением ужаса на лице.

Мэри ответила ей мрачным взглядом.

– С нее станется.

Диана: – Вы же сами сказали – подать знак, если нужна будет помощь. Вот я и подала. И придумала отвлекающий маневр, чтобы вывести Люсинду.

Мэри: – Я сказала – помахать из окна платком! Или чулками!

Диана: – И что толку было бы? Как бы ты разглядела платок в темноте? Да и не было у меня с собой платка – в палате оставила. А чулки были у меня на ногах, представь себе.

Мэри: – И поэтому ты устроила пожар? И что за одежда на тебе? Ты похожа на мальчишку-газетчика, из тех, что бегают по улицам и выкрикивают последние новости. Или на трубочиста!

Диана: – Я же сказала, я иду к Чарли. Я не собираюсь наряжаться в эти твои дамские финтифлюшки, когда иду гулять с шайкой. Спасибо, сестрица!

Мэри: – Клянусь, я ее удавлю когда-нибудь.

Жюстина: – Не думаю, что ты на такое способна, Мэри.

Мэри: – Ну, в таком случае это мой большой недостаток.

– Идем, – сказала Мэри. – Похоже, они выводят всех из здания. Не знаю, что случилось, но, думаю, нам лучше быть там.

Жюстина кивнула. Грета схватила пистолет со столика, куда положила его, прежде чем лечь спать, и взяла лампу. Мэри, единственная из них одетая не в мужскую одежду, расстегнула поясную сумку и достала свой револьвер. Он был уже заряжен. Жюстина была без оружия, но ей и не нужно – ее сила была столь же смертоносна, как пистолет или ружье.

Быстро, хоть и стараясь ступать как можно тише по скрипучей лестнице, они спустились с третьего этажа: впереди Грета с лампой, за ней Мэри и Жюстина. В прихожей Грета задула лампу и оставила на столике. Она открыла дверь гостиницы, и они вышли на улицу.

Отсюда была видна длинная широкая улица перед Кранкенхаусом. Она быстро заполнялась людьми, прибежавшими на звон пожарного колокола, который все не смолкал. Мэри перебежала улицу. Она слышала, как грохочут сзади по мостовой ботинки Жюстины и Греты – вот и хорошо, значит, они не отстают.

Справа были ворота Кранкенхауса. Вокруг уже собралась толпа – сбежались люди из близлежащих домов и магазинчиков. Мэри подбежала ближе и стала с краю, пытаясь разобраться, что происходит. Она разглядела в толпе владельца их гостиницы – тот о чем-то говорил по-немецки с охранником.

– Он говорит, в пожарную охрану уже сообщили, – проговорила сзади запыхавшаяся Грета. – А другие гадают, не перекинется ли огонь на другие дома и не пора ли начинать выводить оттуда женщин и детей. А может быть, это все-таки случайность и Диана тут совсем ни при чем?

Может быть, действительно? Вдруг Мэри и правда поспешила со своими предположениями. Конечно, Диана обычно несет с собой хаос повсюду, где бы ни появилась, но, может быть, этот конкретный хаос – все-таки не ее рук дело.

– Эй!

Что-то стукнуло ее по руке.

Она обернулась. Рядом стояла Диана, одетая в серое платье санитарки, а волосы у нее были убраны под белую шапочку – ни одного рыжего завитка не видно. Это она стукнула Мэри, чтобы привлечь ее внимание.

– Что за… – начала Мэри.

– Чертовщина. Ты хочешь сказать – что за чертовщина? Пошли, поможешь мне вывести миссис Ван Хельсинг. Хотя, пожалуй, Жюстина справится лучше.

– Диана! – воскликнула Жюстина. – Что ты здесь делаешь?

– Пошли! – сказала Диана и потянула Жюстину за руку. Мэри двинулась за ними, оглянувшись, чтобы убедиться, что Грета идет следом. Грета пожала плечами, словно хотела сказать: «Это же Диана. Чего еще от нее ждать?»

Диана привела их на угол, туда, где кончались ворота и начиналась каменная стена, окружавшая Кранкенхаус. Здесь, на удивление, не было толпы – все местные жители сгрудились с другой стороны ворот, возле будки охранника. Кто-то предлагал помощь, кто-то предупреждал охранников, чтобы не открывали ворота и не выпускали опасных преступников бегать по их району.

Мэри взглянула на ворота в том месте, где они соединялись со стеной, и ахнула. Два прута решетки были разведены в стороны – ровно настолько, чтобы с Дианиной комплекцией можно было пролезть. За воротами стояли две женщины: одна в таком же сером форменном платье, что и у Дианы, а другая в белой ночной сорочке. Она тяжело опиралась на плечо той, что в сером платье. Кто это, санитарка?

– Миссис Ван Хельсинг обессиливает, – сказала Диана. – Она даже не смогла как следует разогнуть прутья. Я подумала, что Жюстина сумеет помочь.

– Отойди, – сказала Жюстина. Она взялась руками за железные прутья и развела их в стороны сильнее – с такой легкостью, словно раздвигала занавески.

– Kommen, Dame[64], – сказала Жюстина, протягивая руку сквозь только что согнутые прутья.

Женщина в ночной сорочке взялась за ее руку. Нетвердыми ногами шагнула вперед, за ограду.

– Danke[65], – слабым голосом сказала она Жюстине. И тут же без сил опустилась на землю, словно марионетка, которой подрезали ниточки.

Беатриче: – Прекрасный образ, Кэтрин.

Кэтрин: – Спасибо! Я старалась. Я не просто «мастерица дешевого бульварного чтива», как меня недавно назвали в газете. Я умею писать не хуже некоторых модных литераторов. Кстати, рассказы об Астарте не так уж дешевы – целых два шиллинга.

Жюстина взяла женщину в ночной сорочке на руки.

– Hey, was machst du![66]

Кто это кричит? Один из охранников бежал к ним через больничный двор. Огонь полыхал так ярко, что Мэри хорошо разглядела его. У него были пышные усы, а лицо такое, какое обычно и бывает у охранников, когда они видят, что кто-то пытается сбежать.

– Бежим скорее, – сказала Диана женщине в форменном платье. Та приподняла подол и шагнула за решетку.

– Это Люсинда Ван Хельсинг, – сказала Диана. – Вот видите, я ее вытащила – сама, без вас.

Видя, что Люсинда уходит, охранник прокричал что-то – Мэри не разобрала. Очевидно, звал других на подмогу. Подбежав к погнутой решетке, он остановился. Сквозь дыру ему было никак не пролезть, но он вскинул ружье и направил прямо на них.

Мэри выхватила из сумочки револьвер и наставила на охранника.

– Бегите все! – велела она. Ох, как не хотелось этого делать, но она прицелилась и выстрелила – один раз, точно в носок сапога.

Охранник вскрикнул, выругался и согнулся. Ружье его упало на землю, но, к счастью, не выстрелило – мирно лежало рядом, пока он держался за ногу и душераздирающе стонал. Ох, это было ужасно! Мэри никогда не думала, что это так ужасно – выстрелить в кого-то. В последний раз она стреляла в зверочеловека, и тогда это была самозащита. И сейчас тоже самозащита, но все же сознание того, что она выстрелила в человека, настоящего человека, творение Бога, а не вивисектора, было намного тяжелее. Ну да ладно, палец – это всего лишь палец, даже не большой – если даже его придется отнять, человек все-таки сможет жить нормальной жизнью. И ведь она выстрелила в него не где-нибудь, а возле самой больницы. Пусть это лечебница для душевнобольных, но все равно – тут ведь есть и обученные санитары, и медикаменты.

Она услышала лязгающий грохот – да, вот и пожарный фургон с упряжкой лошадей. Ворота Кранкенхауса распахнулись, пропуская его. Слава богу – по крайней мере, здание не сгорит.

Мучаясь от чувства вины и стыда за то, что пришлось выстрелить в охранника (это же Мэри, она не могла не чувствовать вины и стыда, даже если то, что она сделала, было совершенно необходимо), Мэри развернулась и побежала догонять Грету – остальные уже скрылись в темноте.

Мэри: – Я потом попросила Ирен выяснить, как там этот охранник. Он вышел в отставку и получил очень хороший пенсион.

Кэтрин: – Этак ты скоро скажешь, что связала ему носки на Рождество!

Мэри: – Думаешь, это бы его порадовало?

Кэтрин: – Да нет, не думаю.

Грета свернула налево, к гостинице, из которой они вели наблюдение. Ага, вот и Диана с Люсиндой Ван Хельсинг. Другую женщину Жюстина все еще несла на руках. Диана сказала, что это миссис Ван Хельсинг. Но как такое может быть? Ирен же сказала, что миссис Ван Хельсинг умерла, а Ирен должна знать такие вещи. Может быть, Диана освободила совсем не тех, кого надо?

– Вернемся в наш номер? – спросила Мэри Грету. Она так запыхалась от бега, что еле дышала. Все их припасы остались в номере. – Можно отсидеться там пока.

– По-моему, не стоит, – сказала Грета. – Они уже знают о побеге, значит, как только потушат огонь, начнут обыскивать соседние дома – скорее всего, вместе с полицией. По-моему, нам лучше убраться отсюда подальше. За больницей есть конюшни. Мы с Жюстиной там уже были. Сейчас поздно, не знаю, удастся ли нанять экипаж, но попробовать можно.

– А почему бы вам не воспользоваться моим?

Мэри обернулась. За спиной у нее стоял нищий, тот самый, что почти весь день просидел на тротуаре. Но голос… глубокий, оперный женский голос…

– Ирен! – сказала Мэри.

– Идем, – сказал нищий, оказавшийся Ирен Нортон, – хотя маскировка была такой искусной, что, если бы Мэри не услышала голос, она бы ни за что в это не поверила. – Мой возница, Герман, ждет в конюшне. Это всего в нескольких кварталах отсюда.

Мэри кивнула. Ей не хотелось признаваться себе, какое облегчение она испытала, увидев Ирен. Конечно, не будь Ирен, она взяла бы руководство на себя и приняла все необходимые решения. Но насколько же легче иногда просто идти за кем-то, особенно за таким опытным человеком, как Ирен Нортон, который наверняка выведет их в безопасное место.

Ирен шагала впереди по темному переулку за Кранкенхаусом. Следом – Жюстина с женщиной, которую Диана назвала миссис Ван Хельсинг, на руках. За ними Люсинда и Диана – Люсинда, как заметила Мэри, то и дело спотыкалась и держалась за бок. Мэри догнала их и хотела помочь девушке: пусть возьмет ее под руку или, если нужно, обопрется на ее плечо. Но Люсинда покачала головой и решительно зашагала сама, обхватив себя руками за плечи, словно хотела заслониться от чего-то. Позади всех шла Грета с пистолетом наготове.

– Уже недалеко! – оглянувшись, сказала Ирен.

Они вышли на какую-то маленькую площадь, которую окружали со всех четырех сторон многоквартирные дома – наверху съемные комнаты, внизу магазины, сейчас закрытые. В центре площади стоял фонтан, но он не работал. Бледная луна все еще висела в небе, однако Мэри заметила, что уже стало светать: скоро утро. Она устала, она дрожала от холода, и она только что выстрелила в человека. И почему это в жизни приключения выглядят далеко не так красиво и романтично, как в рассказах? Вот и Люсинда Ван Хельсинг спасена, а она чувствует только одно – как ее мутит.

Вдруг она заметила впереди, у входа в переулок, к которому они направлялись, мужчину в темном пальто. Кажется, он ей знаком? Да – это пальто, эта сутулая фигура… Один из наблюдателей, торчавших на улице возле Кранкенхауса. Но что он делает здесь? Преградил им путь…

– Bewegen uns aus dem Weg![67] – сказала Ирен и взмахнула рукой – очевидно, велела ему пропустить их.

Мужчина только ухмыльнулся. Теперь Мэри видела, что он высокий и небритый. Какой-нибудь рабочий, судя по одежде и по виду. Если бы мистер Холмс был здесь, он бы сразу определил, чем этот человек…

– Ich habe dir gesagt, bewegen![68] – повторила Ирен. Выхватила из кармана обтрепанного пальто пистолет и наставила на него.

– Мадам, сзади! – сказала Грета.

Мэри обернулась и увидела то, о чем предупреждала Грета. Позади них стоял второй зевака – и еще один в стороне, у фонтана. Трое… нет, вон, еще подходят – из переулков, из дверей. Сколько же их? Она насчитала семь человек. Газовых фонарей на этой площади не было, но небо уже прояснилось, так что Мэри видела их довольно ясно, хотя лиц с такого расстояния было не разглядеть. Семеро… А нас всего четверо, подумала она, – и то если считать Жюстину с предполагаемой миссис Ван Хельсинг на руках. Они с Гретой вооружены. Ирен тоже – у нее уже пистолет в руке. Должно быть, прятала его где-то на себе. Диана – ну, Диана находчивая и бесстрашная. А Люсинда Ван Хельсинг драться может? Мэри понятия не имела.

Грохнул выстрел. Мэри быстро обернулась и увидела, как мужчина, преградивший им дорогу, упал на землю. Ирен стояла с видом человека, который только что кого-то подстрелил, – и, конечно, так оно и было.

– Круговая оборона! – скомандовала Ирен. – Люсинда с матерью – в центре.

Да, надо стать спиной к спине – это понятно, хотя само выражение и было Мэри незнакомо. Она быстро огляделась вокруг. Ирен, Грета и Диана встали рядом спиной к спине, образуя круг. Жюстина положила миссис Ван Хельсинг на землю в центре этого круга. Люсинда опустилась на колени рядом с матерью.

Мэри тоже отступила к ним. Пять человек, словно лучи пятиконечной звезды, – самый лучший, самый надежный строй. Рядом фонтан. Он, конечно, их не защитит. Но все же – если эти люди будут подходить со стороны фонтана, им придется через него перебираться или обходить, а это лишняя минута или две. Иногда каждая минута имеет значение. Сколько у нее пуль? Пять. Оставалось надеяться, что этого хватит.

И тут мужчины стали наступать.

Один из них – с бородой, в вязаной шапке, со злобной гримасой на лице – шел прямо на Мэри. На этот раз она выстрелила без колебаний – но в плечо, чтобы не убить, а только ранить. Вначале она подумала, что промахнулась, потому что выстрел как будто не произвел никакого эффекта. Мужчина хлопнул рукой по тому месту, куда попала пуля (да, все-таки попала: теперь Мэри видела кровь на свитере), – словно комара отгонял.

Он все шел и шел на нее. Она прицелилась и выстрелила снова – на этот раз в грудь, целясь в сердце. Она не хотела убивать, но нужно было его как-то остановить. Она ждала, что он пошатнется, упадет, но он шел и шел, хотя кровь сочилась сквозь свитер – из плеча, а теперь и из груди, там, где должно быть сердце. В предрассветном полумраке пятна крови на грязно-серой шерсти казались черными.

– Цельтесь между глаз! – крикнула у нее за спиной Люсинда. – Тогда пуля хотя бы на время выведет его из строя.

Выведет из строя? Да она мозги ему вышибет через затылок! Но мужчина все приближался, и тогда Мэри вновь прицелилась и выстрелила – прямо в лоб. Он качнулся назад, упал на колени и рухнул на тротуар. На этот раз Мэри почувствовала не вину, а лишь громадное облегчение. Что же еще успело произойти, пока она не сводила глаз с этого противника?

Она быстро оглянулась. Грета тоже подстрелила одного – он еще корчился на тротуаре перед ней. Диана схватилась с другим – прыгнула ему на спину с ножом в руке. Казалось, она вот-вот перережет ему горло. На Ирен наступали сразу двое. Жюстина шагнула к одному из них сзади, сжала голову руками с боков и повернула – Мэри слышала, как хрустнула шея. Еще один угрожающе надвигался на Люсинду – та стояла на коленях, склонившись над матерью, и шипела на него, как горячий чайник. Мэри повернулась и навела на него револьвер – две пули у нее еще осталось.

Она услышала за спиной выстрел, а затем поток ругательств.

– Что за черт? – крикнула Ирен. – Почему они не умирают?

Еще два выстрела эхом прокатились по площади.

Мэри прицелилась, но мужчина кружил вокруг Люсинды, словно волк, подкрадывающийся к добыче. Стрелять было опасно – можно зацепить Люсинду.

Вдруг она услышала чей-то крик над головой. Это был кто-то из жильцов – он открыл окно и разразился какой-то длинной тирадой по-немецки. Мэри поняла только одно слово: Polizei[69].

Черт! Нужно убираться отсюда.

Диана: – Мэри сказала «черт»!

Мэри: – Не сказала, а подумала.

Диана: – Какая разница.

Кэтрин: – Не портите мне сцену боя.

За ту секунду, что она смотрела вверх, мужчина успел подойти к Люсинде еще ближе. Вид у него был такой, будто вот-вот бросится. Люсинда все так же сидела на земле, прикрывая собой мать, и так же шипела, наставив на него пальцы, словно когти.

– Отойди от нее! – крикнула Мэри. Может быть, он увидит, что у нее револьвер, и отступит?

Мужчина обернулся к ней и по-звериному оскалился. Она невольно попятилась назад от испуга: у него были… клыки!

Как у зверочеловека. Еще одно безумное творение доктора Моро? Нет, это невозможно. Все зверолюди мертвы. Так сказала Кэтрин. Но рассуждать о том, что возможно, а что нет, было некогда. Нужно убить его, вот и все.

Люсинда бросилась на него. Они сцепились, и уже невозможно было разобрать, где потертое пальто, а где серое платье. Если бы можно было выстрелить! Но сейчас Мэри могла с такой же вероятностью попасть в Люсинду, как и в ее противника.

Но вот Люсинда на земле – мужчина швырнул ее на тротуар, рядом с матерью. Мэри увидела у нее на плече темное пятно. Мужчина склонился над ней, обнажив клыки, и рот у него был весь в крови. Он что, ее укусил?!

Он был все еще близко к Люсинде, слишком близко – тут нужно быть очень, очень хорошим стрелком. «Но я и есть очень хороший стрелок», – подумала Мэри. Две пули. Она выстрелит, подойдет ближе и, когда не будет риска попасть в Люсинду, выстрелит еще раз – прямо между глаз.

Готовься, целься…

Мужчину сбил на землю какой-то белый вихрь. Это была миссис Ван Хельсинг – она шипела и брызгала слюной, как кошка. Теперь о выстреле нечего было и думать.

Мэри подбежала к Люсинде.

– За мной! – сказала она и потащила Люсинду к фонтану. Мужчина схватил миссис Ван Хельсинг за горло, но она вцепилась ему ногтями в лицо. Он закричал – высоким, тонким голосом. Можно ли тут что-то сделать? Нет, они слишком близко друг к другу. Ну что ж, тогда хоть Люсинду увести в безопасное место!

И снова послышались ругательства – кто это, все тот же мужчина из окна? Мэри быстро глянула вверх, но его не увидела. Она огляделась. Жюстина дралась с одним из нападавших. Жюстина – и дерется? Когда это Жюстине хоть раз приходилось драться? Да с ее силой она могла одолеть любого мужчину за минуту. А вон там, возле фонтана, еще один – Грета уже целилась в него, но тут Диана подскочила к нему с ножом. Глупая, безрассудная Диана! Неужели нельзя было подождать, пока Грета с ним покончит? Мужчина отмахнулся от Дианы, как от мухи, ударил тыльной стороной ладони. Она отлетела, рухнула на тротуар и осталась лежать у фонтана безжизненным комочком. Диана! Что с ней?

– Мэри, бинты! – крикнула Ирен. – Люсинда ранена. У вас еще остались пули? У меня кончились, а Жюстине нужна помощь.

Ирен бежала к ней. За спиной у нее остались лежать двое мужчин – мертвых. Сколько же их тут еще живых? Кто знает.

– Две пули еще есть, – проговорила Мэри, протягивая Ирен револьвер.

«Бинты… – подумала она. – Ну конечно – для Люсинды».

Ирен схватила револьвер и бросилась к Жюстине – она все еще дралась… до сих пор? Что же это за таинственные противники, которые могут помериться силами с Жюстиной, а получив две пули, идут себе дальше, как ни в чем не бывало?

Но раздумывать об этом сейчас было некогда. Мэри оторвала несколько полос от своей нижней юбки (еще одна нижняя юбка пропала!) и стала перевязывать Люсинде плечо.

– Не шевелитесь! – сказала она. – Вы серьезно ранены – вам нельзя двигаться, не то потеряете слишком много крови. Вы же не хотите умереть?

– Mijn moeder![70] – проговорила Люсинда, показывая рукой. Мэри посмотрела туда. Миссис Ван Хельсинг склонилась над мужчиной, который угрожал ее дочери. Что она делает? Мэри не видела… Раздался жуткий звук раздираемой плоти. Миссис Ван Хельсинг подняла голову, и… Ее губы! На них была кровь. Тут же она вновь упала на тротуар, раскинув руки.

– Moeder![71] – закричала Люсинда. Не дожидаясь, пока Мэри перевяжет ей плечо, она бросилась к матери и упала на колени рядом с ней.

– Постойте же… – Мэри побежала за ней. Люсинда держала мать за руку. Глаза миссис Ван Хельсинг были открыты, но было очевидно, что ранена она тяжело: вместо шеи было сплошное кровавое месиво.

– Ik hou van je, mijn dochter, mijn liefste[72], – прошептала она Люсинде. И закрыла глаза.

– Nee! Moeder, nee![73] – отчаянно вскричала Люсинда и упала на тело матери. Она плакала – тяжелые рыдания сотрясали все ее тело. Мэри взяла миссис Ван Хельсинг за запястье – нет, ничего. Ни пульса, ни каких-либо признаков жизни. Что же делать? Нужно все-таки перевязать Люсинде плечо, иначе девушка может тоже умереть от потери крови.

– Нужно уходить, – проговорила Ирен у нее за спиной. – Миссис Ван Хельсинг…

– Мертва, – сказала Мэри. – Мне очень жаль.

– Черт и еще раз черт. Я должна была… не знаю. Но они слишком сильны! Теперь с ними покончено – Грета пристрелила последнего, – но, думаю, полиция вот-вот будет здесь. – Ирен опустила револьвер Мэри ей в карман. – Вы можете помочь Люсинде? Нам нужно уходить.

– Я понесу миссис Ван Хельсинг, – сказала Жюстина. Мэри обернулась. Все были здесь – Жюстина, Грета и Диана. Все целы, только на щеке у Дианы алел рубец.

– Хорошо, – сказала Мэри. Но как же помочь этой девушке, согнувшейся в три погибели и рыдающей так, словно у нее сердце разрывается, – да так оно, наверное, и есть? Мэри вдруг с необычайной ясностью вспомнилась та ночь, когда она несколько часов подряд сидела в молчании над мертвым телом матери, а миссис Пул время от времени гладила ее по руке.

– Позвольте, – сказала она Люсинде и взяла ее за руку. – Пожалуйста, мне нужно перевязать вам плечо.

Мягко, осторожно, словно цветок, Жюстина взяла на руки миссис Ван Хельсинг.

Люсинда подняла глаза. В первых лучах рассвета ее лицо представляло собой ужасное зрелище – бледное, все в крови и слезах. Она подняла руку, словно хотела коснуться миссис Ван Хельсинг, и тут же вновь уронила ее на колени. Полным отчаяния голосом она проговорила:

– Теперь моя мать умерла настоящей смертью.

– Идемте, – сказала Ирен. – Если венская полиция застанет нас здесь, нас всех арестуют, а у нас не так много времени, чтобы тратить его на побег из тюрьмы. Нужно уходить отсюда сейчас же.

Мэри держала Люсинду под руку, одновременно и поддерживая, и волоча за собой. Они торопливо двинулись через площадь – Ирен впереди, Жюстина с миссис Ван Хельсинг на руках, Грета – замыкающая, все еще с пистолетом в руке.

Стало светлее, и теперь, проходя мимо мужчин, лежавших на тротуаре, Мэри лучше разглядела их. Рослые, грубые, сильные, кто-то с бородой, кто-то без, все в потрепанной одежде, словно какие-нибудь обнищавшие рабочие. Почему они на них напали? Их послал кто-то из Societé des Alchimistes? Может быть, это дело рук Генриха Вальдмана?

Мэри торопливо шагала следом за Жюстиной, держа Люсинду под руку. Они пересекли площадь и свернули в переулок, к которому направлялись с самого начала.

Ирен повела их по какому-то лабиринту узких, кривых улочек, под балконами, под веревками с мокрым бельем. Они вышли к конюшням – Мэри сразу поняла, что это именно они: длинные ряды лошадиных стойл и каретных сараев. После такой безумной ночи запах лошадей казался таким будничным, нормальным, успокаивающим.

– Герман! – крикнула Ирен. – Герман! Должно быть, спит еще, – добавила она. – Сейчас ведь… сколько? Пять утра?

Мэри взглянула на часы – да, почти пять. Над крышами домов едва виднелся желтый краешек солнца. Из стойла выбежал какой-то мужчина – в одной рубашке, подбородок в мыле.

– Мадам Нортон! – сказал он. Потом заговорил по-немецки, и Ирен отвечала ему тоже по-немецки, а потом они вместе скрылись в стойле. Мэри огляделась вокруг, ища, где бы присесть. У нее кружилась голова, а Люсинда, судя по тому, как тяжело она опиралась на ее руку, вот-вот готова была упасть. Когда же они все ели в последний раз?

Напротив стойла стояла скамейка – наверное, с нее взбираются на лошадь, а может, куют или еще что-нибудь, – она довольно смутно представляла, что еще можно делать с лошадьми. В Лондоне просто подзываешь кэб, и все.

– Давай присядем, – сказала она Жюстине. – Мы все, кажется, с ног валимся.

Правда, по самой Жюстине этого было не видно – казалось, она может так простоять весь день, с мертвой женщиной на руках и с абсолютно бесстрастным лицом – а это значило, что она тоже на грани отчаяния. Мэри хорошо знала Жюстину и могла судить о ее настроении: неподвижность и молчание – плохие признаки. Люсинда тоже стояла молча и смотрела в землю. У Греты были темные круги под глазами. У одной только Дианы был совершенно свежий вид – словно она могла бы повторить все еще раз при необходимости, несмотря на рубец на щеке, который быстро менял цвет – теперь он переливался самыми красочными оттенками синего и зеленого.

– Садитесь на скамейку, – сказала Мэри. – Ну что же вы – садитесь!

Они подошли – даже Диана подошла молча, в кои-то веки. Когда все расселись на скамейке, для самой Мэри места не осталось, и она прислонилась к столбу с железным кольцом. Она вглядывалась в лица сидящих перед ней, все еще не веря до конца в то, что им только что пришлось пережить. Жюстина держала на коленях тело миссис Ван Хельсинг – словно дева Мария с мертвым Иисусом в церковном алькове.

Диана стащила с головы белую шапочку и пригладила пальцами рыжие кудри.

– Ну вот, с этим делом покончено, – сказала она.

– Я бы не сказала, – отозвалась Грета. – Будет еще расследование пожара в лечебнице. Выяснят, кого из пациентов нет – тебя, Люсинды и миссис Ван Хельсинг, – решат, что вы сбежали, когда лечебницу эвакуировали. Даже доктор Фрейд может попасть под подозрение – нужно будет как-то направить расследование по другому следу. И не забывайте, что мы оставили на площади семь мертвых тел, и скоро их найдет полиция.

– Они не мертвые, – проговорила Люсинда – как-то странно, нараспев, словно стихи читала. – Они поднимутся вновь – как бы ни был крепок их сон, они поднимутся вновь.

– Вот так она и разговаривала, когда я ее нашла, – сказала Диана. – Как психическая.

– Идемте! – окликнула их Ирен. Она стояла у больших двустворчатых дверей конюшни. Одна створка была уже открыта, и Ирен открывала другую. Через минуту оттуда выкатил ее экипаж. На месте возницы сидел Герман, уже в приличном виде – в пальто и шляпе.

– Садитесь, – сказала Ирен, распахивая дверцы экипажа. – Пора покинуть это мрачное место.

– Смотрите! – воскликнула Диана. Она показывала рукой в сторону переулка. Там стоял… да нет, не может быть. Но это был он – тот самый человек, которому Мэри всадила пулю между глаз. Еще один вышел из тени и встал рядом с ним, и еще один. Да, трое – трое из тех, с кем они дрались… и кого они убили.

– Да вы что, шутки шутите, что ли, – сказала Ирен. – В экипаж, живо!

– Скорее! – сказала Мэри.

Она подождала, пока Люсинда поднимется в экипаж первой, затем поднялась сама. Вшестером, плюс мертвое тело миссис Ван Хельсинг, там было тесновато. Хорошо, что Жюстина завернула тело в свое пальто. С закрытыми глазами миссис Ван Хельсинг могла бы показаться просто спящей, если бы не страшная рана на горле – она уже не кровоточила, но пятно на воротнике пальто осталось. Как только все уселись (Диана – чуть ли не на колени к Мэри), Ирен крикнула:

– Герман, geh jetzt![74]

– Hü! – крикнул возница. – Hü, hü!

Кони пустились рысью. Слава богу, скоро они будут далеко отсюда! Но сначала нужно объехать тех троих, что стоят на пути. Как только кони приблизились к преграде, они заржали, взбрыкнули – экипаж остановился и даже немного подался назад. Герман снова закричал, и Мэри болезненно вздрогнула, услышав щелчок кнута. И тут она увидела грязную руку на нижней раме окна. Один из мужчин схватился за нее, чтобы… что? Задержать экипаж? Влезть в окно? Ирен выхватила у Мэри из кармана револьвер. Встала и подобралась ближе к окну, насколько это было возможно в такой тесноте – ей пришлось перегнуться через Жюстину с покойницей на руках. Да, мужчина пытался влезть в окно. Теперь Мэри видела его лицо – грубое, грязное, мертвенно-бледное. Это был один из тех, в кого она стреляла: вот она, дырка от пули во лбу, затянутая коркой засохшей крови.

Ирен выстрелила – прямо в глаз! Мужчина с воплем рухнул на землю. Герман выругался, и Мэри вновь услышала, как щелкнул кнут. Они снова тронулись – сначала нетвердым шагом, а потом все быстрее, рысью, уносясь все дальше и дальше от этого чертова переулка. Да, она опять помянула черта, пусть и мысленно. Это приключение вызвало в ней перемены, которые были ей совсем не по душе.

– Я истратила все ваши пули, – сказала Ирен, возвращая ей револьвер.

– Ничего, – сказала Мэри, – у меня еще есть, там… в номере, в гостинице. Только мы ведь туда, наверное, уже не вернемся? Но это неважно. Мы живы. Благодаря вам.

– По-моему, мы все внесли свой вклад, – сказала Ирен. Мэри еще не случалось видеть ее такой мрачной. – Но эти существа… Это не люди. У людей не бывает такого пустого взгляда, и люди не выживают с такими ранами. Что же это было?

– Люсинда знает, – сказала Диана. – Да ведь?

Они все повернулись к бледной девушке, вжавшейся в угол экипажа, словно ей хотелось исчезнуть.

– Люсинда? – сказала Ирен. – Если вы знаете что-то, что может нам помочь…

– Это демоны подземелья, – проговорила Люсинда нараспев. – На горе смертным восстали они из пламени ада. Они плыли по рекам крови. Они носят на своих плечах ночь, словно старый плащ, потрепанный и побитый молью.

С минуту они молча смотрели на нее.

Затем Жюстина проговорила:

– У нее помутился рассудок от горя.

– Может быть. – Ирен глядела на Люсинду скептически. – Горе сводит людей с ума не так часто, как принято думать, разве что в романах. Может быть, голод тут виной – девушка выглядит так, будто ее держали впроголодь. Скоро мы будем дома, там поедим, отдохнем – и устроим военный совет.

«Военный? Война против чего… или против кого?» – подумала Мэри. Но она так устала, а в ритме движения экипажа было что-то на удивление успокаивающее. Можно закрыть глаза на минутку. Только на минутку, а потом она опять будет слушать разговор Ирен с Гретой и вникать в его смысл. Они что-то говорят про тех людей, что на них напали, – кто они такие, кто их мог послать… потом про то, что нужно как можно скорее уезжать из Вены. А потом вдруг оказалось, что экипаж летит по воздуху, потому что у лошадей выросли крылья, и, когда Мэри выглянула в окно, она увидела внизу облака… Луна пригласила их всех к себе на чай, стол был накрыт скатертью, белой, как снег, и Мэри уже завела очень интересный разговор с белым кроликом, как вдруг Грета встряхнула ее за плечо и сказала:

– Мэри! Мэри! Мы приехали.

Мэри протерла глаза и огляделась вокруг. Она все еще сидела в экипаже, а больше никого, кроме Греты, там не было. Где она и куда подевались остальные? Ах, да, конечно – выйдя из экипажа, она сразу увидела, что они снова на Принц-Ойген-штрассе, 18, во дворе дома. Жюстина с Дианой ждали у двери, ведущей в квартиру Ирен, а сама Ирен уже звонила в звонок. Мэри облегченно вздохнула. Они сделали то, что хотели, – спасли Люсинду Ван Хельсинг! И они все живы и в безопасности.

Тут она увидела Жюстину, все еще державшую на руках мертвое тело миссис Ван Хельсинг, и Люсинду – она стояла поодаль от остальных, обхватив себя руками за плечи. Ее форменное платье было все в крови – на груди пятна, на юбке длинная полоса. Она смотрела в землю и ни на кого не обращала внимания.

Ханна открыла дверь.

– Что случилось? – спросила она. – Вы похожи на привидения!

Мэри пошла к двери вслед за Гретой. Ноги у нее заплетались от усталости, а за спиной разворачивался экипаж – она слышала скрежет колес по камням и цокот копыт. Ей вспомнилось последнее, что она услышала, прежде чем заснуть, – что-то о том, что им с Жюстиной и Дианой (и с Люсиндой, конечно) нужно как можно скорее уезжать из Вены. Да, они вернулись живыми, но о безопасности не может быть и речи.

Глава XIII. История Люсинды

– Все в гостиную, – скомандовала Ирен, когда они уже поднялись наверх и стояли в прихожей. – Жюстина, не могли бы вы унести тело… я хотела сказать – миссис Ван Хельсинг в кабинет внизу? Положите ее, пожалуйста, на стол. Грета, ты устроишь все как полагается? Ну, знаешь… чтобы все было достойно. А раз уж ты все равно пойдешь мимо кухни, попроси фрау Шмидт принести нам кофе с булочками. И захвати свежих бинтов, чтобы заново перевязать рану Люсинде – это не терпит отлагательства. Ханну я послала улаживать последствия этого дела. Я понимаю, вы все устали и голодны, но, думаю, нам нужно все обсудить – и лучше прямо сейчас, не откладывая.

Как же приятно было снова войти в гостиную Ирен! После всего, что произошло за последние дни, она казалось такой… обычной, нормальной. В окна светило солнце, на столик кто-то поставил вазу с тюльпанами. Тюльпаны были полосатые, махровые – как с картины Рембрандта. Все это имело такой цивилизованный вид. Мир психиатрических лечебниц, схваток в темных переулках и внезапных смертей словно отодвинулся на миллион миль. Ах, если бы!

– Еще ничего не закончилось, – сказала Ирен. – Как я уже сказала Грете, вам четверым нужно как можно скорее уезжать из Вены. Из Кранкенхауса пропали сразу три пациентки – будет расследование. Оно приведет к Зигмунду, который, конечно же, будет потрясен и огорчен исчезновением своей больной. Как только мы закончим наш разговор, я позвоню ему и скажу, что Люсинда и Диана с нами. Ему нужно будет подготовить какую-то легенду для администрации лечебницы, и, вероятно, для полиции. Но остается еще один вопрос – те люди, что на нас напали. Кто они? Кто их послал? И почему они не умирают?

Она обернулась к Люсинде, сидевшей рядом с Мэри на диване. Диана заняла одно из кресел.

– Можно? – спросила Ирен и сняла с Люсинды белую шапочку. Ее длинные льняные волосы упали на плечи. Люсинда коснулась волос руками, словно желая убедиться, что они никуда не делись, а затем растрепала их так, что они упали на глаза.

– Милая моя, – сказала Ирен, снова пригладила ей волосы, а затем села рядом с Люсиндой, так, что та оказалась между ней и Мэри, и взяла ее за руку. – Я понимаю, вы перенесли чудовищные испытания и тяжкую потерю. Мне очень жаль. Но вы должны рассказать нам, что случилось с вами и с вашей матерью – это ведь ваша мать, верно? Ваша экономка, фрау Мюллер, сказала мне, что она умерла, но, должно быть, это ваш отец ей так сказал. Верно я догадываюсь? Не могу даже представить, что вам обеим пришлось пережить. Надеюсь, вы расскажете нам, как вы с ней оказались в Кранкенхаусе, – и, если вам это известно, о том, кто эти люди.

Люсинда сжала ладонь Ирен обеими руками.

– Да, – сказала она. – Я расскажу вам мою историю.

Мэри хотелось сказать что-нибудь Люсинде: она ведь знала, каково это – лишиться матери. Но она не представляла, чем тут можно хоть сколько-нибудь утешить. Ирен это умеет лучше.

Тут как раз вернулись Жюстина с Гретой. За ними вошла фрау Шмидт, и – о, райское блаженство! Запах свежих булочек и кофе! Мэри впервые поняла, в чем секрет любви к кофе. Если не спать всю ночь, спасаясь от пожара в лечебнице для душевнобольных или от агрессивных мужчин, которые ни в какую не хотят умирать, даже после выстрела в лоб, или от того и другого сразу, – лучше кофе нет ничего.

Миссис Пул: – Я в любом случае предпочту хороший английский чай.

Беатриче: – Если быть точными, миссис Пул, это индийский и китайский чай. В Англии чай не растет. Camellia sinensis – субтропическое растение.

Миссис Пул: – Ну, если уж чай не английский, то я не знаю, что же тогда английское!

У Греты в руках была какая-то жестянка. Она подошла к Люсинде, размотала полосы разорванной нижней юбки, которыми Мэри наспех перевязала ей плечо, и оттянула воротник платья.

– Рана не опасная, – сказала она. – Просто царапина. Должно быть, это кровь нападавшего. Я промою спиртом, но перевязка, думаю, не понадобится.

Как такое может быть? Или Мэри не разглядела в горячке схватки? Наверное, так и было, хотя тогда ей показалось, что Люсинда ранена серьезно.

– Что ж, это большое облегчение, – сказала Ирен. – Я опасалась, как бы не случилось заражения. Идите сюда, милая. Выпейте кофе – вам станет немного получше.

Ирен стала разливать кофе, и вскоре все они уже сидели с чашками в руках и с булочками на тарелках (на Дианиной – по одной каждой разновидности), – все, кроме Люсинды: она покачала головой в знак того, что ничего не хочет. Ирен спросила:

– Вы уверены? Если захотите выпить чашечку кофе, только скажите. И… вы хотели рассказать нам вашу историю.

Люсинда сидела, опустив глаза. В солнечном свете, падавшем из окна, ее волосы золотились, и выбившиеся кудри стояли ореолом вокруг головы. Она была похожа на юную, бледную, испуганную Мадонну.

– Реки крови, – проговорила она. – Я плыла по рекам крови.

– О, господи, – сказала Диана. – Да она чокнутая. Просто чокнутая, и все.

– Помолчи, – сказала Ирен. – Продолжайте, милая. Где были эти реки крови?

– В Амстердаме, в Париже и в Вене, – ответила Люсинда. Она подняла взгляд. Глаза у нее были светло-зеленые, цвета весенней листвы. Казалось, они смотрят куда-то далеко-далеко. – Я плыла, и тонула, и умирала трижды. Трижды меня возвращали к жизни, как Христа, воскресшего на третий день. В меня вонзали острие, а он висел на кресте.

– Острие чего? – спросила Ирен.

Что за странный разговор? Мэри ужасно не хотелось соглашаться с Дианой, но девушка и правда казалась… ну… безумной. Должно быть, поэтому она и очутилась в Кранкенхаусе. Мэри откусила кусочек булочки и не смогла сдержать урчание в животе. До чего же она проголодалась! В этой булочке начинка была из ореховой пасты.

– Иголки, – буднично ответила Люсинда.

– Можете показать? – спросила Ирен.

Люсинда закатала рукав серого платья. По руке тянулась цепочка маленьких точек, словно нанесенных красными чернилами.

Ирен провела пальцами по Люсиндиной руке. Подняла второй рукав. На второй руке были точно такие же красные отметины.

– А эти реки крови – откуда они?

– Они текли из Гефсиманского сада, – сказала Люсинда. – И из моих рук. Они текли, я тонула и умирала, но меня не хоронили. На третий день я воскресала по велению своего отца.

– Вашего отца… – повторила Ирен. – А вы знаете, кто ваш отец?

– Господь, – ответила Люсинда. – Он мой единственный отец. Мой земной отец бросил меня.

Ирен глотнула кофе.

– Ах! – почти невольно вырвалось у нее. – Мне этого очень, очень не хватало. – Она вновь повернулась к Люсинде. – Итак, расскажите мне о вашем отце. О вашем земном отце.

– У меня больше нет отца, – сказала Люсинда. – Он согрешил, тяжко согрешил. Он водил дружбу с демонами, и Господь, верно, осудит его на вечные муки.

– Как это понимать, черт возьми? – спросила Диана.

– Помолчи, – сказала Мэри. – Ты даже не доела то, что у тебя на тарелке. Ты Диана или ее двойник-самозванец? Та Диана, которую я знаю, еду на тарелке не оставляет.

– Иди к черту, – ответила Диана, правда, себе под нос, и запихала в рот булочку с маком.

– Что это за демоны? – спросила Ирен.

Люсинда помолчала, потом ответила:

– Они пьют кровь праведников и никогда не умирают.

Ирен глотнула еще кофе.

– А вашу кровь они тоже пили, Люсинда?

– Он омыл меня в их крови, и я восстала после крещения, словно заново родилась. Но теперь я погибла, погибла, и для Бога, и для людей. Я проклята навеки и буду гореть в геенне огненной.

Люсинда закрыла лицо руками и разрыдалась, так же, как тогда, когда умерла ее мать, – судорожные рыдания сотрясали все ее тело.

Ирен положила руку на плечо девушки.

– О, милая моя. Я понимаю, вам было очень тяжело. Простите, что вынуждаю вас снова говорить об этом. Вот, выпейте кофе. Немножко. Вам станет лучше, честное слово.

Она поднесла свою чашку к губам Люсинды.

– Ну, если это и есть ее история, – сказала Диана, – то я не вижу, какой нам от нее прок! Она же так толком ничего и не рассказала?

Люсинда взяла чашку в дрожащие руки и опасливо глотнула. Затем, словно внезапно вспомнив, что такое кофе, выпила до дна, торопливо, едва не захлебываясь. И так же внезапно согнулась пополам, и ее вырвало этим кофе прямо на стол и на ковер. Она тряслась, кашляла, из глаз катились слезы, а Ирен обнимала ее и бормотала что-то, по-видимому, успокаивающее, однако на Люсинду это, кажется, не действовало.

Мэри как можно тщательнее вытерла салфеткой лужицу кофе, стараясь не думать о ее происхождении. Просто кофе или кофе, побывавший у кого-то в желудке, – не все ли равно, в сущности?

– Гадость какая, – сказала Диана. Ничего более неуместного сказать под руку было нельзя.

– Я сама уберу, Мэри, – сказала Грета. – Я знаю, где лежит все, что нужно для уборки, а вы нет. Так что не беспокойтесь.

Мэри неохотно кивнула. В том, что связано с уборкой, Грета наверняка разбирается получше ее. И все-таки она с особенной остротой чувствовала свою бесполезность.

– А теперь, думаю, вам пора в постель, – сказала Ирен. – Не следовало мне и задерживать вас после всего, что вы пережили. Мэри, не могли бы вы помочь мне устроить Люсинду в моей спальне? Полагаю, это наилучшее место для нее. Грета, прости, мне бы хотелось тебя тоже отправить спать, но, думаю, тебе сейчас лучше заняться тем, о чем мы говорили по дороге. Попроси Германа пойти с тобой. А еще лучше – возьми Георга. У Германа сейчас и так забот хватает.

– Да, мадам, – сказала Грета. – Я разыщу его, только сначала ототру это пятно. Иначе Ханна запилит меня до смерти!

Она быстро допила кофе и вышла, сунув в карман последнюю булочку с ореховой пастой. Где же она будет искать Германа – или этого неизвестного Георга? Ирен, должно быть, имела в виду тот разговор, который Мэри проспала. В экипаже Ирен дала Грете какое-то поручение – хотелось бы знать, какое и не касается ли оно ее, Жюстины и Дианы.

Но сейчас было не время расспрашивать. Мэри отвела Люсинду в ванную комнату, чтобы девушка умылась и почистила зубы. Когда Люсинда закатала рукава, чтобы умыть лицо над раковиной, Мэри вновь увидела красные отметины – словно от укусов каких-то неотвязных насекомых. Она чувствовала, что надо бы что-то сказать, – но что же можно сказать человеку, только что потерявшему мать?

Диана: – «Соболезную вашей утрате». Даже я знаю!

Мэри: – Когда я потеряла мать, слова «соболезную вашей утрате» мне нисколько не помогали.

Думая о том, как хорошо было бы умыться самой (она ведь уже несколько дней не умывалась как следует), Мэри повела Люсинду в спальню Ирен.

Ирен была там – рылась в своем шкафу.

– Ночную сорочку я положила на кровать, – сказала она, когда они вошли. – А теперь ищу для Люсинды какую-нибудь одежду. Ей понадобится несколько платьев и, вероятно, костюм для Будапешта.

– Будапешта? – переспросила Люсинда с явным удивлением. Что же, выходит, Диана ей даже ничего не рассказала?

– Мы отвезем вас в Будапешт, – сказала Мэри. – Там Мина Мюррей. Она просила привезти вас к ней.

Сейчас, пожалуй, не время было рассказывать Люсинде, что они рассчитывают на ее помощь, чтобы заставить Société des Alchimistes прекратить эксперименты по биологической трансмутации!

– Вильгельмина! – воскликнула Люсинда. – Я была бы рада снова повидать Вильгельмину. Она была подругой моей матери…

Люсинда вновь закрыла лицо руками, и Мэри услышала тихий всхлип.

– Довольно, милая, – сказала Ирен. – Надевайте-ка вот это и устраивайтесь на моей кровати – она очень удобная, уверяю вас. Я зайду через несколько минут, узнать, как вы тут. Хорошо?

Люсинда взяла протянутую ей ночную сорочку и кивнула.

Ирен взяла Мэри под руку, бросила на нее взгляд, несомненно, означавший: «Я хочу поговорить, но не здесь», и увела ее из комнаты. Закрыв за собой дверь, она проговорила:

– Ох, Мэри, ну и ночь! У вас всегда такой невозмутимый вид, словно вы способны вынести все что угодно, но вы наверняка измучены. Про себя-то я знаю, что это так.

– Спасибо, – сказала Мэри с удивлением. Приятно было услышать, что у нее невозмутимый вид. Внутренне она чувствовала себя совсем иначе. – Я тоже. Я хочу сказать – я тоже измучена. И не только физически. Эти дни меня как-то… – Правду сказать, они вытянули из нее последние силы.

– Понимаю, – сказала Ирен. – И хочу вам тоже дать поспать, но сначала нужно показать вам кое-что. Идемте.

Мэри двинулась за ней по коридору. Проходя мимо их с Дианой комнаты, она услышала громкий звук, похожий на гудение пчел вокруг улья. Она заглянула в комнату. Диана лежала, разметавшись на кровати, полностью одетая. Она храпела.

«Слава богу, она цела, – подумала Мэри. – Это же надо было придумать такой идиотский план…» И, тем не менее, он сработал. Они спасли Люсинду Ван Хельсинг. Но что, если Диана права и Люсинда сумасшедшая? Тогда ее собственное сознание так и останется для нее тюрьмой, из которой нет выхода. Как для Ренфилда, который сидит сейчас в перфлитской лечебнице и ловит мух, или как для леди Холлингстон, которая радостно рассказывает, как убила своего мужа.

Они прошли мимо кабинета. Жюстина сидела на диване. На ней была мужская ночная рубашка и халат, которые она привезла с собой.

– Пыталась уснуть, но никак не могу, – сказала она. – После всего, что произошло этой ночью… Я снова убила человека, даже двоих на этот раз.

– Вот в этом я как раз совершенно не уверена, – сказала Ирен. – Ну, полно. Если не можете уснуть, почему бы вам не пойти с нами. Я вам тоже кое-что покажу.

Жюстина встала и пошла за ними, мягко ступая ногами в тапочках. Когда Ирен свернула к лестнице, ведущей на кухню, Жюстина взглянула на Мэри, словно хотела спросить: «Что происходит?» Мэри пожала плечами и покачала головой.

Куда они идут, на кухню? Нет, конечно, нет. Ирен велела Грете отнести тело миссис Ван Хельсинг в кабинет на первом этаже, значит, туда они, по всей видимости, и направляются. И действительно – Ирен дошла до конца коридора, приподняла картину с маками, казавшуюся такой радостной в это хмурое утро, и повернула спрятанный за ней рычажок. Стена открылась внутрь, и они снова оказались в тайном кабинете, с оружием на стенах, с полками, заставленными коробками для документов, неизвестно что скрывающими внутри, и письменным столом, на котором стояло чудо современной техники – телефон.

Вспыхнул электрический свет. Длинный стол был покрыт белой скатертью, а скорее, обыкновенной простыней, а на ней, под еще одной простыней, укрытая так, что видна была только голова, лежала миссис Ван Хельсинг.

Ирен подошла к краю стола и встала у миссис Ван Хельсинг в головах. Грустно посмотрела на нее и погладила покойницу по волосам. Затем произнесла деловитым тоном:

– Вы ведь заметили следы на руках Люсинды?

– Как будто ее покусали какие-то насекомые, – сказала Мэри.

– Нет, это не насекомые.

Ирен откинула уголок простыни. Подняла руку миссис Ван Хельсинг и отвернула рукав окровавленной ночной сорочки. На руке тоже были маленькие красные точки.

Жюстина подошла ближе, чтобы рассмотреть.

– Они идут по вене.

– Вы тоже заметили? – сказала Ирен. – Кто-то брал у нее кровь, и довольно часто, если понадобилось столько уколов. Следы есть на обеих руках.

– Значит… это следы от шприца? – спросила Мэри. – Но зачем?

– Не знаю, – сказала Ирен. – Но это еще не все. Я осмотрела ее, пока вы помогали Люсинде. На подробный осмотр не было времени, но вот что я заметила. – Она поднесла руку к уголку рта миссис Ван Хельсинг и пальцами раздвинула губы.

У Люсиндиной матери были клыки.

– Как у того человека в переулке! – сказала Мэри. – Что ж, это объясняет, отчего у нее губы были в крови. Она, должно быть, укусила его.

– Клыки? – переспросила Ирен. – У тех людей были клыки? – Она нахмурилась, словно в недоумении.

– По крайней мере у одного из них, – сказала Мэри. – То есть я не могу сказать, что разглядела как следует – было не до того, но он скалился на меня, как бешеный пес. Или как зверочеловек. Как вы думаете, может быть, они тоже зверолюди, вроде тех, что создал доктор Моро?

– Нет, – сказала Ирен. – Я осмотрела одного из них, перед тем как уходить, – наскоро, правда, но, если бы он был продуктом вивисекции, я бы заметила. Шерлок описал зверолюдей в своем письме. Нет, это был самый настоящий человек – как и миссис Ван Хельсинг.

– А может быть, это оживленные мертвецы? – спросила Жюстина. – Это объясняло бы, почему они не умирают.

– Не знаю. Но тогда откуда у них клыки? У вас же нет клыков, милая. – Ирен улыбнулась Жюстине. – Думаю, перед нами нечто новое, о чем в письме Шерлока ничего не говорилось. Эти клыки – не единственная странность. Когда вы несли ее, я заметила, что крови меньше, чем должно бы быть – она очень быстро свертывалась. И она мертва уже несколько часов, однако трупное окоченение до сих пор не наступило.

– Так значит, она не умерла? – спросила Мэри. – Может быть, она… воскреснет, как те люди?

– Не думаю, – сказала Ирен. – Нет ни пульса, ни сердцебиения, – думаю, что она, как сказала нам сама Люсинда, умерла настоящей смертью. Но кто-то проделал с ней что-то… что-то такое, что ее изменило. Взгляните, какая она худая… – Ирен еще дальше откинула простыню. Она была права – даже под ночной рубашкой было ясно видно, что миссис Ван Хельсинг исхудала почти до состояния скелета. – Как она выжила при таком истощении? И кто морил ее голодом?

– Профессор Ван Хельсинг? – предположила Жюстина. – Мы знаем, что он проводил эксперименты. Тут все признаки эксперимента: необычные следы на теле, физиологические и психологические изменения… Увы, мне это слишком хорошо знакомо: я ведь сама была объектом эксперимента.

– И на ком же еще ставить эксперименты, как не на собственной жене и дочери, – с горечью сказала Мэри. – Так у них принято, верно? Эти ученые… нет, они недостойны такого имени. Эти алхимики считают, что из женщин, особенно молодых, выходят самые лучшие подопытные.

– Какая мерзость, – произнесла Ирен с холодным отвращением.

– И что же теперь? – спросила Мэри. – Мы будем… я не знаю… как-то бороться против Ван Хельсинга? Он ведь даже не в Вене, верно?

– Он будет здесь, как только узнает, что его жена и дочь исчезли из Кранкенхауса, – сказала Ирен. – Почему он держал Люсинду и ее мать в заточении? И почему сказал своим слугам, что миссис Ван Хельсинг умерла? Может быть, он и Люсинду собирался вскоре объявить мертвой? Он явно пытался скрыть то, что проделал с ними, – это единственное логичное объяснение. Но что именно он делал? И откуда эти следы инъекций? Хорошо бы, если бы Люсинда могла ответить на какие-то из этих вопросов, но, кажется, то, что делал с ней отец, повредило ее рассудок.

– Но отчего вы не думаете, что она просто сошла с ума? – спросила Мэри.

Ирен пожала плечами.

– По правде говоря, я сама не знаю. Мне известно только, что ваша подруга Мина знала миссис Ван Хельсинг, и ей известно, что Société des Alchimistes готовит собрание в Будапеште. Очевидно, у нее больше информации об этом деле, чем у нас. Поэтому – нет, вы не будете бороться против Ван Хельсинга. Вы сделаете другое: отвезете Люсинду в Будапешт, в точности как и планировали. Вы сказали, что доверяете Мине. У нее есть план, и вы должны ему следовать. И в любом случае я хочу, чтобы к приезду Ван Хельсинга вас уже не было в Вене. Предоставьте это дело мне – я сумею, по меньшей мере, направить его расследование по ложному следу. Ханна уже выясняет, что сейчас известно властям и пытаются ли они искать трех сбежавших пациенток…

– Значит… мы опять поедем поездом? – спросила Мэри. Хватит ли у нее денег на билеты для всех четверых?

– Нет. Я не знаю, кто эти люди, работают ли они на Ван Хельсинга, или на Société des Alchimistes, или и то и другое. Но поезд – это слишком очевидный ход: если Общество продолжает следить за вами, Штатсбанхоф, вокзал, с которого Восточный экспресс уходит из Вены, будет под наблюдением. Я не хочу, чтобы вы там наткнулись на Генриха Вальдмана или, вероятнее, на кого-нибудь еще из их сторонников. Я послала Грету с Георгом (это мой лакей) нанять для вас дилижанс. Вы уедете еще до рассвета, когда на дорогах меньше всего проезжающих. Дилижанс отвезет вас на юг Вены, а затем дальше, через венгерскую границу. Это не так быстро, зато и не так заметно, а по прибытии у вас еще останется большой запас времени. Дорогу я, разумеется, оплачу.

– Вы не должны… – сказала Мэри: ей было стыдно вновь брать у кого-то деньги.

– Но я так хочу, – сказала Ирен. – Ведь эти люди напали и на меня тоже, помните? Теперь это не только ваша битва, но и моя.

– Вы слишком добры и щедры, – сказала Жюстина.

Ирен улыбнулась.

– Или просто очень, очень зла на этих ублюдков. Когда я стреляю в человека, я ожидаю, что он умрет! Ну вот, а теперь вы обе пойдете спать. У вас впереди долгий, трудный путь – несколько дней, даже если ехать самой короткой дорогой. А потому – в постель.

Она закрыла лицо миссис Ван Хельсинг простыней. Мэри видела, как шевельнулись губы Ирен, словно в беззвучной молитве.

Как же теперь уснуть, после всего, что она узнала? Столько всего нужно обдумать! Но уже поднимаясь по лестнице вслед за Жюстиной, Мэри почувствовала, что глаза закрываются сами собой, и ей стоило немалого труда держать их открытыми. Сейчас она ляжет рядом с Дианой…

Всю ночь ей снились пчелы, и она никак не могла понять, как они умудрились долететь из Англии до самой Вены.

Когда Грета растолкала ее во второй раз за эти сутки, в комнате горела газовая лампа. Мэри села, не понимая, где она. Почему за окном темно и почему она не у себя в спальне? И где миссис Пул?

– Я приготовила ванну и положила вам одежду на смену, – сказала Грета. Она уже снова была в одежде горничной из хорошего дома. – Мадам Нортон сказала, что вам нужно уезжать через час.

– Уезжать? Куда? – Мэри протерла глаза. А Диана разве не с ней спала? Где же она?

– В Будапешт, – сказала Грета, и все вдруг вспомнилось разом – и события последних дней, и планы на следующие. В какой-то миг Мэри готова была отдать все на свете, только бы снова очутиться в Англии, в своей собственной гостиной, и чтобы миссис Пул принесла ей чай на подносе. – Мадам Нортон послала меня взять для вас дилижанс – нанять, как у вас говорят. С помощью Георга, потому что он знает в конюшнях всё и всех – он же там в карты с конюхами играет, и, сдается мне, на деньги! Нелегко было найти возницу, готового отправиться в такой далекий путь. Но какой-то друг Германа порекомендовал одного венгра, который знает дорогу, и дилижанс уже скоро будет здесь.

– Ах, да… в Будапешт! – сказала Мэри. Она до сих пор чувствовала такую усталость! Сколько же она проспала? Она взглянула на часы на каминной полке. Стрелки показывали три часа пятнадцать минут – утра, надо думать. Ну да, конечно, утра, ведь еще темно. Мэри снова протерла глаза. Она проспала почти весь день и половину ночи, но, очевидно, этого было все еще недостаточно. И еще она ощущала себя невыносимо грязной. Нужно было хотя бы переодеться в ночную сорочку! Но она как легла, так и заснула, прямо в одежде. Погодите-ка – кажется, Грета что-то говорила про ванну?

– Еда в salle à manger[75], – сказала Грета. – Вам нужно поесть перед отъездом. Герман говорит, вы проведете в пути три дня, на третий приедете. Фрау Шмидт собрала вам в дорогу корзину с бутербродами, но по дороге придется обедать в гостиницах, и едва ли вам удастся как следует поесть до самого Будапешта.

– Три дня! – сказала Мэри. На поезде было бы куда быстрее. Но она вспомнила мужчин в переулке… Хотелось бы ей еще раз столкнуться с ними в коридоре Восточного экспресса? Она поежилась.

Когда Грета ушла, Мэри наскоро вымылась – ах, если бы времени было побольше и можно было как следует помокнуть в этой роскошной ванне! С безошибочным чутьем хорошей горничной Грета приготовила для Мэри ее дорожный костюм. Она оделась, сложила стопкой ту одежду, в которой спала, заплела волосы и заколола в аккуратный пучок. Взглянула на себя в зеркало над раковиной. Что ж, вид по-прежнему усталый, но, по крайней мере, приличный.

Когда она вошла в столовую, Диана с Жюстиной были уже там и доедали весьма плотный завтрак: картофель, сосиски, яйца и огуречный салат. Люсинда сидела с опущенными глазами над пустой тарелкой. На ней было одно из платьев Ирен – о том, что оно принадлежит Ирен, Мэри догадалась по дорогой ткани и вышитому воротнику. Волосы Люсинды были зачесаны кверху и заколоты, но вокруг лица по-прежнему курчавились завитки. Она была похожа на бедную сиротку из романа мистера Диккенса – такая же бледная и нездешняя.

Только увидев еду на подогретых блюдах с крышками, Мэри поняла, что голодна как волк. Она положила себе всего понемножку.

– Жаль, что здесь нет Беатриче, она бы что-нибудь приложила к этому синяку, – сказала она Диане.

– К какому синяку? – спросила Диана, набивая рот омлетом.

– Ты что же, не умывалась? – сказала Мэри. – Если бы умывалась, то увидела бы, что твое лицо выглядит так, как будто Жюстина его красками расписала.

– Вообще-то это гораздо больше похоже на работы месье Моне, – с улыбкой сказала Жюстина. – Он пишет в такой сине-зелено-фиолетовой гамме, в этом есть что-то импрессионистское…

Жюстина шутит! Случалось ли ей шутить когда-нибудь раньше? Мэри подумала и решила, что нет.

Жюстина: – Я умею шутить! Я шучу чаще, чем ты думаешь.

Диана: – Да, только, чтобы твои шутки понять, нужно сначала прочитать всего Канта и Легеля! Вот поэтому мы никогда над ними и не смеемся. Откуда нам знать, что ты пошутила. А если шутку никто не понимает, это уже не шутка.

Жюстина: – Гегеля, ты хочешь сказать? Фридриха Гегеля?

Диана: – Легеля, Негеля, Тегеля… Какая разница?

– Я хочу на это посмотреть! – сказала Диана. Она вскочила на ноги и, поскольку зеркала в столовой не было, стала разглядывать свое отражение в серебряной крышке блюда. – Потрясающе! И совсем не болит. Наверное, кто-то из этих ублюдков, черт бы их подрал, врезал мне кулаком.

– Я дам тебе кольдкрем, смажешь, – сказала Ирен, входя в комнату. – Ваш багаж уже уложен и ждет у двери. Мэри, Грета почистила одежду, которую вы оставили в ванной комнате, и уложила в ваш чемодан.

– Спасибо, – сказала Мэри. Грета, кажется, обо всем успевает позаботиться.

– Там же стоит корзинка с едой, хотя на всю дорогу вам ее не хватит. Вы уезжаете через полчаса – я хочу, чтобы к рассвету вы были уже далеко от Вены. Следующую ночь, и потом еще одну, вы проведете в придорожных гостиницах. На третий день, если ничего не случится и если дороги действительно так хороши, как уверяет герр Ференц (она произнесла «Ферец»), вы будете в Будапеште. Миклош Ференц – ваш кучер. Герман не знает его лично, но его рекомендовал ему друг, который служит в Бельведерских конюшнях, и Георг говорит, что на него, кажется, можно положиться. Он венгр и знает все дороги, знает, где можно остановиться и сменить лошадей… Пока вы спали, я отправила телеграмму мисс Мюррей и написала, когда вас ожидать. И миссис Пул тоже отправила телеграмму, чтобы она не волновалась.

– Это ведь не опасно, правда? – спросила Мэри. – Телеграмму ведь нельзя перехватить?

– Все можно перехватить, – сказала Ирен. – И телеграмму, и письмо… но я приняла все необходимые меры предосторожности. Ту, первую телеграмму миссис Пул я отправляла через американское посольство – ее передал один из наших лондонских атташе. И в этот раз я сделала то же самое. Думаю, это самый безопасный способ. Кстати, я говорила с Зигмундом – он просил передать вам пожелания счастливого пути и надеется еще когда-нибудь встретиться с вами. С вами обеими. Сказал, что вы интересные – впрочем, он выразился иначе: «уникальные» – личности с точки зрения психологии.

– А можно добавки? – спросила Диана. – Я еще не наелась.

– Если поторопишься, – сказала Ирен. – Люсинда, вы уверены, что ничего не хотите?

Люсинда подняла на нее затравленные глаза и покачала головой.

Ирен подошла к ней и положила ей руку на плечо.

– Обещаю, что ваша матушка будет похоронена в освященной земле, со всеми религиозными обрядами. Вы хотите взглянуть на нее в последний раз, проститься?

Люсинда кивнула.

– Тогда идемте. Дилижанс скоро будет здесь.

Ирен протянула руку. Люсинда взяла ее и послушно вышла из комнаты вслед за Ирен.

– Веселенькая же у нас с ней будет поездка, – сказала Диана.

– У тебя ни капли сострадания нет? – сказала Мэри. – Она только что потеряла мать.

– Как будто я без тебя не знаю, – ответила Диана. – Я сама потеряла мать, помнишь? И ты тоже. И Жюстина.

– Тем более следует проявить доброту и сочувствие, – сказала Жюстина. На лице у нее читался упрек – мягкий, но упрек. Мэри даже не знала, видела ли она когда-нибудь раньше упрек на лице Жюстины.

Диана бросила на нее сердитый взгляд, но ничего не ответила. Она запихала в рот оставшуюся на тарелке картошку и стала жевать нарочно с открытым ртом, словно напрашивалась на выговор. Мэри вздохнула. Три дня трястись в дилижансе по сельским дорогам Австро-Венгрии! Это будет долгий путь – и не только из-за Люсинды Ван Хельсинг.

Через несколько минут в дверях возникла Грета.

– Дилижанс прибыл, – сказала она.

– Спасибо, – сказала Мэри. – И за все тебе спасибо, Грета. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Грета улыбнулась им:

– Я тоже надеюсь. Из вас всех вышли бы воровки и шпионки хоть куда.

– Пожалуй, лучшего комплимента в свой адрес мне еще не приходилось слышать, – сказала Жюстина, улыбаясь своей редкой улыбкой. – Auf Wiedersehen[76], Грета.

Чемодан ждал их внизу. Там же стояла корзина, а на ней сложенные стопкой одеяла и подушки. Мэри проверила, все ли у них с собой: Жюстинина сумка на ремне, ее поясная сумка. Она провела по ней рукой и нащупала револьвер. Кто бы мог подумать, что ей, мисс Мэри Джекилл с Парк-Террейс, 11, тяжесть револьвера станет казаться успокаивающей? Однако это было именно так. Она открыла сумку, чтобы убедиться, что пули все так же лежат рядом с револьвером, в отдельном мешочке, и заметила, что мешочек снова полон: те пули, что они с Ирен расстреляли в переулке, а потом в экипаже, заменены новыми. Как заботливо со стороны Ирен. Среди их багажа стояла и кожаная сумка для Люсинды.

– Готовы? – спросила Ирен.

Мэри кивнула.

Ирен открыла дверь. Было еще темно, но во двор падал свет двух уличных фонарей. Их ждал дилижанс, запряженный парой больших, косматых каретных лошадей. На кучерском сиденье сидел возница и держал в руках вожжи. Другой мужчина, сидевший рядом с ним, соскочил, когда девушки подошли. Он поклонился, сказал: «Guten Abend, Damen»[77], а затем уложил их чемодан в задний ящик. Корзина и сумка Люсинды поместились в дилижансе, под сиденьями, а одеяла с подушками он сложил наверх. Ирен о чем-то переговорила с ним по-немецки и отдала, насколько можно было судить, солидную пачку денег. Он сложил их в бумажник, открыл дверцу дилижанса, еще раз поклонился и сказал:

– Bitte[78].

– Давайте, садитесь, – сказала Мэри остальным.

– Я первая! – заявила Диана. Ну конечно, ей всегда надо быть первой!

– Мэри, – сказала Ирен, отводя ее в сторону. – Постарайтесь убедить Люсинду что-нибудь съесть или хотя бы выпить. Я спрашивала ее, почему она ничего не ест, и она сказала что-то насчет «горького плода запретного древа» – не имею представления, что это значит. Но ей нужно поесть – ее ведь там наверняка впроголодь держали! И еще кое-что меня беспокоит. Как я вам уже сказала, кучера зовут Миклош Ференц. Тот, что помоложе, – его сын, Денеш. Он не очень-то хорошо говорит по-немецки, а его отец, подозреваю, не знает немецкого совсем. Они говорят только по-венгерски, а это совершенно невозможный язык! Придется вам как-то постараться с ними договориться. Жаль, что я не могу отправить вас в моем собственном экипаже, Герман бы отвез, – но его жена как раз на днях ждет первенца. Едва ли она была бы мне благодарна, если бы я отправила ее мужа в Будапешт в такой момент. А Георг, хоть и очень недурной лакей, совсем не умеет управлять дилижансом или хотя бы ландо! С ним бы вы наверняка разбились где-нибудь по дороге. Берегите себя, Мэри. И других, конечно, тоже. Мне было очень приятно познакомиться с вами.

– И мне, – сказала Мэри. Ирен пожала ей руку – о, вот это настоящее, крепкое английское рукопожатие! А затем она обняла Мэри за плечи и расцеловала в обе щеки. Что ж, Мэри была совсем не против. Ирен оказалась такой интересной женщиной, каких ей до сих пор еще не приходилось встречать. Соперничать им не из-за чего, а если бы и было между ними соперничество, Мэри с радостью проиграла бы Ирен Нортон.

– Спасибо вам… за все, – сказала она. Денеш Ференц помог ей сесть в дилижанс и закрыл за ней дверцу. Сиденья были мягкие, обтянутые каким-то темным бархатом. Слава богу – путешествие не будет таким мучительным, как она опасалась. По крайней мере, не придется двое суток трястись на деревянных скамьях. Диана уже свернулась клубочком на сиденье напротив, положив голову Жюстине на колени вместо подушки. Глаза у нее были закрыты. Жюстина только молча посмотрела на Мэри и пожала плечами. Ну что же, если Жюстина не против – Мэри хотя бы в этот раз не придется исполнять роль подушки! Она укрыла Диану одеялом и села рядом с Люсиндой – та сидела у противоположного окна, поодаль от остальных. Мэри очень хотелось сделать что-нибудь – хоть как-нибудь выразить Люсинде свое сочувствие, хоть чем-то утешить. И почему это ей так плохо даются подобные вещи?

Тут Мэри услышала щелчок кнута, и дилижанс тронулся. Она выглянула в окно – во дворе стояли Ирен с Гретой, их еще можно было разглядеть в свете уличных фонарей. Она помахала рукой, и они тоже помахали в ответ. Мэри устроилась поудобнее на сиденье – не так удобно, как в поезде, но тоже ничего, – и накрылась одеялом. Она смотрела в окно на огни Вены, а дилижанс с грохотом катил по каменной мостовой. Ее все еще одолевала усталость! Сейчас она закроет глаза, только на минуточку…

Когда Мэри открыла глаза, в окна дилижанса уже бил солнечный свет. О, господи, выходит, она опять заснула? Напротив спали Жюстина с Дианой: Жюстина – откинувшись на мягкую спинку, а Диана – вытянувшись на сиденье, с открытым ртом, голова на коленях у Жюстины. Ну и хорошо – после венских приключений им всем не мешает отдохнуть.

А вот Люсинда не спала – она сидела очень прямо и неотрывно смотрела в окно.

– Как вы себя чувствуете, мисс Ван Хельсинг… Люсинда? – спросила Мэри. После всего, что они пережили вместе, конечно, можно называть друг друга просто по именам.

Люсинда обернулась к ней. Лицо у нее было бледное, с запавшими глазами, но спокойное.

– Хорошо, danke, – сказала она. – Мы едем навстречу гибели, там нас ждут демоны, которые будут пить нашу кровь.

– А-а, – сказала Мэри. – Ну что ж, я очень рада, что вам уже лучше.

Эта девушка сумасшедшая, просто сумасшедшая. Что же они с ней будут делать?

Люсинда только кивнула и вновь отвернулась к окну. Мэри тоже выглянула в окно со своей стороны. Кони резво бежали мимо загородных красот. Дорога петляла среди широких лугов, перемежающихся целыми полями желтых цветов: очевидно, какая-то сельскохозяйственная культура, хотя Мэри не знала какая. Иногда вдалеке виднелись фермерские домики. Вдоль дороги росли высокие деревья. Тополя, наверное? Это ведь они бывают такие высокие и прямые? Дорога была немощеная, однако рессоры у дилижанса были, видимо, хороши: Мэри почти не чувствовала тряски, во всяком случае, не больше, чем на обычной лондонской улице. Вена, должно быть, осталась уже далеко позади. Судя по положению солнца на небе, было утро, но уже не раннее.

Ритм движения дилижанса действовал гипнотически. Делать было особенно нечего, только в окно смотреть, если, конечно, не пытаться заводить разговоры с Люсиндой. Однажды Мэри и впрямь обратилась к соседке:

– Вам удобно? Я могу достать еще одно одеяло, если хотите.

– На мне кровь агнца, – ответила Люсинда совершенно будничным тоном, словно говорила: «Нет, благодарю вас, мне не холодно». После этого Мэри больше не возобновляла попыток.

Около полудня Диана вдруг проснулась, села, потянулась и стукнула Жюстину по носу.

– Есть охота, – сказала она. Жюстина открыла глаза, ощупывая нос.

– Что за… – пробормотала она, еще полусонная.

– Я посмотрю, что там в корзине, – сказала Мэри. Там оказались бутерброды: хлеб с маслом, а сверху сыр, ветчина или салями. Еще была банка с огуречным салатом, и еще одна – кажется, с маринованными грушами, а рядом маленькая корзинка яиц, сваренных вкрутую. В свертке из коричневой оберточной бумаги Мэри обнаружила те самые булочки, которые они ели вчера, – с ореховой пастой и с маком, и еще какие-то пирожки с джемом. Особенно обрадовал ее термос с кофе. В углу корзины, завернутые в скатерть, стояли четыре бутылки с водой, а за ними обнаружились четыре салфетки. Слава Богу за то, что послал им фрау Шмидт. Без таких женщин, как фрау Шмидт и миссис Пул, Земля бы, наверное, перестала вращаться вокруг своей оси.

Миссис Пул: – И не забывайте об этом!

– Держите, – сказала Мэри, протягивая Жюстине бутерброд с сыром, а Диане – с салями. Себе взяла с ветчиной. – А вы какой хотите? – спросила она Люсинду, готовясь вновь запустить руку в корзину. Люсинда покачала головой и вжалась в угол. – Ну хорошо, тогда, может быть, вот эти штучки с джемом? У них, кажется, какое-то немецкое название. Джем, если не ошибаюсь, малиновый. Возьмите, я же знаю, что вы голодны.

И правда, Люсинда смотрела на пирожки с вареньем голодными глазами. Она протянула было руку и тут же отдернула.

– Если она не хочет, давай я съем, – сказала Диана.

– Она хочет, – сказала Мэри. – Правда ведь? Берите же, я знаю, что вам хочется.

Так быстро, что Мэри даже испугалась, Люсинда выхватила у нее пирожок и вцепилась в него зубами. Она ела, как едят изголодавшиеся люди: маленькими кусочками, но быстро, почти воровато, с закрытыми глазами. Когда весь пирожок был съеден, она облизала пальцы, а затем взглянула на Мэри и проговорила почти нормальным голосом:

– Наша кухарка в Амстердаме пекла такие petites choses[79] на праздники – когда у нас еще были праздники, когда папа́ еще не сделался воплощением дьявола.

Тут же она схватилась за живот, согнулась пополам, и ее вырвало на пол, прямо Жюстине под ноги.

С минуту Мэри молча смотрела на нее, не зная, что предпринять. Жюстина оказалась проворнее: раньше, чем Мэри успела как-то отреагировать, она уже сидела рядом с Люсиндой, втиснувшись между ней и стеной. Она обняла девушку, протянула ей платок, чтобы вытереть губы, но в конце концов вытерла их сама: Люсинда сидела неподвижно, сгорбившись, с совершенно потерянным видом, и слезы текли по ее лицу.

– Так, – сказала Мэри. – Очевидно, это была неудачная мысль.

Достав из корзины скатерть, она вытерла рвоту, пока Диана сидела, забравшись с ногами на сиденье, и отпускала удивительно ценные комментарии:

– Фу, гадость. И что тебе вздумалось заставлять ее есть? Ты что, не помнишь, что было после кофе?

– Еще бы мне не помнить! – огрызнулась Мэри. В дилижансе стоял запах рвоты. Мэри открыла окно со своей стороны, опустив раму как можно ниже, хотя щель все равно получилась узкая, и выбросила скатерть. Не в ее привычках было мусорить, но нужно поскорее избавиться от этого смрада, а скатерть через месяц все равно сгниет в грязи под дождем. Двумя салфетками она вытерла пол и выбросила их тоже. Между прочим, могла бы и Диана хоть раз помочь! Так нет же, сидит сложа руки и ноет.

– Ну вот, больше тут ничего не сделаешь, – сказала она наконец. Жюстина все еще обнимала Люсинду, а та прижималась к ней, и белокурые завитки падали на заплаканное лицо.

– Как же быть? – спросила Мэри у Жюстины. – Ей непременно нужно чего-нибудь поесть, иначе она заболеет. Может быть, она уже больна, потому ее и рвет. Жюстина, у нее жара нет?

Жюстина осторожно пощупала Люсинде лоб.

– Нет, холодный – холодный и влажный. Вот если бы Беатриче была с нами. Она всегда знает, что делать.

Беатриче: – Увы, даже мои медицинские познания были бы бессильны в таких обстоятельствах. От Люсиндиной болезни у меня лекарства нет.

– Может быть, ей нужна кровь, – сказала Диана.

– Что? – воскликнула Мэри, и Жюстина спросила одновременно с ней:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда я была в больнице, в этом Кранкен-как-его-там, и мы пытались поднять ее мать с постели, чтобы увести оттуда, она сказала, что надо дать ей кровь, и я дала.

– Дала кровь? – переспросила Мэри. – Как?

– Руку надрезала, само собой. Видишь? – Диана закатала рукав. На запястье был свежий шрам, еще красный. – И она пила, прямо из моей руки.

– О, Боже, – сказала Мэри. – Отчего же ты раньше не сказала? У Ирен, когда это могло нам пригодиться и когда была возможность обработать этот порез как следует?

– Забыла, – пожала плечами Диана.

– Забыла! Как можно забыть, что кто-то пил твою кровь?

– Ну, знаешь, тогда других забот хватало, – сказала Диана, словно защищаясь. – К тому же ты бы и тогда на меня наорала, как сейчас.

– Я не ору! – сказала Мэри. Жюстина положила руку ей на колено.

– Вообще-то есть немного. Мэри, я понимаю, ты расстроена, но ссоры нам не помогут. Я беспокоюсь за Люсинду.

И правда: Люсинда так и лежала у Жюстины на плече, закрыв глаза. Она была ужасно бледна. Диана сунула руку под юбку и вытащила оттуда маленький ножик.

– Вот увидишь, ей просто нужна кровь.

Она поднесла нож к запястью.

– Ну уж нет, – сказала Мэри и схватила ее за руку. – Ты уже сделала это для Люсиндиной матери, и я не хочу, чтобы ты делала это для самой Люсинды. Я же не знаю, сколько крови ты потеряла! Я лучше сама. И где ты держишь этот нож, хотелось бы знать?

– За подвязкой, где же еще, – сказала Диана. – Все равно другого проку от этих подвязок нет, только чулки держать.

Мэри покачала головой и взяла нож, затем осторожно положила рядом на сиденье, так, чтобы он не слетел на пол от тряски. Закатала рукав до локтя. Она никогда раньше не резала себя. Очень ли будет больно? Чуть-чуть? Или сильно? Оказалось, довольно сильно. Она смотрела, как алая кровь стекает по запястью – левому, правая рука ведь нужнее.

– Подержи ей голову, хорошо? – сказала она Жюстине. Поднесла запястье к Люсиндиным губам. Безумие какое-то! Что она делает? С другой стороны – не безумнее, чем все остальное, что случилось за последние три дня. Но станет ли Люсинда пить ее кровь?

Вначале ничего не происходило. Люсинда лежала на плече Жюстины с закрытыми глазами, словно спала или была в обмороке. А затем Мэри что-то почувствовала – ее запястья коснулся язык. Люсинда лакала ее кровь, как кошка молоко из миски. Она аккуратно слизала всю кровь, что стекала по руке Мэри – от запястья почти до локтя. А затем, все так же не открывая глаз, прижалась губами к порезу и начала сосать.

Боли уже не было, и Мэри чувствовала себя неплохо, совсем неплохо, только голова как-то странно кружилась. Все вокруг словно закачалось, как будто она погрузилась под воду, и сам дилижанс раскачивался, словно водоросли, которые шевелит течением. Должно быть, она уже утонула, должно быть, это каюта затопленного корабля…

– Довольно! – сказала Жюстина. – Более чем довольно. Мэри, как ты себя чувствуешь?

Лицо Жюстины плыло перед глазами. Как она себя чувствует? Хорошо. Наверное. Кажется.

– Ах ты гадина! – выкрикнула Диана. – Что ты сделала с моей сестрой?

Мэри хихикнула – не смогла удержаться. Только представить – Диана, не кто-нибудь, а Диана бросается на ее защиту!

– Что? – сказала Диана. – Что ты смеешься? У тебя что, истерика начинается?

– Дай ей кофе, – сказала Жюстина. – Я не думала, что Люсинда выпьет столько крови, и так быстро.

Мэри почувствовала губами холодный металл термоса.

– Ну, давай, – сказала Диана. – Пей, а я пока раздавлю эту козявку…

Мэри снова хихикнула, едва не пролив кофе на платье.

– Что? – сказала Диана. – Скажи хоть, над чем смеешься-то!

Мэри отпила еще немного из термоса – и как это она раньше могла предпочитать чай кофе? Кофе – это лучшее, что есть на земле, кофе – это сама жизнь…

– Потому что ты еще козявистее ее, – сказала она, наконец напившись. Протянула термос обратно Диане.

– Ну и что же? – сказала Диана. – Да я ее одной левой!

– Не уверена, – сказала Жюстина.

Люсинда уже сидела прямо. Впервые на ее щеках появилась тень румянца. Глаза блестели и уже не казались так глубоко запавшими. На губе осталось пятнышко крови, но Мэри видела, как она облизнулась, и пятнышко исчезло. Уже не таким слабым голосом, как раньше, она проговорила:

– Я проклята, моя душа осуждена на вечные муки. Я предпочла бы умереть.

– Ну, этого не будет, – резко сказала Мэри. – Даже если для того, чтобы вы выжили, понадобится вся наша кровь! – Ей уже стало получше, но голова все еще кружилась – от покачивания дилижанса ее мутило. – Диана, не могла бы ты дать мне бутерброд? На этот раз с сыром… и вареное яйцо. И немного этого маринованного – не знаю чего. – Она снова повернулась к Люсинде. – Мы везем вас в Будапешт к Мине, понимаете? Никто вам не даст умереть раньше, чем мы туда доберемся.

Люсинда смотрела вниз, на собственные руки, сложенные на коленях. Жюстина гладила девушку по голове – нежно, по-матерински. Мэри посмотрела на Жюстину и развела руками – жест, на всех языках обозначающий беспомощность. Хорошо, хоть кровь из раны больше не идет – на месте пореза виднелась только алая полоска. Жюстина пожала плечами, словно хотела сказать: «Я и сама не знаю, что делать». Отлично, только этого им и не хватало. Они в дороге, вокруг австрийские поля, а впереди еще три дня езды. Им вполне хватило бы тех трудностей, с которыми обычно сталкиваются путешественники – забот о еде, о ночлеге, о том, где умыться. А тут еще выясняется, что одной из них нужно пить кровь, чтобы выжить. Такое питье ведь не купишь на местном рынке? Как же они доберутся до Будапешта?

– Подвинься, – сказала Мэри Диане и пересела на сиденье напротив. Так Жюстине с Люсиндой будет просторнее – да и ей самой тоже, хотя вообще-то в дилижансе в любом случае довольно тесно, даже в самом роскошном. Мэри стала думать о том, что произошло только что. Как часто Люсинде нужно пить кровь? И какую – может, и свиная сгодится? Этого она не знала, а Люсинду спрашивать, видимо, бесполезно – только лишний раз услышишь, что она проклята и хочет умереть. Голова болела.

Молча (слава небу за маленькие чудеса) Диана протянула ей бутерброд, вареное яйцо, банку с маринадом и вилку, лежавшую на дне корзины, под салфетками. Это и вправду были маринованные груши, и они оказались вкуснее, чем Мэри ожидала, – и сладкие, и кисленькие одновременно. Она съела несколько кусочков и вытерла губы одной из оставшихся салфеток. Диана тоже взяла себе яйцо, поколотила о подоконник и начала снимать скорлупу. Когда яйцо было очищено, она откусила, прямо с полным ртом навалилась Мэри на плечо и прошептала довольно громко:

– Не бойся, если она бросится на тебя или на Жюстину, я ее убью. Перережу горло вот этим самым ножиком.

Впереди их ждали очень долгие три дня.

Диана: – Даже когда я бываю хорошей, ты никогда этого не ценишь!

Мэри: – Это было очень мило с твоей стороны, Диана, – защитить меня. Я это оценила, не думай. Я до сих пор тебе благодарна.

Диана: – Ну, ты все-таки моя сестра. То есть ты, конечно, зануда, и держишься всегда так, как будто у тебя кочерга в… Кэтрин не хочет, чтобы я говорила это слово. Но ты все-таки моя сестра.

Миссис Пул: – Это, пожалуй, самое ласковое, что я слышала от вас, мисс Маленькая Разбойница.

Диана: – Иди-ка ты в свою кухню, старая… (дальше непечатно).

Глава XIV. La Belle Toxique

– Беатриче!

Беатриче виновато подняла взгляд.

– Знаю, Кэт. Прости, мы уже заканчивали разговор. Мы проговорили не больше часа, клянусь. Я следила за временем, правда.

– Это я виноват, Ушастик, – сказал Кларенс. – Я все расспрашивал ее об Италии. Я-то там никогда не бывал. Представь, каково это – гулять по улицам Рима, где гуляли Сенека и Марк Аврелий… Единственная страна в мире, которую я хотел бы повидать еще сильнее, чем Италию, – это Египет. А чувствую я себя неплохо, правда. Кажется, я начинаю привыкать – как к снегу привык, когда приехал в Бостон, или к дождю в Англии. И гляди – у нас же окно открыто. – Он показал на окно купе, опущенное до конца. За ним проносились мимо австрийские поля и луга. Все было такое… зеленое.

– Яд Беатриче – это не какое-то атмосферное явление, – сказала Кэтрин. – К нему нельзя приспособиться – только если самому стать ядовитым. Ты этого хочешь? – Она сердито взглянула на него, с самым неодобрительным видом, какой только смогла изобразить. Затем повернулась к Беатриче. – Но я не об этом хотела поговорить. Мне кажется, здесь, в этом поезде, есть кто-то из Общества алхимиков.

– О чем ты? – испуганно и удивленно спросила Беатриче. – Ты видела кого-то похожего на члена société?

– Нет, конечно. Да и кто знает, как должен выглядеть член Общества алхимиков, если он не доктор Сьюард? Хотя он тоже выглядит совершенно обыкновенно. Переодетый алхимик может быть похож на кого угодно. Но я не видела никого, кроме наших. После завтрака я задержалась в вагоне-ресторане, разговаривала с полковником Шарпом и мисс Петунией. Потом решила зайти в свое купе – то есть в наше с Зорой, хотя скорее ее, судя по тому, сколько места занимают ее вещи. Удивительно, как это змеи мне там еще не попадались! Ну, в общем, я хотела взять свою записную книжку, чтобы записать свои впечатления от Парижа. Думала – может быть, помещу туда действие какого-нибудь нового рассказа об Астарте. «Астарта у Эйфелевой башни» или что-то в этом роде. Открываю чемодан, а там все вещи перевернуты. Видно, что старались сложить все как было, но я же кошка. Я знаю, когда вещи лежат не так, – с первого взгляда вижу. Тогда я перетряхнула всю свою одежду, наши книги и карты, даже твои туалетные принадлежности – те, что в твой чемоданчик не поместились. Все вытащила, все карманы проверила. И тут поняла – телеграмма Ирен Нортон пропала.

– Пропала? – переспросила Беатриче. – Ты же говорила, что спрятала ее туда, где никто не найдет.

– Ну да – в твою Библию, под обложку. Не хотелось таскать ее все время с собой – я решила, что безопаснее спрятать там, где никто не станет искать. В Библию никто никогда не заглядывает, кроме Жюстины, и к тому же я положила ее на самое дно, под всю свою одежду. Кому придет в голову там искать? Но я открыла Библию, а телеграммы в ней нет. И, как я уже сказала, все было переложено по-другому – обычный человек даже не заметил бы, но я-то не обычный человек. Теперь я жалею, что мы не сложили мою одежду в маленький чемоданчик, а большой не оставили в твоем купе. Правда, тогда все карты пропитались бы ядовитыми испарениями… В общем, телеграмму кто-то украл.

– Ты совершенно уверена? – Беатриче все еще глядела с сомнением. – Я знаю, как ты осторожна, Кэт, но мы пока не видели никаких признаков того, что за нами кто-то следит или хотя бы интересуется нашими передвижениями. Да, мы знаем, что Мэри с Жюстиной столкнулись в пути с агентом Société des Alchimistes, – жаль, конечно, что Ирен Нортон не сообщила нам никаких подробностей! Но это еще не значит, что Обществу известно, где мы – или хотя бы кто мы. И мы не видели никого подозрительного – весь вагон занят артистами Лоренцо. Если бы кто-то чужой сел на станции или зашел из другого вагона, его бы сразу заметили. Или ты подозреваешь своих же товарищей из цирка? Нет, конечно. Не могу представить, чтобы Саша или сестры Джеллико были агентами Société des Alchimistes. Может, ты просто переложила телеграмму куда-нибудь и забыла? Или, может быть, она просто выпала из Библии, когда ты в последний раз открывала чемодан, а ты не заметила.

Может, и правда? Кэтрин совершенно точно никуда не перекладывала телеграмму, но, может быть, она как-то выскользнула из Библии, например, когда она доставала чемодан? Но нет – с той самой минуты, как они сели в поезд, он спокойно стоял под сиденьем, она только выдвигала его и поднимала крышку, когда нужно было взять что-то из одежды… А может, телеграмма выпала сегодня утром, когда она пересматривала вещи в чемодане, заметив, что в нем кто-то рылся? Пожалуй, надо бы сходить и посмотреть еще раз. В отношениях с людьми Беатриче может иногда и сглупить, но в целом она девушка разумная, и ее не грех послушать. Кэтрин попыталась вспомнить… когда же она в последний раз видела эту телеграмму? Да – в первый день в поезде, когда Беатриче попросила достать склянку с румянами – наверняка хотела прихорошиться для кое-кого, кто, видите ли, не боится яда. Кэтрин тогда же все пересмотрела, чтобы убедиться, что ничего не разбилось и не перевернулось, когда носильщики загружали багаж в вагон, и телеграмма была тут как тут, на своем месте, под обложкой. Нет, вывалиться оттуда она никак не могла.

Сегодня на Беатриче было одно из ее «реформаторских» платьев – зеленое, почти средневекового покроя. В первый день в Париже, перед вечерним представлением, она ушла одна, сказав Кэтрин, что ей нужно пройтись. Париж она знала прекрасно – когда-то она прожила здесь несколько месяцев, советовалась с учеными из Сорбонны по поводу своей болезни. Кэтрин все же волновалась за нее, пока она бродила в одиночестве, – а вдруг заблудится или отравит кого-нибудь? Но через несколько часов Беатриче вернулась с каким-то свертком.

– Ты что, за покупками ходила? – спросила Кэтрин. Денег у них было немного: от Лоренцо еще ничего не получили, а Париж – город дорогой.

Вид у Беатриче был одновременно и довольный, и слегка смущенный.

– Следовало бы, конечно, зайти в какой-нибудь музей или галерею – Париж так богат сокровищами искусства и культуры! Но как-то так вышло, что я оказалась в House of Worth, и продавец очень любезно показал мне осеннюю коллекцию, а потом – ты не поверишь – сам мистер Уорт вышел из своего кабинета! Он сказал, что у меня необычная внешность, и хотел нанять меня в модели. Пришлось сказать ему, кто я, – La Belle Toxique. Тогда он сказал, что хотел бы видеть на мне какое-нибудь из своих вечерних платьев, что это будет хорошей рекламой. Там как раз было одно – его шили для другой клиентки, но она от него отказалась, и мистер Уорт сказал – нужно только немножко переделать, и будет сидеть так, будто на меня шито. И швея подогнала и перешила его прямо там, и продавец сделал фото! И вот, гляди! Он сказал, этот фасон называется la fée verte[80].

Она развернула сверток, и из него выпало зеленое шелковое платье. Оно и в самом деле было сшито будто специально для Беатриче. Просто идеальное платье для Ядовитой девицы.

И, конечно, в этом платье она стала еще красивее, и тем труднее стало отделаться от Кларенса! Зато в Париже их ждал триумф. Пять представлений – вечернее в пятницу, утренние и вечерние в субботу и воскресенье, – и каждый раз аншлаг: публика торопилась увидеть, как близнецы Джеллико завязываются узлом, как полковник Шарп метает ножи, как ассистирует ему миловидная, но бородатая мисс Петуния, как Атлас, «первый силач в мире», поднимает все новые и новые тяжести. Королева Лилипутии, самая маленькая женщина в мире, читала стихи, взобравшись на стол, мальчик-собака выл и лаял, а Женщина-пантера демонстрировала свою ловкость, карабкаясь по хитроумной конструкции из веревок и палок. Братья Камински показывали чудеса акробатики. Зулусский принц самозабвенно танцевал туземные танцы. Мадам Зора показывала номер с ядовитыми змеями. И, наконец, на сцене звезда программы… La Belle Toxique! Беатриче сказала Лоренцо, что не станет для представления убивать ничего живого. Вместо этого она вызывала добровольцев из публики, чтобы дохнуть на них или пожать руку. Они платили деньги за удовольствие получить головокружение от ее отравленного дыхания или обжечь пальцы. Публика встречала смехом тех, кто шел обратно в зал на заплетающихся ногах, как пьяный, и подбадривающими криками – тех, кто возвращался с обожженной рукой. Иногда Беатриче соглашалась поцеловать в щеку кого-то из публики – пожилого политика, юную красавицу-герцогиню, бедного моряка, ненадолго сошедшего на берег. Парижские газеты прозвали ее la vrai femme fatale[81].

Это было очень похоже на ее прежнюю программу, но с одним отличием. На пароме из Дувра Кэтрин подошла к Лоренцо и сказала:

– А почему бы каждому из нас не рассказать свою историю? Ну, знаешь, – о том, как Женщина-пантера из Анд родилась от матери-пантеры и человеческого отца, что-нибудь в этом роде. Это же французская публика, куда более искушенная, чем добропорядочные английские джентльмены. Что скажешь?

Лоренцо скептически посмотрел на нее:

– Истории, говоришь? Думаешь, публике будет интересно?

– Ну конечно. Все любят слушать истории. Знаешь что – давай я их запишу и дам тебе почитать по дороге в Париж. И тогда ты скажешь, как тебе эта идея.

Она поговорила с Сашей, Зорой, Кларенсом и другими артистами из цирка Лоренцо, написала свою историю для каждого, используя их идеи и свои писательские таланты. В каких-то случаях история была вымышленной от начала до конца (Кларенс: «Я был младшим сыном самого Шака Зулу. В день моего рождения жрец из моего племени предсказал, что, когда я вырасту, то отправлюсь по большой воде в далекую землю, где живут люди, белые, как призраки»), а в каких-то, как, например, у Беатриче, – почти правдивой. Представление было объявлено в афишах как Une Rencontre Avec des Monstres[82], и публика пришла в восторг. Лоренцо заработал столько, что тут же отбил телеграмму в Вену, чтобы забронировать еще одно представление, в четверг вечером. Сразу же после последнего выступления в Париже они вновь сели в поезд. Это был не экспресс, конечно, но все-таки через четыре дня они должны были прибыть в Вену – как раз к первому представлению. Кроме того, Лоренцо сказал, что у них уже есть приглашение от будапештского театра. Все шло просто прекрасно… до тех пор, пока час назад Кэтрин не обнаружила, что кто-то рылся в ее чемодане и что телеграмма Ирен Нортон, с ее адресом и предупреждением насчет Общества алхимиков, исчезла.

– Кэт, а ты записала ее адрес еще где-нибудь? – спросила Беатриче.

– Нет, мне не хотелось записывать такие вещи – вдруг кто-нибудь найдет. Я заучила наизусть: Принц-Ойген-штрассе, восемнадцать. Но не в этом дело. Я пыталась вспомнить, куда еще могла деваться телеграмма – и выходит, что никуда. Даже если бы она выпала из Библии, то была бы где-то в чемодане. Я там все-все просмотрела, Беа. Вытащила всю одежду, проверила карманы… Телеграммы нет. И знаешь что? Она пропала после того, как я оделась утром, и до того, как вернулась за записной книжкой. Если бы раньше кто-то трогал мои вещи, я бы заметила. Наверняка.

Кто-то рылся в моем чемодане и взял телеграмму миссис Нортон. Не могу представить, кому еще это могло бы понадобиться, кроме Общества алхимиков. Мне кажется, ты права – посторонний человек не мог попасть в этот вагон и остаться незамеченным, а если бы его заметили, кто-нибудь бы непременно об этом упомянул: ты же знаешь, как циркачи любят посплетничать. И да, всех их мы с Кларенсом знаем уже не первый год – кроме Зоры. Она новенькая. Помнишь, как ей хотелось непременно ехать со мной в одном купе? Она сказала, что хочет узнать меня получше. Зачем? Мне и тогда это показалось странным, а теперь кажется… ну… подозрительным. Если в цирке Лоренцо есть агент Общества алхимиков, то это может быть только она.

Кларенс нахмурился. А когда он хмурился, вид у него был довольно устрашающий.

– Кэт, это на тебя не похоже – обвинять человека без доказательств. На чем конкретно основаны твои подозрения, кроме того, что Зора хотела ехать с тобой в одном купе?

Кэтрин подалась вперед. Она чувствовала себя Шерлоком Холмсом, излагающим свои умозаключения. Все сходилось точка в точку.

– Ну смотри – только у Зоры, не считая проводника, есть ключ от нашего купе. Это ведь и ее купе тоже. Любой другой, входя туда, рисковал бы – вдруг я как раз там, а ей беспокоиться не о чем – просто отложит обыск до другого раза. И если бы кто-то увидел, как она входит туда, никто бы ничего не заподозрил – решили бы, что она хочет взять что-нибудь или лечь вздремнуть. Где она была после завтрака? Она сказала, что пойдет кормить змей, а потом? Могла вернуться и обыскать чемодан.

– Ты же сама мне показывала, как легко открыть запертую дверь, – задумчиво сказала Беатриче. – Ты говорила, что Диана научила тебя этому всего за час. А тому, кто рылся в чемодане, так или иначе пришлось вскрыть на нем замок – так почему он не мог вскрыть и замок на двери? Конечно, рискованно, но если сделать это быстро и незаметно…

– Да, но это же я, – сказала Кэтрин. – Я же слышу, как язычок поворачивается. И замок на двери купе не так легко взломать – вот на чемодане проще простого, была бы булавка. В общем, я и не утверждаю, что у меня есть доказательства. Только подозрения, не более. Шерлок Холмс постарался бы подтвердить или опровергнуть эти подозрения, так? Если рассуждать логически, она самая вероятная подозреваемая.

Кэтрин вспомнила тот вечер, когда они стояли на платформе Гар-де-Лест перед посадкой и Лоренцо раздавал им билеты. Она, Кэтрин, должна была ехать в одном купе с мисс Петунией. Они все ехали по двое, только Беатриче одна – из-за ее яда. Но тут Зора схватила ее за руку:

– Я поеду с Кэтрин! Не отказывайся, кошечка, будет весело!

Мисс Петуния согласилась обменяться местами и ехать с миссис Камински – та помогала сыновьям готовиться к выступлениям и следила за тем, чтобы сетки были закреплены надежно. Уже тогда Кэтрин удивилась, что это вдруг Зоре так захотелось ехать непременно с ней. Они с заклинательницей змей вовсе не были подругами.

– Думаю, тебе следует спросить у нее самой, – сказал Кларенс. – Дай ей шанс оправдаться. Это только справедливо.

– Тебе бы судьей быть, а не адвокатом, – сказала Кэтрин.

Он рассмеялся, но в этом смехе слышалась горькая нотка.

– В Массачусетсе я не мог быть ни тем, ни другим, Ушастик. После того, что я сделал.

– А что ты сделал? – спросила Беатриче. – Ты мне никогда не рассказывал.

– И мне тоже, – сказала Кэтрин. Она села рядом с Беатриче, на миг даже позабыв о пропаже телеграммы. Они с Кларенсом были друзьями с тех самых пор, как она пришла в «Волшебный цирк чудес», но он никогда не рассказывал ей, как там оказался, что привело его в цирковые артисты. А она не расспрашивала: как она уже сказала Беатриче, в цирке вопросов не задают. Но теперь, когда Беатриче заговорила об этом, Кэтрин тоже стало любопытно.

Кларенс вздохнул.

– Вы правда хотите знать?

Беатриче кивнула. Кэтрин молча ждала. Если захочет, расскажет. Кларенс не из тех, кто будет ждать, чтобы его упрашивали.

– Ну ладно. Это было в тот год, когда я окончил юридическую школу. Как и всех моих чернокожих соучеников, меня вдохновлял пример судьи Руффина, первого чернокожего, окончившего Гарвардскую школу права и ставшего судьей в Массачусетсе. Я решил, что стану таким же, как он. Я, мальчик из бедной семьи, сын вдовы, которая нанималась мыть полы в чужих домах, чтобы было чем платить за жилье. Я отучился в Говарде – на стипендию, потом в Гарварде – тоже на стипендию, и в первый год после выпуска работал в организации, где оказывали юридическую помощь беднякам: черным, ирландцам, итальянцам – всем подряд. Меня послали в один округ на западе штата, защищать чернокожего, которого обвинили в изнасиловании белой женщины. Тогда в первый раз судья обратился ко мне «парень». Дело я выиграл – сама женщина выступила свидетельницей и заявила, что никакого изнасилования не было. Они хотели пожениться. Законы Массачусетса это разрешали, она была совершеннолетней, но ее отец не хотел, чтобы она выходила за чернокожего, и заявил шерифу, что мой клиент ее изнасиловал. Она была явно беременна.

Мой клиент вышел из зала суда свободным человеком, но за дверью его ждала толпа, и вдруг из этой толпы вышел вперед брат девушки. Он был помощником шерифа. У него был пистолет, и он сказал, что застрелит этого грязного… не стану повторять его выражения. Он действительно готов был убить моего клиента. Не раздумывая, я бросился к нему и стал вырывать пистолет. Пистолет выстрелил… Брат девушки умер от потери крови у меня на руках. Меня обвинили в убийстве, и судил меня тот же судья в том же зале. Невзирая на его наказ присяжным, меня оправдали. У него чуть ли не пена изо рта шла, он готов был волосы на себе рвать от досады в тот день, когда я вышел из зала суда свободным. Все видели, что это был несчастный случай, но кто бы после этого дал мне работу? То, что я был невиновен, дела не меняло. Мое лицо попало на обложку Boston Globe – чернокожий убийца белого полицейского! Моя мать умерла от рака за год до этого, а больше у меня никаких родных не осталось, не считая кузенов в Виргинии. Денег у меня не было, так что я нанялся кочегаром на пароход, идущий в Англию. Когда мы причалили в Лондоне, я немного поработал в доках, в Ист-Энде. Там-то я и встретил людей, которые представляли «зулусскую феерию» – ни один из них не был зулусом, но они говорили, что за такие штуки недурно платят, да и много ли лондонцы знают о зулусах? Я выступал вместе с ними два года, пока труппа не распалась: один из них женился, а другой открыл продуктовый магазинчик, так что выступать стало некому. Мне оставалось только снова идти в доки, но однажды я увидел афишу цирка Лоренцо и спросил, не нужен ли ему профессиональный зулус. С тех пор я здесь.

Какое-то время все молчали. Затем Беатриче сказала:

– А в Англии твой юридический диплом недействителен?

– Да я даже не узнавал, – сказал Кларенс. – Не хочу больше иметь дела с судами, и надеюсь, они больше не захотят иметь дело со мной. А теперь – скоро обед. Кэт, так ты хочешь поговорить с Зорой? Если да, то лучше поторопиться. Через пару часов мы будем в Вене. Лучше тебе сразу с ней все выяснить, чем копить подозрения. Подозрения ведь тоже яд, особенно в такой труппе, как наша.

– Ладно, – сказала Кэтрин. – В конце концов, почему бы и не теперь. А тебе пора убираться из купе Беатриче. Сколько ты уже здесь сидишь? Беатриче говорит, что час, но я ей не верю. У нее ведь и часов нет.

– Я зашел после завтрака, – сказал Кларенс. – Это было… – Он вытащил из кармана часы. – Три часа назад?

– Черт побери, Кларенс, нужно же соображать! А ты, Беа, должна была его выставить. Ты же знаешь, ему вредно сидеть здесь так долго, даже с открытым окном. Ты что, хочешь, чтобы закончилось, как в прошлый раз? Сама знаешь… как с Джованни?

Она была так зла на них – на них обоих. И почему эмоции вечно мешают людям мыслить рационально? Уж кто-кто, а Беатриче должна бы понимать. Джованни, ее первая любовь, сам пропитался ядом из-за того, что слишком много времени проводил с ней. А потом умер. Почему она совсем не думает о последствиях?

– Простите меня, – сказала Беатриче. – Я должна была лучше следить за временем. Но мы так хорошо разговаривали…

Ее явно мучила совесть, казалось, она вот-вот расплачется. Кэтрин едва не раскаялась в том, что говорила так резко. Беатриче ведь и так нелегко из-за того, что она не может ни с кем общаться. Цирк, а в их случае – гастрольная группа, – это прежде всего товарищество. Кто-то рассказывает истории, кто-то показывает новые фокусы. Были тут и карточные игры, и песни хором, такие громкие, что персонал вагона вздрагивал от неожиданности. У Генриетты, королевы Лилипутии, она же миссис Шарп, был очень красивый голос. А Беатриче ни в чем этом участвовать не могла. Купе в поезде – это всегда закрытое помещение, где ее яд стал бы накапливаться. Вот ей и приходилось почти все время сидеть одной. Кэтрин старалась заходить к ней почаще, но даже она не могла все время быть рядом: яд Беатриче действовал и на нее.

– Идем, Кларенс, – сказала она. – Если уж говорить с Зорой, то это нужно сделать сейчас, и я хочу, чтобы ты пошел со мной – на всякий случай. Тебе в любом случае пора отсюда уходить. Если мне придется тебя хоронить, сам будешь виноват.

– Да со мной все в порядке, Кэт, – сказал он. – Я способен позаботиться о себе, помнишь?

Однако, поднявшись на ноги, он пошатнулся, колени у него подогнулись, и ему пришлось схватиться за багажную полку, чтобы не упасть.

Кэтрин только посмотрела на него – она даже говорить не могла от досады.

И что они за люди, эти мужчины? Считают себя такими сильными, такими рациональными – а на деле точно так же подвержены эмоциям, как и женщины. Если не больше! Вот вам Кларенс – рискует здоровьем, даже жизнью, только ради того, чтобы поговорить с Ядовитой девицей… Если бы он не был ее старинным другом, она бы ему показала! Хотя, конечно, если бы он не был ее старинным другом, она бы и не тревожилась так. И Беатриче ей тоже дорога. Ей хотелось, чтобы Беатриче была счастлива, – но не ценой жизни Кларенса!

– Ладно, Кэт. – Он вышел следом за ней в коридор. – Что бы ты ни хотела сказать – считай, что ты это уже сказала. У тебя все на лице написано – так старые девы морщат нос над прокисшим молоком! Обещаю, что буду осторожнее. Ну, а теперь – где Зора?

Зора, как оказалось, сидела в их с Кэтрин купе. Рядом с ней, на сиденье, которое на ночь превращалось в кровать (Кэтрин заняла откидную полку) сидел Саша с какой-то незнакомой пожилой женщиной. Она была похожа на чью-то добрую бабушку – в черном креповом платье и кружевной косынке на плечах. На голове у нее был старомодный черный чепец, и она взглянула на Кэтрин сквозь толстые стекла очков.

– Здравствуй, Кэт! – сказал Саша с сильным русским акцентом. По крайней мере, эта часть его истории была правдивой: он действительно был родом из России, только не из бескрайних степей этой огромной империи, а из петербургских трущоб. Ничего от собаки в нем не было – сейчас он был одет в обычный шерстяной костюм с норфолкской курткой, и единственное, что в нем бросилось бы в глаза стороннему наблюдателю, – это обильная растительность на лице. – Это фрау Крее. Мы с ней старинные друзья: она была нянюшкой в приюте в Моравии, где я рос. На станции в Вельсе вышел на платформу покурить, и вдруг смотрю – какая знакомая женщина газету покупает! Оказалось, это и правда она. Фрау Крее как раз рассказывала нам, что она села на поезд в Мюнхене и тоже едет в Вену, к своей внучке. У нее купе в нескольких вагонах от нас. Правда, удивительное совпадение?

– Да, конечно, – сказала Кэтрин. – Рада познакомиться.

Она пожала протянутую ей маленькую, скрюченную руку в черной вязаной перчатке. Присутствие Саши и его подруги ее не очень-то обрадовало, хотя эта подруга и производила впечатление очень милой старушки. Кэтрин надеялась застать Зору одну, чтобы откровенно высказать заклинательнице змей свои подозрения.

– Всегда рада познакомиться с друзьями моего дорогого Саши, – сказала фрау Крее с немецким акцентом, еще более сильным, чем Сашин русский, если только такое возможно. – Я прекрасно помню, как он пришел к нам – прелестный мальчик, только очень больной! Мы его выходили – черный хлеб и горный воздух сделали свое дело. А теперь он курит эти гадкие папиросы! Ох, Саша, Саша! – Она покачала головой, а затем повернулась к Кэтрин с Кларенсом и вгляделась в них сквозь очки. – А вы тоже из цирка?

Все представились друг другу, но Кэтрин не терпелось, чтобы Саша поскорее ушел вместе со своей подругой и можно было поговорить с Зорой наедине.

– Встретимся в вагоне-ресторане, – сказала она, когда Саша наконец поднялся, досказав историю о том, как его, совсем малышом, отправили в приют в Моравию одного. Его отец, такой же волосатый, как и он, тоже представлял в цирке, но грешил пьянством и потому еле-еле мог прокормить свою семью. Брата и сестер Саши тоже отдали в приюты, и он их с самого детства не видел. Фрау Крее много сделала для него – невозможно даже описать, как много. Он ей всем обязан…

– Я хочу поговорить с Зорой на минутку, – прервала Кэтрин его рассказ.

– Конечно, – сказал Саша. – Я займу вам всем места за обедом, хорошо?

– Что до меня, то мой обед со мной, в корзинке, которую я купила в Вельсе, – сказала фрау Крее. – Это так просто и удобно: девушки приносят корзинки прямо к поезду и продают пассажирам за несколько геллеров. У меня есть чудный пирог с гусем, сыр и виноград. Но я надеюсь еще как-нибудь повидать тебя, милый Саша. Мне столько всего нужно тебе рассказать – и еще кое-что отдать. Может быть, после обеда зайдешь ко мне в купе и мы еще поговорим, nein?

Она медленно встала, держась рукой за спину – очевидно, она страдала ревматизмом.

Саша кивнул и вышел из купе вслед за ней. Когда Мальчик-собака и его подруга удалились, Кэтрин повернулась к Зоре.

– Что? – с вызовом спросила Зора. – Ты на меня так странно смотришь с тех самых пор, как вошла. Давай, выкладывай!

Ах, так? Ну что ж, отлично!

– Это ты рылась в моем чемодане? – спросила Кэтрин. – У меня кое-что пропало, и я думаю, что это твоих рук дело.

– По-твоему, я рылась у тебя в чемодане и… что? Украла что-то? – Зора явно разозлилась. – А Кларенс здесь зачем – чтобы силой вытянуть из меня признание в воровстве?

– Брось, Зора, – сказал Кларенс. – Ты же знаешь, я на такое не способен. – Ему было очевидно неловко. – Я просто хотел, чтобы Кэт с тобой поговорила и все выяснилось.

Зора встала. Руки у нее были сжаты в кулаки. Казалось, она вот-вот ударит кого-нибудь.

– Я не знаю, на что ты способен, а на что не способен, Кларенс. Видишь ли, меня не в первый раз называют воровкой. Я росла в Хакни, ходила с матерью на рынок – и торговцы всегда следили за нами во все глаза, как бы мы чего-нибудь не стащили. Потому что мы индианки, а от этих черномазых же всего можно ожидать, правда? Сколько раз мне говорили, что мне здесь не место, что я не настоящая англичанка, хоть и родилась в Лондоне, как они все. Я-то думала, хоть в цирке будет по-другому. Думала, что ты, – она бросила на Кэтрин обвиняющий взгляд, – не такая. Но знаешь что? Можешь обыскать мои вещи. Давай. Что у тебя там пропало – деньги, драгоценности, – давай, ищи! – Она нагнулась, вытащила из-под сиденья свой плоский чемоданчик, швырнула на сиденье и яростно открыла – так, что платья и шарфы вывалились наружу. Она вытряхнула все содержимое прямо на подушки и разбросала вокруг. – Ну, давай, ты же этого хотела, да? Если найдешь, можешь засадить меня в тюрьму, как она тут, в Австрии, называется? А я пошла кормить змей – им тоже нужно обедать. Пусть они ядовитые, но они никогда не смешивали меня с грязью. Это только люди умеют.

Она захлопнула за собой дверь купе, и Кэтрин услышала ее яростные шаги в коридоре.

– Ушастик, – сказал Кларенс, – я тебя люблю, ты знаешь, но сейчас ты была не на высоте. У тебя нет никаких доказательств, что Зора совершила что-то недостойное. Ты могла хотя бы спросить, а не обвинять вот так сразу. Она полноправный член труппы, такой же, как и ты.

Кэтрин нахмурилась. На чьей он стороне, в конце концов?

– Слушай, – нетерпеливо сказала она. – Она единственная из нас новенькая, единственная, кого не было в цирке, когда мы выступали там с Жюстиной, пока не встали поперек дороги Обществу алхимиков. Беатриче рассказывала тебе про это общество – думаю, ей не стоило этого делать, но теперь ты знаешь. Как по-твоему, у тех людей, что создали меня и Беатриче – или одобряли подобные эксперименты, – есть хоть капля совести? Если она работает на это общество – тогда я не жалею, что оскорбила ее.

Кларенс смотрел на нее из-под сдвинутых бровей. Она никогда не видела у него на лице такого осуждающего выражения.

– У них-то совести нет, а вот у тебя должна быть.

Ну, на такое она даже отвечать не станет! Неужели он не понимает, насколько это серьезно? Иногда цель оправдывает средства.

Мэри: – Нет, не оправдывает. И ты была бестактной, знаешь ли. С тобой это бывает иногда.

Кэтрин: – Ну, если бы я знала тогда то, что знаю сейчас, я бы вела себя по-другому. Но я же не знала! Если мы станем осуждать себя за все принятые решения, критиковать задним числом, то никогда ничего не добьемся. Прошлое осталось в прошлом, и ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. Ты раскаиваешься в том, что стреляла в Холмса? Не сомневаюсь, что да, но что ты можешь изменить? Ничего, потому что это невозможно. Только упиваться чувством вины, но от этого ни тебе, ни ему легче не станет.

Мэри: – И все-таки я считаю, что тебе следовало быть добрее к Зоре. Или хотя бы повежливее.

Кэтрин: – Ну извините! На острове Моро не было книжек по этикету.

За час Кэтрин обыскала все вещи Зоры, а затем и все купе. Даже свой собственный чемодан еще раз обыскала, на тот невероятный случай, если она что-то пропустила в прошлый раз. Но ничего не нашла. Ни следа телеграммы, ни следа того, что Зора не та, за кого себя выдает, – разве что мыло у нее было несколько необычного сорта для девушки, выросшей в Ист-Энде, но это, возможно, просто дело вкуса. Кэтрин постаралась уложить вещи в Зорин чемоданчик аккуратно, хотя сама Зора аккуратностью не отличалась!

– И что же теперь? – спросил Кларенс. Все это время он сидел, скрестив руки на груди. Кэтрин чувствовала, как от него исходят волны неодобрения.

– Не знаю, – сказала Кэтрин. – Наверное, она носит ее с собой?

– А, так теперь ты и меня хочешь обыскать? – Зора стояла в дверях купе. – Ну так давай. Давай, я разденусь до белья.

– Я считаю, это совершенно лишнее, – хмуро сказал Кларенс.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. – Кларенс, выйди. Сейчас ты мне не нужен.

Кларенс глядел на нее, словно не веря своим ушам.

– Ты шутишь.

– Иди, – сказала Зора. – Ты ничем не лучше ее, фальшивый зулусский принц. Перед тобой-то уж я раздеваться не стану. Выйди и закрой за собой дверь.

Когда Кларенс ушел, в последний раз неодобрительно покачав головой, Зора развязала кушак на поясе и расстегнула пуговицы на своем длинном халате с оранжево-розовым узором пейсли, расшитом золотом. Под ним оказалась совершенно обыкновенная нижняя сорочка и панталоны. Корсета Зора не носила, а в остальном выглядела так же, как выглядит под платьем любая другая англичанка. Наконец она расстегнула пуговицы на ботинках и сбросила их.

– Не ожидала я от тебя такого, – с горечью сказала она, стоя посреди купе в нижнем белье и в чулках. – Я хотела ехать с тобой в одном купе, потому что мы с тобой обе темнокожие, – думала, мы подружимся. Очень одиноко, когда ты новенькая, а все остальные знают друг друга сто лет. Но ты не лучше тех лондонцев, которые кричали мне, чтобы я убиралась обратно в Индию, что таким, как я, здесь не место. Теперь ты убедилась, что я у тебя ничего не брала?

Кэтрин подняла халат, встряхнула, осмотрела – карманов нет. В ботинках ничего. Что ж, если Зора и взяла телеграмму, то при себе у нее ее нет.

– Ты могла вынести ее и спрятать где-то, пока я искала в чемодане, – с сомнением проговорила она. А может быть, она все-таки ошиблась? Может быть, Зора хотела ехать с ней в одном купе не потому, что она агент Общества алхимиков, а просто чтобы подружиться, как она и сказала. Кэтрин иногда с трудом понимала, почему это люди, те, что рождены, а не созданы, так любят держаться друг за друга. Вернее, почему им так необходимо держаться друг за друга. Конечно, у нее тоже есть друзья – и Жюстина, и Беатриче. Но все же она оставалась одиночкой по натуре. И, наверное, всегда останется. Если из пумы сделать женщину, она не перестанет быть пумой – где-то глубоко внутри, но ведь только то, что внутри, и имеет значение.

– Извини, – неохотно сказала она, хотя по-прежнему считала, что ее подозрения были вполне обоснованными. Но у нее не было намерения обижать Зору, и она уже знала, что, когда совершишь ошибку, полагается сожалеть и раскаиваться.

– Можешь не извиняться, – сказала Зора, вновь застегивая халат и обувая ботинки. Затем она хлопнула дверью купе и ушла в незастегнутых ботинках, пробормотав что-то о том, что надо успеть на обед. Когда, наведя порядок в купе, Кэтрин пришла в вагон-ресторан, она увидела, что Зора сидит за одним столиком с Сашей, Дорис Джеллико и полковником Шарпом. Заклинательница змей бросила на Кэтрин злой взгляд, отвернулась и о чем-то заговорила с соседями – негромко и сердито. Рассказывает о том, что произошло? Теперь они тоже будут на нее злиться? Она попросила у стюарда чая с мятой – это было, кажется, единственное, чем Беатриче соглашалась питаться в этой поездке. Ну что ж, он, по крайней мере, пахнет приятнее, чем ее обычная гадость. Самой Кэтрин есть не хотелось: еще утром она почувствовала, что ей ужасно надоела поездная еда, и не пошла со всеми в вагон-ресторан, а отправилась на охоту. К счастью, в багажном отделении водились превосходные жирные крысы. Они оказались очень вкусными, и она так наелась, что была сыта до сих пор.

Диана: – Фу, гадость.

Кэтрин: – А когда Альфа с Омегой таскают обезглавленных мышей к нам в постель, это не гадость?

Диана: – Так они же обыкновенные кошки, а не женщины-кошки. И вообще, ты сама говорила, что они просто хотят сделать нам подарок.

Миссис Пул: – Как мило с их стороны. (Отметим, что это было сказано предельно саркастическим тоном.)

Когда она вошла в купе Беатриче, осторожно, чтобы не пролить, неся перед собой чашку, Ядовитая девица сидела на сиденье с ногами и смотрела в окно.

– Пей, – сказала Кэтрин. – Скоро Вена. С тобой все хорошо? Ты какая-то… задумчивая. Задумчивее обычного.

– Не надо было мне удерживать здесь Кларенса так долго, – сказала Беатриче. – Ты видела, когда он уходил – мой яд уже начал на него действовать. Кэтрин, я не хочу, чтобы история с Джованни повторилась. Я уже один раз убила любимого человека – я не хочу брать на себя новый грех, новое преступление.

Кэтрин села рядом.

– Ты хочешь сказать, что любишь Кларенса?

– Что? Нет… этого я не говорила. Я его и знаю-то всего две недели. Я говорю просто в общем – что я уже однажды убила человека.

– Ну, во-первых, ты его не убивала, – сказала Кэтрин. – В том, что случилось с Джованни, нет твоей вины. А во-вторых, тогда ты была одна, а сейчас нет. Я рядом, и я не допущу, чтобы что-то случилось с ним или с тобой.

Кэтрин: – Читатели, которым неизвестна история Беатриче и Джованни, могут найти ее в первой книге из серии приключений клуба «Афина», в приятном зеленом коленкоровом переплете, который будет прекрасно смотреться в библиотеке любой леди или джентльмена. Два шиллинга, как я уже упоминала.

Беатриче: – Ты используешь мое несчастье для рекламы своей книги?

Кэтрин: – Нашей книги. Да, пишу ее я, но за содержание вы все ответственны в той же мере. И какой же в ней смысл, если у нее не будет читателей? Ну правда же, Беа, не одни твои горести я в ней описываю. То есть… Беа?

Мэри: – Она пошла к себе в оранжерею. Мне кажется, ты ее обидела – всерьез обидела. Так же, как Зору.

Кэтрин: – И почему это вы, люди, такие эмоциональные?

– А что с Зорой? – спросила Беатриче. – Ты нашла телеграмму в ее имуществе?

– По-моему, вещи называют имуществом только в завещаниях, – сказала Кэтрин. – Нет, не нашла, но все равно думаю, что это она. Кроме нее ведь некому? Кто же еще это мог быть – полковник или миссис Шарп? Джеллико? Я их всех сто лет знаю.

И все же – протесты Зоры и ее злость на Кэтрин выглядели очень натурально. Нельзя сказать, что Кэтрин было стыдно за свое поведение, но все-таки немного неловко – особенно за то, что она обыскивала саму Зору, а не только ее вещи. Но это же оправдано в таких обстоятельствах? Хотелось бы ей самой быть твердо уверенной в этом. Человеческая мораль – это так сложно. Насколько проще быть пумой! Она вдруг встала.

– Знаешь что? Пойду-ка я, поищу Кларенса. Он, кажется, тоже на меня злится.

– Не может быть! – сказала Беатриче. – Он такой мягкосердечный.

– Мы, может, о разных Кларенсах говорим? С тобой он, может, и мягкосердечный, а я-то видела, как он умеет злиться. Ты бы посмотрела на него, когда какие-то пьяные лондонские клерки, купившие билет на дополнительную программу, начали издеваться над Эдит Джеллико и делать ей непристойные предложения. Он их на пинках оттуда вынес – и это не метафора. Когда задевают его чувство справедливости, он настоящая каменная стена. Ничего нет хорошего, когда перед тобой стоит каменная стена и сверлит тебя осуждающим взглядом, а так оно, скорее всего, и будет. Допивай свой чай и начинай укладываться. Скоро Вена.

Кларенс сидел в их с Сашей купе и читал книгу. На обложке было написано: «Essais de Michel de Montaigne»[83]. К счастью, он был один – Саша, наверное, остался в вагоне-ресторане.

– Привет, – сказала Кэтрин, стоя в дверях. – Я пришла извиниться.

Он поднял глаза от книги:

– Потому что у людей так принято, да?

– Ты так хорошо меня изучил. Пумы никогда не извиняются – они бросаются и рвут когтями. Я же все-таки не разорвала ее, Кларенс!

– Еще неизвестно, что хуже. – Он покачал головой. – Все-таки ты ходячая путаница, Ушастик. Не совсем кошка и не совсем женщина. Тебе не передо мной надо бы извиняться, сама знаешь.

– А чего ты ожидал, зная, от кого я родилась и как воспитывалась? Остров Моро – это тебе не пансион благородных девиц. Если я выясню точно, что это не она, то извинюсь по всем правилам, обещаю – правда, не думаю, что Зора станет слушать. Что это – поезд сбавил ход?

Кларенс выглянул в окно, и Кэтрин тоже. Ход и правда замедлился. За окнами были магазины и многоквартирные дома. Вот и Вена – через несколько минут поезд прибудет на Вестбанхоф. Сегодня у них первое представление. А завтра они с Беатриче пойдут искать Ирен Нортон.

– Помочь тебе вынести багаж? – спросил Кларенс.

– Если ты больше на меня не сердишься, – сказала Кэтрин.

– Сержусь, – ответил он. – По правде сказать, я считаю, что ты должна извиниться перед Зорой немедленно, захочет она тебя слушать или нет, – но это ваши дела. Идем, вынесем твой чемодан. А потом я помогу Беатриче, чтобы она не помяла то роскошное платье, в котором сегодня собирается выступать. Хоть я и не понимаю, зачем ей «парижский туалет», как она его называет. Она была бы столь же неотразима в любом платье, путь даже оно стоит ровно доллар в каталоге Сирса!

– Но внутренне она в нем чувствовала бы себя иначе, – сказала Кэтрин.

Пробормотав что-то о том, что он никогда не поймет этих женщин и их отношения к одежде, Кларенс пошел вслед за ней в купе за чемоданом, из-за которого сегодня вышло столько неприятностей.

Беатриче: – То, что он сказал, очень мило, но все-таки звучит как-то снисходительно, вам не кажется?

Кэтрин: – Кларенс – хороший человек, но не святой. И не стоит ждать этого от него. Как-то мне пришлось выслушать от него целую лекцию о Пелопоннесской войне, пока я пыталась починить свой костюм Женщины-кошки. Ты же знаешь, я терпеть не могу шить! А представляешь, какая это скучища – Пелопоннесская война?

Миссис Пул: – Ох уж эти мужчины. По-моему, самое разумное, когда они о чем-то рассказывают, – просто кивать головой, ну, может быть, иногда склонять ее набок. А когда закончит, сказать: «Надо же, как интересно. Кто бы мог подумать?» Вот тогда они сочтут тебя очень умной женщиной.

Беатриче: – Но так ведь не должно быть! Можно же вести с человеком противоположного пола нормальный разговор, без всех этих уловок. Мы с Кларенсом ведем увлекательнейшие беседы, и, если я возражаю, он действительно слушает. Даже Джованни меня так не слушал.

Кэтрин: – Я же говорю, он хороший. Только не давай ему свернуть на Пелопоннесскую войну!

Глава XV. Вечер в Вене

С вокзала труппа «Волшебного цирка чудес» отправилась прямиком в театр. Все необходимое оборудование Лоренцо отправил туда на повозке, но устанавливать и проверять его предстояло самим артистам. Большую часть тяжестей перенесли Атлас с Кларенсом. Кэтрин проверила веревки, по которым ей предстояло карабкаться, и палки, на которых нужно будет балансировать по-кошачьи. Затем стала помогать братьям Камински, выступавшим с такими же снарядами. Беатриче тем временем помогала Зоре со змеями: нужно было сцедить у них яд. Очень полезно иметь под рукой того, кто и сам ядовит! Беатриче ведь укус змеи повредить не мог. Когда Кэтрин подошла к ним и сказала, что пора пить чай, Зора сделала вид, что не слышала. Ну что ж, не хочет – как хочет! По крайней мере, если Зора и правда агент Общества, – пусть знает, что с Кэтрин шутки плохи.

Ровно в пять часов вечера Лоренцо вышел на сцену и сказал:

– Леди и джентльмены, meine Damen und Herren, добро пожаловать на вечер с монстрами!

И представление началось.

Кэтрин всегда хватало дел за кулисами – она умела проворно и совершенно бесшумно разбирать оборудование. Но вот наконец, когда уже приближался черед ее собственного выступления, она улучила минутку, чтобы взглянуть на публику. Королева Лилипутии рассказывала, как прилетела в Англию на воздушном шаре, который несли два альбатроса (в ее королевстве альбатросов всегда используют для воздушных перевозок). Потом она стала читать стихи знаменитой лилипутской поэтессы. Кэтрин немало позабавилась, когда писала эти лилипутские стихи, хотя, правду сказать, несколько строф она стащила у Вильяма Блейка. Этот театр был меньше парижского, зато тут было электрическое освещение! По ее мнению, лампы горели даже слишком ярко. Но зал был полон и настроен благожелательно. Когда Генриетта изящно, едва заметно поклонилась, все громко захлопали.

– Кто эта женщина в первом ряду?

Кэтрин вздрогнула. За спиной у нее стояла Беатриче и глядела в зал.

– Которая?

– Вон та, в темно-красном вечернем платье, с гранатовой парюрой. Она похожа на особу королевской фамилии, путешествующую инкогнито.

Кэтрин вновь пробежала глазами первый ряд.

– Ах, эта. А что? Она тебе кажется подозрительной? Ты хочешь сказать…

– Нет, конечно! У тебя уже какая-то… как это называется? Паранойя, вот! Тебе всюду мерещатся люди из Société des Alchimistes. Нет, я просто восхитилась, хотя теперь мне кажется, что я ее уже где-то видела. Может быть, она какая-нибудь светская знаменитость, или, может быть, актриса? Вышивка на ее платье просто великолепна.

Кэтрин удивленно уставилась на Беатриче.

– Ты разглядела все детали с такого расстояния? Серьезно? И что это за штука такая – парюра?

Беатриче чуть отодвинулась.

– Конечно, разглядела, и ты должна бы разглядеть – у тебя ведь глаза острее моих. Ты просто не замечаешь таких вещей, потому что они кажутся тебе неважными. Но искусство, даже такое простое, как вышивка, украшает жизнь и придает ей смысл. Если бы у нас не было чувства красоты, вкуса, элегантности и утонченности, мы бы мало чем отличались от животных.

– Или растений! – сказала Кэтрин. – Что ты имеешь против животных, хотелось бы…

– Кэт! Твой выход! – хлопнул ее по плечу Атлас. Он был уже в цирковом костюме – в чем-то вроде греческой туники, открывавшей его руки и ноги почти целиком, и в кожаных сандалиях.

Кэтрин натянула на голову капюшон с кошачьими ушами, подобрала хвост и выскочила на сцену.

Беатриче: – Думаю, нам нужно поблагодарить миссис Пул за то, сколько труда она вложила в этот костюм. Он получился очень эффектным – я не могла даже разобрать, где кончается настоящая Кэтрин и начинается La Femme Panthère.

Кэтрин: – Костюм был замечательный, миссис Пул. Гораздо легче и лучше того, что у меня был раньше. В старом я бы такие трюки проделывать не смогла! Вы гений, вот что!

Миссис Пул: – Пфф. Постарайтесь не забывать об этом, когда снова встрянете в какие-нибудь приключения, а мне потом придется сводить пятна крови с ваших рукавов! Или подпалины от пороха! Или когда брюки порвете, потому что вам непременно нужно облазить все крыши в городе, а мне потом зашивать!

Беатриче: – Миссис Пул, вы всегда гениальны, а мы так редко вам об этом говорим. Я бы вас расцеловала, но увы…

Миссис Пул: – Это совсем не обязательно, мисс.

В семь часов представление закончилось, и Кэтрин мечтала только об одном – об ужине. Только сначала нужно разобрать багаж, который свалили в женской гримерной, и отнести в гостиницу. А потом наконец-то можно будет и поесть. После представления она всегда была усталой и голодной.

Но, открыв чемодан, чтобы переодеться из кошачьего костюма в обычную одежду, она даже отпрянула от неожиданности.

– Беа! – позвала она. – Беа, иди сюда!

Беатриче сидела перед зеркалом и смывала кольдкремом сценический грим. Она обернулась:

– Что такое, Кэт?

Лицо у нее было все в креме.

Кэтрин молча, жестом, подозвала ее ближе. У другого зеркала мисс Петуния поправляла шляпку, а в углу Эдит и Дорис Джеллико пытались разобраться, по какому курсу меняют франки на кроны. При них Кэтрин не хотела ничего говорить.

Беатриче вытерла крем с лица, подошла к чемодану, взглянула на него и спросила:

– Ну так в чем дело?

Кэтрин подняла крышку и показала, что она нашла на самом верху, поверх одежды, которую сунула туда несколько часов назад: телеграмму Ирен Нортон.

Беатриче с сомнением уставилась на нее.

– А не может такого быть, что телеграмма все время была здесь? Может, ты ее просто не заметила, когда смотрела в поезде?

– Нет, такого быть не может. – Она старалась говорить как можно тише. Джеллико стояли в другом конце комнаты, а вот мисс Петуния могла и услышать. – Я переодевалась перед тем, как Камински закончили свой номер. Тогда-то я и положила платье в чемодан, а теперь телеграмма лежит сверху! Серьезно, Беа! Очевидно, кто-то брал ее, а теперь положил назад. А значит, это точно кто-то из труппы – за кулисами ведь, кроме нас, никого не было. Вопрос – кто?

– Это наверняка женщина, – сказала Беатриче. – Мужчина не мог зайти в эту гримерную. Ты все еще подозреваешь Зору?

Кэтрин поднесла телеграмму к носу, затем протянула Беатриче:

– Понюхай.

Беатриче взяла и понюхала.

– Не чувствую никакого запаха. А что я должна унюхать?

Кэтрин взглянула на нее с жалостью и изумлением.

– Не пойму, как вы все живете с таким паршивым обонянием. Это все равно что слепым жить. Я не чувствую запаха Зориных духов. Зато чувствую запах папирос. Тот, кто положил ее сюда, недавно курил. И не какие-нибудь папиросы, а… Я уже говорю совсем как Холмс, да? Это крепкие папиросы, самокрутки. Только один человек в нашей труппе курит такие – ему присылают табак из России почтой.

– Саша! – воскликнула Беатриче. – Но как же он вошел сюда, что никто не заметил? И что у него может быть общего с Société des Alchimistes?

– Он мог войти, когда мы все были на сцене или смотрели представление, – сказала Кэтрин. – Наверняка можно было выбрать время, когда гримерная была пуста. Но если его обвинить, он легко отопрется – в конце концов, телеграмму-то он вернул, а запах его табака никто, кроме меня, не учует. Наверное, лучше просто следить за ним и постараться засечь, если он войдет в контакт с кем-нибудь из S.A. А вдруг это та самая женщина из первого ряда, в этой, как ее, пар… как ты сказала?

– Прошу прощения. Вы Кэтрин?

Она обернулась так резко, что задела подбородком крышку чемодана. Больно! Она согнулась и схватилась за подбородок обеими руками – не самая изящная поза. Перед ней, в нескольких шагах, стояла женщина в темно-красном платье, только теперь на ней был еще накинутый на одно плечо черный шерстяной плащ.

– А вы, должно быть, Беатриче, – сказала она. – Я Ирен Нортон, и мне нужна ваша помощь. Мэри, Жюстина и Диана пропали. Они выехали из Вены неделю назад, и с тех пор от них ничего не слышно. Словно в воздухе растворились. Я надеялась, что вы поможете мне их разыскать.

Миссис Пул: – Как же миссис Нортон узнала, что вас нужно искать в театре?

Кэтрин: – Она не знала, она догадалась. Увидела объявление о «La Belle Toxique» в утренней газете. Вот она и подумала, что эта Ядовитая девушка из цирка может быть Беатриче, а когда увидела, что там есть еще и женщина-пантера, то купила билет на представление. И хорошо сделала, иначе бы нам не попасть на тот поезд!

Кэтрин с Беатриче уставились на нее. Беатриче первой оправилась от удивления.

– Да, я Беатриче Раппаччини. Миссис Нортон? Мы собирались искать вас завтра, у вас на квартире. Но… вы сказали, что Мэри и остальные пропали? Как? Что с ними могло…

– Простите, я не хотела обрушивать это на вас так внезапно. – Ирен смотрела на них печально и сочувственно. – Но дело в том, что времени у нас мало. Ван Хельсинг сегодня вечером уезжает в Будапешт Восточным экспрессом. Он был здесь, в Вене – разыскивал свою дочь. Мы с помощницами так запутали следы, что ему пришлось хорошенько побегать, смею вас уверить! Я уже думала, нам удалось его провести, а теперь подозреваю, что это он нас провел. Может быть, кто-то похитил Мэри и остальных по его приказанию? Может быть, он держит их где-нибудь в плену – вероятно, в Будапеште? Кто-то должен поехать за ним. Надеюсь, он приведет нас к ним.

Кэтрин нахмурилась.

– Думаете, он догадался, что они хотят освободить Люсинду Ван Хельсинг, и каким-то образом перехватил их в пути?

– Они уже освободили Люсинду! – сказала Ирен. – Вы не получили мою телеграмму? Я отправила ее миссис Пул в пятницу, и еще одну в тот же день – Мине Мюррей, с сообщением, что Мэри и остальные едут в Будапешт. Утром они уехали в дилижансе, вместе с Люсиндой. Я просила мисс Мюррей телеграфировать, когда они прибудут, но ответа не получила – а ведь прошла уже почти целая неделя! Они давным-давно должны были приехать. Я так беспокоилась, что послала своего лакея, Георга, следом за ними, на самом быстром коне, какого только могла отыскать. Примерно в одном дне езды от Вены их след теряется, – где-то за Оденбургом, который венгры называют Шопрон, их дилижанс просто исчез. Хозяин гостиницы в Оденбурге и его слуги ничего существенного Георгу не рассказали – да, один мужчина и три женщины, и с ними кучер и лакей, переночевали у них, а утром уехали, вот и все. Это наверняка была Жюстина в мужской одежде, Мэри, Диана и Люсинда. Один из конюхов сказал, что дилижанс отправился не в Будапешт, а в противоположную сторону, к Грацу. Георг проехал по этой дороге, но не нашел никаких следов того, что они там были. Я схожу с ума от беспокойства…

– Прошу прощения, – сказала мисс Петуния. – Вы не возражаете?.. – Она показала рукой на дверь.

– Прошу вас, – сказала Ирен и отступила в сторону, чтобы пропустить мисс Петунию.

Джеллико, как заметила Кэтрин, теперь убирали свои костюмы и грим.

– В пятницу мы уехали с цирком, – сказала она Ирен. – Должно быть, миссис Пул получила телеграмму уже без нас. Она вам ничего не ответила?

– Нет, только Ватсон. Он нашел предателя – глядите.

Ирен открыла сумочку, затейливо расшитую бисером, с серебряным замочком, и протянула Кэтрин аккуратно сложенную телеграмму. В ней значилось:

СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЮ ЧТО СРЕДИ НАС НАШЕЛСЯ ПРЕДАТЕЛЬ ЮНЫЙ ДЖИММИ БАКЕТ ПЕРЕДАВАЛ СВЕДЕНИЯ НЕКОЙ ЛЕДИ КРОУ ВЕРОЯТНО ЧЛЕНУ S.A. ВСЯКОМ СЛУЧАЕ ЧАРЛИ ТАК ГОВОРИТ ЕМУ ЛУЧШЕ ЗНАТЬ МАЛЬЧИШКИ БЕЙКЕР СТРИТ ХОТЯТ СУДИТЬ ЕГО ВОЕННЫМ СУДОМ ВИДИМО ЭТО И БЫЛ ИСТОЧНИК УТЕЧКИ НО БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ ХОЛМСА ВСЕ ЕЩЕ НЕТ МОЖЕТ БЫТЬ ВАШИ ЛОНДОНСКИЕ СВЯЗИ МОГУТ ПОМОЧЬ УЖАСНО БЕСПОКОЮСЬ ВАТСОН

– Бедный Джимми! – сказала Беатриче. – Его сестра больна туберкулезом, а мать работает прачкой – миссис Пул дает ей работу время от времени. Она вдова, очень бедная.

Кэтрин взяла телеграмму и перечитала, хмурясь.

– Это его не оправдывает, если он и впрямь продал нас S.A. И Сашу мне ни капельки не жаль. Он мой старый друг, второй в этом цирке после Кларенса. Во всяком случае, я считала его другом. Я готова ему горло перегрызть!

– Саша – это мальчик-собака из русских степей? – спросила Ирен.

– Да. Кэтрин подозревает, что он агент Société des Alchimistes. Видите ли, мы не могли найти вашу телеграмму…

– Беа, мне кажется, сейчас нет времени на объяснения, – сказала Кэтрин. – Теперь, когда мы знаем, что в цирке есть агент S.A., нам нельзя здесь оставаться, да и в любом случае нужно искать Мэри с Жюстиной. И Диану, наверное. Но ведь у нас еще пять представлений в Вене! В пятницу вечером, а в субботу и воскресенье и вечером, и утром. Не можем же мы бросить Лоренцо на произвол судьбы.

– Это тот самый Лоренцо Великолепный, как его именуют в афишах? – спросила Ирен. Кэтрин кивнула. – Ну хорошо, скажите мне, где его найти, и я все улажу. А вы готовьтесь к отъезду. Я вернусь через несколько минут.

– Он у себя в кабинете, рядом с мужской гримерной, – сказала Кэтрин. – За углом и налево.

– Хорошо, – кивнула Ирен. И ушла – только запах духов остался в комнате. Вообще-то Кэтрин была не любительницей духов, но это был глубокий мускусный аромат, довольно приятный даже для ее носа.

Она повернулась к Беатриче:

– Ну ладно, давай-ка уберем все в чемодан. До сих пор не могу поверить, что Саша… Я-то думала – он мне друг!

– Ты же не знаешь, какие у него мотивы, – сказала Беатриче. – Может быть, у него, как у Джимми, более сложная история, чем ты думаешь.

– Чьи мотивы? – Кларенс стоял в дверях. – Я подумал – может быть, вы хотите поужинать?

– А, здравствуй, Кларенс, – сказала Дорис Джеллико. – Извините, нам тоже нужно идти обедать.

Кэтрин обернулась к Эдит Джеллико и увидела, что та согласно кивнула.

– Да, извините нас, – повторила за сестрой Эдит и бросила на Кэтрин неприязненный взгляд. Что это с ней? Но Кэтрин не успела спросить: обе сестры уже выскользнули за дверь. Только шаги их скрипучих туфель с каучуковыми набойками донеслись из коридора.

– Это не Зора, это Саша, – сказала Кэтрин, снова оборачиваясь к Кларенсу. – Кто-то опять подложил телеграмму ко мне в чемодан – и от этого кого-то пахло папиросами, которые он все время курит.

– Это еще не доказательство, – сказал Кларенс. – Нельзя же вот так просто обвинять то одного, то другого. Довольно и того, что вышло с Зорой. Она сказала Лоренцо, что не хочет больше с тобой работать, и я не могу ее винить. И Джеллико на тебя злятся, я же вижу! – Он наклонился и понюхал телеграмму. – И вообще, по-моему, ничем не пахнет.

«Может быть, это потому, что ты не пума», – уже хотела ответить Кэтрин.

– Вы американец! – В дверях стояла Ирен. – Добрый вечер. – Должно быть, она уже поговорила с Лоренцо и вернулась. Быстро же она! Любопытно, о чем они говорили. Ирен протянула руку. – Ирен Нортон, урожденная Адлер, из Нью-Джерси.

Кларенс взял ее ладонь в обе руки и потряс.

– Кларенс Джефферсон, родом из Виргинии. Я бы поцеловал вам руку, миссис Нортон, но, думаю, вы предпочитаете американское рукопожатие. Без этих аристократических штучек!

Ирен рассмеялась.

– Со своим соотечественником? Да уж, пожалуйста! – Затем она повернулась к Кэтрин и Беатриче. – Я обо всем договорилась с Лоренцо. Вы уедете сегодня, а в Будапеште снова присоединитесь к труппе. Он объявит всем, что Ядовитая красавица и Женщина-пантера заболели. Я пообещала ему другой номер, взамен тех, что он теряет, – Ханна и Грета, непревзойденные стрелки! У вас тут все равно, судя по всему, назревал скандал. Мне показалось, Лоренцо даже рад будет передышке.

– А пока мы попытаемся найти остальных? – уточнила Беатриче. – Мы можем поехать следом тем же путем.

– Думаю, есть путь быстрее, – сказала Ирен. – Насколько я понимаю, мистер Джефферсон в курсе дела?

– Да, при нем можно говорить, – сказала Кэтрин.

– Хорошо. Последние пять дней Ван Хельсинг провел в Вене. Он приехал в прошлую в субботу ночью, с двумя коллегами, английскими учеными – полагаю, они тоже состоят в Société des Alchimistes. Возможно, он узнал, что мы освободили Люсинду, и как-то выследил Мэри и остальных. Не могу точно сказать как. Или, возможно, их похитили люди из Société des Alchimistes, и тогда они, вероятнее всего, в Будапеште. По правде сказать, я считала людей из S.A. дилетантами, пока не прочла телеграмму Ватсона. Склонить к предательству мальчишку с Бейкер-стрит не так-то легко – они ведь очень преданы Шерлоку. Если слежка за Ван Хельсингом ничего не даст, отправляйтесь прямо к Мине Мюррей – у нее должна быть какая-то информация о действиях S.A. Георг уже пытался проследовать по тому пути, которым отправились Мэри с остальными, а вам я предлагаю вместо этого ехать за Ван Хельсингом. Если ему известно, где Мэри и остальные, он приведет вас к ним. А если нет, вам так или иначе нужно в Будапешт. Но он уезжает сегодня вечером Восточным экспрессом. Вы сможете выехать этим поездом?

– Вы хотите, чтобы мы шпионили за Ван Хельсингом? Ладно, – сказала Кэтрин. – Но я не знаю, хватит ли нам на билеты. У нас с собой не очень много денег.

– Об этом я позабочусь, – сказала Ирен. – Восточный экспресс уходит в полночь от Штатсбанхоф. Может быть, поедем ко мне? Я угощу вас ужином и расскажу обо всем, что тут происходило, ведь вы же ничего не знаете. А вы расскажете мне о Саше. Я велю Ханне с Гретой следить за ним – они постараются выяснить, с кем он поддерживает связь. Может быть, он и сам член Société des Alchimistes, но вероятнее – просто работает на них, как Джимми Бакет. Мистер Джефферсон, поскольку Кэтрин и Беатриче, судя по всему, вам доверяют, не поужинаете ли и вы с нами? Я буду очень рада поговорить с американцем. Какого вы мнения о МакКинли? Я, разумеется, республиканка – мой отец гордится тем, что сражался за Союз. Но я боюсь, как бы нас не втянули в новую войну – с Испанией за Кубу.

Кларенс в ответ наговорил много непонятного для Кэтрин – рассуждал о доктрине Монро, упоминал Гуам и Филиппины, – все это по дороге, пока тащил ее чемодан по боковым коридорам театра. Они с Беатриче несли остальной багаж, а Ирен беседовала с Кларенсом. Кэтрин не могла понять, соглашается она с ним или спорит, но, кажется, оба сошлись в неприязни к некоему Уильяму Рэндольфу Херсту.

По пути Беатриче шепнула Кэтрин:

– А ты заметила, что парюры миссис Нортон на ней нет?

– Может, и заметила бы, но ты же так и не сказала мне, что такое эта парюра.

– Ожерелье, которое было у нее на шее, и серьги к нему, и еще, кажется, браслет. Они были на ней, когда она вошла в гримерную, – превосходные гранаты, темно-красные, в тон ее платью. А теперь на ней нет ни одного из этих украшений.

Кэтрин озадаченно взглянула на нее.

– Ты хочешь сказать, что кто-то украл у нее драгоценности?

– Нет, думаю, она отдала их Лоренцо в уплату за то, чтобы он отпустил нас с венских представлений.

Мэри: – И это еще один долг, который мы должны вернуть Ирен.

Когда они вышли на освещенную фонарями улицу, их ждал экипаж Ирен. Кларенс помог им усесться, а сам сел рядом с Ирен, с которой обращался чрезвычайно галантно. Пока они катили по каменной мостовой на Принц-Ойген-штрассе, восемнадцать, Кэтрин мысленно бранила себя. Все, все она сделала не так, как нужно. Незавидное положение у великолепной одинокой пумы. Слава богу, что у нее есть друзья – Беатриче и Кларенс, а теперь еще и Ирен Нортон, – готовые выручить ее, когда она оплошает. Может быть, люди все-таки не зря стараются держаться друг за друга.

Беатриче: – Когда я впервые увидела квартиру Ирен, мне показалось… надеюсь, это не кощунство, так говорить, – мне показалось, что я попала в рай. Мебель! Картины! Я сразу увидела, что это образованная женщина с хорошим вкусом, женщина, опередившая свое время. Даже книги… Хотя некоторые из них уж слишком в современном духе! Нет, я не отрицаю гения Толстого и Ибсена. И все же мне кажется, не все ценности следует ниспровергать.

Кэтрин: – А оружие! А телефон! Она, очевидно, куда более важная персона, чем старается показать. Многие ли могут посылать телеграммы через американское посольство?

Мэри: – Кэт, а стоит ли обо всем этом писать? Ирен ведь и сейчас живет в Вене. Как только книга выйдет из печати, ее тайная комната перестанет быть тайной.

Кэтрин: – Она мне разрешила. Сказала – все равно никто не поверит, как никто не поверил Мэри Шелли, когда она написала биографию Виктора Франкенштейна. Все считают, что это вымысел. Она сказала – люди редко верят в то, что кажется им неправдоподобным, зато часто верят в невозможное. Им легче поверить в спиритизм, чем в утконосов.

Беатриче: – Выходит, она думает, что читатели будут считать эту историю вымышленной?

Кэтрин: – Беа, тебя это словно бы огорчает.

Беатриче: – А тебя нет? Тебе разве все равно, поймут читатели или нет, что это правдивая история о нашей жизни?

Кэтрин: – Лишь бы книгу покупали, остальное, в общем-то, неважно. Лишь бы платили свои два шиллинга за том, а мне шел гонорар…

– Уже почти девять часов, а вам нужно успеть на полуночный поезд, – сказала Ирен, когда они сидели за столом, а весьма проворная горничная в форменном платье подавала им ужин. – В шесть утра вы будете в Будапеште. Мы знаем, что Ван Хельсинг и его друзья едут этим же поездом – его экономка, которая была очень предана миссис Ван Хельсинг и теперь уведомляет меня о каждом его шаге, видела билеты своими глазами. Надеюсь, он приведет вас к Мэри и остальным, или, по меньшей мере, даст вам какую-то подсказку о том, где они могут быть. Моя гипотеза – кучер дилижанса, человек по имени Миклош Ференц, был подкуплен. Мой кучер за это время кое-что выяснил о герре Ференце, и теперь я думаю, что не стоило ему слишком доверять. Помимо всего прочего, в Вене за ним остались неоплаченные счета. Может быть, он повез их не в ту сторону, вероятно, через Грац, чтобы сбить нас со следа? Но рано или поздно Ван Хельсинг встретится с ними в Будапеште – во всяком случае, свою дочь он захочет там видеть. Фрау Мюллер подслушала его разговор: он говорил, что намерен везти Люсинду туда, хотя и не упомянул, с какой целью. Что он собирается делать с Мэри, Жюстиной и Дианой – этого я не знаю. Я отчаянно беспокоюсь за них. Но мы ничего не можем сделать до тех пор, пока не придет время ехать на вокзал, а потому предлагаю вам доесть ужин, а затем я покажу вам кое-что такое, что, возможно, окажется для вас полезным в Будапеште.

– А вы нам расскажете, как спасли Люсинду? – спросила Беатриче. – Я так рада, что с ней все хорошо.

– Не совсем, – сказала Ирен. – Видите ли, в чем дело…

За ужином Ирен рассказала им о докторе Фрейде, о Кранкенхаусе, о Дианином дерзком и довольно-таки безрассудном побеге. Рассказала она и о схватке в темном переулке с людьми, которые не умирали. Кэтрин слушала довольно внимательно, но временами ее мысли уходили в сторону. Эти двое английских ученых, о которых упомянула Ирен, – это, должно быть, Сьюард и Прендик. Если так, значит, она снова увидит Эдварда Прендика. Ей и хотелось этого, и не хотелось. Она невольно вспоминала тот год, который они провели на острове Моро, после гибели Моро и Монтгомери. Бывали там плохие дни, когда он был мрачен и не хотел разговаривать. Но бывали и хорошие, когда они вместе ходили купаться, или пекли на костре рыбу, или охотились на зверолюдей. Он не любил такую охоту, а она да – она до сих пор гордилась тем, как расправилась с человеком-гиеной, он же человек-свинья: один удар по голове, один укус в горло. А потом, в дождливые дни, они сидели в пещере, которую называли своей гостиной, и он рассказывал ей о своем детстве в Суррее, о том, как учился в Кембридже, а потом – в Королевском колледже науки, с самим великим Гексли. У него еще была привычка перебирать пальцами ее волосы…

– Беа, меня беспокоит, что вы с Кэтрин отправляетесь навстречу опасностям, – сказал Кларенс. – Миссис Нортон, вы говорите обо всем этом совершенно спокойно, но для человека, способного ставить эксперименты над собственной женой и дочерью, наверняка не существует никаких границ морали. Если Беатриче и Кэт нужна моя помощь…

– Это очень мило с твоей стороны, Кларенс, – мягко сказала Беатриче. – Но ты же понимаешь, у нас с Кэтрин есть природная защита: у меня яд, а у Кэтрин ловкость, нечеловечески острое зрение и обоняние, и еще клыки. Ты не сможешь нас защитить – это нам придется защищать тебя.

– Понимаю, – сказал Кларенс и с несколько смущенным видом начал резать свой шницель.

– Но это было по-настоящему рыцарское предложение, – добавила Беатриче.

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно желая убедиться, не насмехается ли она, но Беатриче только улыбнулась и продолжала есть.

Как приятно было ужинать у такой заботливой хозяйки! Ирен с Кларенсом ели шницели по-венски и картофель с чем-то зеленым (после Беатриче объяснила, что это петрушка, – и кому только приходит в голову посыпать еду травой?), а Кэтрин принесли тонкий, почти не прожаренный стейк с кровью, изумительно вкусный. У нее было такое чувство, будто она сама его добыла на охоте. А Беатриче с удовольствием пила что-то похожее на ее обычный зеленый суп. Кэтрин догадывалась, что и вкус у него, скорее всего, такой же: гадость – она и есть гадость, все равно, в Австрии или в Англии.

Беатриче: – Вообще-то растительность в Австрии очень отличается от английской, так что у австрийской гадости свой собственный, очень характерный вкус.

Кэтрин: – Нам совершенно ни к чему об этом знать.

Беатриче: – Ты же сама об этом заговорила!

На стол подавала горничная, которую Ирен называла Ханной. Она ведь, кажется, что-то такое говорила насчет циркового номера со стрельбой, с участием Ханны и Греты? Однако в Ханне ничто не выдавало меткого стрелка – как и полагается хорошей горничной, она почти сливалась с обстановкой.

После ужина Ирен сказала:

– Кэтрин, Беатриче, у меня есть для вас кое-какая информация и еще кое-какое… скажем так, снаряжение. Кларенс, что вы предпочитаете – вернетесь к себе в гостиницу или подождете здесь, пока им не придет пора ехать, а потом проводите их на вокзал? Я сама туда ехать не могу – Ван Хельсинг может меня узнать, я ведь бывала у него в доме под видом сестры фрау Мюллер из Швабии! Кто знает, может быть, он тоже умеет видеть любую маскировку насквозь, как Шерлок.

– Меня он не знает, а вот Сьюард и Прендик – да, – сказала Кэтрин. («Особенно Прендик».) – Это те двое английских ученых. Беатриче они никогда не видели, а вот меня могут и узнать.

– В таком случае, думаю, без маскировки не обойтись, – сказала Ирен. – Дайте подумать, что у меня найдется…

– Я подожду, – сказал Кларенс. – Вам может понадобиться помощь с багажом, да и вообще – я хочу убедиться, что вы благополучно сели в поезд, даже если сам поезд не так уж безопасен!

Он обращался к обеим, но смотрел на Беатриче.

«Ну вот, подцепил беатрицит, – подумала Кэтрин. – Надеюсь, он выздоровеет – или хотя бы научится справляться с симптомами!»

Батриче: – Я тебе не вирус!

– В таком случае у меня есть кое-что для вас, мистер Джефферсон, – сказала Ирен. Она взяла с буфета газету и протянула Кларенсу. Тот разулыбался:

– New York Times! Я уже много лет ее не видел.

– У меня в гостиной полный набор, включая Washington Post и Boston Globe. Я хочу быть в курсе того, что происходит на родине. А теперь, дамы, готовы ли вы спуститься со мной вниз?

Кэтрин недоумевала, что им делать внизу, где располагалась кухня и комнаты слуг, но когда Ирен привела их в свой уединенный кабинет без окон, и Кэтрин наконец поняла, что эта Ирен Нортон, урожденная Адлер, не совсем та, кем кажется, ее восхищению не было пределов.

– Кто вы? – спросила она, глядя на стену, увешанную оружием.

– Оперная певица, – сказала Ирен. – А также сборщица информации.

– La Sirène![84] – сказала Беатриче. – Я сразу подумала, что уже где-то вас видела. Это была статья о великих оперных певцах семидесятых-восьмидесятых. О вас писали, что вы были изумительной Кармен, но репортер не знал, чем вы занимаетесь теперь…

Ирен улыбнулась:

– Это было в другой жизни.

– А мистер Холмс знает обо всем этом? – спросила Кэтрин. Она восхищенно разглядывала коллекцию ножей, сабель и другого холодного оружия, вплоть до мачете.

– Я рада, что вам нравятся мои игрушки, – сказала Ирен. – А вот Беатриче, наверное, больше заинтересует моя аптечка?

Она отошла к письменному столу, стоявшему в другом конце комнаты, и открыла один из шкафчиков над ним.

Беатриче подошла следом и ахнула.

– Но это же яды! Вот кураре – его делают из корня южноамериканского растения Strychnos toxifera. Я видела его только однажды, в саду моего отца. А вот дигиталис, из листьев наперстянки обыкновенной – Digitalis purpurea. И аконитин – из Aconitum napellus, он же волчий аконит. Зачем вам столько ядов?

– Не для того, чтобы травить людей, – сказала Ирен. – Исключая, конечно, случаи крайней необходимости. – Она по-прежнему улыбалась, значит, шутила… или нет? Кэтрин не была до конца уверена. – К тому же, как вам известно, яд делает ядом доза. Кураре, например, используется для того, чтобы нейтрализовать действие стрихнина. А что касается того, знает ли Шерлок, – его брат Майкрофт наверняка знает, мы ведь с ним в некотором роде коллеги, – и, подозреваю, Шерлок многое вычислил своим дедуктивным методом. Не думает же он, что я сижу тут, в Вене, сложа руки. Но я не затем вас сюда привела, чтобы просто показывать свои игрушки. Выбирайте самое подходящее для вас оружие и идите сюда – я хочу, чтобы вы знали, куда едете.

Кэтрин, возликовав, выбрала револьвер системы «Уэбли». Если «Уэбли» достаточно хорош для Холмса, значит, и для нее сгодится! Правда, этот был поменьше, тридцать второго калибра – он удобно лежал в руке и отлично помещался в сумочку. А Беатриче не могла заставить себя даже прикоснуться к оружию.

– Я не могу убивать ничего живого, – сказала она. – Правда, не могу.

Но в конце концов она сдалась на уговоры и взяла стилет в кожаных ножнах – исключительно для целей самозащиты. Тут как раз вошла Ханна с ворохом какой-то черной ткани, перекинутой через руку.

– Я подумала – может быть, это будет лучше всего, мадам, – сказала она и развернула ткань. Это оказались два черных платья. Им что, придется выдавать себя за вдов? Или, может быть, за горничных?

– Монашки! – сказала Беатриче. – Вы хотите, чтобы мы нарядились монашками?

– На монашек никто никогда не обращает внимания, – сказала Ирен. – Тем более мужчины. Очень практичная маскировка: она делает почти невидимой.

– Но разве не грех… – начала Беатриче.

– Не грех, если вы делаете это, чтобы спасти друзей, – впервые за все время подала голос Ханна. Кэтрин даже удивил ее английский – она-то думала, горничная говорит только по-немецки. – Уверяю вас, Бог поймет, а если нет, можете пойти к моему духовнику. Ему не привыкать отпускать любые грехи! – Она повернулась к Ирен. – Билеты принесли, мадам. Грета успела сбегать на Штатсбанхоф. Теперь она опять на своем посту, следит за домом профессора Ван Хельсинга.

– Спасибо, Ханна. Кэтрин, надеюсь, вы не против провести ночь в одном купе с Беатриче. Я знаю, что Беатриче… определенным образом действует на других людей, скажем так. Но брать два отдельных купе было бы подозрительно: монашки не настолько богаты. Вам не повредят шесть часов в одном купе? Прошу прощения, Беатриче, но я считаю, что лучше говорить прямо.

– Все будет хорошо, – сказала Кэтрин. – Мы будем держать окно открытым, и каждый час или около того я буду выходить в коридор. Но только… нам непременно нужно наряжаться монашками? Мне они как-то не слишком симпатичны. И священники тоже, если уж на то пошло. Я наслушалась проповедей на всю жизнь на острове Моро.

– Вам ведь не придется всерьез принимать духовный сан, а в этой одежде очень удобно прятать револьвер, вот увидите, – сказала Ирен. – Помимо всего прочего, там есть карманы! – Она взяла с письменного стола какой-то документ… нет, карту – и развернула ее на столе в центре комнаты. – Теперь я хочу, чтобы вы изучили эту карту. Не всю, конечно, но ведь вам придется разыскивать людей в Будапеште и, возможно, в его окрестностях, а значит, нужно хорошо представлять себе общий план. Вот, видите – это Дунай. На одном берегу Буда, а на другом – Пешт. Вот тут, в Пеште, Национальный музей, а совсем рядом, вот на этой маленькой улочке, находится дом, адрес которого указан в телеграмме мисс Мюррей…

Через час они уже ехали на Штатсбанхоф в наемном экипаже – в кэб они втроем не поместились бы. Кларенс то и дело поглядывал на сестер Беатриче и Кэтрин и тут же отворачивался.

– Монашки, – пробормотал он, наверное, уже в пятый раз. – Почему именно монашки?

Сестра Кэтрин, у которой в кармане монашеского одеяния уютно полеживал револьвер, нахмурилась, хотя вряд ли Кларенс мог разглядеть в темноте выражение ее лица.

– Знаешь, по-моему, Ирен права: это самый лучший маскарад. И оружие можно спрятать, и мужчины отводят глаза. Отличное сочетание.

Беатриче, сидевшая с другой стороны, у окна, укоризненно сказала:

– Монашки – святые женщины. Это честь – и, наверное, все-таки грех – носить их одежду.

– Это правда, – сказал Кларенс. А затем прошептал Кэтрин в самое ухо, так, что ей даже стало щекотно: – И вид уж очень странный.

– Придется тебе привыкать к странностям, когда имеешь дело с нами, – прошептала она в ответ.

Беатриче: – Я и правда потом ходила на исповедь, и священник отпустил мне грехи. Но надеюсь, мне никогда больше не придется этого делать. Пусть мы расследуем преступления, носим оружие и побеждаем злодеев, но нельзя прибегать ко злу даже во имя добра.

Кэтрин: – Разве только иногда.

В полночь Кларенс помог им втащить багаж в купе Восточного экспресса, проследил за тем, чтобы проводник принял чемодан на хранение в багажное отделение, а маленький чемоданчик Беатриче поместился под сиденьем. Купе оказалось куда роскошнее, чем в обычном поезде Париж – Вена! Должно быть, Ирен потратила кучу денег. Кэтрин ощутила угрызения совести. Сначала эта ее… как там она называется? Парюра. А теперь еще и это. Остается надеяться, что когда-нибудь они смогут вернуть ей долг.

Мэри: – Я пыталась. Она не взяла.

– Ну, пока, Ушастик, – сказал Кларенс, обнимая ее. – Береги себя.

– Кларенс, не мог бы ты сделать мне одно одолжение? – спросила она, когда он наконец выпустил ее. Она никак не могла привыкнуть к этой привычке людей стискивать друг друга, как в кольцах боа-констриктора.

– Конечно, а какое? – Он смотрел на нее несколько обеспокоенно. О чем же, он думает, она собирается его попросить?

– Расскажи Зоре обо мне. Все расскажи – про остров Моро, про все. Скажи, что я пума, то есть была пумой. Я уже почти десять лет живу человеком, но все равно иногда путаюсь в ваших привычках и обычаях. Может быть, тогда она меня простит… или хотя бы поймет.

– Непременно, Кэтрин. – Он улыбнулся ей. – Сделаю, что смогу.

Она отвернулась на миг – проверить, открыто ли окно (стандартная процедура, когда едешь в поезде с Ядовитой девицей), а когда повернулась снова, увидела, что он уже обнимается с Беатриче. Ну и ладно, что ж тут такого? Пусть обнимет и Беатриче тоже. Но потом, когда он прощался, она увидела, что на губах у него уже вскакивают пузыри от ожогов. Черт побери, этот человек ничему не учится! Остается надеяться, что хоть поцелуй того стоил. Кэтрин взглянула на Беатриче и только головой покачала. Беатриче сжалась и прошептала одними губами:

– Прости.

Когда они снова остались одни и поезд уже отъезжал от станции, Кэтрин сказала:

– Может быть, поспишь немного? Я сказала проводнику, чтобы не раскладывал постели – все равно через несколько часов вставать, – но одеяла он оставил.

– Я вряд ли усну, – сказала Беатриче. – Я так беспокоюсь за Мэри и остальных. Как ты думаешь, что с ними могло случиться?

Кэтрин пожала плечами: она не знала.

– Наверное, Ван Хельсинг каким-то образом их выследил. Может быть, держит где-нибудь в тайном месте и ждет, когда можно будет использовать Люсинду, чтобы привлечь на свою сторону членов Общества на собрании.

– Но что же тогда он делал в Вене все это время? – спросила Беатриче. – Я думаю, это Société des Alchimistes выследило их и держит в плену – не знаю только, где и с какой целью.

– И что же это общество собирается с ними делать? – опасливо спросила Кэтрин.

– Понятия не имею, – сказала Беатриче. – Мой отец всегда говорил – это общество ученых, стремящихся раздвинуть границы познания. Мне бы и в голову не пришло, что оно похищает людей. Но Люсинда, Жюстина и Диана – результаты экспериментов по биологической трансмутации. Как к таким людям относятся в этом обществе? Я не знаю.

– Я все же думаю, это Ван Хельсинг, – сказала Кэтрин. – Но в последнее время мои дедуктивные способности меня часто подводят! Правда, кое-что меня все-таки обнадеживает.

– Что же? – спросила Беатриче, расправляя одеяло и укрываясь.

Кэтрин улыбнулась. Улыбка была зловещая.

– Там с ними Диана. Нет такого безупречно продуманного плана, который Диана не сумеет перевернуть вверх тормашками. Кто бы и где бы ни держал их в плену, они скоро об этом пожалеют.

Беатриче покачала головой, но не смогла удержаться от смеха. Потом они сидели молча. Беатриче свернулась калачиком под одеялом, вспоминая недавний поцелуй (неожиданный, но желанный), а Кэтрин глядела на часы, чтобы не забыть вовремя выйти из купе. Ей спать не придется: каждый час надо выходить в коридор и прогуливаться, чтобы не дышать все время ядом Беатриче. Газовые фонари раскачивались на ветру за открытым окном, по всему купе разбегались тени, а поезд, набирая скорость, летел сквозь ночь к Будапешту.

Том II

Глава XVI. Кровь есть жизнь

– Мэри, – сказала Жюстина, – я не хочу пугать остальных, но что-то тут не так.

– О чем ты? – спросила Мэри. Шел их четвертый день в дороге, а вернее будет сказать – в дорогах, так как каждая из них имела свои особенности, каждая отличалась от других хотя бы количеством торчащих корней и булыжников. Мэри ужасно устала целыми днями, день за днем, трястись, будто мешок с картошкой. Весь зад (да, Мэри, я не стану выражаться деликатнее) онемел от неподвижного сидения, пусть и на мягкой скамье дилижанса. Она мечтала только об одном: добраться до Будапешта, отыскать Мину, принять горячую ванну и выспаться в настоящей постели.

На сиденье напротив дремала Диана, Люсинда рядом тоже спала. Она стала гораздо лучше спать с тех пор как они наконец выяснили, чем же ее кормить.

– Я вот о чем – помнишь домик фермеров, где мы останавливались, чтобы дать лошадям овса? Денеш говорил с ними по-немецки.

Жюстина многозначительно посмотрела на нее.

– Но ведь здесь все говорят по-немецки? – сказала Мэри. – Мы ведь пока еще в Австро-Венгрии.

– Да, но должны-то быть уже в Венгрии, а не в Австрии. Официальный язык тут немецкий, но простые люди говорят по-венгерски. Ты разве не помнишь Бедекера?

– Очевидно, не так хорошо, как ты, – ответила Мэри. – К тому же сомневаюсь, что отличу на слух немецкий от венгерского – какая между ними разница? И что ты хочешь сказать – что мы едем слишком медленно?

– Не знаю, – покачала головой Жюстина. – Но местность вокруг тоже изменилась. Ты заметила?..

– Меньше ферм, больше лесов? Ну да, заметила. – Мэри нахмурилась. До сих пор она об этом как-то не задумывалась. Может быть, Венгрия просто менее цивилизована, чем Австрия, примерно как Шотландия в сравнении с Англией. – Но о чем это говорит? Если только это вообще говорит о чем-нибудь.

– Это еще не все, – сказала Жюстина. – Дорога все время идет в гору. Потихоньку, незаметно, но я ведь жила в горах. Здесь даже воздух другой – значит, мы уже поднялись довольно высоко. А я внимательно изучила карту перед отъездом из Англии. Между Веной и Будапештом никаких гор нет.

– Так где же мы тогда, по-твоему? – спросила Мэри. – Я бы посмотрела в Бедекере, но он, кажется, в чемодане. Может быть, на следующей остановке попросить Денеша достать чемодан – сказать, что мне понадобилась шаль или еще что-нибудь?

– Понятия не имею, где мы, – сказала Жюстина. – Мы ведь изучали только ту дорогу, по которой собирались ехать. А теперь, мне кажется, едем по какой-то другой. Ирен говорила, что мы доберемся до Будапешта дня за три, смотря по состоянию дорог. А сегодня уже четвертый. Я понимаю, это не такой надежный транспорт, как поезд, – дилижансы не ходят по расписанию, но… мне что-то тревожно.

Черт. Черт и еще раз черт. А может быть, Жюстина ошибается? Мэри выглянула в окно. Уже начинало темнеть, поднимался туман. Фонари на дилижансе уже горели. Вокруг был не то чтобы лес, но более дикая и каменистая местность, чем в окрестностях Вены. И деревья были другие – Мэри не знала какие, но они были выше, и стволы темнее. Она и раньше замечала, но как-то не задумывалась над этим. Хватало других забот, и главная из них – как накормить Люсинду.

Первый день после довольно-таки жуткого открытия, что Люсинда питается кровью, прошел без особенных происшествий. Несколько раз они останавливались, чтобы дать отдых лошадям, один раз – на ярмарке, где Жюстина пополнила их запасы провизии персиками и вишнями. Когда солнце уже садилось в лилово-оранжевые облака, они подъехали к придорожной гостинице. Пока герр Ференц с сыном устраивали лошадей в стойле на ночь и уговаривались о свежей паре на завтра, славная полная женщина, видимо, жена хозяина, по-немецки пригласила их в дом. После того как герр Джастин Фрэнк заверил ее, что они все братья и сестры, так что ни о каких непристойностях не может быть и речи, она проводила их в комнату с двумя кроватями, комодом, на котором стоял таз и кувшин для умывания, столом и четырьмя стульями. Над кроватями висели две картины не слишком впечатляющих художественных достоинств: одна изображала императрицу Елизавету, а другая деву Марию. Хозяйка сказала, что принесет ужин через полчаса, и оставила их распаковывать вещи.

– Я с ней спать не буду, – заявила Диана, показывая пальцем на Люсинду.

– Можешь со мной спать, – сказала Мэри. – Жюстина, ты не возражаешь?..

– Нет, конечно, – сказала Жюстина. – Она хотя бы не храпит!

– Зато кровь пьет! – огрызнулась Диана.

– Может, она… то есть… может, это для нее как еда? – сказала Мэри. – Может быть, ей нужно пить кровь так же часто, как нам есть? Но я, кажется, сегодня больше не могу. Мне все еще немножко нехорошо.

– Спросим ее, – сказала Жюстина. Она обернулась к Люсинде, сидевшей на кровати под картиной с девой Марией. – Вам нужно еще поесть? То есть попить крови?

Люсинда подняла на нее затравленные глаза.

– Когда Иисус явился апостолам в Галилее, он дал им кровь из своих жил и сказал: пейте в память мою.

– По-моему, ее спрашивать бесполезно, – сказала Мэри. – Цвет лица у нее сделался получше и сил прибавилось, но вот речь осмысленнее не стала. Пожалуй, даже наоборот.

– Наверное, нужно попробовать дать ей кровь и посмотреть, что будет, – сказала Жюстина. – Теперь, полагаю, моя очередь. Диана, ты не дашь мне свой ножик?

– Что бы вы без меня делали, – сказала Диана. Снова сунула руку под юбку, достала нож и вложила в протянутую руку Жюстины.

Так же, как Мэри, Жюстина надрезала себе левое запястье. Но Люсинда, едва прикоснувшись губами к порезу, выплюнула кровь с такой яростью, что брызги разлетелись по полу. Она отскочила от Жюстины и забилась на кровать, у изголовья, прямо под девой Марией.

– Ты мертвая, – сказала она. – На мертвых лежит проклятие, такое же, как на мне.

– Вот как! Выходит, твоя кровь ей не по вкусу, – хмыкнула Диана.

– Жюстина, я уверена, она ничего дурного не хотела сказать, – проговорила Мэри.

– Но она права, – ответила Жюстина с таким печальным лицом, какого Мэри у нее не видела с того самого дня, когда она читала книгу Мэри Шелли. – Я уже сто лет как мертва. У меня грязная кровь – кровь покойницы.

– Ну что ж, видно, придется снова мне, – сказала Диана и протянула руку за ножом.

Мэри изумленно поглядела на нее.

– Разве не ты без конца жаловалась, как это отвратительно, что Люсинда пьет кровь? А теперь сама вызываешься?

– Я сказала, что это отвратительно, – сказала Диана. – Но не говорила, что не стану этого делать. Давай нож.

– Погоди, – сказала Мэри. – А это непременно должна быть человеческая кровь? Люсинда, вам нужна кровь человека или просто кровь, любая?

Люсинда смотрела на Мэри из-под изображения девы Марии.

– Кровь есть жизнь, – проговорила она. – Кровь – это роза среди терний. Она спала сотню лет, пока принц не пришел и не разбудил ее своим укусом.

– По-моему, она не в состоянии дать тебе вразумительный ответ, – сказала Жюстина.

– Тогда придется выяснить опытным путем, – сказала Мэри. – Рядом с конюшней есть курятник, я видела…

Тут как раз жена хозяина постучала в дверь.

– Abendessen, Herr und Damen[85], – сказала она. Она принесла на подносе сосиски, квашеную капусту и что-то похожее на клецки.

– Кнёдль! – в ужасе воскликнула Диана. – Можете меня пытать, если хотите, но кнёдль я есть не буду.

– Молчи ты! – еле слышно прошептала Мэри и стукнула Диану по плечу. Та немедленно развернулась и стукнула ее в ответ. И как это она упустила из виду, что Диана всегда дает сдачи?

Мэри: – Я не упустила. Я просто не хотела, чтобы она грубила хозяйке.

Диана: – Можешь засадить меня в самое темное и глубокое подземелье и пытать там тысячу лет, но кнёдль я все равно есть не буду.

Мэри: – Какая же ты утомительная, ты хоть сама знаешь?

– Danke, meine Dame[86], – сказал Джастин Фрэнк и дал ей на чай. А затем добавил еще что-то непонятное. Можно было разобрать слово «Hähnchen»[87]. Жена хозяина затараторила что-то по-немецки.

– Я сейчас вернусь, – сказал Джастин и вышел за дверь вслед за хозяйкой.

Через десять минут он вернулся с большой деревянной миской. Мэри с Дианой уже сидели за столом и ужинали. Кнёдль оказался не так плох, как утверждала Диана, и Мэри не могла понять, из-за чего тут было поднимать такую бучу. Пресно, конечно, но вполне сытно.

– Что это? – спросила Мэри.

– Курица, – ответила Жюстина. – Пришлось свернуть ей шею. – Она протянула миску ближе, чтобы они могли разглядеть курицу – или, скорее, комок перьев. Было ясно, что убийство курицы далось ей тяжело. – Я объяснила этой женщине, фрау Лундхофф, что у моей сестры анемия, и она сказала, что ее тетушка тоже страдала этим недугом. Вот, – она протянула миску Люсинде. – Фрау Лундхофф уже надрезала ей грудь.

Люсинда взяла миску и уставилась на курицу. Затем повернулась спиной к остальным и достала ее из миски. Она была еще вся в перьях и безжизненно висела у Люсинды в руке. Люсинда опустила голову. Мэри услышала ужасный звук – сосущий, хлюпающий, от которого к горлу подкатила тошнота. Она тут же пожалела о съеденной половинке кнёдля.

– Диана: – Вот видишь? Говорила я тебе. Никогда не ешь кнёдли.

Когда Люсинда вновь повернулась к ним, опустив курицу обратно в миску, лицо у нее было в крови.

– Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись, – сказала она.

– А это еще что значит? – спросила Диана.

– По-моему, это Шекспир, – сказала Жюстина. – Я помогу ей умыться.

– Нет, садись, поешь, – сказала Мэри. – Я сама умою Люсинду. А потом пора ложиться. Завтра рано вставать.

Она смыла кровь с Люсиндиного лица водой из кувшина. Оно уже не было таким бледным: теперь Люсинда Ван Хельсинг казалась очень хорошенькой девушкой. Ее легко можно было представить на каком-нибудь званом вечере в Амстердаме, танцующей и беседующей о кавалерах. Но, когда Мэри вытирала ей полотенцем щеки и рот, она подняла голову, и Мэри заметила, что глаза у нее отсутствующие, словно она смотрит куда-то вдаль. А когда Мэри помогла ей переодеться в ночную сорочку и уложила в постель, пока Жюстина относила вниз посуду, а Диана занималась собственным туалетом, Люсинда сказала только:

– Я стояла на берегу реки, и река поглотила меня. Река поглотила нас всех. Я молюсь, чтобы милосердный Господь не дал нам утонуть. Аминь.

Наутро Люсинда уже совсем не могла говорить по-английски. Выглядела она лучше, живее, довольнее, – словом, физически ей, кажется, стало лучше. Но вот душевно…

– Боюсь, она теряет рассудок, – сказала Жюстина Мэри, унося еще одну мертвую, обескровленную курицу. Мистер Джастин Фрэнк был уже снова одет в свой дорожный костюм.

Мэри тоже была готова. Она умыла Люсинде лицо и позаботилась о том, чтобы девушка выглядела прилично, а не как окровавленный призрак. Диана еще натягивала ботинки.

– Пошевеливайся! – сказала Мэри. – Фрау Лундхофф сказала, что дилижанс уже ждет.

Еще один долгий день они провели в дилижансе, покидая его только тогда, когда герр Ференц останавливался, чтобы напоить лошадей и дать им отдохнуть. Тогда они выходили размять ноги и облегчиться в уединении ближайшего кустика.

Мэри: – Кэтрин! Неужели нельзя обойтись без таких подробностей?

Кэтрин: – А ты думаешь, читатели поверят, что мы целыми днями обходились без отправления телесных функций?

Мэри: – Нет, но о таких вещах принято просто… умалчивать. Они подразумеваются сами собой.

Кэтрин: – Сейчас очень модно вводить в повествование натуралистические детали, в том числе неаппетитные и непристойные. Почитай французских писателей. Например, Эмиля Золя.

Мэри: – Мы же не французы.

Мэри начинала чувствовать себя служанкой из сказки, которую посадили в бочку и спустили с холма, только ее бочка не останавливалась, а все катилась и катилась. Это безостановочное, но неравномерное движение вводило ее в какой-то ступор. Большую часть времени она смотрела в окно. Диана или спала, или жаловалась – на ухабистую дорогу, на голод, хотя ела больше, чем Мэри с Жюстиной, вместе взятые, на скуку – такую скуку, что она готова выброситься из дилижанса, просто от нечего делать. Жюстина пыталась читать книгу, которую дала ей Ирен Нортон (надпись на корешке гласила: «Also Sprach Zarathustra»[88]), но в конце концов сказала:

– Никак не могу сосредоточиться, и к тому же, должна признаться, современная философия иногда кажется мне просто набором поэтических нелепиц.

Тогда она стала играть в карты с Дианой, чтобы та хоть немного посидела спокойно. Люсинда, снова сидевшая рядом с Мэри, изредка отпускала какие-то комментарии по-голландски – во всяком случае, Мэри предполагала, что это голландский. Она, кажется, с головой ушла в свой собственный мир. Мэри даже не знала, понимает ли она, что едет в дилижансе по сельским дорогам Австро-Венгрии.

Правильно ли они сделали, что помогли ей бежать? Бросили все родное и привычное и поспешили на зов, получив телеграмму от гувернантки, которую она, Мэри, не видела уже больше десяти лет, и письмо от незнакомой девушки, где она писала такое, чему большинство людей просто не поверили бы? Диана снова заснула – слава богу. Люсинда, кажется, тоже спала, привалившись к спинке сиденья и укрывшись одеялом. Жюстина глядела в окно, а на коленях у нее лежал немецкий разговорник. Она опять стала сетовать на несовершенство своего немецкого.

– Мы ведь правильно поступаем, да? – спросила Мэри.

Жюстина удивленно взглянула на нее.

– Конечно, правильно. А ты сомневаешься? Правильный путь обычно легко отличить: он самый трудный. И… погляди на нее. – Она кивнула головой в сторону Люсинды, сжавшейся в комочек в своем углу. Ее лица почти не видно было из-за волос. Она была похожа на ребенка, которого уложили спать после обеда. – Ты бы никогда себе не простила, если бы мы не откликнулись на телеграмму мисс Мюррей.

Мэри улыбнулась. Жюстина всегда умеет разрешить все сомнения. Люсинду нужно было спасать, и они ее спасли. Эта девушка, которая пьет кровь, ничем не отличается от Беатриче или Кэтрин, созданных людьми из Общества алхимиков, – и тех, кто сделал ее такой, необходимо остановить. Невзирая ни на какие опасности и неудобства… и на Дианин храп, который как раз послышался снова. И как она только умудряется издавать такие звуки, неотличимые от рева паровой машины?

Когда, уже перед самым закатом, они приехали в новую гостиницу, Мэри решила, что больше не сядет в дилижанс до конца жизни. Кэбы, поезда – это сколько угодно, а дома, в Лондоне еще и ее верный велосипед.

Гостиница была заметно попроще той, в которой они останавливались вчера. Мэри, Диане и Люсинде досталась одна большая кровать. Мэри легла в середине, так как Диана отказывалась спать «рядом с этой пиявкой». Жюстина спала на полу, завернувшись в одеяло. Кур тут не было, но Жюстине удалось купить поросенка, который визжал и брыкался у нее в руках. Она попросила всех выйти из комнаты. Через десять минут, когда она позвала их обратно, поросенок был мертв, а сама Жюстина еще бледнее, чем обычно.

Когда Люсинда отошла в угол для своего кровавого пиршества (она не хотела, чтобы кто-то на это смотрел), Мэри положила Жюстине руку на плечо.

– Мне очень жаль. Ты сама ведь даже мяса не ешь.

– Я никогда бы не убила живое существо по доброй воле, – грустно сказала Жюстина. – Но он хотя бы не мучился.

– Ну, он все-таки свинья, – сказала Мэри. – Он так или иначе пошел бы на сосиски. Прости… – По щеке Жюстины скатилась слезинка. – Это звучит жестоко, но я только хочу сказать, что его в любом случае ждал подобный конец. А для Люсинды это вопрос жизни и смерти.

Жюстина молча кивнула.

Гостиница, где они провели третью ночь, оказалась еще скромнее – несколько комнат при заведении, в котором безошибочно угадывалась сельская таверна. В эту ночь Люсинда напилась крови еще одной курицы, а остальные только головами покачали при виде водянистого картофельного супа с ломтями черного хлеба, смазанного свиным жиром. Те припасы, что были в корзине фрау Шмидт, уже кончились. Они купили еще хлеба и большую салями, чтобы взять с собой в дорогу, причем, как казалось Мэри, переплатили. Но что же оставалось делать? Есть-то надо.

И вот он, их четвертый день, и теперь уже ясно, что что-то не так. Они ехали в темноте, сквозь туман. Фонари, висевшие по бокам дилижанса, почти не давали света. Если Жюстина права и они едут не в Будапешт – тогда куда же они едут?

– Мы должны где-то остановиться на ночь, – сказала Мэри Жюстине. – Вот там и спросим, где мы, – и если мы почему-то отклонились от курса, то сумеем и сами как-нибудь добраться до Будапешта. У нас есть деньги и есть Бедекер. С дилижансом и лошадьми при необходимости справимся. А если дойдет до драки – ты сильнее герра Ференца и Денеша, а у меня есть револьвер. Ты, наверное, не умеешь управлять дилижансом? Жюстину Мориц вряд ли такому учили.

Жюстина покачала головой. Уже так стемнело, что Мэри почти ничего не видела. Слава богу, Диана с Люсиндой спали, хотя Диана уже крутила головой и что-то бормотала во сне – значит, вот-вот проснется.

– Я тоже не умею, но что-нибудь придумаем. Как всегда. – Как же Мэри хотелось, чтобы рядом была Ирен Нортон! Она бы сразу сказала, что делать дальше. Но Ирен осталась в Вене, вместе с Гретой и Ханной и полной комнатой оружия, – а как бы все это им сейчас пригодилось!

Что бы стала делать Ирен в таких обстоятельствах? Что ж, по крайней мере кое-что можно сделать прямо сейчас, пока не совсем стемнело и хоть что-то еще видно. В последних отблесках быстро тускнеющего света она достала револьвер и вставила по пуле в каждую ячейку барабана, а затем снова убрала в поясную сумку. Рассуждая логически, вес сумки остался ровно тем же, что и прежде, однако теперь ее тяжесть казалась успокаивающей.

– Мы едем медленнее, – сказала Жюстина. Было уже почти совсем темно, а свет фонарей внутрь попадал едва-едва, поэтому Мэри ее почти не видела. Они и до этого ехали не быстро, неспешным шагом, – Мэри думала, что лошади, должно быть, устали. Но теперь ход и правда еще сильнее замедлился. Мэри чувствовала, что дорога пошла немного в гору – наверное, они уже вот-вот приедут… куда-то?

– Еще не приехали? Я есть хочу.

Диана терла руками глаза. Люсинда, кажется, еще дремала в своем углу.

Вдруг дилижанс резко остановился. Мэри выглянула в окно, но там было темно, и туман сгустился – он так и клубился вокруг в тусклом свете фонарей.

– Кажется, приехали, – сказала Мэри. – Я вижу свет – должно быть, хозяин гостиницы вышел нас встречать. Идем. Что бы это ни было, я уверена, там есть еда. Мне просто хочется выбраться отсюда. У меня затекли… да все затекло!

Она открыла дверь, вышла и огляделась – удивленно и встревоженно. Это была не гостиница – во всяком случае, это не было похоже ни на одну гостиницу, какие ей случалось видеть до сих пор. Перед ней высились гигантские каменные стены с зубцами – очертания этих зубцов рисовались на фоне неба, уже не фиолетового, а цвета индиго. Высоко над землей можно было разглядеть маленькие окошки под острыми сводами и круглую башню. Да это какой-то замок! Он был наполовину разрушен: вторая башня частично обвалилась и торчала, упираясь в небо, как сломанная кость. Где же это они очутились? Она огляделась в удивлении и испуге. Денеш слезал с кучерского сиденья, а герр Ференц все еще держал в руках вожжи.

Хозяин гостиницы (или кто это, с фонарем?) подходил все ближе.

Вот он поднял над головой фонарь.

– Здравствуй, Мэри, – проговорил он резким, скрипучим голосом.

В свете фонаря она разглядела его лицо – острое, плутоватое, не вызывающее ни малейшего доверия и все же по-своему привлекательное. Должно быть, ей просто мерещится от усталости. Ведь не может же быть…

– Мы тебя тут весь день поджидаем, – сказал он. – Я… рад тебя снова видеть, дорогая.

Впервые в жизни Мэри показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Как такое может быть? Откуда он здесь? Она глубоко вздохнула, сунула руку в поясную сумку, достала револьвер и направила прямо на него.

– Здравствуй, отец, – сказала она. Она не хотела его так называть – само вырвалось. – Мистер Хайд, – поправилась она. Он ей не отец и никогда отцом не будет.

Диана: – Но ты же знаешь, что это он.

Мэри: – Биологическое родство еще не делает человека отцом.

– Папаша! – Диана вышла из дилижанса. Вид у нее был все еще заспанный. – Какого черта! Где мы и что ты тут делаешь? И почему не дал мне знать, где ты? Мог бы прислать письмо, записку – хоть что-нибудь. А тебе и в голову не пришло, да? Ну конечно. Какой же ты отец после этого? Паршивый, прямо скажем.

– Помолчи, Диана, – сказала Мэри. – Сейчас не до того. – Она повернулась к Хайду, все еще целясь в него из револьвера. – Где мы? Насколько я понимаю, не в Будапеште.

– Нет, и, думаю, тебе лучше отдать мне оружие, дорогая, – сказал Хайд. – Тем более, что оно и так мое.

– Ни за что на свете…

– Мэри, думаю, лучше отдать. Оглянись.

Это был голос Жюстины – должно быть, она вышла с другой стороны. Мэри обернулась: герр Ференц, все еще сидевший на кучерском сиденье, держал ее на прицеле ружья.

– Ваша подруга дело говорит, фройляйн, – сказал он по-английски – вполне понятно, хоть и с иностранным акцентом. Вот вам и «говорит только по-венгерски»!

А за спиной у Жюстины стоял Денеш – тоже с ружьем. Черт! Она сразу все поняла: их обманули. Либо друг Германа обманул, либо сам Герман. Но откуда же Хайд узнал, где они? Как сумел все это организовать? И где же они теперь?

Беатриче: – Герман тут точно ни при чем. Он очень славный человек, и его фрау Герман такая добрая. И малыш у них чудеснейший… Мы виделись с ними прошлым летом, когда приезжали в Вену, в гости к Ирен.

Кэтрин: – Полагаю, малыши и у преступников бывают чудесные.

Беатриче: – Кэт, ты же не хочешь всерьез сказать…

Кэтрин: – Нет, на самом деле я не думаю, что Герман в чем-то виноват. Просто считаю, что способность человека к размножению еще ничего не говорит о его моральных качествах.

– А теперь отдай мне пушку, – сказал Хайд, протягивая руку и подходя ближе. – Давай, Мэри, не бойся, я не собираюсь причинять тебе вреда – и Диане тоже.

– Вы нас похитили, – сказала Мэри обвинительным тоном. С неохотой она протянула револьвер, не позаботившись повернуть его рукояткой к Хайду.

– Я бы выразился иначе – поменял вам маршрут, – ответил он. – Вы сможете продолжить свое путешествие, как только я получу то, что мне нужно, – а именно одну из вас. Но вначале, я надеюсь, мы немного побудем вместе. Так сказать, в семейном кругу.

– Я в этой каменной махине не останусь, – сказала Диана. – И не думай, и не мечтай.

Хайд улыбнулся своей кривой улыбкой.

– Боюсь, пока что у тебя нет выбора. Вначале я не собирался везти вас сюда – но раз уж вы здесь, я, разумеется, рад тебя видеть, дочка. Будь как дома, живи тут сколько хочешь.

Диана сделала неприличный жест.

– А, мисс Ван Хельсинг! – сказал Хайд. – Вот она, наконец, та гостья, которую мы ждали.

Люсинда вышла из дилижанса – медленно, неуверенно.

Хайд сунул револьвер в карман, шагнул вперед и протянул руку. Мэри отступила в сторону. Что же ему нужно, в конце концов? Очевидно, Люсинда – но зачем?

Люсинда подошла слегка нетвердой походкой. Она явно была еще в полусне или в каком-то трансе. Она оперлась на руку Хайда, оглянулась через плечо на Мэри и проговорила:

– Вот мы и в аду.

– Пусть так, – отозвался Хайд, кажется, несколько обескураженный. – Но вы, наверное, проголодались, а ужин уже ждет – в том числе и вас, мисс Ван Хельсинг. Мы приготовили для вас особенное блюдо – и, думаю, наше угощение придется вам весьма по вкусу. Прошу всех за мной, в замок. Хотя главная цель, ради которой мы привезли вас сюда, – заполучить мисс Ван Хельсинг, я рад снова повидать вас всех, включая и вас, мисс Франкенштейн. Идемте за мной, и я вам расскажу, где вы и как сюда попали, – если, конечно, вы не хотите стоять тут, в темноте? На такой высоте ночами бывает холодно. На вашем месте я бы предпочел тепло нашего очага, и, может быть, немного бренди. Венгры делают отличный бренди, гораздо крепче, чем в Англии, – как раз то, что нужно в такую ночь.

Диана двинулась за ним, но Мэри задержалась: ей совсем не хотелось идти за Хайдом куда бы то ни было, а тем более – в полуразрушенный замок, словно сошедший со страниц романа миссис Рэдклифф или сэра Вальтера Скотта. Да и Жюстину нужно было подождать.

– Где мы, как ты думаешь? – спросила она, когда Жюстина догнала ее.

– Теперь я жалею, что не посмотрела внимательнее, – сказала Жюстина. – Я пыталась вспомнить, в каком месте на карте видела горы. Кажется, горы были к югу от Вены – они напомнили мне Альпы. Если мы все время ехали на юг, то, конечно, приехали совсем не туда.

– И на нас все еще наставлены ружья, – сказала Мэри, оглянувшись на герра Ференца с Денешем. – Что же, давай войдем. Нам нужно поесть, отдохнуть и разобраться, куда нас… да – куда нас черти занесли! Гляди-ка, я уже начинаю выражаться как Диана.

Диана: – Да! И это было здорово! Тебе бы не помешало почаще выражаться, как я.

Вот если бы Кэтрин с Беатриче были здесь! Тогда они, может быть, и одолели бы Хайда и его прихвостней. Но рядом с Мэри была только Жюстина: на Диану трудно было всерьез рассчитывать, если уж она называет Хайда «папашей» и упрекает его – в чем? В том, что не прислал открытку? Как будто это более страшное преступление, чем… убийство, например.

Диана: – Если бы ты решила драться, я дралась бы вместе с тобой. Да, он мой папаша, но я же знаю, какой он подонок. А ты моя сестра. Я это прекрасно помню – забудешь тут, когда ты все время командуешь!

Беатриче: – Мне тоже жаль, что нас тогда с вами не было! Но мы тогда еще только ехали на поезде в Вену и даже не знали, что вы пропали при невыясненных обстоятельствах.

Следом за фонарем Хайда Мэри прошла в ворота с опускающейся решеткой и оказалась… что это, двор? Видимо, да: под ногами был гравий. Взошла луна, похожая на шиллинг, а может, на австрийскую крону – полная, яркая. Ее окружали тучи, звезд было не видно. Здесь тоже вокруг клубился туман. И вот перед ними большая дубовая дверь – Хайд открыл ее, и она заскрипела. Мэри вошла вслед за Дианой и придержала дверь для Жюстины. Вот если бы она, как Кэтрин, могла видеть в темноте!

Мэри: – Не помню, чтобы я когда-нибудь о таком мечтала!

Кэтрин: – Ну и зря. Было бы очень полезно, тебе не кажется? Честное слово, не понимаю, как вы живете с таким слабым зрением и обонянием. Хотя в Лондоне мне самой иногда хочется остаться без носа! Бр-р-р.

Они шли в темноте. Теперь они были уже в самом замке – в каком-то просторном помещении, потому что Мэри слышала эхо шагов. Фонарь Хайда почти не рассеивал тьму – она зияла вокруг бескрайней пустотой. И вдруг в глаза ударил яркий свет. Хайд стоял у стены, держась за какой-то шнур, и… не может быть! Комнату залило светом. Электрическим светом голых лампочек. Они, как Мэри с удивлением заметила, горели в железных настенных канделябрах, где когда-то помещались факелы. Мэри огляделась. Это, должно быть, парадный зал замка. Тут были каменные стены, уходящие в высоту, к деревянным балкам, и камин, такой огромный, что в нем можно было бы зажарить целого вола. По центру зала тянулся длинный стол со скамьями по обе стороны. Зал был огромный, мрачный и холодный. Мэри поежилась. Сэр Вальтер Скотт, вероятно, пришел бы в восторг, но ей хотелось только одного: поскорее убраться отсюда.

Она заметила, что в самом конце длинного стола расставлены тарелки и кубки для вина, лежат салфетки, ножи и вилки.

– Проходите, мисс Ван Хельсинг, – сказал Хайд и подвел Люсинду к стулу во главе стола – единственному стулу во всем зале. – Садитесь, отдохните: не сомневаюсь, что вас утомило долгое путешествие. И, если вы все решите присоединиться, – обратился он к остальным, – я велю подавать ужин. Придется, видимо, немножко подождать, пока его разогреют, – как я уже сказал, мы вас уже давно поджидаем. Но теперь, когда вы наконец здесь, мы можем вам показать, что тоже не чужды цивилизации – даже здесь, в Штирии.

Штирия! Это же где-то на юге? Жюстина была права. Но почему Хайд говорит «мы»? Он же здесь один – может, им прямо сейчас на него и броситься? Но что из этого выйдет? Он, конечно, позовет герра Ференца, или Денеша, или обоих. А может, тут и еще кто-нибудь есть… Мэри не нравилось это «мы». Диана уже сидела на скамье, но Жюстина, как и сама Мэри, медлила.

– Действовать сейчас или выждать? – шепнула Мэри Жюстине.

– Лучше выждать, – так же шепотом ответила Жюстина. – Мы ведь еще не знаем, в какой переплет угодили. И не бежать же ночью, в темноту и туман. Нужно поесть, отдохнуть и составить план.

– Ну что? – окликнул их Хайд. – Идете? Могу обещать вам сытный ужин, хоть и не такой роскошный, как Люсинде.

Мэри решила: делать все равно нечего, по крайней мере, сейчас, а значит, можно и поесть. К тому же нужно выяснить, откуда Хайд узнал, что они в Вене, зачем велел привезти их сюда, что он сам делает в Штирии, в конце концов. Когда она его видела в последний раз, его отправляли в Ньюгейт. Каким образом он мог очутиться в Австро-Венгерской империи?

Хайд позвонил в колокольчик, лежавший на столе. Не успело еще эхо в зале смолкнуть, как в дальней стене отворилась дверь. В зал вошла девочка примерно Дианиных лет, в кружевной наколке и фартуке – видимо, служанка, но какого-то простоватого деревенского вида, совсем не похожая на Ханну с ее безукоризненной выправкой. Она была пухленькая, миловидная, и, хотя она и подошла к столу и встала возле кресла Люсинды с довольно спокойным видом, Мэри показалось, что под этим спокойствием прячется страх.

– Агнесса, я хочу, чтобы ты поскорее принесла ужин, – сказал Хайд. – Vacsorázni[89], понимаешь? Наши гости проголодались.

– Igen… да, Hyde úr[90], – ответила она, приседая в неловком книксене. – Мой брат – он уже разогревает gulyásleves[91].

Если она и правда служанка, то, похоже, еще не привыкла к своей роли. По-английски она говорила с сильным акцентом.

– Отлично, – сказал Хайд, не обращая внимания на ее волнение. – Тогда ты знаешь, что делать, так?

– Да, – сказала Агнесса. Она закатала рукав и закрыла глаза.

Что он хочет делать?! Жюстина уже сидела на скамье рядом с Дианой. Мэри все еще стояла. У нее было явственное предчувствие, что сейчас случится что-то ужасное и она никак не сможет это предотвратить.

– Бояться нечего, – сказал Хайд. Агнесса и впрямь дрожала как осиновый лист! В лице у нее, кажется, не осталось ни кровинки. Хайд вытащил из кармана небольшой кожаный футляр, положил на стол и открыл. Взял какой-то металлический предмет – Мэри видела, как он сверкнул в электрическом свете. Скальпель! Когда она в последний раз видела его со скальпелем в руке, на складе у Темзы, он собирался вырезать Жюстине мозг.

– Не смейте трогать эту девочку! – Жюстина вскочила с гневным лицом – в таком гневе Мэри ее видела очень редко, а еще сильнее разгневать Жюстину было, пожалуй, и невозможно.

– У себя дома я хозяин и буду делать все, что мне угодно, – сказал Хайд. Мэри услышала отчетливый щелчок и обернулась – в дверях, через которые они только что вошли, стоял герр Ференц с ружьем, наставленным на Жюстину. – Ференц-ур имеет свои причины хранить мне верность, как и его дочь Агнесса. – Он взглянул на девочку. – Ты ведь сама согласилась, по доброй воле, так или нет?

Агнесса молча кивнула.

На что согласилась? Но тут же это стало ясно. Сверкнул скальпель, и по руке Агнессы протянулась красная полоса. Молниеносно, словно кошка, завидевшая добычу, Люсинда схватила девочку за руку и принялась лизать место пореза.

Агнесса тоненько вскрикнула, но осталась стоять неподвижно, с видом твердой решимости.

Откуда Хайд знает, что Люсинде нужна кровь, и как сумел подготовиться заранее? Кто такая эта Агнесса? Хайд назвал ее дочерью герра Ференца, значит, Денешу она сестра. Как он вынудил ее стать… ужином для Люсинды? Мэри оглянулась на Жюстину – та все еще стояла, но тут же села. Взглянула на Мэри и пожала плечами, словно хотела сказать, что тоже не знает ответов на эти вопросы. А Диана… Диана смотрела на все это как зачарованная.

– Какая гадость, – тут же сказала она.

– Но это необходимо, – сказал Хайд. – Впрочем, думаю, с мисс Ван Хельсинг пока довольно. Вы же не хотите за один раз исчерпать свои запасы пищи, верно?

Он мягко отвел руку Агнессы.

Люсинда неотрывно смотрела на него и моргала. Кровь на ее губах в электрическом свете смотрелась еще более зловеще.

– U bent zelf Lucifer[92], – сказала она.

– Люцифер, говорите? – хмыкнул Хайд. Быстро, умело он перевязал Агнессе руку марлей, лежавшей в том же кожаном футляре. – Не могу похвастаться знанием голландского, однако мне совершенно ясно, что вы имели в виду. Но есть тот, кто имеет на это имя гораздо больше прав, чем я! И вы с ним скоро встретитесь.

Что он хочет этим сказать? Мэри так устала от загадок и лжи.

– Скажите, зачем мы здесь, – сказала она. К ее радости, это прозвучало предельно надменно. Она-то боялась, что голос окажется слабым или дрожащим. Ею начинало овладевать такое отчаяние, какого она еще не чувствовала за все время их путешествия. Никто не знает, где они, – ни Ирен, ни Мина. Их всего четверо – даже трое, так как Люсинду, в ее состоянии, вряд ли стоит считать, – в замке где-то в Штирии. У них нет ни оружия, ни какого-либо средства передвижения. Что же им делать?

Тут вошел какой-то юноша, чуть постарше Агнессы, с большой супницей в руках. По его сходству с Ференцами легко было догадаться, что он тоже с ними в родстве. Должно быть, младший брат? Следом за ним вошел Денеш с большим плоским блюдом, на котором возвышалась целая груда чего-то похожего на сосиски. Тут же оказалось, что это они и есть – с жареным луком и грибами. Пахло… можно сказать, божественно. Несмотря на всю серьезность их положения, Мэри почувствовала, как у нее заурчало в животе.

– Отлично! – сказала Диана. Вот она не казалась ни усталой, ни подавленной. Как только блюдо поставили на стол, она схватила сосиску прямо рукой и принялась жевать.

Юноша принес им какой-то красный суп с кусочками курицы и какими-то клецками. Может быть, лучше отказаться от хайдовского угощения? Но ей так хотелось есть! Мэри попробовала ложечку – суп был прекрасный, хотя немного островат на английский вкус. Она заметила, что Диана доедает уже вторую сосиску, а Жюстина ест только лук и грибы. Но разве ей этого хватит после такого-то дня?

– Можешь взять мой суп, – шепнула она Жюстине. – Я съем из него всю курицу, а бульон отдам тебе. Клецки очень вкусные – совсем не то, что кнёдель!

Жюстина только головой покачала.

– Мисс Франкенштейн, вы же совсем ничего не едите, – сказал Хайд. – Может быть, эта еда вам не по вкусу?

Казалось, он искренне озабочен и встревожен. Вот ведь пройдоха! Если бы он и правда беспокоился о Жюстине – или о любой из них, – он бы их сюда не затащил. Подумать только – этот человек был когда-то ее отцом! Но нет, об этом лучше не думать. Мэри положила к себе на тарелку сосиску и немного грибов. Они оказались очень вкусными.

– Она не ест мяса, – сказала Диана. – Я-то думала, ты в курсе. Или ты все-таки не так умен, как прикидываешься?

– Ах, да, конечно, – сказал Хайд, оставив без внимания последнюю часть ее реплики. – Мисс Франкенштейн не единственная в этом замке, кто придерживается вегетарианской диеты. Агнесса, не могла бы ты поджарить яичницу и, может быть, немного помидоров? Tojás és[93]… не помню, как будут помидоры. Ну, знаешь, такие красные gyümölcs[94]. – Он постарался изобразить руками что-то круглое.

– Paradicsom, – сказала Агнесса. Она сделала книксен и вышла, а ее братья остались. Денеш стоял, скрестив на груди руки и покачиваясь с пятки на носок.

– Зачем вы нас сюда привезли? – повторила Мэри. Если она хочет добиться ответа, придется с ним разговаривать, как бы ни хотелось этого избежать.

– Да, – сказала Диана, – в чем дело, папаша? Мог бы просто сказать, что хочешь нас видеть.

– Не думаю, что Мэри пришла бы по доброй воле, – сказал Хайд. Улыбка у него была точь-в-точь как у Дианы! Это было отвратительно.

Диана: – У меня улыбка как улыбка!

Мэри: – Дело не в тебе. Дело в нем. О тебе я ничего плохого не говорю.

Диана: – Вот именно, что говоришь. Если у него улыбка отвратительная, и если она похожа на мою…

Мэри: – Прости, я не это имела в виду.

Диана: – Ого, ты что, правда извинилась? Кто-то похитил настоящую Мэри…

– К тому же, видите ли, – продолжал Хайд, – я не собирался похищать вас, хотя ваше присутствие меня весьма радует – славная встреча в кругу семьи, не правда ли? Но меня интересует мисс Ван Хельсинг. На мое счастье, вам удалось вытащить ее из Кранкенхауса Марии-Терезы. Очень умно с твоей стороны, Диана. Вижу, ты вся в меня пошла, хотя твоя мать тоже была умна по-своему. Для Денеша эта задачка была бы куда труднее. Ну, а вы идете просто в придачу к мисс Хельсинг – как приятное дополнение, скажем так.

Диана сжала в руке нож.

– Моя мать была…

– Что вы намерены делать с Люсиндой? – спросила Жюстина, положив Диане руку на плечо. Голос у нее был спокойный, сдержанный – слава богу, хоть у кого-то. Диана с грохотом швырнула нож на стол и скрестила руки на груди. Мэри видела, что она злится, видела и то, что Жюстина, при всей ее внешней собранности, устала и подавлена.

– Ничего хуже того, что с ней делал ее отец, – ответил Хайд.

Из лежащего на столе футляра он достал шприц.

– Поможешь мне, Янош? – сказал он младшему Ференцу.

– Вы не посмеете! – сказала Мэри. Она встала, еще не зная, чем помочь Люсинде, – но что-то она должна сделать!

Она услышала за спиной щелчок и обернулась. За ней стоял герр Ференц с направленным на нее ружьем. Вот и верь словам Хайда, что он не причинит им вреда! Она не сомневалась, что при необходимости он позволит герру Ференцу ее застрелить.

При виде шприца Люсинда зарычала. На миг Мэри показалось, что она сейчас бросится на Хайда. Но Денеш подошел сзади, положил ей руки на плечи и не дал встать со стула. Его брат закатал Люсинде правый рукав и держал ее за руку, пока Хайд выкачивал из нее кровь, воткнув иглу у сгиба локтя. Люсинда не сопротивлялась, только зашипела и обожгла каждого по очереди злыми глазами.

Младший брат отшатнулся в испуге, хоть и не выпустил ее руку. Хайда же все это, кажется, только позабавило.

– Благодарю, мисс Ван Хельсинг, – сказал он, когда шприц заполнился кровью. – Она послужит доброму делу, уверяю вас. Мой пациент будет очень благодарен вам за то, что вы поспособствовали его выздоровлению.

Пациент? О ком это он? Мэри взглянула на Жюстину. Та покачала головой и нахмурилась, словно хотела сказать, что тоже ничего не понимает.

Тут вернулась Агнесса с блюдом, на котором была, по всей видимости, яичница с помидорами и пара аппетитных бисквитов. Она поставила все это перед Жюстиной. Диана тут же схватила один бисквит и сунула в рот.

– Ну что ж, – сказал Хайд, – меня ждут важные дела. Когда вы закончите ужин, Агнесса проводит вас в ваши комнаты. Не советую пытаться бежать. Ференц-ур и его сыновья будут на страже. Они превосходные охотники и отлично знают и этот замок, и близлежащие леса. Могут и подстрелить вас по ошибке, а мне бы этого не хотелось. Уверен, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не предпринимать таких попыток, Мэри, – здесь, в горах, в незнакомой стране. Я знаю, что был вам не слишком хорошим отцом, но мне не хочется, чтобы кого-то из моих дочерей застрелили.

Мэри попыталась придумать какую-нибудь колкость в ответ, но она так устала! Он уже вышел из комнаты, а ей все еще не пришло в голову ничего подходящего.

– Он даже не специально нас сюда притащил! – с досадой проговорила Диана. – Ему просто нужна была ее кровь. И зачем она ему, спрашивается?

Она вгляделась в Люсинду, словно пытаясь найти ответ.

– Убери руки от Жюстининого ужина! – сказала Мэри. Диана как раз нацелилась схватить второй бисквит. – Нам всем нужно поесть, чтобы набраться сил для… В общем, для того, что нас ждет. Остальное предлагаю обсудить наедине. Так что доедайте то, что у вас на тарелках, и пойдем к себе в комнаты – надо еще узнать, где они.

Она бросила взгляд на Агнессу, не зная, что о ней думать. Кто эта девочка и почему она так легко позволила Хайду разрезать ей руку, чтобы напоить Люсинду?

Диана с хлюпаньем допила остатки своего супа прямо из тарелки, а затем дочиста вылизала ее языком.

– Ну все, я готова.

– И я, – сказала Жюстина. Она съела не все – на тарелке осталось одно яйцо и немного грибов. Но все-таки поела немного. Лучше, чем ничего.

Мэри почувствовала, что теперь она сыта, зато все кости ломит от усталости. Прежде всего им сейчас нужно поспать. Она поднялась.

– Вот и хорошо, идем. Агнесса… – Насколько хорошо Агнесса понимает по-английски? Этого Мэри не знала. – Вы можете проводить нас туда, где мы будем сегодня спать?

Агнесса кивнула и жестом пригласила их идти за ней. Жюстина встала и подошла к Люсинде. Денеш отступил назад, но по-прежнему не сводил с нее настороженного взгляда.

– С вами все хорошо? – спросила Жюстина. – Он не сделал вам больно?

Люсинда смотрела на нее отсутствующими глазами, словно не видя ее. Тихо, почти про себя, она запела песенку, из тех, которые матери поют детям, – может быть, колыбельную:

– Slaap kindje slaap. Daar buiten loopt een schaap[95]…

Эхо отозвалось ей. Почему-то Мэри это показалось самым странным и жутким из всего, что произошло в этот день. Кажется, Люсинда еще сильнее повредилась в уме. И не удивительно – после всего, что им пришлось пережить за эти дни. Но что же делать? Как выбраться отсюда?

– Идем, – сказала Жюстина и протянула руку. Люсинда взяла ее, поднялась со стула и пошла за Жюстиной, как ребенок за матерью, слегка нетвердой походкой. Мэри двинулась следом, Диана за ней – но сначала торопливо доела Жюстинино яйцо и прихватила последнюю сосиску.

– А что? Нам же нужно как-то силы поддерживать? – прошептала она, когда Мэри бросила на нее недовольный взгляд.

– Сюда, – сказала Агнесса, придерживая перед ними открытую дверь. Она повела их по узкому коридору. К удивлению Мэри, там тоже горел электрический свет – несколько голых, тусклых лампочек в канделябрах на каменной стене. Если это и есть освещение будущего, как некоторые утверждают, то Мэри была от него не в восторге. То ли дело – теплый свет газовой лампы! Они поднялись следом за Агнессой по каменной лестнице на второй этаж. Там уже не было электрических ламп, только луна светила сквозь маленькие окошки с арками. В комнате, куда Агнесса привела их, никаких современных новшеств, кажется, тоже не было – она казалась такой же древней, как и сам замок, с высоким потолком, уходящим куда-то в темноту. Луна была полная и яркая, однако в ее свете мало что можно было разглядеть: только общие очертания предметов. Но когда все вошли, Агнесса чиркнула спичкой и зажгла свечи в железном подсвечнике, стоявшем с краю на каминной полке. Он напомнил Мэри канделябры у алтаря в церкви Сент-Мэрилебон. Затем Агнесса зажгла свечи во втором таком же, с другого края. Наконец, разожгла и сам камин – дрова в нем были уже сложены.

– Агнесса, вы говорите по-немецки? – спросила Жюстина. – Sprechen sie Deutsch?

– Ein bisschen[96], – ответила Агнесса. Голос у нее был испуганный, робкий. И немудрено – после того, что было только что! Мэри никак не могла перестать думать об этом. Ее отец (хотя никакой он ей не отец) разрезал девочке руку, чтобы напоить кровью Люсинду! Она взглянула на Люсинду – та стояла неподвижно, смотрела невидящими глазами в пустоту и все еще что-то напевала вполголоса. Зато Диана…

– Глядите! – Диана уже стояла на коленях на гигантской кровати с побитым молью пологом, таким старым, словно сохранился еще со времен Средневековья. Попрыгала вверх-вниз. – Всем кроватям кровать!

Мэри с облегчением увидела, что их чемодан и сумки, даже корзина фрау Шмидт, стоят у стены. Хоть вещи сохранились!

Мебели, не считая кровати, в комнате почти не было. Длинный узкий стол у стены, на котором стояли разномастные тазик и кувшин. У камина – стул, похожий на трон, с вышитой подушкой на сиденье. И то и другое было из темного дерева и выглядело совершенно по-средневековому, словно стояло тут с тех самых пор, как этот замок был построен.

Мэри: – Это не средневековье, это Ренессанс. Большая часть замка была построена в шестнадцатом веке, хотя заложен он, кажется, в четырнадцатом.

Кэтрин: – А читателям не все ли равно?

Мэри: – Может, тебя и не заботит точность деталей, а меня да – и Кармиллу тоже, а она ведь будет читать эту книгу.

Кэтрин: – Если только я вообще допишу эту чертову книгу – меня же все время перебивают!

Над камином висел портрет какой-то женщины – молодой, довольно привлекательной, темноглазой и темноволосой. Одета она была по моде Средневековья (или, скорее, Ренессанса): красное бархатное платье с пышными рукавами, а на голове какой-то нелепый головной убор, какие носили женщины в то время, причудливо расшитый золотом. На шее у нее висел золотой крест, украшенный рубинами и жемчугом. Сам портрет был написан неумело и топорно, без какого бы то ни было понятия о перспективе, но в лице чувствовалась такая энергия, такая сила характера, что женщина была как живая.

Диана: – Ха! Теперь понятно, что ты там делала.

Что такое? Кажется, Жюстина что-то сказала? Мэри с неохотой отвела глаза от портрета: он ее заинтересовал. Нет, Жюстина говорит не с ней, а с Агнессой – на немецком. Насколько Мэри могла судить, немецкий у Агнессы был немногим лучше, чем у Жюстины. Обе говорили с запинками, Жюстина то и дело вставляла английские слова, которые Агнесса, кажется, понимала не лучше, чем немецкие.

– Может быть, вы приляжете? – обратилась Мэри к Люсинде. – Вы наверняка устали.

Люсинда ответила ей пустым взглядом, но, когда Мэри взяла ее за руку и повела к кровати, пошла довольно охотно.

– Да прекрати ты скакать, бога ради! – сказала Мэри Диане. – Неужели не можешь хоть минутку посидеть спокойно?

– Я весь день просидела спокойно в этом чертовом дилижансе, – сказала Диана. – А в корзине ничего не осталось? Я еще не наелась.

– Как всегда. Иди и посмотри сама. У меня есть заботы поважнее, чем твой аппетит!

Когда Люсинда уже лежала в постели, глядя неподвижными глазами вверх, на полог, а Диана рылась в корзине фрау Шмидт, Мэри снова подошла к камину. Жюстина все еще беседовала со служанкой. Когда Мэри подошла, Жюстина повернулась к ней.

– Агнесса говорит, что для нас приготовили еще одну комнату. Но, думаю, нам лучше держаться вместе. Вы втроем поместитесь на этой кровати, а я постелю себе одеяла на полу. Агнесса, – обратилась она к служанке, – не могли бы вы принести нам еще одеял? Teppiche… то есть, я хочу сказать, Decken. Und Kissen. Подушки. – Вновь обернувшись к Мэри, она добавила: – Агнесса говорит, что ей велено запереть нас на ночь. По мне, пусть уж лучше нас запрут вместе, чем по отдельности.

– Согласна, – сказала Мэри. – А ты не спрашивала, где мы?

– В Штирии, как мы и догадывались, это очень далеко от Будапешта. – Скорее уж – как Жюстина догадывалась! Мэри никак не могла приписать себе эту заслугу. – Это замок, вернее, бывший замок семейства Карнштейн. Вот это, – Жюстина показала на портрет над камином, – последняя из них, графиня Миркалла Карнштейн. Видишь, ее имя выгравировано на раме. Агнесса говорит, она была ужасной женщиной – купалась в крови невинных девушек, чтобы сохранить свою красоту. Если я верно поняла по-немецки, в чем я, правда, не уверена, она сказала, что Карнштейны были семьей вампиров, которые в давние времена охотились на людей в этих краях.

– Вампиров! – воскликнула Диана. – Как в «Вампир Варни, или Кровавый пир»? – Она уже отыскала что-то съестное – а, хлеб, который Мэри купила утром в гостинице, где они провели предыдущую ночь. Кажется, это было так давно! Там вроде бы оставался еще ломоть – Мэри совсем о нем забыла. Диана откусила от большого куска, явно отломанного руками, подошла к ним и стала уважительно разглядывать портрет.

Мэри: – Ну правда, Диана, что за чепуху ты читаешь.

Диана: – Ничем не хуже, чем книги Кэтрин. Ай! Ты меня укусила! Это уже лишнее!

Кэтрин: – Как и твое замечание. Лишнее, и к тому же несправедливое. «Варни» – это дешевые мелодраматические ужасы. А я пишу современную экспериментальную прозу.

Диана: – У тебя бешенство, на что хочешь спорю.

– Таких вампиров, каких описывают в твоих книжках с продолжениями, на свете не бывает, – сказала Жюстина. – Термин «вампир» – не более чем метафора. Без сомнения, Карнштейны были жестокими господами, что было не редкостью при феодальной системе. Суеверия основывались, вероятно, на случаях болезни, таких, как у Люсинды, – я предполагаю, что это крайняя форма анемии, вызванная или искусственно поддерживаемая профессором Ван Хельсингом в пока что непонятных нам целях. Важно одно – мы в самой дальней глуши. Ближайший к нам город – Грац, но самим нам туда никак не добраться, а помочь некому. Все слуги в этом замке – это герр Ференц, его сыновья Денеш с Яношем и Агнесса. Я спросила ее, почему она согласилась вот так кормить собой кого-то. Насколько я поняла, Хайд ищет какое-то лекарство для своего товарища – он тоже живет в этом замке, но в полном уединении. Агнесса никогда его не видела – в его комнату разрешается входить только Яношу. Агнессина мать очень больна. Хайд обещал, что, если ему удастся излечить своего больного друга, он вылечит и Агнессину мать тоже. Он сказал ей, что кровь Люсинды – сильнодействующее лекарство. В общем, как видишь, никто из этой семьи нам помогать не станет.

– Что ж, думаю, нам лучше продолжить этот разговор в другой раз, – сказала Мэри. Насколько хорошо Агнесса понимает английский? Неизвестно, но Мэри подозревала, что все, подслушанное Агнессой, будет передано ее отцу – или Хайду. – Спасибо, Агнесса, – сказала она, оборачиваясь к служанке. Достала из поясной сумки золотую крону и протянула ей. Во враждебной обстановке подобный жест никогда не повредит.

– Köszönöm… danke[97], – сказала Агнесса, присев в книксене. – Я принесу Wasser und Seife[98].

Когда она вышла, Диана сказала:

– Ну и пусть себе запирает дверь. Мне ее открыть – плевое дело.

– Думаю, Хайд это прекрасно понимает, – ответила Мэри. – Наверняка именно этого он от тебя и ждет. Он ведь даже отмычки у тебя не забрал?

Диана покачала головой и похлопала себя по карману, где, видимо, они и лежали. «И нож оставил ей, – с горечью подумала Мэри. – Только мой револьвер отобрал». Вообще-то это был его револьвер, но тот, кто бросил ее четырнадцать лет назад, теперь едва ли имеет право на что-то претендовать!

– Да и смысла никакого нет бродить по замку в темноте. Жюстина, ты не могла бы достать Бедекера? Можно хотя бы приблизительно отыскать на карте, где мы находимся. А потом, думаю, нам не помешает поспать. Если мы не отдохнем, то завтра будем мало на что способны. Нам нужно выяснить, что происходит, а главное, как нам отсюда выбраться!

Когда Агнесса принесла горячую воду для умывания и показала, где стоит ночной горшок (под кроватью), они переоделись в ночные рубашки. Мэри и Жюстина помогли Люсинде, которая, кажется, впала почти что в кому. Мэри уложила ее, а затем Диану на большую кровать. Там осталось еще достаточно места и для нее самой.

– Почеши мне спинку, – сказала Диана. Что за капризы! Но через несколько минут она уже храпела, Люсинда, кажется, тоже заснула, и Мэри вернулась к камину, где Жюстина сидела на ворохе одеял и подушек, из которых она сложила что-то вроде матраса. Мэри присела на краешек.

Не слишком-то удобная постель будет у Жюстины, но она хотя бы не брыкается по ночам, как Диана.

– Я нашла Грац, – сказала Жюстина. Она раскрыла Бедекера – маленькую красную книжечку – и развернула большую карту, вклеенную в самом начале. – Судя по тому, что рассказала Агнесса, мы находимся где-то здесь. – Она ткнула пальцем где-то между подписью «Грац» и красной линией – видимо, венгерской границей. Будапешт был совсем в другой стороне. – Мы очень далеко отклонились от нашего маршрута.

– Черт возьми. – Мэри не нашлась, что еще сказать. Она глядела на гаснущий огонь – тени от него разбегались по каменным стенам, а его отблески придавали портрету Миркаллы Карнштейн зловещий вид. Наконец она спросила: – Как ты думаешь, у Люсиндиной крови и правда есть какие-то целебные свойства?

Жюстина натянула одеяло на плечи.

– Может быть, именно этого профессор Ван Хельсинг хотел добиться своими экспериментами. Мы знаем, что кровь необходима для жизни. Пока мы живы, она циркулирует в нашем организме, – это доказал Уильям Гарвей. В крови есть нечто целебное – вспомни, как затягивается рана, нарастает новая кожа, и остается только шрам. Вероятно, Ван Хельсингу удалось придать крови Люсинды необычные свойства – мы сами видели, как те люди, что следили за лечебницей, оживали после смертельных ран, а Ирен считает, что это его последователи. Я удивилась, что твоя рана так быстро зажила, после того как Люсинда пила твою кровь. Может быть, в этом и состоит цель эксперимента – каким-то образом ускорить заживление.

– Не только это, – сказала Мэри. – Эти люди еще и необычайно сильны.

Она глядела в огонь. Как же она устала! Завтра… завтра ей предстоит разговор с отцом. С Хайдом. Ей не хотелось об этом думать.

– В той книге, что Ирен дала мне, – «Так говорил Заратустра» немецкого философа Фридриха Ницше, – упоминается Übermensch, сверхчеловек. Может быть, что-то вроде этого Ван Хельсинг и пытается создать? В каком-то смысле к этому стремились все современные алхимики: Раппаччини, Моро, даже твой отец. Франкенштейн просто хотел победить смерть. А они, кажется, хотят большего – сделать человека не просто бессмертным, но богоподобным.

Мэри взглянула на Жюстину. Ее лицо в свете огня казалось бледным и спокойным, но Мэри видела следы утомления, усталые морщинки под глазами.

– Сейчас я готова ждать от них чего угодно, – устало сказала она. – Знаешь, кажется, в такой переплет мы еще не попадали. Не представляю, как мы из него выберемся.

Жюстина не ответила. Должно быть, ответа и не было – оставалось только ждать, что принесет им завтрашний день.

Откуда-то из глубины замка донесся крик – слабый, очень отдаленный. Похоже на голос какого-то животного. Может быть, собака воет?

– Я рада, что ты с нами, – сказала Мэри, положив Жюстине руку на плечо. – То есть, я хочу сказать, мне жаль, что мы оказались в ловушке, да еще в таком мрачном месте, и я чувствую себя ответственной за это – Хайд все-таки мой отец… или вроде того. Но если уж случилось попасть в ловушку, я рада, что ты здесь, со мной. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я тоже рада, – сказала Жюстина. – Ты и остальные – вы научили меня тому, как много значит дружба, даже – или особенно – в самом трудном положении.

Найдут ли они выход из этого трудного положения? Мэри смотрела в огонь. Он уже догорал – скоро останутся одни угольки. Завтра они должны все выяснить.

Глава XVII. Замок в Штирии

Мэри вздрогнула и проснулась. Ей снилось, что она снова едет в дилижансе по ужасно каменистой дороге и ее швыряет из стороны в сторону.

– Просыпайся!

Над ней нависло веснушчатое лицо – точно бледная луна в коричневых пятнышках. Несносная луна! Диана выпрямилась и снова стала трясти ее за плечи.

– Что. Ты. Делаешь. – Мэри попыталась оттолкнуть сестру – безуспешно. – Убирайся! Да ты что, верхом на мне сидишь?

– Нужно же было тебя разбудить! – сказала Диана. – Слушай.

Это был все тот же крик, который она слышала ночью, только теперь уже не такой слабый. Сейчас он слышался громче и ближе. Похож на… неизвестно на что. Как будто слона мучают. Она однажды слышала, как кричит слон, когда в детстве ходила в зоопарк с няней – миссис Пул, которая тогда была еще просто Гонорией. А может быть, это больше похоже на рев льва – и не просто льва, а льва, у которого болит зуб. В этом крике слышалась нота страдания.

Вдруг дверь резко распахнулась, с грохотом ударив в каменную стену.

– Мне снова нужна кровь мисс Ван Хельсинг. – Это был Хайд. Он стоял в дверях, в белом лабораторном халате, со шприцем в руке.

– Нет! – сказала Жюстина. Мэри приподнялась на локте, чтобы лучше видеть, хотя это было нелегко, потому что Диана все еще сидела на ней верхом. Что происходит? Жюстина, очевидно, тоже только что проснулась: она была еще в ночной рубашке и сидела на полу среди одеял. Она встала на ноги, не успев выпутать их из простыни.

– Вы ничего больше не получите ни от Люсинды, ни от нас, пока не объясните, зачем привезли нас сюда. – Жюстина говорила гневно, с вызовом, немного заплетающимся со сна языком. – Зачем вам Люсиндина кровь? Чего вы хотите добиться?

А где же сама Люсинда?

– Слезай, говорю, – прошипела Мэри Диане, и та, слава богу, убралась. Мэри огляделась вокруг. Люсинда все еще спала рядом. И, кажется, крепко спала – но дыхание ее Мэри не понравилось: слишком короткое и тяжелое.

– Дорогая мисс Франкенштейн, я не обязан ничего объяснять ни вам, ни кому-либо еще. – Хайд вынул из кармана револьвер Мэри (свой) и наставил на Жюстину. – Янош!

Агнессин брат, должно быть, ждавший за дверью, вошел в комнату.

– Igen, Doktor?

На нем был ситцевый халат. Он напомнил Мэри домашнюю одежду Хайда – ту, что он носил, когда выдавал себя за ассистента Джекилла.

– Я хочу, чтобы ты взял кровь у мисс Ван Хельсинг, в точности так, как я тебе показывал. – Хайд протянул Яношу шприц. – Отойдите от кровати, пожалуйста, – сказал он Мэри и Диане.

– Нет! – заявила Диана. – Пускай он (она ткнула пальцем в Яноша, встревоженного и растерянного) только попробует подойти к Люсинде, я ему уши откушу! И глаза выцарапаю!

Хайд ничего не ответил. Молча опустил пистолет. Тут же Жюстина подпрыгнула. Пуля срикошетила от пола прямо у ее босых ног.

– А, так ты думаешь, ты король в этом замке, да? – сказала Диана. – Да ты просто…

– Умолкни, – сказала Мэри. – Ему ничего не стоит выстрелить в Жюстину. Вставай.

Она сдернула Диану с кровати и оттащила в сторону, к Жюстине. Теперь они стояли рядом. Это было не самое безопасное место в комнате, но Мэри считала, что лучше держаться единым фронтом.

Поеживаясь и все еще опасливо поглядывая на них, Янош подошел к кровати. Он поднял рукав Люсинды и снова выкачал из ее руки полный шприц крови. Сколько же еще крови она может потерять без риска для себя? Наверняка немного.

– Вы ее убиваете, – сказала Мэри. – Зачем? Для чего все это?

– Могу тебя уверить, это необходимо для дела чрезвычайной важности – гораздо более важного, чем жизнь одного человека, – сказал Хайд. – Если хочешь знать больше, я объясню. Даже покажу… может быть. Но сейчас меня ждет срочная работа, а вы, наверное, хотите завтракать. Идем, Янош.

Что еще за работа? Но Хайд вместе со своим ассистентом уже вышел за дверь, и она с грохотом захлопнулась.

Жюстина бросилась к кровати. Мэри слышала, как она окликнула Люсинду по-английски, затем по-немецки, затем по-французски. Люсинда не двигалась. Наконец Жюстина потрясла ее за плечо.

– Никакой реакции, – сказала она. – Что же делать?

– А она не умерла? – спросила Диана.

Жюстина приложила руку к шее Люсинды.

– Нет. Дыхание ровное, пульс тоже ровный, только замедленный. – Она приподняла Люсинде веко, но и это не возымело никакого действия. – Она просто очень крепко спит.

Мэри вздохнула.

– Мне совсем не хочется это говорить, но, думаю, нам лучше сделать так, как он… ну, Хайд… сказал. Одеться и идти завтракать. Приглашать нас к завтраку после того, как чуть тебя не подстрелил! Это вполне в его духе. Но нам нужно выяснить, что происходит, а сидя здесь, мы ничего не узнаем, верно?

Никто не пришел зажечь камин и налить в кувшин горячей воды, поэтому Мэри с Жюстиной умылись холодной, оставшейся со вчерашнего вечера, а Диана и вовсе отказалась умываться. Потом они оделись в холодной комнате, став друг к другу спиной, чтобы никого не смущать. Диана что-то ворчала по поводу девчоночьей одежды, но Мэри так привыкла к ее жалобам, что просто не обращала на них внимания. В конце концов, были заботы и поважнее.

Мэри ни за что не нашла бы дорогу – она остановилась в коридоре, озираясь и пытаясь припомнить, откуда они пришли, – но Диана протиснулась вперед и сказала:

– Идите за мной. Я знаю куда. Я всегда знаю дорогу.

К счастью, ориентироваться на местности Диана умела лишь немногим хуже Кэтрин.

Диана: – Немногим хуже? Ты серьезно? Я ориентируюсь нисколько не хуже тебя. А то еще и получше.

Кэтрин: – А вот такого быть не может.

Диана: – Да? Ладно, давай скажем Чарли, пусть заведет нас куда-нибудь в Ист-Энд – в Уайтчепел, или в Степни, или в доки, – так, чтобы мы не знали, где мы! Туда всю дорогу будем идти с завязанными глазами, и пусть он оставит нас в каком-нибудь переулке. Ночью! Кто первой вернется в клуб «Афина», та и выиграла.

Кэтрин: – Идет. Я плачу за кэб.

Мэри: – И охота вам ссориться из-за этого прямо посреди главы?

Диана, умевшая ориентироваться на местности немногим хуже Кэтрин, привела их к каменной лестнице, а затем – вниз, в ту комнату, где они вчера ужинали. Мэри боялась оставлять Люсинду одну – вдруг с ней что-нибудь случится? Но что еще оставалось делать? Нужно же им поесть – а потом выяснить, что происходит в этом замке. Зачем Хайд привез их сюда? С какой гнусной целью? Во всяком случае, Мэри предполагала, что цель должна быть гнусной. Это же Хайд. Да и одни только его манипуляции со шприцем уже далеко не безобидны. Она не должна винить себя за его преступления – и она не станет себя за них винить! Но ей было ужасно стыдно иметь такого отца.

При дневном свете замок выглядел уже не столь внушительно, как вчера. В конце коридора, где располагалась их спальня, стена обвалилась, и половины окна не было. Солнце било в щели от давным-давно вывалившихся камней. По пути им попадались и разбитые окна, и дубовые двери, болтающиеся на ржавых петлях. На некоторых остались подпалины. Было очевидно, что в давние времена замок пережил какую-то катастрофу. Повсюду была пыль, солнечные лучи и ощущение заброшенности.

В главном зале, где они вчера ужинали, многие плиты на полу растрескались, многих просто не было, а в углу провалился потолок – сквозь дыру виднелся клочок неба, очень голубого. Электрические лампочки не горели, и соединяющие их провода выглядели на каменной стене совершенно неуместно.

Завтрак стоял на столе: булочки, масло, джем, ломтики ветчины, прикрытые кисеей от мух, и маринованные огурчики. Было очевидно, что кто-то из обитателей замка недавно уже завтракал: на столе стояли тарелки с крошками и следами джема, а рядом – чистые, с салфетками и приборами. Были и кружки, но пустые.

– А кофе нет? – нахмурилась Диана. – Я хочу кофе!

– Думаю, нам нужно составить какой-то план на сегодня, – сказала Жюстина, складывая стопкой грязные тарелки, чтобы убрать их подальше, и беря себе чистую. Она положила на нее булочку и села за стол.

– Мой план – выпить кофе, – сказала Диана. – Где-то тут должна быть кухня. Спорим, я найду ее по запаху!

Она повернулась и двинулась обратно к двери.

– Диана! – крикнула Мэри. – Не ходи никуда без нас!

Но Диана была уже на полпути к двери. Еще миг – и она исчезла: должно быть, пошла искать кухню.

– Черт. Побери. Эту. Девчонку. – Мэри села на скамью и обхватила голову руками. – Что же мы будем делать?

Жюстина похлопала ее по спине – успокаивающе, как наверняка казалось ей самой. Но это как-то мало успокаивало.

– Что-нибудь придумаем. Конечно, положение у нас ужасное, но у меня бывало и похуже. Когда я была на острове, и Адам убил Виктора Франкенштейна, и мне пришлось жить с ним, как с мужем. Когда я так долго была одна – целый век совсем одна в этом огромном доме. Это были самые печальные, самые трудные времена в моей жизни – потому что у меня не было друзей, не с кем было поговорить, не с кем разделить беду. Сейчас мы, конечно, здорово влипли, как сказала бы Диана, но мы вместе и знаем, что у нас есть друзья, и они нас ждут. Может быть, прямо сейчас гадают, где мы, и, конечно, станут нас искать, если мы не явимся в назначенное время? Не поддавайся отчаянию – пускай у Хайда есть оружие и его прихвостни, а у нас зато есть мы. Мы есть друг у друга.

Мэри стало стыдно. Ну конечно, Жюстине приходилось гораздо хуже – сначала она была вынуждена жить с чудовищем, созданием Франкенштейна, на одном из Оркнейских островов, а потом столько лет провела в одиночестве в пустом доме на берегу Корнуэлла. И все же у нее стало легче на душе. Им ведь уже случалось попадать в беду, и они с ней справились. Разве не они убили Адама и раскрыли убийства в Уайтчепеле? Правда, тогда обстоятельства были другие. Из замка в Штирии не возьмешь кэб до Парк-Террейс! Сумеют ли они выйти победителями на этот раз? В любом случае нужно попытаться – ради себя самих, ради Люсинды и ради других членов клуба «Афина».

Кэтрин: – Читатель, если вы хотите узнать больше об этих событиях, вам достаточно купить первую книгу из серии приключений клуба «Афина»: «Странная история дочери алхимика», два шиллинга у лучших книготорговцев. А можете почитать мой последний рассказ в специальном рождественском выпуске Blackwood’s Magazine.

Мэри: – Мы с Жюстиной разговаривали! Теперь ты еще и в чужие разговоры встреваешь со своей рекламой?

Кэтрин: – Нам нужны деньги. Или, может, ты решила больше не платить за газ и воду? Или нашла где-нибудь в укромном месте пачку банкнот?

Мэри: – Нет. Ты права. Деньги нужны. Особенно учитывая, что бриллианты, которыми принц Руперт расплатился с нами за спасение его жизни, оказались фальшивыми.

После завтрака (не такого сытного, как хотелось бы Мэри, – разве наешься булочками с джемом?) первым пунктом в плане стояла разведка местности. Диана до сих пор не вернулась.

– Ну, значит, будет сама нас искать, – сказала Мэри. – Мне сейчас не до нее. Нужно хотя бы в общих чертах выяснить, где мы находимся, – прощупать почву, как говорится.

– Диана вполне способна сама о себе позаботиться, – сказала Жюстина. – И я все-таки не думаю, что Хайд причинит вред собственной дочери.

– С него станется, – хмуро ответила Мэри.

Диана: – А я вовсе и не с папашей была. Я нашла кухню, там Агнесса готовила какое-то рагу, и я мешала его в горшке, пока она варила мне кофе. А потом пришел Янош, и мы стали соревноваться в борьбе на руках. Знаешь, он вообще-то ничего, когда не трясется перед папашей до потери разума. А потом Агнесса захотела, чтобы мы попробовали ее булочки, – она их по-своему делает, слоями, а внутри кусочки бекона, и их так и едят, слой за слоем. Они с Яношем по-английски, конечно, плохо говорят, но сколько того английского надо, чтобы сказать: «Эй, попробуй-ка мои булочки!» Булочки сами за себя скажут.

Мэри: – Мы были в плену в замке в Штирии, пытались придумать план побега, а ты устроила борьбу на руках?

Диана: – А потом я их научила играть в vingt-et-un[99] и все время раздавала карты. Не смотри на меня так укоризненно! У них все равно денег не было, играли на орехи. Агнесса все орехи проиграла и никак не могла остановиться. Когда-нибудь она пристрастится к игре на деньги, помяните мое слово.

– А как же Люсинда? – сказала Мэри. – Диана-то, может, и способна о себе позаботиться, но Люсинду ведь нельзя одну оставлять? Кто знает, что Хайд может с ней сделать.

Жюстина вздохнула.

– Мне кажется, у нас нет выбора. Если мы хотим ее спасти, мы должны знать, где находимся и что тут можно сделать. Даже если мистер Хайд снова придет за ее кровью, мы не сможем ему помешать, как не смогли раньше. Думаю, лучше ее оставить пока. А что еще мы можем сделать? Нас всего двое.

– Было бы трое, если бы Диана не сбежала!

Сейчас, как никогда, Мэри хотелось дать сестре затрещину.

Диана: – Вот видишь? Это не у меня склонность к насилию. По крайней мере, не у меня одной.

Но думать об этом сейчас было бессмысленно. Оставалось делать то, что можно сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Идем, – сказала Мэри. – Пока никто не угрожает нам оружием, можно выйти и осмотреться.

Они прошли по коридору к главной двери и вышли во двор. Или бывший двор. Большая часть замка уже давно лежала в руинах. Мэри увидела невысокие каменные стены там, где когда-то были комнаты, а теперь все заросло травой. Та часть, где находился главный зал, устояла, и арка ворот с опускающейся решеткой, под которой они прошли вчера, тоже. Но тут и там виднелись следы разрушения и тлена. Когда-то весь замок был покрыт желтой штукатуркой, а теперь она почти вся облупилась, и повсюду торчали голые камни. В другой уцелевшей части замка, по-видимому, располагались конюшни и каретный сарай. У входа сидел на трехногой табуретке Денеш Ференц и чистил какую-то сбрую.

– Доброе утро, – сказал он – удивительно веселым голосом для человека, который еще вчера целился в них из ружья. – Если думаете бежать, ближайшая деревня вон там. – Он показал пальцем на север. Во всяком случае, по положению солнца Мэри заключила, что там должен быть север.

Замок стоял на холме, и с него было хорошо видно окрестности. Мэри взглянула туда, куда указывал палец Денеша. Там тянулись леса, луга, петляла тут и там рыжеватая немощеная дорога – то пересекала поле, то пропадала за деревьями. А больше ничего не видно… а, нет – вон там, вдалеке, виднеются красные крыши. Но очень далеко – в нескольких милях отсюда, да еще по труднопроходимой местности. Слева вздымались холмы, а за ними – поросшие лесом склоны высоких гор.

Жюстина: – И вовсе они не высокие! Высокие там Штирийские Альпы, это дальше на восток, да и они не такие высокие, как Швейцарские.

Мэри: – Ну, а мне показались высокими! Гораздо выше тех гор, что я видела раньше.

Жюстина: – Это потому что ты англичанка. Англия – на редкость плоская страна.

Миссис Пул: – Такой уж ее Бог создал. Трон королей, державный этот остров, подобье рая, сей второй Эдем, самой природой созданный оплот, алмаз в оправе серебристой моря, отчизна, Англия… как-то так.

Беатриче: – Вот это да, миссис Пул! Да у вас настоящий поэтический талант.

Миссис Пул: – Ну, мы много Шекспира ставили, когда я играла в театре Парк-Террейс. Один раз я была Виолой, а потом леди Макбет.

Жюстина: – В Англии нет ничего, что я могла бы назвать горами.

Мэри: – Думаю, ты уже вполне ясно обозначила свою точку зрения.

Жюстина потянула Мэри за рукав и зашагала к конюшням. Мэри пошла за ней, хотя ей не очень-то хотелось разговаривать с Денешем – после такого-то обмана! Они подошли, и он заулыбался им навстречу, будто лучшим друзьям.

«Жюстина могла бы тебе шею свернуть», – подумала Мэри. Но им нужна была информация, а от кого еще ее получить? Из всех Ференцев Денеш, кажется, лучше всех говорил по-английски.

– Где мы? – спросила Жюстина. – Или вам запрещено говорить?

Его улыбка превратилась в ухмылку.

– Мне запретить никто не может. Я сам себе хозяин. Помогаю отцу, когда надо, но не так, как Янош, не кидаюсь любой приказ исполнять. – Он обвел рукой в воздухе, указывая на замок – и на уцелевшие части, и на руины. – Этим замком владели Карнштейны, испокон веков. Только это была такая семья – настоящие злодеи. Последняя графиня, Миркалла Карнштейн, была страшная женщина. Вот люди и сожгли их замок. Когда-то тут и деревня была, а теперь нет. Всё сожгли, чтобы и следа этой злодейской семейки не осталось.

– Ваша сестра назвала ее вампиром, – сказала Мэри.

Он нахмурился.

– Агнесса – глупая девчонка. Мы тут, в Штирии, не все такие дурачки деревенские – не все в такие сказки верим. Я сам учусь на инженера в университете, в Граце.

– А Хайд? – спросила Мэри. – Чего он хочет? Зачем он нанял вас и вашего отца?

– Этого я вам не могу сказать, – ответил Денеш. – Это отца он нанял, я только помогал, и он нам не говорит, для чего это все, и что это за девушка такая, и что он там делает с ее кровью. Сказал только, что это поможет моей матери – édesanyám.

– А эти странные крики… – начала было Мэри.

– А давайте теперь я спрошу: почему вы одеваетесь мужчиной? – Он посмотрел на Жюстину, приставив руку козырьком к глазам. – Вы же не мужчина. Ростом, правда, великоваты, но все равно могли бы быть хорошенькой девушкой. Я бы сам с вами пошел в деревню на танцы, и пусть бы на меня там все глазели. Подумаешь! Я люблю сильных, храбрых женщин. Я видел, как храбро вы вели себя в Вене.

– М-м-м… спасибо, – сказала Жюстина с таким смущенным видом, какого Мэри у нее никогда не видела.

– Да, спасибо за информацию, – сказала Мэри. – Пожалуй, мы тут походим, поглядим вокруг, если вы не против?

– Воля ваша, – сказал он. – Так по-английски говорят, да? Чудной язык этот английский. Но я на нем уже здорово научился говорить, по-моему.

– Да, верно, вы просто молодец. – Мэри улыбнулась той самой улыбкой, с какой обычно говорила: «Вы слишком много насчитали мне за уголь». Такая любезная зловещая улыбка – тяжелая артиллерия английской леди. Это знак того, что она сейчас стукнет вас зонтиком по голове.

Мэри: – Я? Никогда!

Кэтрин: – Нет, конечно, ты разве что пристрелить можешь.

– Идем, Жюстина. Нас ждут дела. – Она за руку оттащила Жюстину в сторону.

Едва они зашли за угол каретного сарая, где Денеш уже не мог их видеть, Мэри сказала:

– Вот нахал! В деревню на танцы, надо же…

– По-моему, он хотел сделать мне комплимент, – сказала Жюстина.

– Ну так и делал бы как джентльмен, а не как осел. Смотри-ка, что это?

С этой стороны замка они увидели развалины не то церкви, не то часовни – какие-то стены еще стояли, но каменный алтарь был открыт всем ветрам, и пол давным-давно зарос травой. Вокруг было то, что осталось от церковного кладбища: тут и там торчали могильные камни, чаще всего покосившиеся, а в самом центре – каменный склеп, огромный, как мавзолей, но наполовину ушедший в землю. На тяжелой деревянной двери была какая-то надпись – Мэри не могла разглядеть. Она подошла ближе, подобрав юбки: трава тут росла высоко. Да, теперь можно было разобрать буквы, хотя кое-где их скрывал мох.

МИЛЛАРКА КАРНШТЕЙН

1680–1699

Должно быть, это и есть та злодейка-графиня, хотя имя каменщик, очевидно, написал с ошибкой. Ну что ж, теперь она покоится с миром в могиле.

По другую сторону от замка местность была совсем дикая. Вдалеке возвышался холм – темный, поросший лесом. В ту сторону бежать было некуда.

– Должно быть, эти разрушения – последствия крестьянского бунта, которых так много было в семнадцатом веке, – сказала Жюстина, поглядев на то, что осталось от церкви, а потом снова на замок. С этой стороны было еще заметнее, что это развалины. – В доме видны следы пожара. Это была не редкость в ту эпоху – крестьяне поднимали бунт против хозяев, особенно в таких вот древних округах, где еще сохранялась феодальная система. Они хотели для себя каких-то свобод, облегчения налогового бремени…

– Да, – сказала Мэри. – Вот только время для лекций сейчас неподходящее. Вопрос в том, как мы отсюда выберемся. Не могу сказать, что я не сочувствую положению крестьян семнадцатого века, но нам серьезно нужно что-то делать, и я совсем не представляю что.

Жюстина не успела ответить. Мэри вновь услышала его – тот самый крик, что и утром. Но теперь он слышался где-то ближе, словно бы из-за стен замка.

– Мэри! – это был голос Хайда. Мэри огляделась вокруг, но не увидела никого, кроме Жюстины.

– Наверху!

Она подняла глаза. Вот он, на втором этаже – кажется, в конце коридора, ведущего к их спальне. Она узнала сломанную оконную раму.

– Я вас уже двадцать минут ищу. А где Диана – она не с вами?

– Нет, – сказала Мэри. Она не собиралась говорить ему, где Диана, тем более, что и сама не знала.

– Ага, – сказал он. – Ну, в общем, ты мне нужна. И мисс Франкенштейн тоже, хотя он не велел ее приводить, – но, думаю, лучше все-таки прийти вам обеим. Сзади, за углом, увидите маленькую дверь. Она должна быть не заперта. Входите и идите по коридору. Первая дверь справа – моя лаборатория. Я буду ждать вас там. Придете?

– Если вы скажете, что все это значит, – нахмурившись, ответила Мэри. Он был уже не такой грозный и надменный, как утром, – теперь он говорил почти просительно. Почему? Что изменилось?

– Я все скажу, только идите сюда!

Его лицо исчезло за разбитым окном.

Мэри поглядела на Жюстину и покачала головой. Должно быть, на ее лице читалась досада, потому что Жюстина сказала:

– По крайней мере, выясним, что происходит.

Мэри тоже на это надеялась.

За углом, за кладбищем, должно быть, когда-то был огород. До сих пор были видны грядки и тропинки между ними, и кое-где в траве Мэри могла разглядеть стебель шалфея или розмарина.

Диана: – Ты хотела сказать – Жюстина могла разглядеть. Мэри не отличит шалфей от… любой другой огородной зелени.

Мэри: – Вот и неправда. Шалфей я знаю – у него такие маленькие листики. И его кладут в начинку для гуся.

Кэтрин: – Эта часть написана с точки зрения Мэри. Я же не могу менять главного персонажа когда мне вздумается. Так не делается.

Диана: – А почему вообще нужно писать именно с точки зрения Мэри? Чем она лучше других?

Кэтрин: – О ней легче всего писать. Ты слишком взбалмошная, а за Жюстину я думать не могу – со всей этой ее философией… В общем, если я начну писать обо всем, о чем думает Жюстина, то все читатели заснут: крестьянские бунты семнадцатого столетия, права человека, что по этому поводу говорил Вольтер…

Жюстина: – Я и сама понимаю: такие вещи интересны для меня, а читателям они могут показаться скучными и утомительными.

Кэтрин: – Я тебя не осуждаю, Жюстина. Ты знаешь, я рада, что ты такая, какая есть, и не хочу, чтобы ты была другой. Но действие должно двигаться.

Диана: – Пусть так, но Мэри все равно не узнает шалфей, даже если он ее за ногу укусит.

Мэри: – Шалфей не кусается. Уж это-то я знаю!

Она вошла в дверь и вновь почувствовала, как тянет холодом от стен замка, как давит тяжесть камня вокруг и над головой. Свет пробивался только в маленькое окошечко в самом конце коридора. Мэри увидела дверь справа, а слева, чуть дальше, была еще одна. Но Хайд же сказал «справа», так? Мэри толкнула дверь, и она открылась внутрь.

– Идем, – сказала она Жюстине, шедшей следом, и шагнула в комнату.

Это была даже не лаборатория, а какое-то ее жалкое подобие. Тут не было ничего, кроме длинного деревянного стола и задвинутой под него табуретки. С одного конца стол обгорел: здесь тоже когда-то давным-давно бушевал пожар. На столе стояли хорошо знакомые ей инструменты: микроскоп, бунзеновская горелка, весы с чашками. В центре стола возвышался перегонный куб, а рядом выстроились стеклянные бутылочки с разными порошками – должно быть, химикатами. Они были довольно красивые, разноцветные. Тут же стояла керамическая ступка с пестиком. Вот так же выглядел стол в лаборатории отца в те давние времена, когда он еще был всеми уважаемым доктором Джекиллом. Только там еще были полки с разными научными книгами – тяжелыми томами в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках – и стопки солидного вида журналов. Она вспомнила таблицу Менделеева, висевшую на стене, вспомнила, как солнце светило сквозь стеклянный купол бывшей операционной, из которой он сделал себе лабораторию. А теперь у него только эта пустая комната, самые элементарные инструменты и единственная книга, примостившаяся в уголке стола. Она была в кожаном переплете, и на нем был вытиснен какой-то герб: щит с неумело нарисованным, средневекового вида драконом. Или это просто собака с крыльями?

Мэри: – Не давай Кармилле это читать! Назвать ее герб собакой с крыльями…

– Он продолжает свои эксперименты, – сказала Жюстина.

Мэри подошла к столу.

– Конечно, продолжает. Думаю, он их никогда не прекратит. У него это что-то вроде мании.

Она уже хотела заглянуть в книгу, но тут Хайд распахнул дверь – с такой силой, что она грохнула о каменную стену. Волосы у него были так взлохмачены, словно его потрепало небольшое торнадо, а может, он теребил их руками в припадке отчаяния.

– Мэри, – сказал он, – ты должна мне помочь. Честное слово, я в тупике. Что случилось с Люсиндиной кровью? Ты четыре дня ехала с ней в дилижансе – заботилась о ней, о ее питании. Ты не заметила ничего необычного? В процессе трансформации?

Мэри молча смотрела на него. Лабораторный халат, еще утром такой аккуратный, теперь был весь измят. Узкое плутоватое лицо казалось усталым. Лоб у него был нахмурен, и очаровательная, хоть и не вызывающая доверия улыбка куда-то пропала. На миг ей стало его почти (почти!) жаль.

– Я понятия не имею, о чем вы, – сказала она по возможности холодным, надменным тоном. – Какой еще процесс трансформации? Что за эксперименты проводил с Люсиндой ее отец?

– Дорогая моя, – сказал он, глядя ей прямо в лицо – кажется, впервые за все время. Она вдруг заметила, что глаза у него точь-в-точь такого же цвета, что и у нее: серо-голубые, переменчивого оттенка. Во всем остальном его внешность изменилась до неузнаваемости, а вот глаза остались прежними. Он нервно потер руки и стал расхаживать взад-вперед. – Будем честны друг с другом. Ты не хуже меня знаешь, что кровь мисс Ван Хельсинг обладает определенными свойствами – во всяком случае, должна обладать. Я читал отчет Ван Хельсинга по этому вопросу в журнале Общества алхимиков. Общий принцип он изложил весьма четко, а вот в детали метода не вдавался. Сейчас ее кровь должна уже иметь целебные свойства. Если он узнает, что я похитил его дочь… Я знал его, очень давно, когда еще был членом общества. Он был известен как превосходный боксер и друг лорда Куинсбери. Никто не захочет ввязываться в драку с таким человеком. Но я рискнул бы вызвать на себя его гнев, лишь бы узнать, почему ее кровь не действует.

Ах, так вот почему его волосы в таком виде! Он чуть ли не рвал их от досады.

Жюстина шагнула вперед.

– По-моему, о состоянии Люсинды нам известно значительно меньше, чем вам. Мы не читали никаких отчетов. Мы знаем только, что ей почему-то необходимо пить кровь и что она уснула глубоким сном – а может быть, уже проснулась, пока нас не было?

Хайд покачал головой.

– Нет, она в коме. Я надеялся, она мне что-нибудь расскажет об исследованиях своего отца – но нет. Я не смог ее разбудить, как ни старался.

– Вы сами виноваты, – резко сказала Мэри. – Не нужно было утром брать у нее кровь.

– Мэри, ты же моя дочь, тебе не пристало путать последовательность событий и причинно-следственную связь. Я взял у нее кровь, и после этого она впала в кому, но одно с другим никак не связано. Я взял у нее крови не больше, чем обычно берет врач, – это не могло привести к таким тяжелым последствиям. Ухудшение ее здоровья – результат эксперимента Ван Хельсинга. Но почему? Она же, наоборот, должна была стать сильнее, крепче, здоровее. Ее кровь должна исцелять от всех болезней, заживлять раны, даже смертельные.

– Как у тех людей, с которыми мы столкнулись в Вене, – сказала Жюстина.

– Именно, – отозвался Хайд. – И позвольте мне заметить, что это была храбрая битва: Денеш Ференц видел все от начала до конца и пересказал мне в весьма живописных выражениях. Насколько мне известно, он наблюдал за вами из окна одного из близлежащих домов.

– Видимо, это объясняет то, что он сказал мне сегодня, – сказала Жюстина.

– Выходит, вы шпионили за нами! – сказала Мэри. – И давно?

Может быть, с тех самых пор, как они уехали из Англии?

Хайд улыбнулся, и зловещее обаяние вернулось к нему. Ну, она-то ему не поддастся.

– Не за вами, моя дорогая, хотя мне всегда приятно знать, как у тебя идут дела. Денеш следил за больницей, а еще за людьми, которые тоже следили за больницей, – сообщниками Ван Хельсинга, как ты, вероятно, догадываешься. Однажды он заметил, как что-то блеснуло в окне гостиницы, где вы остановились. Он весьма разумно заключил, что это должна быть подзорная труба, заплатил хозяину гостиницы и получил от него необходимые сведения. Затем телеграфировал мне, а я ему. Ближайший отсюда телеграф – в деревне, но Агнесса ходит туда на рынок, так что нам нетрудно было поддерживать связь. Мистер Ференц – действительно кучер и обычно водит дилижанс из Вены в Будапешт. Благодаря этому и удалось без труда доставить вас сюда. Однако, хоть я и рад удовлетворить твое любопытство, насколько это в моих силах, сейчас мне крайне необходима любая информация, какая у тебя только есть о миссис Ван Хельсинг, – точнее, о свойствах ее крови.

– Но мы ничего не знаем, – сказала Мэри. – Жюстина сказала вам чистую правду. Люсинде нужно пить кровь – от любой еды ее рвет, она даже пить не может ничего, кроме воды. У нее все руки в следах от уколов. Точно такие же были у ее матери, которая погибла в том бою. Может быть, и не погибла бы, если бы Денеш хоть чем-то помог нам, вместо того чтобы шпионить! Мы знаем, что профессор Ван Хельсинг проводил эксперименты с ней и с ее матерью, но не знаем какие и не знаем, почему он определил ее в заведение для душевнобольных. Нам об этом ничего не известно.

Хайд снова запустил пальцы в волосы. Вид у него был удрученный и раздосадованный.

– И, кстати, почему это так важно? – спросила Мэри. – Зачем вам ее кровь? Почему вы брали ее дважды?

Он поднял на нее глаза – широко распахнутые и такие искренние, что Мэри сразу же насторожилась.

– Ты ведь, конечно, понимаешь, какую пользу его открытие может принести человечеству. Ты только представь, Мэри. Переливанием крови можно будет лечить болезни! Взять, к примеру, Анну Ференц – она умирает от рака. Без этого открытия она не проживет и года. Ты хочешь отнять у нее такое лекарство? А представь, сколько еще жизней можно было бы спасти…

– А ваша выгода в чем? – Мэри не поверила ему ни на секунду.

– Как в чем – в развитии науки, разумеется! Хотя и жить человеку на что-то нужно. Если бы мне предложили некоторую компенсацию, я бы, разумеется, не отказался. Мои расходы в последнее время, к сожалению, сильно возросли – взять хотя бы аренду замка. Мои личные средства почти на исходе.

– Другими словами, – сказала Жюстина, – вы намерены разбогатеть. Богатые будут покупать себе здоровье и жизнь, а бедные страдать так же, как и раньше. И сколько жизни можно купить? Что именно заживляет эта чудодейственная кровь?

– О, вы задали тот самый вопрос, на который я больше всего хотел бы найти ответ, – весело отозвался Хайд. – Такая кровь способна исцелять – это нам известно, ведь те люди, в которых вы стреляли, воскресли вскоре после того, как вы сочли их мертвыми. Но способна ли она победить саму смерть? Способна ли предотвратить эту горькую участь, уготованную нам всем? Если так…

– Если так, то вы создадите людей, которые никогда не умрут, а они вам заплатят кругленькую сумму, – сказала Жюстина. – Вы омерзительны, мистер Хайд. Вы не заслуживаете нашей помощи, даже если бы мы были в силах ее оказать. Мэри, думаю, нам нужно подняться к Люсинде. Нужно хотя бы позаботиться о том, чтобы она не испытывала никаких неудобств.

Мэри восхищенно посмотрела на Жюстину. При своем высоком росте она выглядела в гневе почти величественно. С нее можно было писать Немезиду, богиню справедливого возмездия.

Жюстина: – Боже мой, Кэтрин. Я бы покраснела, если бы могла краснеть!

Диана: – А почему не можешь?

Жюстина: – Я же мертвая, ты что, забыла? То есть живая, конечно, но… Люсинда отказалась пить мою кровь, потому что это кровь покойницы.

Мэри: – Я уверена, она не хотела тебя обидеть.

Новый крик нестерпимой муки! А потом слова:

– Эдвард! Будь ты проклят, Эдвард!

Это где-то дальше по коридору.

Мэри ведь уже слышала где-то этот голос? И крик был такой же, как те, что она слышала раньше, – только тогда она подумала, что это кричит какое-то животное. А теперь было совершенно ясно, что это человек.

Она взглянула на Жюстину и едва не отшатнулась – такое у нее было лицо. Белое, как мел, в глазах ужас.

– Этого не может быть, – сказала Жюстина.

– Может, вы и сами прекрасно знаете, – сказал Хайд. – Вам лучше, чем кому либо, известно, как он силен. Если кто-то и мог выжить в этом пожаре, то именно он.

Мэри непонимающе переводила взгляд с одного на другую.

– Кто это кричал? И чего не может быть? Жюстина, в чем дело?

Жюстина сжала ее руку – так крепко, что Мэри вздрогнула от боли. На этот раз Жюстина не сдерживала свою силу. Должно быть, просто забыла о ней. Неподвижным взглядом она смотрела в стену, словно видела что-то очень далекое.

Свободной рукой Мэри потянула Жюстину за рукав.

– Мне больно. Пусти… и скажи, в чем дело.

– Он не хочет, чтобы вы его видели, – сказал Хайд. – В таком состоянии, в каком он сейчас, – нет. Только после того, как кровь мисс Ван Хельсинг излечит его. Но раз уж вы все знаете – думаю, вам лучше пойти с нами. Он не причинит вам вреда. Он сейчас никому не может причинить вреда.

Жюстина кивнула, но Мэри видела, что она колеблется.

– Я пойду к нему. Думаю, вы – вы оба – уже довольно нам лгали.

Мэри хотела спросить, о чем идет речь. Но Хайд уже шагал к двери, Жюстина следом, и Мэри оставалось только идти за ними по коридору – к той двери слева, которую она заметила раньше.

Хайд открыл ее. Она отворилась внутрь с громким скрипом.

Мэри услышала крик – ужасный, отчаянный крик.

Жюстина все еще стояла в коридоре, загораживая проход, но Мэри обошла ее кругом. В маленькой комнате, совершенно пустой, будто монашеская келья, стояла одна только железная кровать в углу, и на ней лежала легко узнаваемая фигура – Адам Франкенштейн. Узкое окошко без стекол пропускало свет, но кровать стояла в самом темном углу. Лицо он закрыл руками, но Мэри видела косматые черные волосы, бледную кожу, большое нескладное тело под одеялом. Это мог быть только он и никто другой. Он еле помещался на кровати – ему даже колени пришлось согнуть, чтобы втиснуться между спинками. Так, значит, он не погиб в огне! А они были так уверены, так твердо уверены, что он мертв. Она тоже оцепенела, как и Жюстина.

– Нет! – проговорил он. – Уходи! Не хочу, чтобы ты видела меня таким!

– Каким? – сказала Жюстина. Голос у нее был неестественно спокойный, даже для нее. – Что вы оба скрываете от нас?

Она подошла к кровати и встала рядом.

– Жюстина, осторожно! Помнишь, что было в прошлый раз…

В прошлый раз Адам хотел заменить ее мозг другим, тем, который будет подчиняться его приказам. Мэри не забыла бой на складе, где Ватсон получил такую ужасную рану.

Жюстина наклонилась над ним и отвела его руки от лица.

– Сейчас он не слишком силен. Правда, Адам?

Прежде чем он успел отвернуть лицо к стене, Мэри увидела, во что оно превратилось: вся левая сторона обожжена, левого глаза нет. Он вырвал руки у Жюстины и тут же закашлялся, прикрывая рот, – тяжелым, сухим кашлем, и его пальцы окрасились кровью. Тыльная сторона левой ладони тоже была обожжена.

– Его легкие пострадали от огня, – сказал Хайд. – Ему нельзя говорить. Большинство ран внутренние – они серьезно подорвали его силы. Я не знал, удастся ли довезти его сюда живым, тем более что нам пришлось пробираться через горы…

– Я буду говорить сколько хочу! – сказал Адам. – Какая, к черту, разница? Все равно я умираю. Ты не нашел в этой книге ничего, что могло бы меня вылечить, и от крови этой никакого толку – никакого!

– Так вот для чего вы похитили Люсинду – и нас заодно, – сказала Мэри. – Все эти россказни, что вы хотите помочь человечеству и миссис Ференц… Вы лжец!

– Думаю, следует попробовать еще раз, – сказал Хайд. – Пожалуй, теперь я вколю тебе ее кровь поближе к сердцу – может быть, это поможет. А если и в этот раз ничего не выйдет, тогда снова поищу в книге. Там должно что-то быть. Ведь сама-то графиня жива до сих пор, верно?

– Вы больше не будете брать кровь у Люсинды! – сказала Мэри.

– Кто больше не будет брать кровь у Люсинды? Привет, папаша. – Это была Диана – она стояла в дверях, а за ее спиной Янош. – Я услышала шум и решила выяснить, в чем дело. Ух ты, очуметь! Это же Адам Франкенштейн? – Она обернулась к Яношу. – Не удивительно, что ты не хотел меня сюда пускать! – Она стукнула его по руке – и, видимо, крепко, судя по тому, как он скривился и схватился за ушибленное место. Затем она снова повернулась к Мэри. – Нам что, опять придется с ним драться или как?

– Янош! – сказал Хайд. – Я хочу, чтобы ты принес еще крови мисс Ван Хельсинг. Мои инструменты в лаборатории.

Мэри видела, как Янош бросился в лабораторию. Эхо его шагов послышалось в коридоре.

– Нет! – сказала она. – Этому пора положить конец. Во-первых, ее кровь не действует так, как вы рассчитывали, а во-вторых, это жестоко.

Янош пробежал мимо двери, в руке у него блеснул шприц.

– Диана… – проговорила Мэри.

– Не волнуйся, – ответила Диана. – Я его к Люсинде на пушечный выстрел не подпущу, даже если придется продырявить его ножом!

Она развернулась, и Мэри услышала, как ее ботинки загрохотали в коридоре – она бежала за Яношем.

– Она не должна ему мешать, – сказал Хайд. – Мне необходимо знать, почему эксперимент Ван Хельсинга провалился. – Он сунул руку в карман. – Черт! Эта девчонка стащила мой револьвер! И как она…

Мэри невольно улыбнулась. Молодец, Диана! Конечно, она кого угодно выведет из себя, зато в трудном положении на нее всегда можно рассчитывать.

– Она ведь все-таки ваша дочь. Чего же вы ждали?

– Ты не понимаешь, – ответил он. Снова запустил пальцы в волосы и схватился за них, словно хотел вырвать с корнем. – Новое знание, которое мы могли бы открыть миру! Возможность проникнуть в мозг самой Природы! Вот так же Кортес глядел на Тихий океан, безмолвно лежащий у скал Дарьена. Мы могли бы открыть новый континент знания для всего человечества!

Он выскочил из комнаты. Оглянувшись на Жюстину, чтобы убедиться, что ей ничто не угрожает (хотя Адам, скорчившийся под одеялом, сейчас казался безобидным), Мэри двинулась вслед за ним по коридору – в так называемую лабораторию.

Хайд подошел к столу, взял книгу в кожаном переплете и открыл ее.

– Здесь должно что-нибудь найтись – какое-то объяснение. За всю историю человечества только троим – двум мужчинам и одной женщине – удалось открыть тайну вечной жизни и здоровья. Одним из них был Франкенштейн, но его эксперимент оказался бесполезным – кому нужно оживлять покойников? Ты же видела Адама – и Жюстину. Тебе хотелось бы быть такой, как они, – ходячим трупом? Нет, мы хотим – все хотят, только не все признают это, – жить вечно, жить молодыми, чтобы ни время, ни какое бы то ни было оружие, изобретенное человеком, не оставляло на нас следа, чтобы, получив рану, всякий раз побеждать смерть… Я думал, я был уверен, что Ван Хельсинг на верном пути, что он сумел открыть эту тайну. Черт! – Он стукнул кулаком по столу, так, что банки и инструменты подпрыгнули.

– Эта одержимость знанием, ради которого вы готовы жертвовать человеческими жизнями, обычными человеческими связями, погубит вас, – сказала Мэри. Она чувствовала, как в ней поднимается гнев. Это было новое ощущение. – Посмотрите, к чему она уже привела. Посмотрите на себя! Вы же совсем один, не считая Адама и ваших… ну да, ваших прихвостней. Стоило ради этого потерять всё – семью, репутацию?

Хайд смотрел на нее – словно бы ошарашенно.

– Мэри, я никогда не хотел причинить боль тебе или твоей матери. Ты должна мне поверить. Эрнестина… я приходил к ней, в первый вечер, когда мы были в Лондоне. Это было так давно. Мне хотелось снова увидеть ее лицо, и тогда я взобрался на окно и смотрел на нее сквозь стекло… Она причесывалась, а я вспоминал, как сам причесывал ей волосы, когда мы только поженились, пока между нами еще не встало столько всего. Я думал, что, когда это дело с Адамом будет закончено, я вернусь к ней и скажу, что всегда ее любил, попрошу прощения. Но через неделю я узнал, что она умерла. Я опоздал.

– Потому что вы ее убили, – произнесла Мэри обвиняющим тоном.

– Убил? Что ты хочешь этим сказать? Я даже не входил в ее комнату, хотя мог бы в одну минуту открыть окно снаружи. Я только смотрел на нее сквозь стекло, и ничего больше. Она сидела за туалетным столиком, спиной ко мне, и я видел водопад ее волос в свете лампы. У нее были самые красивые волосы на свете – как золотые струи. Такие волосы были у богинь в греческих мифах. Когда-то я любил перебирать их пальцами… Она смотрела в зеркало, а затем обернулась, и на миг я увидел ее лицо – такое же нежное и чистое, как в тот день, когда я женился на ней, только морщинок прибавилось – от времени и забот. Сначала я подумал, что она тоже увидела меня – она смотрела в мою сторону. Но она отвернулась и задула лампу. Она почти погасла, и я больше ничего не видел.

– Она вас видела, – сказала Мэри. Она едва могла заставить себя смотреть на него – своего отца, так не похожего на того человека, каким она его помнила с детства. – Почему, вы думаете, она так внезапно заболела? Она все бредила каким-то лицом, которое увидела в окне. Я только никогда не думала, что это было ваше лицо. – Она смотрела на него так холодно и презрительно, как только могла. Это было всё, что она хотела сказать ему, – хотела, чтобы он знал это, с тех самых пор, как сама поняла, что он сделал.

Он глядел на нее в изумлении.

– Это правда? – Он опустил глаза и покачал головой. – Да, конечно, правда. Ты бы не стала лгать – ты ведь на это почти не способна. В твоей натуре это не заложено. Но я не хотел причинить ей вред…

– Что значит – в моей натуре не заложено? – Что он хотел этим сказать? Эта странная фраза царапнула ее.

Хайд сунул руки в карманы своего белого халата и стал смотреть в пол.

– Я только хотел сказать… – пробормотал он почти неслышно.

– Что? – А может, ей лучше не знать? Она вспомнила слова доктора Фрейда – что в своем роде она так же необычна, как Диана.

Хайд глядел на нее с беспокойством.

– Эрнестина так хотела ребенка. Когда мы поженились, мы надеялись – и несколько раз она думала, что беременна, но каждый раз оказывалось, что это просто несварение желудка… а один раз – несвежие омары. Так мы ждали и ждали. Ее камеристка, которую она привезла с собой из Йоркшира, вышла замуж за моего дворецкого Пула и родила дочку – маленькую Гонорию, – и Эрнестина водила ее в парк, наряжала, играла с ней кукольной посудой, как с собственным ребенком. Наконец мы проконсультировались со специалистами, и они сказали, что, по всей вероятности, у нее никогда не будет детей. Посоветовали ей посвятить себя благотворительности! Больно было смотреть, как она тоскует о невозможном. Тогда я целиком ушел в науку и в дела Общества алхимиков. У нас образовался тесный кружок: Рэймонд, Ланион, Хеннесси и я, – и еще Кэрью, мы ведь были друзьями в те дни. Какое воодушевление владело нами тогда! Теория Дарвина, как нам казалось, открывала новые широкие пути для исследований. Мы, конечно, не во всем были с ним согласны – мы держали сторону Ламарка, хотя весь мир, вероятно, назвал бы нас еретиками. Но нас это только радовало. Мы должны вернуться к проблеме биологической трансмутации, – говорили мы себе. Рэймонд работал над ней и терпел неудачу за неудачей. Опытный экземпляр оказался… трудным, скажем так. Не унывай, говорили мы ему. Погляди, как относятся во всем мире к тем, кто опередил свое время! Вдохновившись теориями Спенсера и Гальтона – и их ошибками в той же мере, что и удачными находками, – мы удвоили свои усилия.

– Кэрью! Тот самый, которого вы убили? – изумленно переспросила Мэри.

– Что? Ах, да. Мы поссорились – ему не нравилось то, какое направление приняли мои исследования. Видишь ли, поначалу я думал – почему бы не попытаться продвинуть человечество вперед? Люди могут и должны стать более рациональными. Моро работал над той же задачей – пока его не выжила из Англии кучка ханжей-антививисекторов! Он сосредоточил свои усилия на биологии, а я считал, что нужно искать химическое средство, которое изменит баланс человеческой личности – ангела сделает сильнее, а демона усыпит. Но это будет психологический эффект, недоступный для эмпирического наблюдения. Как же я узнаю, что он наступил? Очевидно, нужно принять этот реактив самому! Я приготовил снадобье, которое должно было сделать меня лучше, и мне это удалось – на время. Кроме того, я хотел, чтобы Эрнестина была счастлива, чтобы получила то, чего желала больше всего на свете. Она уже прошла тот возраст, когда большинство женщин рожают детей, но мои химические познания позволили мне создать нужное лекарство и потихоньку дать его ей…

– Вы дали моей матери лекарство без ее согласия? – уточнила Мэри.

– Да боже мой, я просто влил его ей в чай! Я думал, это подарит ей то, чего она хотела больше всего на свете. И так и вышло – родилась ты, Мэри. Ты была ее радостью, она любила и лелеяла тебя как самое большое свое сокровище. Она ведь уже отчаялась иметь ребенка. Ты была для нее чудом. Я не мог отнять у нее это чудо, сказав, что ты – результат моей научной работы.

– И вы говорите, что старались поступать по совести…

– Поступать разумно, Мэри. Этично. То, что я сделал, было сделано для ее же блага. Я принял наилучшее решение – и для нее, и для меня. И взял на себя ответственность за результат.

– Ответственность за результат? Но этим результатом стала я!

– И притом самым желанным, уверяю тебя! Твоя мать была счастлива, а ты – ты была просто идеальным ребенком. Ты почти никогда не плакала. Помню, однажды ты гуляла в парке с Гонорией, которая стала твоей няней, и ободрала коленку. Гонория привела тебя домой – она сама всхлипывала, а ты только показала мне ранку и сказала: «Смотри, папа, интересно, да? Потом будет красивый цвет». Ты была плотью от плоти того человека, каким я был тогда. Но мне… мне захотелось узнать, что будет, если пойти обратным путем. Дать волю своим самым низменным, примитивным инстинктам.

Мне казалось, что и в животной природе человека можно найти что-то стоящее, хоть это и шло вразрез с теорией Моро. Он считал, что человечество нужно заставить развиваться, подняться над своей животной природой. Я же хотел испытать, что значит быть животным. И так началось мое постепенное превращение в Хайда. Кэрью возражал против этого все настойчивее – и в конце концов потребовал моего исключения из общества. Однажды вечером я встретил его на улице, возвращаясь домой после… в общем, после одного увеселения. Тебе ни к чему знать, какого рода. Он вновь стал возмущаться, называл меня разными мерзкими словами, давая понять в самых недвусмысленных выражениях, как низко я пал. Я ничего не мог с собой поделать, Мэри. Я был словно одержим дикой яростью, чудовищной, демонической яростью, с которой не мог совладать. Ведь не можешь же ты винить меня за то, что было сделано автоматически, инстинктивно?

– Еще как могу, – сказала Мэри. – Вы по собственной воле стали тем, кто вы есть. По собственной воле создали… – Ей не нравилось это слово. Но как же это еще назвать? – Создали меня. А Диана? А ее мать? Она умерла в нищете из-за вас.

Он словно бы смутился.

– Я очень сожалею об этом. Коллин была мне очень дорога. Но я не мог остаться с ней. Я был убийцей, которого разыскивали по всей Англии. Что же мне было делать – дожидаться, когда меня повесят?

– Знаешь, что я думаю, отец? – Мэри не хотела его так называть, но теперь поздно – сказанного не воротишь. – Я думаю, что ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю. Ты и сейчас стоишь и оправдываешь все свои поступки, невзирая ни на какие их последствия, невзирая на то, сколько боли они причинили другим.

Бах! И еще раз – бах! Мэри сразу узнала звук револьверного выстрела.

– Диана! – воскликнула она. – У нее мой револьвер.

Что еще она хотела сказать этому человеку – своему отцу, на которого она была так зла, стоящему перед ней с разочарованным видом, но не выказывающему ни стыда, ни раскаяния? Сейчас было не до того. Она развернулась и выбежала в коридор. На миг она остановилась у двери комнаты Адама. Жюстина была еще там – она стояла на коленях возле кровати. Почему она на коленях? И почему держит Адама за руки? Она оглянулась на Мэри, испуганно и встревоженно:

– Что это за шум?

– Выстрелы, – сказала Мэри. – Либо в Диану стреляли, либо это она в кого-то стреляла, либо и то и другое!

Жюстина встала:

– Я иду. Я сейчас.

– Жюстина! – раздался полный нестерпимой муки крик Адама. – Не оставляй меня! Не оставляй меня умирать одного!

Жюстина на миг задержалась, глядя на него.

– Господи, помилуй его душу, – сказала она. И побежала за Мэри: та слышала позади топот ее ботинок.

Коридор пересекался с другим – перпендикулярно, образуя букву Т.

– Направо? – спросила Жюстина.

– Налево, кажется, – ответила Мэри. И была права: там оказалась лестница. Они побежали наверх – Жюстина впереди, прыгая через две ступеньки. Наверху Мэри пришлось на секунду остановиться, схватившись за бок. Ужасно кололо!

– Диана! – Жюстина уже стояла в дверях их комнаты. Мэри нагнала ее и вбежала следом.

Перед ними предстала жуткая картина. Диана стояла у кровати с пистолетом в руке. Люсинда лежала на кровати, все такая же бесчувственная. Янош Ференц сидел на полу. Кровь сочилась сквозь его брюки на каменные плиты.

– Я не виновата! – сказала Диана. – Я ему говорила не трогать Люсинду. Даже в воздух сначала выстрелила. Я хотела попасть в ступню, но я не так хорошо стреляю, как Мэри.

Диана: – Я такого не говорила.

– Янош! Jesus Maria, mi történt?[100] – В дверях стояла Агнесса. Она подбежала к брату, упала на колени рядом с ним, сорвала с себя фартук и прижала к ране, пытаясь остановить кровь. Фартук тут же сделался красным. – Ты злая, злая! – закричала она на Диану. По ее лицу катились слезы.

– Мои порошки остановят кровь, – сказал Хайд. – Но нужно отвести его в лабораторию. Я один не справлюсь – нужно, чтобы кто-то поддерживал с другой стороны.

Жюстина шагнула к нему, но Агнесса заявила:

– Нет, уйди! Все вы уйдите! Не трогайте его никто – я сама.

Когда Хайд с Агнессой подняли Яноша на ноги, он вскрикнул от боли, но, кажется, идти мог. Они взяли его под руки с двух сторон, и он заковылял с ними, бледный и испуганный.

Мэри протянула руку:

– Отдай револьвер.

– Ну и ладно! – Диана сунула револьвер ей в руку – не очень-то бережно. – Могла бы, между прочим, и поблагодарить. Если бы не я, тебе бы никогда не получить его назад. И я защитила Люсинду. По-моему, надо сказать «спасибо».

– Что это? – Жюстина растерянно озиралась. Тут и Мэри услышала – негромкое, настойчивое «тук-тук-тук». Где это? За окном!

Там, в окне, было лицо – женское лицо. Женщина подняла руку и постучала: тук-тук-тук. На миг Мэри подумала, что у нее галлюцинация – не из-за самого появления женщины в окне (это еще можно было как-то логически объяснить), а из-за того, что она была точной копией женщины с портрета, висевшего над камином, – Миркаллы Карнштейн.

Тук-тук-тук. Женщина сделала рукой какое-то движение – словно показывала, что нужно открыть щеколду.

Жюстина оглянулась на Мэри.

– Что будем делать?

– Ой, ради бога! – воскликнула Диана. Она подошла к окну, открыла щеколду и распахнула створку. – Что вам нужно? Мы тут немного заняты.

– Меня зовут Кармилла, – сказала женщина. – Я от Мины, из Будапешта. По-моему, вам пора бежать отсюда. Вам не кажется?

Глава XVIII. Побег из замка

Мэри сделала ошибку: поглядела вниз, когда была еще довольно высоко над землей. Все вдруг закружилось – земля и гравий внизу, куда она, кажется, сейчас упадет, Дианино лицо, в ожидании устремленное вверх, веревка, на которой она висела на стене, синее небо над головой… А в окне – встревоженное лицо Жюстины. Мэри решительно перевела взгляд на веревку («Думай только о веревке!») и снова начала спускаться, перебирая руками и крепко сжимая веревку ботинками, хотя юбки то и дело мешали.

Когда она добралась до земли, Диана сказала:

– Вот видишь? Плевое дело.

Мэри вновь подняла голову вверх. Теперь начала спускаться Жюстина. Когда она уже стояла рядом с Мэри, в окне появилась женщина, назвавшаяся Кармиллой. Она втянула веревку обратно и исчезла в комнате. Затем в оконном проеме появился большой узел. Его можно было бы принять за недельную порцию грязного белья, завернутого в льняную простыню и перевязанного сверху веревкой. Вот только одно нарушало сходство: из узла сверху торчала нога… Кармилла стала потихоньку спускать узел вниз. Когда он дошел до земли и опустился на гравий, Диана разрезала его сверху своим ножиком и разорвала простыню. Внутри была Люсинда – свернувшаяся в клубок, все еще в ночной рубашке, по-прежнему без сознания. Жюстина взяла ее на руки, будто ребенка, положив ее голову себе на плечо.

Веревка упала на землю. Но как же сама женщина – Кармилла – будет спускаться без нее?

Мэри с изумлением увидела, как она вылезла из окна и поползла по стене как ящерица, головой вниз, цепляясь пальцами рук и ног за щелочки между камнями. Теперь Мэри поняла, почему женщина была босиком, когда забралась к ним в комнату: должно быть, она и наверх карабкалась точно так же! Еще Мэри заметила, что ее костюм не похож ни на один из тех, какие она видела раньше, – вроде мужского, но скроен по женской фигуре. Он облегал ее, как перчатка. Когда она спускалась по стене, длинная темная коса свесилась вниз. На середине пути женщина на секунду остановилась и взглянула на них, словно хотела убедиться, что они тут, на месте. Как же она держится на стене? Дина тихонько, восхищенно присвистнула.

– Черт возьми. Даже я так не умею.

Когда Кармилла добралась до самого низа, она оперлась ладонями о землю, перевернулась на ноги и провела руками по штанинам, стряхивая пыль.

– Не могли бы вы подать мне мои сапоги? Они у Дианы за спиной. Ты же Диана, правда? Мина очень точно тебя описала.

При всей серьезности ситуации голос у нее был веселый. Негромкий, музыкальный, с легким намеком на акцент – Мэри не могла понять точно какой, но она ведь не очень-то и разбиралась в акцентах. Может быть, Жюстина сумеет определить.

Диана без слов протянула ей пару высоких сапог для верховой езды, стоявших у стены. Кармилла села на землю, достала из сапог чулки, натянула их, а затем сапоги.

– Кто вы и откуда знаете Мину? – спросила Мэри. Пожалуй, следовало задать этот вопрос еще наверху, пока эта неизвестная женщина не влезла в окно. Но ведь нужно было срочно вытащить Люсинду из замка и выбраться самим, и как можно скорее, пока отец (то есть Хайд) не вернулся. Да и теперь опасность еще не миновала. Кто-нибудь из Ференцев, отец или сын, могут заметить (и задержать) их в любую минуту. Но что же это за женщина, которая спускается вниз головой по стене?

– Мой экипаж ждет на дороге, за поворотом – там его не видно из замка. Я все объясню, обещаю, но сейчас нужно уходить, пока ваш отец не заметил, что вас нет. Сейчас у нас численное преимущество, но я всегда считаю, что лучше обойтись без лишнего шума. Давайте, я понесу Люсинду.

Ну что ж, пока что придется довольствоваться таким объяснением! Мэри взглянула на Жюстину. Та передала Люсинду – осторожно, однако Кармилла подняла ее с такой же легкостью, как сама Жюстина. Должно быть, она очень сильная. Люсинда была небольшого роста, однако Мэри бы наверняка ее в одиночку не подняла. Она посмотрела на Жюстину и вскинула руки, словно спрашивала: «Что скажешь?» Жюстина пожала плечами и покачала головой, словно желая показать, что тоже ничего не понимает.

– Идемте, нам пора. – Кармилла развернулась и зашагала через двор с Люсиндой на руках.

– Бог мой! – сказала Диана. – Она лазит совсем как я… даже лучше. И сильная, как Жюстина. А ты заметила, как она похожа на…

– Заметила, – сказала Мэри. Ей было тревожно, очень тревожно. Но эта женщина сказала, что она от Мины… – Идем. Я не знаю, правильно ли мы поступаем, может быть, и нет, но это все-таки что-то. А нам и правда нужно убраться отсюда.

Когда они поравнялись с конюшнями, Кармилла окликнула кого-то:

– Лаура, всё в порядке?

– В полном, – послышался ответ. Дверь в конюшню была открыта, и там, внутри, Мэри увидела еще одну женщину – одетую более традиционно, в костюм для прогулок, державшую в руках ружье с таким видом, словно ей не привыкать с ним управляться. – Они оказались не на высоте, верно, джентльмены? – Она шагнула в сторону, грациозно подобрав юбки одной рукой – в другой было ружье. За спиной у нее сидели на полу герр Ференц и Денеш, со связанными руками, а рты у них были замотаны красными носовыми платками – должно быть, их собственными. Одна из лошадей выглядывала из стойла поверх их голов, словно хотела поинтересоваться, из чего вся эта суета.

– Отлично, – сказала Кармилла. – Тогда, думаю, нужно уходить, пока Хайд нас не заметил. Миклош Ференц скоро расскажет ему, кто увел его пленниц, и тогда он пустится в погоню, что наделает нам хлопот, или откажется платить ренту, что будет весьма невыгодно. Идем.

Все вышли за Кармиллой во двор. Люсинду она все так же несла на руках. Женщина, которую она назвала Лаурой, шагала рядом с Мэри, замыкавшей процессию. На ходу она протянула руку, свободную от ружья:

– Вы ведь Мэри Джекилл, верно? А я Лаура Дженнингс.

Мэри пожала ей руку – неуклюже, поскольку это была левая рука, и к тому же пришлось делать это на ходу.

– Так приятно встретить соотечественницу! Видите ли, я тоже англичанка, хотя в Англии никогда не была. Мой отец был англичанином, но он всю жизнь провел на дипломатической службе, а мать у меня сирийка. Мы с отцом дома всегда говорили по-английски, и я всегда мечтала сама побывать в Англии. Лондон, главный город в мире! Озерный край! Скалы Дувра!

Мэри с любопытством взглянула на нее. Она была постарше своей подруги и одета менее экстравагантно, хотя, пока они шли по дороге, петляющей между холмов, Мэри заметила, что ее костюм для прогулок сшит на редкость хорошо. В Лондоне такой стоил бы несколько гиней! Она и впрямь выглядела настоящей англичанкой: круглое лицо с мягкими чертами, типичная для англичанок розовая кожа, только косы уложены венком вокруг головы – не очень-то по-английски, и Мэри стало любопытно, как делают такую прическу. Вид у женщины был деловитый и дружелюбный, и в ней было что-то от гувернантки. Может быть, она и есть Кармиллина гувернантка? Но разве гувернантки ходят с ружьями?

– Приятно познакомиться, – сказала Мэри. – Не могли бы вы объяснить…

– Объясним, обещаю, – улыбнулась Лаура. – Не знаю, много ли Кармилла успела вам рассказать, хотя, зная ее, можно предположить, что ничего. Это одна из причин, почему с этими аристократами из старинных родов так трудно иметь дело. Они раздают указания и ждут, что их выполнят без вопросов. Граф еще хуже, уверяю вас. А вот и экипаж.

Да, это был экипаж – и прекрасный, выкрашенный черной краской, с гербом на дверце. Герб Мэри сразу же узнала: тот самый дракон, которого она видела на обложке книги!

Кучер… но нет – возницей была женщина, очень высокая, в костюме кучера. Она стояла возле лошадей.

– Магда! – сказала Кармилла. – Mennünk[101] – и поживее!

«Магда, должно быть, и есть ее кучер… или как – кучерша?» – подумала Мэри, потому что женщина тут же кивнула и открыла дверцу. Кармилла забралась в экипаж и уселась на сиденье спиной к вознице, с Люсиндой на коленях.

– Садитесь, – сказала она остальным. – Чем быстрее мы уедем, тем лучше.

Жюстина забралась в экипаж, пригнувшись, чтобы не удариться головой. Диана – следом.

– Куда же мы поедем? – спросила Мэри. Она озабоченно нахмурилась. – К Мине?

– Вначале к нам, – сказала Лаура. Она положила Мэри руку на плечо. – Я понимаю ваше беспокойство, мисс Джекилл. Уверяю вас, мы друзья. Мина послала нас встретить вас, но в одной из гостиниц по пути мы выяснили, что ваш кучер говорил о том, что направляется на юг, – и, когда Кармилла догадалась, что это был не кто иной, как Миклош Ференц, а она знакома и с ним, и с его семьей, – она сразу поняла, где вас искать. Обещаю, мы все объясним при первой возможности.

Мэри кивнула. Она должна была признаться – разговор с человеком такого очевидно английского склада действовал очень успокаивающе. Это немного напоминало Лондон, Парк-Террейс, миссис Пул. Интересно, подумала она, что-то миссис Пул делает сейчас.

Миссис Пул: – Вернее всего, оплачивала счета. Когда уехали Кэтрин с Беатриче, денег у нас осталось всего ничего! Еле-еле хватало, чтобы прокормить Элис с Арчибальдом: фрукты, знаете ли, стоят недешево, даже в августе. Доктор Ватсон очень помог: он настойчиво просил, чтобы в случае крайней нужды я обращалась к нему, и он одолжит, сколько необходимо. Мне, конечно, не хотелось его беспокоить такими просьбами, тем более что у него, бедняги, и своих забот хватало – мистер Холмс ведь так и не объявился…

– Подвинься, – сказала Мэри. Если бы это не было совершенно неприемлемо для истинной леди, она бы пихнула Диану ногой. Экипаж Кармиллы был меньше дилижанса. Он не был рассчитан на шесть пассажирок, одна из которых лежала на коленях у Кармиллы и Лауры.

Диана сдвинулась на какой-то дюйм.

– Ну вот, дальше мне двигаться некуда, если ты не хочешь, чтобы я уселась прямо на Жюстину. Довольно с тебя?

Пришлось довольствоваться. В конце концов, сидеть зажатой между Дианой и стенкой экипажа (к счастью, обитой кожей – да, это был самый роскошный экипаж из всех, в каких ей когда-либо доводилось ездить) – не такое уж большое неудобство по сравнению с другим, более серьезным. Они ведь лишились всего своего багажа – одежды, туалетных принадлежностей, даже Бедекера! У нее осталась лишь поясная сумка, которую она успела схватить и прицепить на пояс, прежде чем спускаться по веревке. В сумке лежал револьвер, а также оставшиеся фунты, франки и кроны. Ну что ж, жаловаться не приходится. Они живы, вырвались из замка Хайда и едут… куда-то едут.

– Куда мы… ой! – невольно вскрикнула Мэри. Что это Кармилла делает?

Кармилла закатала рукав жакета и приложила запястье к губам Люсинды. Затем бережно разжала их и просунула руку ей в зубы.

– Ну, давай, малышка, – сказала она. – Пора тебя накормить.

Другой рукой она подтолкнула челюсть Люсинды, чтобы зубы девушки сомкнулись на ее запястье. Мэри услышала явственный сосущий звук, словно младенец приложился к груди. А глаза у Люсинды были по-прежнему закрыты!

– Что за чертовщина? – сказала Диана. Мэри выразилась бы несколько иначе, однако и ей хотелось задать тот же вопрос.

– У нее обезвоживание, – сказала Кармилла, поднимая взгляд. – Видите, как глаза ввалились. Ей нужно попить, и потом пить регулярно. Я бы выпорола этого Хайда публично за то, что он с ней сделал.

– Публичные порки давно уже не в моде, дорогая, – весело сказала Лаура.

– Тогда наедине, – ответила Кармилла. – Я бы вышвырнула его из замка, да он уже оплатил ренту до конца месяца.

– Ренту? – переспросила Мэри. – Что это значит?

– Это значит, что мистер Хайд снимает у Кармиллы ее родовой дом, – сказала Лаура. – Этот замок, где вас держали в плену, принадлежит семье Карнштейн с четырнадцатого века. Как только мы узнали, что вас везли Ференцы, мы заподозрили, что они работают на Хайда. Мы сейчас же отправились туда и успели, кажется, в последний момент. Мисс Ван Хельсинг в ужасном состоянии.

Люсинда все еще пила. От этого звука у Мэри мурашки бегали по коже, – к счастью, его почти заглушал стук колес и цокот копыт.

– Но как же она пьет? – спросила Жюстина. – Я не видела, чтобы вы надрезали руку…

Кармилла приподняла Люсинде верхнюю губу. У Люсинды были клыки!

В точности как у ее матери и у тех людей в Вене. Кончики клыков впивались Кармилле в запястье, и из него сочилась кровь.

– Но ведь раньше их у нее не было? – спросила изумленная Жюстина. – Мы бы наверняка заметили.

– Должно быть, недавно выросли, – сказала Лаура. – Обычно они отрастают вскоре после заражения, но мы же не знаем, как эксперимент профессора Ван Хельсинга повлиял на течение болезни. Возможно, сроки сдвинулись.

– Какой болезни… и что профессор Ван Хельсинг с ней делал? – спросила Мэри. А Люсинда все пила и пила! Должно быть, она и правда страдала от обезвоживания все то время, что они пробыли в плену у Хайда. – Если хотите… – ей ужасно не хотелось этого говорить, – я могу помочь. Мы с Дианой уже давали ей нашу кровь по пути в замок, когда поняли, что ничем другим она питаться не может.

– Это очень благородно с вашей стороны, – ответила Кармилла с улыбкой, хотя поднятые брови делали эту улыбку слегка ироничной. Кармилла была гораздо красивее, чем та женщина с неуклюжего портрета, похожая на нее. Ее резко очерченное лицо, с орлиным носом и острыми скулами, было живым и выразительным. Они с Лаурой представляли собой любопытный контраст: одна типичная англичанка, а другая – столь же типичная… венгерка, или австрийка, или кто она там. – Однако сейчас Люсинде нужна не ваша кровь, а моя. Надеюсь, этого ей хватит до тех пор, как мы доберемся до Будапешта, а там посоветуемся кое с кем и решим, что делать. Ее трансформация не завершилась – в этом-то и сложность.

– Трансформация во что? – спросила Жюстина. – Мистер Хайд пытался использовать ее кровь как лекарство, – для Адама Франкенштейна и для фрау Ференц, которая умирает от рака.

– Анна Ференц на голову выше своего мужа, как в интеллектуальном, так и в моральном отношении, и она предпочла бы смерть такому исцелению, какое ей может предложить Хайд, – сказала Кармилла. – Она набожная женщина и все его теории отвергла бы как святотатство.

– А вы их тоже отвергаете? – спросила Мэри. Она по-прежнему не понимала, что происходит. О какой трансформации говорит Кармилла и каким образом Люсинда должна трансформироваться? Это и есть та самая трансмутация, которой Ван Хельсинг пытался подвергнуть свою жену и дочь?

Кармилла улыбнулась и покачала головой.

– Дорогая мисс Джекилл, или Мэри, если позволите, – мы ведь живем в девятнадцатом веке. Разумеется, мы не признаем этих суеверий. Моя вера – это вера в науку. Конечно, дилетанту достижения современной науки тоже могут показаться чудом, – и все же я верю лишь в то, что имеет рациональное объяснение. – Она спокойно, без суеты вынула руку изо рта Люсинды. На ее запястье остались две красные точки, из них текла кровь. Тут же, прямо на глазах у Мэри, ранки стали затягиваться, и кровь остановилась. Она запеклась коркой на коже, Кармилла потерла пальцем, и корка рассыпалась в пыль. Затем Кармилла снова опустила рукав жакета.

– Вы ведь та самая женщина с портрета, да? – спросила Диана. – Того, над камином. – Она произнесла это так, словно обвиняла Кармиллу в каком-то преступлении.

– Этого не может быть, – сказала Жюстина. – Портрет датирован 1698 годом. Его писали почти двести лет назад. Вероятно, она одна из потомков…

– У тебя зоркий глаз, Диана, – улыбнулась Лаура. – Это действительно Кармилла. Или та, кем она была.

– Я действительно была тогда другим человеком, – сказала Кармилла. – И в физическом отношении, и в интеллектуальном, и в нравственном… Ну, не совсем другим, однако уверяю вас – несмотря на внешнее сходство, я так же мало похожа на Миркаллу Карнштейн, как Хайд на доктора Джекилла. – Она повернулась к Лауре, взяла ее за руку, улыбнулась – нежной, ласковой улыбкой. – И в этом есть твоя заслуга, kedvesem[102]. – Снова взглянув на Жюстину, она прибавила: – Вы не единственная, кому пришлось умереть и родиться заново. Я даже могу претендовать на первенство, так как вы родились всего сто лет назад, – в сравнении со мной вы еще дитя. – Она вдруг рассмеялась. – Впрочем, мы с вами не станем мериться старшинством! Граф всегда говорит, что я ребенок…

– А кто он, этот граф? – спросила Мэри. – Мы все… ну, во всяком случае я совершенно сбита с толку. Откуда вы знаете Мину? Кто вы обе? – Она опасалась, что это прозвучало не слишком-то вежливо, но как же быть? Они в чужом экипаже, в Штирии, с двумя незнакомыми женщинами, одна из которых заявляет, что ей уже двести лет, углубляются все дальше и дальше в лес. Время было уже не раннее – скоро вечер. Мэри не знала, куда они направляются. Она потрогала рукой поясную сумку, чтобы ощутить успокаивающую тяжесть револьвера. По крайней мере, если окажется, что этим женщинам доверять нельзя, они смогут за себя постоять.

– Да, и почему Люсинда сосет кровь? – прибавила Диана. – Она что, вампир, как Варни?

– Мисс Джекилл, ваша осторожность совершенно оправданна, – сказала Лаура. – Вы нас не знаете, но, уверяю вас, мы не желаем вам зла – мы везем вас ко мне домой, где вы найдете еду, очаг и место для ночлега. Завтра мы отвезем вас к Мине в Будапешт. Мы знаем ее уже… – она оглянулась на Кармиллу, – уже пять лет, кажется? С тех пор, как она впервые пришла в гости к графу, после того как познакомилась с ним в Англии. Ну конечно, у нее есть работа, из-за которой ей часто приходится отлучаться из Будапешта. В последний раз она уехала в Вену. Видите ли, она была подругой фрау Ван Хельсинг, а затем наемной компаньонкой Люсинды – несколько месяцев, после того как ее мать забрали в сумасшедший дом. Профессор Ван Хельсинг каким-то образом дознался, что она здесь не только из профессиональных соображений, – что она поддерживает… скажем так – противоположную фракцию. После этого ей пришлось бежать из Вены, оставив Люсинду. Когда до нее дошел слух, что фрау Ван Хельсинг умерла, а Люсинда исчезла, – я не могу даже описать, в какую ярость она пришла! Она догадывалась, что Ван Хельсинг сам организовал похищение дочери, но понятия не имела, где она может быть, и не могла вернуться в Вену: приспешники Ван Хельсинга знали ее в лицо. Она надеялась, что вы сумеете помочь Люсинде, если уж она не может. – Лаура немного помолчала и прибавила: – Если быть до конца откровенными, мисс Джекилл, мы с Кармиллой не верили, что вам удастся найти Люсинду. Ван Хельсинг – человек умный и совершенно беспринципный. Но Мина сказала: «Я верю в Мэри. Если кто-то может это сделать, то именно она и те девушки, которых она собрала вместе». Как только она получила телеграмму, что вы освободили Люсинду и направляетесь в Будапешт, она послала нас вам навстречу. Когда мы поняли, что вы каким-то образом сбились с пути, мы телеграфировали ей из Шопрона, что идем по вашим следам. Думаю, она сейчас сходит с ума от беспокойства. Она о вас весьма высокого мнения, и, очевидно, для этого есть все основания.

Если бы Мэри была из тех, кто краснеет, она бы покраснела сейчас.

– Пожалуйста, зовите меня Мэри, – сказала она. – И знаете – на самом деле ведь это наша подруга, Ирен Нортон, выяснила, где держат Люсинду, а побег устроила Диана. Я тут ни при чем.

– Верно. Это я устроила побег, – сказала Диана. – Я вытащила ее из этого Кранкен-как-его-там. Сама, одна.

– Должно быть, ты это проделала очень умно, – сказала Кармилла. Она вновь иронически приподняла брови. – Ты должна рассказать нам об этом в подробностях. Кстати, мы приехали.

Мэри выглянула в окно. До сих пор они ехали через лес, а теперь дорога шла по лугу, только кое-где виднелась молодая поросль берез и ольхи. Мэри увидела извилистую речушку, поросшую по берегам цветущими кустами. Над ней был каменный мост. Все здесь было дико и живописно и напомнило ей Англию так живо, как еще ни одно из тех мест, какие она успела повидать за время путешествия. Через несколько минут они въехали в ворота какого-то небольшого замка с несколькими круглыми башнями под коническими крышами, похожими на шляпы ведьм. Он был не такой огромный и внушительный, как замок Хайда (точнее, замок Карнштейнов), зато и не лежал наполовину в развалинах. Здесь вполне могла бы жить какая-нибудь сказочная принцесса.

– Вы же вроде бы говорили про дом, – сказала Диана.

– Это и есть дом, – с улыбкой ответила Лаура. – Довольно необычный, конечно, – но мы ведь в Штирии, в глуши, – здесь такое жилище стоит дешевле, чем квартира в Лондоне, уверяю вас! Мы с отцом переехали сюда после того, как он оставил дипломатическую службу. Увы, несколько лет назад он умер, а так как мать я потеряла еще в раннем детстве, то теперь осталась одна – не считая, конечно, Кармиллы. Здесь довольно одиноко, особенно зимой, – но нам с Кармиллой нравится, правда, милая? – Она наклонилась к Кармилле и хотела поцеловать ее в щеку, но в последний момент Кармилла повернула голову, и поцелуй пришелся прямо в губы. Лаура засмеялась. Мэри это удивило – что же у них за отношения?

Тут как раз Магда распахнула дверцу экипажа, и Кармилла передала ей Люсинду, проговорив что-то на непонятном языке: Мэри уже научилась распознавать, что это венгерский. Жюстина вышла из экипажа вслед за Кармиллой на слегка заплетающихся ногах. Что это с ней?

Диана ткнула Мэри в плечо:

– Да выходи ты уже!

Мэри сердито нахмурилась и стала выбираться из экипажа с другой стороны. Спускалась осторожно: она очень устала, а круговая подъездная дорожка была засыпана гравием. Не подвернуть бы ногу на камнях.

– Недурно, – сказала Диана. Она тоже вышла из экипажа и уже стояла рядом с Мэри, уперев руки в бока, и разглядывала дом – или замок.

Мэри: – Это называется шлосс. Лаура говорила, что так называют небольшие замки в Штирии.

Кэтрин: – Да, но как по-твоему, нашим английским читателям это слово о чем-нибудь говорит? Или американским? Я надеюсь продать сколько-то экземпляров и в Америке, если Collier & Son не подведут, а в Америке никаких шлоссов нет – одни вигвамы да универсальные магазины.

Беатриче: – Истребление коренных жителей – позорная страница американской истории. Кларенс говорит…

Кэтрин: – Бога ради, как мы продадим книгу американским читателям, если ты будешь разглагольствовать об истреблении коренных американцев? Кто захочет об этом читать?

Беатриче: – Вот тех, кто не хочет читать об этом, как раз и нужно просвещать, Кэтрин. Да, это история о наших приключениях, но мы не должны бояться касаться болезненных вопросов разных времен. В конце концов, литература должна не только развлекать, но и воспитывать.

Диана: – Вы перескакиваете со шлоссов на вигвамы, с вигвамов на политику, а у меня, говорите, ветер в голове?

Замок и впрямь был недурен, как выразилась Диана. Предвечерний свет сверкал в окнах и скользил теплыми лучами по каменным стенам, кое-где покрытым клематисом и вьющимися розами. Вокруг был разбит сад в английском естественном стиле, центром которого был могучий, величавого вида дуб. За садом сразу начинался темный сосновый лес, однако это не придавало замку мрачного вида – напротив, он был похож на драгоценный камень в коробке, отделанной темно-зеленым бархатом.

Большая двойная дверь отворилась – за ней стояла, по всей видимости, экономка: в самом респектабельном черном платье, белом чепчике и белом фартуке – в точности так же одевалась миссис Пул. Как только она открыла дверь, во двор выскочили два огромных белых пса и стали носиться кругами вокруг Кармиллы, заливаясь радостным лаем. Мэри поспешно отступила назад, за спины Жюстины и Дианы. Она не привыкла к собакам. Как они скачут вокруг, как страшно гавкают и подвывают! И Диана уже тут как тут: едва завидев собак, она тут же бросилась к ним навстречу. Мэри заволновалась – не укусят ли?

Но волноваться следовало не за Диану. Едва Мэри вошла через парадную дверь в прихожую – красивую, оклеенную обоями с ивовым узором, обставленную мебелью, так и сверкающей после недавней полировки, – как Жюстина вдруг опустилась на колени и завалилась набок на ковер.

Мэри ахнула и склонилась над Жюстиной, тут же забыв про чудовищных собак. Великанша опять упала в обморок!

– Что с ней, ей нехорошо? – спросила Лаура, склоняясь над Жюстиной с другой стороны. – Глупый вопрос. Было бы хорошо, она бы не лежала на полу. Может быть, она ранена, а нам не сказала?

– Нет, не думаю, – сказала Мэри, расстегивая на Жюстине ворот. – Ран не видно, крови нигде нет. – И уж конечно, Жюстина сказала бы, если бы ее ранили. Она девушка рассудительная и не стала бы скрывать такие вещи. – С Жюстиной такое бывает время от времени, после больших эмоциональных потрясений. Во время – никогда, только после. Может быть, перенесем ее куда-нибудь на диван, пусть полежит, пока ей не станет лучше?

– Я ее отнесу, – сказала Кармилла: она только что вошла. Она сняла жакет и отдала его экономке, стоявшей с встревоженным видом над Лаурой.

Экономка что-то сказала Кармилле, та ответила – Мэри разобрала только знакомые слова: sal volatile[103]. Экономка кивнула и пошла исполнять поручение.

Кармилла склонилась над Жюстиной и подхватила ее одной рукой под шею. Осторожно приподняла плечи и просунула другую руку под колени.

– Миссис Мадар сейчас принесет мою аптечку. Я уже велела Магде устроить Люсинду в зеленой спальне. Прошу прощения, Мэри…

Мэри встала и отступила в сторону. С той же легкостью, с какой несла на руках Люсинду, Кармилла подняла Жюстину – правда, ноги у той свисали так неловко, что она была похожа на огромную тряпичную куклу. Мэри прошла вслед за Кармиллой по коридору в гостиную – очаровательную гостиную с красивой старинной мебелью, идеально отполированной и слегка обшарпанной – ровно настолько, чтобы это выглядело даже симпатично. Тут были полки с книгами и много света из окон, на которых висели занавески из ноттингемского тюля. Кармилла положила Жюстину на большой диван, обтянутый туалью.

Беатриче: – Но когда же Мэри было заметить все эти подробности, ведь она волновалась за Жюстину?

Кэтрин: – Это из твоих заметок с прошлого лета, когда мы гостили в замке. Мэри едва ли обратила бы внимание на все эти детали, даже если бы не волновалась. Но должна же я как-то описать комнату? Не переводить же действие из одного безликого помещения в другое – просто вокзал, просто двор, просто гостиная!

Мэри: – И что это еще за туаль такая?

– Пульс, кажется, нормальный, – сказала Кармилла. – И дыхание нормальное. Мэри, вы говорите, такое уже случалось. Что вы посоветуете? Стоит пытаться привести ее в чувство?

Мэри покачала головой.

– Я уже поняла, что самое лучшее средство – просто оставить ее на какое-то время в покое. Она сама очнется. А пока… Постойте, а где же Диана?

– Играет с обитателями подземного царства, – сказала Лаура. Она стояла у окна. – Взгляните.

Мэри подошла к окну. Рыжеволосая девочка и две большие белые собаки носились кругами по всему двору, рычали и лаяли. Диана рычала и лаяла громче всех.

– Они ее не обидят, уверяю вас, – сказала Лаура. – При всей своей устрашающей наружности Аид и Персефона добродушнейшие создания, я бы им и младенца доверила нянчить! Конечно, это добродушие не распространяется на тех, кто вздумает посягнуть на обитателей этого дома. Но в Диане они сразу разглядели родственную душу.

– Я больше опасаюсь, как бы Диана их не обидела! – язвительно сказала Мэри. Им нужно обсудить такие важные вещи – в частности, чем же больна Люсинда, – а Диана с собаками играет!

– Дорогая моя Мэри, – сказала Лаура, кладя ей руку на плечо, – я не забыла, что мы должны вам многое объяснить. Но вы наверняка измучены. Сегодня выезжать уже поздно – ночь застанет нас в лесу, поэтому до утра вам лучше отдохнуть и набраться сил. Мы отправимся в путь завтра с рассветом. Я попрошу миссис Мадар принести чай. А когда поедим, мы с Кармиллой расскажем вам все, что знаем, чтобы вы были готовы к тому, что вас ждет в Будапеште. Положение у нас будет нелегкое, уверяю вас. Société des Alchimistes не захочет нас слушать – мы должны их заставить. Но сейчас тревожиться об этом бессмысленно. Чай будет готов примерно через полчаса. А пока не хотите ли умыться?

Мэри, конечно, хотела! Когда она в последний раз умывалась по-настоящему? И когда в последний раз пила настоящий чай? И то и другое сейчас представлялось райским блаженством.

Миссис Пул: – У меня складывается впечатление, что эта Европа – совершенно не цивилизованное место!

Мэри: – Ну, не будем забывать, что нас похитили. Не думаю, что это обычное явление для путешественников по Европе. По крайней мере, Бедекер ни о чем подобном не упоминает.

Ванная комната у Лауры оказалась не такая роскошная, как у Ирен Нортон, зато там был водопровод. Правда, вода текла довольно холодная, но Мэри решила, что это даже освежает. Она умыла лицо и руки с лавандовым мылом и вытерлась мягким, пушистым полотенцем. Смочила полотенце и, как могла, смахнула пыль с платья. Нужно же хотя бы попытаться принять приличный вид.

Когда она снова вошла в гостиную, чувствуя, что стала немного более похожа на саму себя, Жюстина уже сидела на диване, вытянув ноги под клетчатым пледом. Она что-то пила из фарфоровой чашки с цветочным рисунком.

Лаура сидела в кресле напротив, за низким столиком, на котором стоял чайный поднос. В руке она держала чайник, словно только что разливала чай.

– Входите же, Мэри, – сказала она. – Кармилла сейчас вернется. Диана слишком неосторожно играла с собаками, и, боюсь, не обошлось без происшествий.

– Что с ней? – спросила Мэри. – Что случилось?

– О, с Дианой ничего. Но она слишком уж крепко укусила Аида за ухо. Кармилла пошла делать ему перевязку, и Диана увязалась за ней. Садитесь, я налью вам чаю. А вот бутерброды. С ветчиной или с яйцом? Никак не могу уговорить нашу кухарку готовить их без паприки, так что они не совсем похожи на те, к каким вы привыкли в Лондоне. Считайте, что это такая штирийская разновидность.

Это определение могло бы подойти и к самой гостиной – так подумала Мэри, когда разглядела ее получше. Она выглядела очень по-английски, словно кто-то собрался ставить спектакль, где действие должно происходить в типичной английской гостиной, летом, после полудня. Но вышивка на подушках была выполнена в более темных и насыщенных тонах, чем принято в Англии, и ковры были пышнее, ворсистее. При всей английскости в этой гостиной чувствовалось что-то неуловимо иностранное.

Мэри села в кресло рядом.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она Жюстину, имея в виду не только физическое самочувствие. Уж очень тихой была Жюстина всю дорогу в экипаже. Конечно, она всегда тихая – это ведь Жюстина. Но Мэри не забыла, как она стояла на коленях у постели Адама и держала его за руки. Что же между ними произошло?

– Мне уже лучше, спасибо, – сказала Жюстина. – Можно мне еще вот это маленькое пирожное, Лаура? Они очень вкусные – кажется, с абрикосовым джемом. – Это означало – как бы она себя ни чувствовала, сейчас она не хочет это обсуждать. Ну хорошо, это подождет.

Бутерброды, хотя и вкусные, нисколько не напоминали английские, а вот чай, крепкий, горячий, словно перенес Мэри домой, на Парк-Террейс, 11. Это была та самая йоркширская смесь, которую так любила миссис Пул. Мэри почувствовала ужасную тоску по дому.

– Вы без нас начали! – Диана широким шагом вошла в гостиную в сопровождении Аида и Персефоны. У Аида одно ухо было перевязано белым марлевым бинтом, но в остальном он вышел из схватки с диким зверем почти невредимым.

Диана: – Эй!

Вблизи вид у собак был еще более устрашающий, и Мэри невольно вжалась в кресло, хотя вряд ли это могло ее как-то защитить. Они были почти белоснежные, только немного перепачкались, пока играли во дворе, а ростом доходили Диане до пояса. Она положила обоим руки на спины.

– Это в самом деле собаки? – спросила Мэри. – Похожи…

– На волков? – Кармилла вошла в гостиную следом за ними. Да, только в брюках можно так широко шагать. Юбки в несколько слоев для этого не годятся. В первый раз Мэри позавидовала тем, кто носит брюки. Это же такая свобода движений! Но можно ли представить себе более совершенный портрет настоящей леди, чем Лаура в ее щегольской юбке и английской блузке (жакет она уже сняла), сидевшая за столиком с чайным подносом? Да, это все-таки тоже ценное достоинство – уметь выглядеть и вести себя как леди.

Миссис Пул: – Вот это верно!

– Они и вправду наполовину волки. – Кармилла села на диван в ногах у Жюстины. – Мы зовем эту породу farkaskutya – собаковолки. Они охраняют уже не первое поколение Карнштейнов. Но Аид и Персефона очень милые. Дедушка подарил мне их еще щенками. – Она ласково потрепала Персефону по голове, и большая белая собака-волк положила голову к ней на колени.

– Кто-нибудь даст мне поесть? Я умираю от голода. – Диана села на пол по-турецки. К удивлению Мэри, Аид улегся рядом с ней. Если бы Диана ее, Мэри, укусила за ухо, она бы держалась с ней далеко не так дружелюбно!

– С ветчиной или с яйцом? – спросила Лаура. – Не отвечай, я и так знаю – и того и другого. Сейчас положу тебе на тарелку. А пока, думаю, Кармилле лучше рассказать вам о том, как обстоят дела в Будапеште. И о том, какой болезнью страдает Люсинда.

– Которую чуть попозже нужно будет еще раз напоить, – сказала Кармилла. – Ей, кажется, лучше, но в сознание она не приходит. Мы с Магдой будем дежурить около нее ночью, по очереди. Мы о ней позаботимся, обещаю. Надеюсь, моя кровь ей поможет – во всяком случае, поможет продержаться до тех пор, пока мы не привезем ее к графу.

Мэри поставила чашку и блюдце на столик.

– Почему именно ваша? И почему ей вообще нужно пить кровь? Что Ван Хельсинг сделал с ней?

Лаура протянула Диане пирожные и бутерброды на тарелке – целую гору, никак иначе это нельзя было назвать. Бросила взгляд на Кармиллу и сказала:

– Думаю, лучше рассказать им все по порядку, с самого начала. С твоего начала.

Диана: – Ты всегда так странно и громоздко все описываешь. В жизни было не так. Лаура просто сказала: «Ну давай, рассказывай». И Кармилла рассказала.

Кэтрин: – Если ты считаешь, что написала бы лучше меня, давай, сама попробуй!

Кармилла улыбнулась, но Мэри эта улыбка показалась грустной, даже горькой. Словно уловив хозяйкино настроение, Персефона лизнула ей руку и заскулила. Кармилла погладила ее по голове.

– Если хотите, – сказала она, – я расскажу вам мою историю.

Глава XIX. История Кармиллы

– Я родилась в 1680 году, – начала Кармилла, – в знатной семье. Кто же в этих краях не слышал о Карнштейнах? Мой отец, граф Карман Карнштейн, был не слишком богат золотом, зато богат землями и состоял в советниках самого эрцгерцога Леопольда. Это было время бесконечных войн – главным образом с турками, но и с французами тоже. Католики воевали с протестантами, крестьяне с помещиками. Мы с сестрой Милларкой были далеки от этого. Мы были близнецами, родились в один день и в один час, – и в тот же час умерла наша мать. Она была венгеркой из знатного рода Секели, из Трансильвании. Последнее, что она сделала в жизни, – дала нам имена: Милларка и Миркалла – Мила и Мира, как нас часто называли. В те дни существовал обычай давать близнецам имена-анаграммы, чтобы запутать дьявола, если он вдруг задумает украсть кого-то из них, – такие суеверия были широко распространены. Нас растили то и дело сменяющиеся няньки, а потом гувернантки, большей частью без хозяйского надзора: отец вечно был то при дворе в Граце, то на войне с турками. Нам всегда говорили, что мы красавицы, и ожидалось, что мы сделаем блестящие партии, может быть, даже породнимся с самим эрцгерцогом. Милу такая перспектива вполне устраивала – она была старше меня на четверть часа и, следовательно, считалась наследницей Карнштейна. К тому же она была и красивее, и послушнее – ей легче было смириться с тем, что представляла собой в те времена жизнь женщины. Она и вышивала шелками, и пела, как соловей, аккомпанируя себя на лютне, и танцевала, словно березка на ветру. А еще она была добрая, гораздо добрее меня. Именно она взяла на себя обязанности хозяйки замка – раздавала милостыню и лекарства беднякам, которых тогда было множество. А вот готовила эти лекарства я. Я очень рано стала зачитываться книгами из отцовской библиотеки – у него там были и De Materia Medica[104] Диоскорида, и De Humani Corporis Fabrica[105] Андреаса Везалия, и даже De Motu Cordis[106] Гарвея, где описывалась работа кровообращения. Пока Мила музицировала или шила церковные облачения, я скакала на коне по лесам и полям в сопровождении свиты – из соображений безопасности и приличия дочери Карнштейна не подобало ездить одной. С нас писали портреты, чтобы показывать предполагаемым женихам – мой вы видели. Мне он никогда не нравился, а вот портрет Милы висит у меня в кабинете, над письменным столом. Почти двести лет прошло, а я все еще тоскую по ней.

– Выходит, та могила на церковном кладбище – это могила вашей сестры? – спросила Мэри. Теперь стало понятным то, что она приняла за ошибку.

– Увы, да, – ответила Кармилла. – Если бы нам сегодня не пришлось уезжать в такой спешке, я бы принесла ей цветы. – Она опустила взгляд на свои руки и обхватила ими колени. Стала рассказывать дальше, но Мэри видела, что глаза у нее блестят от непролитых слез. – Однажды отец прислал нам свое распоряжение: Мила должна была выйти замуж. Это была блестящая партия – племянник самого эрцгерцога. Посланник отца привез с собой портрет красивого молодого аристократа, барона Стефана Александра Маттиаса Ворденберга. Мила была обрадована, хотя и несколько тревожилась. Вскоре прибыл и сам аристократ. Он действительно оказался красавцем, у него были ярко-голубые глаза. Мне они казались такими искренними!

Мэри: – Нельзя доверять мужчинам с ярко-голубыми глазами. Это правило нужно включить во все руководства для благородных девиц, сразу после главы о том, как правильно садиться в экипаж и выходить из него.

Беатриче: – А что ты скажешь о глазах мистера Холмса?

Мэри: – Вот уж у кого они никак не ярко-голубые! Они у него меняют цвет, в зависимости от погоды.

– Было очевидно, что сестра влюблена в него, – продолжала Кармилла. – Но однажды вечером, после того, как мы отпраздновали помолвку, он попросил меня проводить его до часовни. Сказал, что хочет со мной поговорить. «О чем?» – спросила я. Мы шли через кладбище. Я никогда не боялась там ходить – разве это не священная земля? Разве те, кто зарыт в этих могилах, не будут покоиться с миром до Судного дня, пока не воскреснут и не попадут в рай, к нашему небесному отцу? Во всяком случае, так меня учили.

Он ничего не ответил, и я взглянула на него, пытаясь догадаться, для чего он привел меня сюда. Я была хоть и молода, но не столь наивна, и понимала, что, обручившись с одной из дочерей хозяина замка, он может искать удовольствий иного рода с другой. Ну, от меня он этого не дождется.

Но на его лице я увидела вовсе не любовное желание – это был волчий оскал! Не успела я закричать, как он схватил меня и укусил за плечо. Его зубы вонзились в мою плоть, он пил мою кровь – сосал, лизал, а я кричала от страха и ужаса. Тут я поняла, кто он такой: у нас ходили разные легенды об упырях – вампирах, как говорят у вас. Конечно же, это было глупо – вампиров не существует.

– Не существует? – переспросила Диана. Она слушала, затаив дыхание, так, что забыла даже о пирожном, и оно так и осталось лежать несъеденным на тарелке. Аид осторожно вытянул длинный розовый язык, лизнул – и пирожного как не бывало. Затем он дочиста вылизал тарелку. Мэри зажала рот рукой, чтобы не засмеяться. Только страж Царства мертвых мог украсть хоть крошку еды у Дианы! Она заметила, что Лаура тоже изо всех сил сдерживает смех.

– Нет, конечно, – сказала Кармилла. Потрепала Персефону по ушам. – Во всяком случае, таких, как ты себе представляешь, Диана. Духи мертвых, которые встают из могил, чтобы пить кровь? Которые превращаются в летучих мышей и волков, боятся креста и не могут перейти реку? Которых можно победить с помощью чеснока или веточки шиповника? Что за чепуха! Конечно, как и во многих преданиях и суевериях, в легендах о вампирах есть научная основа. Существует болезнь, передающаяся через кровь и придающая больным те свойства, которые приписывают вампирам. Заболев ею, люди делаются сильнее, проворнее. У них обостряется слух, зрение и другие чувства. Они видят в темноте, слышат шорох птичьего крыла. Клыки становятся острыми и длинными, как вы видели у Люсинды. Мой крестный отец считает, что вампиризм – это атавизм, возвращение к более ранней ступени эволюции. Такие люди могут оправиться от ран, которые обычного человека убили бы. Их сопротивляемость болезням и разрушительному воздействию времени настолько сильна, что они могут жить веками и не стареть. Но за все это они платят дорогой ценой: им приходится питаться кровью, а кроме того, болезнь повреждает рассудок – они сходят с ума.

Вот эту болезнь свита барона и завезла к нам из Граца. Иногда упырь желает только одного – насытиться. Иногда, особенно на ранних стадиях безумия, ему хочется сделать других такими же, как он сам. Именно этого хотел барон. Я пришла в ужас и сопротивлялась изо всех сил. Выхватила нож, висевший у него на поясе, – в те дни мужчина его положения никогда не ходил без оружия. Я ударила его в грудь, но он только рассмеялся торжествующим смехом и прижал мое лицо к своей ране, так, что мой рот наполнился его кровью. И, видимо, я проглотила немного… этого оказалось довольно.

Диана: – Гадость какая.

Беатриче: – По-моему, нехорошо так говорить о чьем-то способе питания, пусть даже самом непривычном. У многих из нас есть свои… ограничения в рационе. Я, к примеру, вынуждена придерживаться растительной пищи, которую мне легче усваивать в жидком виде.

Диана: – И это тоже гадость.

– Дальше я помню только, как очнулась в маленькой комнатке в самой высокой башне замка. Был вечер – в комнате стоял полумрак. Было больно – все тело ломило, словно я упала с большой высоты и переломала руки и ноги, хотя я понимала, что на самом деле у меня все цело. Я оглянулась и замерла в ужасе: от стены отделилась черная тень и двинулась на меня. Я закричала и вжалась в пол, озираясь в поисках выхода. Если бы понадобилось, я готова была выпрыгнуть из окна и покончить с собой – только бы не новое унижение. «Мира! – сказала тень. – Мира, дорогая, не бойся». Он, а это был явно мужчина, говорил по-венгерски, на языке моей матери, которому я выучилась от нянек. На него упал свет, и я увидела, что это не барон Ворденбург, а мой крестный отец, граф, владелец имения в Карпатах. Я видела его несколько раз – он был старшим в семье моей матери, богатым и уважаемым человеком, хотя кое-кто и считал его еретиком за его неортодоксальные взгляды. «Дорогая, я пришел за тобой, – сказал он. Я молчала – не могла говорить. – Вставай – нам нужно бежать отсюда, и поскорее. Крестьяне прослышали, что в замке появились вампиры, и готовятся его сжечь».

«Мила! – вскричала я. – Где же Мила?» Ведь должен же он спасти и ее тоже – он ведь был крестным нам обеим. Я не могла уйти без нее.

«Мила умерла, – мягко сказал он. – Умерла по-настоящему, и это к лучшему. Она не станет одной из тех, кто оживает вновь и вновь, потому что в их жилах течет кровь вампиров. Я оставил ее тело в винном погребе и запер дверь, чтобы крестьяне ее не нашли. Обещаю, что, когда худшее будет позади, я вернусь и позабочусь о том, чтобы она упокоилась в святой земле».

«Но Keresztapa, – воскликнула я (это «крестный» по-венгерски), – что же нам делать? Мы же не можем бросить всех здесь!» – «Мира, – сказал он, – здесь уже никого в живых не осталось. Я не знаю даже, сколько ты еще…»

Тут мы услышали призывные крики, пока еще очень далеко. Он выглянул в узкое окошко. «Я вижу их – они идут сюда», – сказал он. Я подползла к окошку – встать на ноги не было сил. Вдалеке, на холме, я увидела факелы – факельное шествие.

«Нужно уходить, – сказал крестный. – Мира, ты сможешь взобраться мне на спину и держаться крепко-крепко?»

Я ответила, что могу. Взобралась ему на спину, и он стал спускаться вниз по каменной стене. Руки и ноги у меня дрожали, каждый миг я ждала, что вот-вот упаду – или он упадет, но он цеплялся за стену крепко, как паук.

«Мой экипаж ждет в лесу», – сказал он.

Как только мы сели в его карету и поехали так быстро, как только можно было в такой темноте и по такой дороге, я попросила его объяснить, что же произошло в замке и как он оказался там.

«Это была не случайность», – сказал он. Он тоже был в Граце – изучал какие-то материалы в научных архивах университета. В городе произошла вспышка вампиризма, и он прослышал о бароне кое-что такое, что вызвало у него подозрения. Он выехал, как только позволила его научная работа, но, как оказалось, слишком поздно. Затем он рассказал мне об этой ужасной болезни – вампиризме, которой и я теперь была заражена. И которой, как он мне признался, он тоже болен давным-давно. Он тоже был упырем. Прежде чем рассказывать дальше – не хочет ли кто-нибудь еще чая? По вечерам здесь холодно. Лаура, может быть, разожжем камин?

Мэри вздрогнула, будто очнулась. История Кармиллы так увлекла ее, что она забыла, где находится. И правда, в гостиной уже темнело. Пока Кармилла молча ждала, Лаура велела принести несколько ламп и разожгла камин, где уже были сложены дрова. Пришла экономка с двумя лампами и поставила их так, чтобы они как можно ярче освещали комнату. За ней вошла горничная с новым подносом с пирожными и свежезаваренным чайником. Диана тут же взяла два маленьких пирожных, и Мэри уговорила Жюстину взять одно, а также выпить бокал хереса, который Лаура налила ей из граненого графина. Сама она тоже выпила еще чашку чая, радуясь тому, какой он горячий и крепкий.

– А дальше? – спросила Диана с полным ртом. – Досказывайте уже.

Мэри хотела было одернуть ее, но ей и самой хотелось дослушать историю Кармиллы до конца.

Кармилла взъерошила Персефоне шерсть на загривке и почесала ее за ушами. Собака-волк, лежащая головой у Кармиллы на коленях, вытянула шею и тявкнула разок – просто чтобы дать понять, что нужно погладить еще.

– Чтобы вам было понятно продолжение моей истории, а также то, что произошло с Люсиндой, я должна немного рассказать вам о вампиризме – болезни, в своем роде не менее ужасной, чем сифилис или туберкулез. Видите ли, вампиризм делает больных сильнее физически, но разрушает их разум. Через несколько недель, иногда месяцев вампир сходит с ума. Превращается почти в животное. Хотя вампиры могут жить веками, им редко это удается. В своем безумии они наносят вред самим себе или нападают на других, часто своих же родных или односельчан – тогда на них охотятся и убивают, по древнему обычаю. Мой крестный думал, что я тоже сойду с ума, но этого не случилось. Очень немногим из нас, тех, кто заразился этой болезнью, все же удавалось сохранить душевное здоровье. Мы сами не знаем почему. Мой крестный отец сказал мне, что еще один член Société des Alchimistes смог осуществить такой переход – англичанин Джон Ратвен, лорд Гленарван. Ратвен полагал, что это как-то связано с луной. Он был убежден, что ему нужно регулярно купаться в лунном свете.

– И это правда? – спросила Жюстина. – Это действительно как-то связано с лунным светом?

– Нет, никак. – В голосе Кармиллы звучало отвращение. – Результат воспроизвести не удалось – так мы потеряли нескольких крестьян. Либо Ратвен был доверчивым романтиком, либо он намеренно ввел нас в заблуждение. Мой крестный отец убежден в последнем, но Ратвен погиб, сражаясь за независимость Греции, поэтому я склоняюсь к первому!

– Погодите, вы хотите сказать, что ваш крестный отец – член Société des Alchimistes? – изумленно спросила Мэри.

– Был когда-то, – ответила Кармилла. – Его исключили, когда во главе общества встал новый президент. Она не одобряла его методы и, вероятно, была права. Даже меня некоторые его эксперименты приводили в ужас, а ведь у меня у самой совесть не без пятен – я тоже ступала на какие-то из этих путей исследования, пока не встретила Лауру. Она научила меня… состраданию.

Диана недоверчиво глядела на Кармиллу.

– Агнесса говорит, что вы купались в крови невинных девушек, чтобы сохранить молодость. Это правда? И что такое метафора? Жюстина говорит, что вампиры – это метафора… Это что, чудовище какое-то?

Кармилла громко рассмеялась.

– Почтенная миссис Мадар была бы весьма фраппирована, если бы я наполнила ванну кровью, уверяю тебя! Нет, это еще одно глупое суеверие. Я моюсь водой, которую приносит Юлия, горничная, и самым обычным мылом. Когда мне хочется побаловать себя, я добавляю в ванну «венгерской воды» для запаха. Вот и все. Я не старею из-за своей болезни и пью только кровь животных – по крайней мере сейчас. Как я уже сказала, Лаура хорошо на меня влияет.

– Так президент Общества алхимиков – женщина?

Мэри поставила чашку на стол и подалась вперед. Может быть, она ослышалась?

– А вас это удивляет? – спросила Кармилла. – Многие видные члены общества были женщинами, особенно за последнее столетие. По слухам, первой женщиной – членом общества была Гипатия Александрийская, но записей о тех временах не сохранилось. Разумеется, были среди них женщины и в то время, когда я заболела вампиризмом. Когда-то мой крестный хотел, чтобы и я тоже вступила в это общество, но мне казалось, что там одни нудные старики, ищущие богатства и бессмертия. Вот раньше я могла бы вступить – в начале века, когда лорд Байрон со своим кружком немного разворошил это болото. Я правильно выражаюсь по-английски?

Лаура кивнула и улыбнулась, словно развеселившись.

– Да, вполне правильно.

– Погодите, я что-то запуталась, – сказала Диана, нахмурив брови. – Вы ехали в карете со своим крестным отцом, графом. Что было дальше? Никому не интересно слушать историю Общества алхимиков.

– Вообще-то мне интересно, – сказала Мэри. Ей и правда очень хотелось послушать. Если они собираются бороться с этим обществом, нужно узнать о нем как можно больше.

Но Кармилла уже продолжала свой рассказ.

– Так вот, мы ехали в карете. Крестный не сомневался, что я сойду с ума. Но он поил меня своей кровью, так же, как я поила Люсинду. Через неделю мы добрались до его замка в Трансильвании. Там я и прожила с ним много лет. Мне больше некуда было идти: я лишилась и дома, и состояния. Крестный помог мне приспособиться к болезни. Вампиризм переносится нелегко. Поначалу меня мучила постоянная жажда крови, как при анемии. Но арендаторы графа знали: когда они забивают скотину для еды, нужно собрать кровь и отнести боярину – так они называли дворянство в этих краях. Они знали, кто он, но считали за честь служить такому человеку. Их родители и родители их родителей помнили боярина из этого замка. Он прожил на свете не один век. В своей человеческой жизни он был среди тех, кто воевал с турками и отстаивал границу христианского мира. В их глазах он был героем.

Мы ждали симптомов безумия, но они не проявлялись. Как так вышло, что я сохранила разум, несмотря на болезнь? Моего крестного заразили вампиризмом в турецкой темнице – это была распространенная пытка в те дни, как у турок, так и у защитников Священной Римской империи. Воина заражали, а затем отпускали, чтобы он вернулся к своим и распространил болезнь среди них. В первые дни болезни он и правда пытался заражать своих солдат, чтобы сделать их сильнее, чтобы их было труднее убить. Но почти сразу же они начинали повреждаться в уме. Через несколько недель они уже были не лучше животных. Граф обнаружил, что на какое-то время можно поддерживать их боеспособность с помощью месмеризма – но загипнотизированный солдат способен лишь выполнять приказы, не более того. Думать самостоятельно он не может.

Меня заинтересовало это явление – я ведь еще до трансформации интересовалась лекарствами и болезнями. Мы вместе экспериментировали на тех, кто и так уже был на грани смерти. Чума, свирепствовавшая в наших краях в те годы, давала нам много материала для экспериментов. И мы стали экспериментировать с самой кровью. Может быть, существует какой-то пока неизвестный нам фактор, от которого зависит успех или неудача, – как при переливании крови, которое в большинстве случаев убивает пациента, но иногда спасает ему жизнь? Граф хотел понять саму природу крови. В периоды относительного мира с турками он переписывался с их учеными, далеко опередившими европейцев в понимании физиологии человека. Он еще помнил свои встречи с турецкими врачами в те дни, когда был в плену у султана. Турки были нашими врагами, но один из них, врач по имени Мустафа Ахмет бин Абдулла, стал ему близким другом и бережно ухаживал за ним в первые дни болезни. Вначале крестный предполагал, что, возможно, именно какие-то неизвестные нам познания турков об этой болезни и помогли ему сохранить разум, но когда увидел, что безумие обошло стороной и меня, решил, что этому должна быть какая-то иная причина. Он написал врачу великого визиря в Константинополе, не слишком надеясь на ответ: к тому времени война разразилась снова. Однако ответ пришел. Как оказалось, турки также пытались создать непобедимых воинов, но без особенного успеха. Врач великого визиря тоже не мог сказать, почему мы оба избежали безумия.

– А каково было этим солдатам и крестьянам, умирающим от чумы, знать, что их заражают? – спросила Жюстина. Рот у нее вытянулся в тонкую, неодобрительную линию.

– Я задавала ей тот же самый вопрос, – сказала Лаура. Она кивнула Жюстине, словно в знак согласия и сочувствия.

– Да, Лаура подробно объяснила мне, почему делать то, что мы делали, недостойно и аморально, и почему нужно всегда спрашивать у подопытных согласия на эксперимент, – сказала Кармилла, однако особенного раскаяния на ее лице было не заметно. – Но ведь это был восемнадцатый век, время почти непрерывных войн, когда в деревнях свирепствовали болезни. Вы, современные люди, даже представить себе не можете, что это такое. Даже Жюстина уже дитя Просвещения. Не судите же меня по меркам другой эпохи. Я поступала так, как считала правильным в данных обстоятельствах. Вы можете с уверенностью сказать, что поступили бы иначе?

Жюстина смотрела по-прежнему неодобрительно, но ничего не ответила.

– А были ли среди этих экспериментов удачные? – спросила Мэри. Конечно, Жюстина была права – то, что делали Кармилла и ее крестный, было недопустимо. И все же, если благодаря этому они получили какую-то информацию, которая может помочь Люсинде, об этом нужно знать.

– Нет, ни одного. – Кармилла недовольно нахмурилась. Было очевидно, что досаду у нее вызывает неудавшийся прорыв в науке, а вовсе не аморальность экспериментов без согласия подопытных. Мэри не знала, что и думать. Кармилла помогла им и продолжает помогать, и все же – чем она лучше Раппаччини или Моро? – Частичного успеха нам иногда случалось добиться, – продолжала она. – Один из таких случаев – Магда. Она тоже воевала за графа и получила смертельную рану в бою. Он дал ей свою кровь, чтобы спасти ей жизнь. Глядя на нее, можно подумать, что это самая обычная женщина средних лет. А ведь она родилась больше века назад. Вначале мы думали, что ей удастся полностью избежать безумия – спутника вампиризма. Увы, этого не произошло. Иногда она просыпается с криками, иногда ей кажется, что она снова на войне, и тогда ее приходится удерживать силой. Как бы то ни было, это все в прошлом. Когда в наших краях стало спокойнее и турки отступили, я вернулась в свой замок. Правда, я нечасто там жила – слишком много воспоминаний он будил во мне. Большую часть времени я проводила со своим крестным отцом в Будапеште. Но однажды летом я снова приехала туда, соскучившись по родным местам, – и встретила Лауру.

Она улыбнулась Лауре, и та не сумела сдержать ответную улыбку. Мэри вновь подумала: что же за отношения связывают этих женщин? Они были не похожи на простых компаньонок.

– Она приняла меня такой, какая я есть. Она видела во мне не чудовище, не графиню Карнштейн, а просто Кармиллу – такое имя я взяла себе. Новое имя для новой женщины. В то время я не знала, что мой крестный снова начал экспериментировать с передачей вампиризма. Он полагал, что новая наука о переливании крови позволит ему очистить кровь и, таким образом, передавать именно то, что нужно. Один из его неудачных экспериментов вы видели – безумный Ренфилд.

– Ренфилд! – воскликнула Мэри. Она помнила этого скрытного, странного человечка и то, как он сидел у себя в палате в Перфлитской лечебнице и глотал мух, веря, что это подарит ему вечную жизнь.

– Да, Ренфилд был одним из членов Société des Alchimistes. Он сам вызвался стать подопытным для первых экспериментов моего крестного по переливанию зараженной крови. Вы видели результат – чистое безумие, без каких-либо преимуществ этой болезни. Никакого обострения чувств, никакой исключительной силы, никакой вечной жизни – только помутнение рассудка, которое и привело его в психиатрическую лечебницу. Вот почему доктор Сьюард и профессор Ван Хельсинг обратились к графу. Когда Сьюард стал директором лечебницы, он прочитал историю болезни Ренфилда. Они с Ван Хельсингом тоже искали способ продления жизни и полагали, что эксперименты моего крестного помогут им продвинуться вперед. На тот момент он уже был исключен из общества, но продолжал исследования самостоятельно, у себя в замке, в Трансильвании. Они пригласили его в Англию. Он помогал им – поначалу. Но потом произошел несчастный случай, чудовищный случай. Погибла молодая женщина. Он решил, что больше не может поддерживать ни их методы, ни их цели, и отказался работать с ними. Теперь его цель – помешать им, убедить общество запретить их эксперименты и исключить их обоих.

– Так вот почему он и Мина, то есть мисс Мюррей, стали работать вместе? – спросила Мэри. Что-то начинало проясняться.

– Скажем так, это одна из причин, – сказала Лаура. У нее был такой вид, будто все это ее веселит, – Мэри не до конца понимала почему. – Но Мина расскажет вам обо всем сама, завтра. Я знаю, по светским меркам еще не время ложиться спать, но с чаем и пирожными мы уже покончили, а потому предлагаю все-таки идти в постель. Кармилла обещала рассказать вам свою историю и рассказала. Если мы хотим добраться до Будапешта до ночи, нужно будет выезжать на рассвете.

– До ночи! – повторила Жюстина. – Но разве это возможно? Отсюда ведь до Будапешта не один день езды? Во всяком случае, экипажем.

– О, вы ведь еще не видели мою упряжку! – сказала Кармилла. Она рассмеялась – словно над какой-то веселой, но непонятной посторонним шуткой.

– Да скажи ты им! – сказала Лаура, собирая чашки и составляя их на поднос.

– Зачем же портить сюрприз? – сказала Кармилла. – Завтра сами увидят. Я пошла кормить Люсинду. С ней сидит Магда, но я хочу сама проверить, в каком она состоянии. И, конечно же, ей нужна кровь.

– Я тоже хочу взглянуть, как она, – сказала Мэри.

– И я, – добавила Жюстина.

– Я пойду с вами наверх и покажу вам ваши комнаты, – сказала Лаура. – Вот только Диана, пожалуй, предпочтет собачью конуру!

Мэри перевела взгляд вниз. На ковре крепко спала Диана, положив голову Аиду на бок. Белый собаковолк поднял глаза, словно спрашивая: «Что? Нечего тут глазеть». Теперь понятно, почему Диану уже несколько минут было совсем не слышно.

Диана: – Вот бы у нас были такие собаки. С кошками скучно. Они только спят да мышей ловят.

Кэтрин: – Прошу прощения? Собаки тоже по-своему хороши, но кошки – самые совершенные хищники в природе. Все оружие, какое только может им понадобиться, они носят с собой – в лапах и в пасти. Они не подчиняются приказам человека. Это прирожденные убийцы. С кошками не соскучишься.

Диана: – Если только они не разглагольствуют часами о том, какие они замечательные!

Состояние Люсинды не изменилось: она по-прежнему была без сознания, хотя кровь Кармиллы выпила охотно.

– Ну что ж, она, во всяком случае, не умирает, – сказала Лаура, проверив у нее пульс. – Это хороший знак. Если мы довезем ее до графа в таком стабильном состоянии, может быть, ее удастся спасти.

Лежащая под одеялом Люсинда казалась такой худенькой и бледной. Кто-то, должно быть Магда, переодел ее в свежую ночную рубашку, причесал волосы и заплел в косу, чтобы не путались.

– Спасибо, что позаботились о ней, – сказала Мэри. Эх, если бы только они не доверились Миклошу Ференцу! Но откуда же было знать? Это Хайд во всем виноват! Если бы Хайд не нанял Миклоша Ференца, чтобы тот их похитил… Но для этого ему нужно было бы стать совсем другим человеком, совсем другим отцом. Если бы, если бы… Этих «если бы» можно хоть ведро набрать, толку от них все равно никакого. Одно сотрясение воздуха. Если бы Хайд был настоящим отцом, таким, какой нужен ей и особенно Диане, он был бы и другим человеком – больше похожим на того отца, какого она знала в детстве. Да, впрочем, и тогда она его почти не знала. Тот человек, каким он стал сейчас, уже таился в нем и ждал своего часа. От этой мысли ей сделалось тошно и стыдно.

– Идемте, – сказала Лаура, положив руку ей на плечо. – Кармилла пока побудет с ней. Я покажу вам ваши комнаты. Вам непременно нужно выспаться.

Она отвела Жюстину в мрачную комнату, отделанную панелями темного дерева, где у дальней стены стояла кровать с пологом.

– Это была комната моего отца, – сказала она. – Может быть, какие-то его ночные рубашки вам подойдут. Посмотрите в комоде. Он умер несколько лет назад, но у меня так и не хватает духу выбросить его вещи.

Комната, куда она отвела Мэри, была заметно веселее, с бумажными обоями, разрисованными птицами на цветущих ветках. Здесь была крашеная мебель и две узкие кровати – на одной уже спала, свернувшись в клубочек, Диана. Она была одета.

– Я попросила миссис Мадар перенести ее сюда, – сказала Лаура. – Ночная рубашка для вас лежит на подушке, – у нас с вами, кажется, приблизительно один размер. Я не сомневаюсь, что вы очень устали, но… Мэри, может быть, вы хотите принять ванну? Я велела Юлии принести горячей воды. Подумала – может быть, вам захочется смыть дорожную пыль. Я уже спрашивала Жюстину, но она сказала, что хочет спать.

Ванну! Мэри вдруг поняла – больше всего на свете ей хочется принять ванну. Смыть с себя все, что случилось за последние дни… снова почувствовать себя чистой и свежей, в первый раз за всю неделю!

– О, да, пожалуйста! – сказала она с большим жаром, чем намеревалась.

Вдруг, ни с того ни с сего, Лаура быстро прижала ее к себе и крепко обняла.

– Все будет хорошо, моя дорогая, – сказала она. – Вот увидите. Вы теперь с нами. Мы отвезем вас в Будапешт, и граф поможет нам – если кто-то может помочь Люсинде, так это он. Он такой… немного грозный с виду, но вы привыкнете. Он похож на добродушного льва – когда рядом друзья, когти не выпускает. И Мина тоже будет там. Я не знаю никого, кто так умел бы успокоить, как Мина.

Мэри захотелось плакать – на какой-то миг ей даже показалось, что она не удержится. Уже столько дней никто не говорил ей таких хороших слов. Она так устала! Устала от дороги, устала заботиться о других. Как же хорошо оказаться среди друзей!

– Спасибо, – сказала она и хотела сказать еще что-то, но Лаура уже тащила ее по коридору к ванной комнате, где горела керамическая печка. Старомодная эмалированная ванна была наполнена водой, такой горячей, что от нее шел пар, а в воздухе висел запах целого букета трав и цветов. Она узнала лаванду, мяту, лимон…

– Вот, – сказала Лаура. – Халат висит на крючке, зубная щетка и порошок в шкафчике, кольдкрем в комоде. Берите что хотите. Одежду оставьте за дверью, Юлия о ней позаботится. Вот здесь, в ведре, еще вода, можно нагреть на печке. Такой роскоши, как водопровод с горячей водой, у нас тут, в Штирии, конечно, нет, но, как видите, можно прекрасно обойтись! Я разбужу вас завтра утром, рано-рано. – Она закрыла дверь, пожелав на прощанье: «Выспитесь хорошенько!», и Мэри мысленно благословила ее. Слава богу, что в мире есть люди, которые дарят бодрость духа и помогают другим, такие, как Лаура Дженнингс! Она постарается стать такой же – женщиной, рядом с которой люди чувствуют себя уютно, как дома.

Беатриче: – Ты такая и есть, Мэри. Посмотри, какой дом ты устроила для нас всех.

Диана: – А мне с тобой неуютно. Вот Мина разрешала мне носить что угодно и не ругала меня на каждом шагу.

Беатриче: – Диана, ты совсем не чувствуешь благодарности к сестре за то, что она дала тебе дом, как и всем нам?

Диана: – Чувствую. Раз в две недели, по вторникам.

Только почти через час Мэри вышла из ванной комнаты – мокрая, пахнущая травами и такая сонная, что опасалась, как бы не заснуть прямо в воде. Это был бы печальный финал путешествия – утонуть в ванне! Проходя по темному коридору, она заметила полоску под дверью Жюстининой спальни. Может быть, Жюстина заснула и оставила лампу гореть? Нужно заглянуть и проверить, не спит ли она.

Мэри тихонько постучала и услышала:

– Komm herein![107]

Она открыла дверь и заглянула в спальню. Жюстина сидела на кровати с книгой в руке.

– Я думала, ты уснула, – сказала Мэри. – Боялась, как бы ты не забыла потушить лампу, и решила, что лучше проверить.

– А я думала, это горничная, – сказала Жюстина. – Увы, я пыталась заснуть, но никак не могу. Просто читала.

Мэри поплотнее закуталась в халат. Стоять на полу босыми ногами было холодно. Она подошла к кровати и поглядела, что за книгу Жюстина читает. Это была большая книга в кожаном переплете, и на обложке было написано: «Библия».

– Хочешь поговорить? – спросила она.

Жюстина положила Библию рядом на покрывало.

– Ты имеешь в виду…

– О том, что случилось с Адамом. О том, о чем вы говорили, пока я пыталась что-то объяснить отцу. То есть Хайду. Пока он не услышал выстрелы.

Жюстина опустила глаза и стала глядеть на руки. Она долго молчала, и было непонятно, собирается ли она вообще что-нибудь говорить. И вдруг она закрыла лицо руками и зарыдала – отчаянно, захлебываясь, сотрясаясь всем телом. Мэри совсем растерялась и не знала, как быть. Она не очень-то умела справляться с такими ситуациями – это было всем известно. От нее всегда ожидали логических выводов, а не эмоциональной поддержки. Что же тут можно сделать… или сказать? Но она подумала: «А что бы Лаура сделала на моем месте?» Ну конечно… Она села на краешек кровати рядом с Жюстиной, придвинулась поближе и обняла рыдающую великаншу.

Жюстина вскинула на нее изумленные глаза, словно не понимала, как Мэри – не кто-нибудь, а именно Мэри – очутилась рядом с ней. И тут же заплакала снова – только теперь тише и спокойнее. Еще через несколько минут она шмыгнула носом и вытерла глаза, а потом нос.

– Извини. Я не хотела.

– Жюстина, что случилось? Нет, если не хочешь, не говори. Но иногда становится легче, если кому-нибудь рассказать. Иногда… – О, господи, ну что тут говорить? Должна быть какая-то инструкция. Почему это так трудно – проявить простое человеческое сочувствие?

Жюстина снова громко шмыгнула носом и вытерла лицо ладонями. Оно было красное и все в пятнах. Долгие слезы никого не украшают.

Диана: – Бьюсь об заклад, для Беатриче никакой разницы нет.

Кэтрин: – Потому что она сама как растение. Растениям и буря нипочем. Распрямятся и стоят, как прежде.

Беатриче: – Кэтрин, это полная чепуха. Буря может уничтожить любую растительность. Она ломает ветки, пригибает тростник…

Кэтрин: – Я говорила в поэтическом смысле.

– Об этом трудно говорить, – сказала Жюстина. Она долго молчала, и Мэри уже решила, что на этом и кончится разговор. Может быть, пора пожелать Жюстине спокойной ночи и идти спать. Уже ведь и время позднее.

Но Жюстина сказала:

– Он хотел, чтобы я простила его. Хотел, чтобы я помолилась вместе с ним, и просил у меня прощения.

– Это… как-то непохоже на Адама, – с сомнением проговорила Мэри.

– О, тут были и упреки в том, что я его не люблю. Упреки – правильно я сказала? Он никак не мог понять, почему я не захотела стать его женой. Говорил – мы созданы такими, какие мы есть, кому же мы еще нужны на свете?

– Вот это уже больше на него похоже! Вот ведь… – Мэри не могла подобрать подходящее слово. Дьявол? Чудовище? Какими словами можно описать такую отвратительную жестокость?

– Но он и прощения тоже просил. Он все еще надеялся, что его можно вылечить, – думал, что Люсиндина кровь в конце концов поможет ему. Не понимал, почему она до сих пор не помогла. Но если все же придется умереть, он хотел перед смертью получить мое прощение.

– И?

На лице Жюстины остались дорожки от слез, стекавших к подбородку. Мэри пожалела, что у нее нет с собой платка. Она вытерла Жюстине щеки рукавом ночной рубашки.

– Ты его простила?

Жюстина подняла на нее красные, опухшие глаза.

– Как же я могла? После того, что он сделал… И лгать ему я тоже не могла, Мэри. В моем сердце нет прощения, значит, его не может быть и на устах. Я так ему и сказала. Сказала, что ему нужно просить прощения у Бога – Его милосердие не знает границ. Он простит Адама, а я, по слабости человеческой, не могу. Я сказала, что буду молиться за него, и мы помолились вместе. Я и не знала, что он религиозен.

– Так вот что это было, когда я вошла за тобой. Я все думала…

– Да, хотя мне кажется, ему просто хотелось держать меня за руки. Мэри, это плохо, что я его не простила? Я читала Священное Писание, и там везде говорится, что мы должны прощать тех, кто согрешил против нас. Может быть, я сама стала грешницей, оттого что не простила его грехи?

– Черта с два! – О, господи, Мэри вовсе не хотела так выражаться. – Нет, конечно, нет, – прибавила она помягче. – И к тому же, если Бог сможет простить его за то, что он убил семь женщин, – а может, и больше, мы же еще не знаем всех его преступлений, – тогда я даже не сомневаюсь, что он простит и тебя за то, что тебе не хватило милосердия. Адам не заслуживает ни твоего прощения, ни твоего сострадания.

Жюстина печально улыбнулась.

– Ты словно ангел мщения.

Мэри не могла не улыбнуться, представив себя в этой роли.

– Ради тебя я бы с радостью взяла в руки огненный меч, как этот… не помню, как его зовут. Тот, что охраняет ворота Эдема, или как там. В общем, тебе нужно простить саму себя и ложиться спать. Лаура сказала, что мы выезжаем в Будапешт на рассвете. Нам обеим нужно отдохнуть.

– Ладно. – Жюстина откинулась на подушки. Вид у нее был совсем не радостный, но, кажется, немножко успокоенный. – Спасибо тебе, Мэри. Мне кажется, в этом путешествии мы гораздо лучше узнали друг друга.

Это правда! Нет более верного способа лучше узнать друг друга, чем вместе попасть в плен и бежать. Мэри помолчала немного, затем сказала:

– Жюстина, я не знаю, может, и не надо бы спрашивать, но… Лаура и Кармилла. Они…

– Вместе? – договорила Жюстина. – Да, они пара. Ты не читала Сафо?

– Это что-то греческое, да? Я не училась греческому. Я только знаю, что она была поэтессой.

Мэри рассеянно провела ладонью по одеялу и вдруг поняла, что это мамин жест. Вот так же мама укладывала Мэри спать, когда она была маленькой. Ей вдруг захотелось подоткнуть Жюстине одеяло, как ребенку. Но вдруг она обидится?

– Я рада, что они есть друг у друга. Так же, как рада за нас, что мы все есть друг у друга – даже Диана! – Она сжала Жюстине руку и добавила: – Спокойной ночи. Можно я заберу лампу? В коридоре совсем темно.

Жюстина кивнула, натянула на себя одеяло и закрыла глаза. Мэри еще раз погладила ее через одеяло и пошла по коридору в свою спальню.

Когда она наконец улеглась в постель, Диана уже храпела – в другое время это вызвало бы у нее досаду, но сегодня этот звук казался успокаивающим. Они на свободе, они вместе, и им ничего не грозит – во всяком случае, до утра. Завтра их ждут новые трудности и опасности, но… окончание мысли где-то затерялось: Мэри уже спала.

Она проснулась от того, что Лаура трясла ее за плечо.

– К сожалению, пора вставать. Мы тронемся, как только немного рассветет, чтобы было видно дорогу. Юлия приготовила вам всем свежую одежду, а внизу ждут булочки и шоколад. Диана уже завтракает.

Еще бы, это же Диана! В полусне Мэри приподнялась и неразборчиво пробормотала «доброе утро». Когда Лаура вышла, она ополоснула лицо над тазиком, где явно уже кто-то умывался – наверняка Диана, потому что вода была разлита повсюду, а полотенце скомкано. Затем она надела костюм для прогулок, приготовленный для нее. Это был самый модный наряд из всех, какие она когда-либо носила, – без всяких украшений, но скроенный точно по фигуре, из темно-синего кашемира, мягкого, почти как шелк. Это, должно быть, Лаурин костюм? Тут же лежало свежее нижнее белье, необычайно роскошное. Когда она спустилась на первый этаж (незнакомая горничная, которую она вчера не видела, показала ей, куда идти), Жюстина с Дианой уже сидели за столом и завтракали. Мэри не особенно обрадовало то, что на Диане опять был мужской костюм. Должно быть, один из нарядов Кармиллы: брюки были подвернуты внизу, но в остальном сидели хорошо.

Жюстина тоже была одета мужчиной.

– Доброе утро, – тихо сказала она Мэри. Выглядела она лучше и здоровее, чем вчера. – Лаура дала мне костюм своего отца.

Брюки были немного коротки, а сюртук великоват для ее тонкой фигуры, но в целом костюм сидел неплохо. Снова они все были одеты чисто и имели приличный вид – только ужасно усталый. Даже Диана, обычно такая бойкая, подавляла зевоту. Одна из собак – Мэри не могла отличить которая – сидела под столом, глядела на Диану и поскуливала, словно хотела сказать, что тоже не прочь позавтракать.

Мэри успела съесть только половинку булочки с каким-то сладким сыром и выпить полчашки густого темного шоколада, когда Лаура вошла в комнату и объявила:

– Ну вот, мы готовы. Кармилла ждет у крыльца.

– Но я еще не доела, – проговорила Диана с полным ртом и испуганно приоткрыла его.

– Захвати с собой что хочешь, – сказала Лаура. – Но нам пора: мотор уже заводится.

Что?.. Но, как только они вышли из замка на подъездную дорожку, Мэри поняла, что имела в виду Лаура и как они попадут в Будапешт уже сегодня вечером. Кармилла стояла возле автомобиля! Тут же, рядом, крутилась вторая собака. Увидев Диану, она гавкнула.

Нет, до сих пор Мэри не случалось видеть автомобилей, но что же еще это может быть? Он был похож на карету с открытым сиденьем впереди – для кучера… то есть для шофера и закрытым салоном сзади – для пассажиров, а упряжки никакой не было. Вместо нее перед шоферским сиденьем торчало какое-то колесо – должно быть, руль, и несколько рычагов, с помощью которых автомобиль, вероятно, и двигался. Он был черный и сверкал как новенький. Мэри не могла поверить своим глазам. Автомобиль? Здесь, в штирийской глуши?

– Очуметь! – Диана обогнала Мэри – широким шагом, руки в карманах – и обошла автомобиль кругом, восхищенно разглядывая его со всех сторон. Одна из собаковолков скакала рядом – это та, что сидела с ними за завтраком? Да, должно быть, она вышла следом за Дианой, потому что и вторая была тут же – оба белых собаковолка бегали вокруг и к чему-то принюхивались, как и положено собакам.

– Вот чего Кармилле не хватало! – проговорила Лаура таким тоном, словно хотела сказать совершенно противоположное. – Чтобы кто-то оценил ее вожделенное приобретение. Вы хоть представляете себе, сколько эта штуковина стоит? Именно из-за этого она и согласилась сдать в аренду Хайду замок Карнштейнов!

– Опять моего красавца ругаешь? – улыбнулась Кармилла. – Вот доберемся до Будапешта еще до ночи, тогда не будешь ворчать! Он бежит втрое скорее лошади и не устает. Мы бы и к замку вчера на нем подъехали, но Лаура сказала, что для спасательной операции будет многовато шума.

– За эти деньги ты могла бы купить дюжину лошадей и ландо, достойное королевы Виктории! – сказала Лаура. – Он у тебя уже раз сломался, помнишь?

– Придет время, и лошади станут не нужны. Все будут ездить на автомобилях, – сказала Кармилла. – Поглядите-ка на него, Мэри, Жюстина. Разве не красавчик? Это фаэтон марки «Бенц», его сконструировала для меня сама Берта Бенц. Такого автомобиля больше нет ни у кого – пока! Правда, владелец патента – Карл Бенц, но Берта – мозг компании. Магда сейчас принесет Люсинду. В салоне хватит места для троих, а одной придется сесть впереди, с нами.

– Чур, я впереди! – заявила Диана, поднимая руку вверх, словно в школе вызывалась отвечать на вопрос. Мэри не могла представить, как кому-то может захотеться сидеть на переднем сиденье – оно казалось таким ненадежным из-за того, что перед ним не было лошадей. Она слегка поежилась при мысли, что им предстоит ехать на этой… машине до самого Будапешта.

– Гляди, я покажу, куда подается бензин, – сказала Кармилла.

Тут одна из собак принялась рычать и бегать взад-вперед. Она была чуть побольше, значит, это, наверное, Аид. Персефона стояла неподвижно, но навострила уши. Она смотрела не на них, а на дорогу, ведущую к замку. Аид повернул голову к Кармилле и предостерегающе гавкнул.

– Что такое? – спросила Жюстина. – Что они учуяли?

Кармилла тоже стояла неподвижно, словно прислушиваясь. Затем сказала:

– Какой-то экипаж движется в нашу сторону. Лаура, скажи Магде, чтобы несла Люсинду, да поживее. Нам нужно ехать как можно скорее. Через несколько минут они будут здесь.

– Itt vagyok, Grófno[108], – сказала Магда. Мэри обернулась на ее голос. Она стояла перед ними с Люсиндой на руках.

– Садитесь все! – сказала Лаура. – Аид и Персефона зря шум поднимать не будут. Подозреваю, что…

Но она не стала высказывать свои подозрения. Только сказала что-то Магде по-венгерски. Секунда – и Люсинда была уже в фаэтоне.

– Думаю, нам лучше сесть по краям, – сказала Мэри Жюстине. – Может быть, и Диану удастся втиснуть…

– Ни за что! – ответила Диана. – Не буду я толкаться там с вами и этой жуткой Люсиндой. Я сяду впереди, там все самое интересное.

Мэри это не нравилось, но спорить было некогда. Кармилла уже взялась за один из рычагов. Вдруг Мэри услышала рев – как будто лев выскочил из леса и вот-вот на них бросится. Она как раз забиралась в автомобиль и от неожиданности едва не свалилась. Она перепуганно озиралась, ища источник шума, пока не поняла, что рычит сам автомобиль. Он трясся у нее под рукой, как будто землетрясение началось.

– Все в порядке, Мэри, – сказала Жюстина – она уже сидела в автомобиле. Ей пришлось говорить громко, чтобы Мэри расслышала. – Это просто шум, ничего страшного. Тут вполне удобно, вот увидишь!

– Вот видите теперь, за что я его не люблю! – сказала Лаура. – Этот шум, а от бензина еще и запах… Ну что ж, пожалуй, не стоит все же спорить с прогрессом!

Она уселась впереди, рядом с Дианой. Оставалось надеяться, что она удержит Диану от глупых выходок в дороге!

Мэри с неохотой забралась на заднее сиденье автомобиля. Он что, так и будет трястись всю дорогу до Будапешта?

Лаура повернулась к окошку, через которое пассажиры могли переговариваться с шофером, и сказала:

– Вам удобно? С Люсиндой всё хорошо?

Ну конечно, не всё – она была по-прежнему без сознания и сидела с закрытыми глазами, навалившись Жюстине на плечо. На губах у нее было пятнышко свежей крови – должно быть, утром ее опять накормили. Но с учетом обстоятельств можно было сказать, что она выглядит неплохо. На ней был какой-то свободный халат, а сверху Марта хорошенько укутала ее в плед – кажется, тот самый, что лежал вчера на диване в гостиной.

И тут, даже сквозь рев автомобиля, Мэри услышала стук колес и лошадиное ржание! На дороге появился знакомый экипаж с Миклошем Ференцем на облучке. Тот самый экипаж, в котором их похитили! Он выкатил на подъездную дорожку, и Мэри увидела на сиденье Денеша Ференца с ружьем в руках. А в открытом окне маячило лицо Хайда.

– Я все гадала, когда же он сюда явится, – сказала Лаура. – Кармилла! Пора!

– Так вы его ждали? – спросила Мэри.

– Конечно! Только не знала, как скоро нам снова придется иметь с ним дело. Ференцы должны были рассказать ему, что мы вас увезли, и я понимала, что при первой возможности он пустится в погоню. Ночью нам нечего было бояться – дороги здесь слишком коварны, чтобы ехать по темноте. Можно очутиться на дне оврага или врезаться в дерево. Но он, видимо, выехал еще до рассвета. Кармилла, так мы едем или нет?

– Пока нет, – ответила Кармилла. – Пока… еще… нет. Отряд местной самообороны в готовности?

Что она имеет в виду? Мэри оглянулась на замок. Из парадной двери выходили миссис Мадар, та горничная, что вчера вечером показывала ей дорогу, – Юлия, кажется, и еще одна горничная, и еще одна, и еще, кажется, кухарка. У всех в руках было какое-то оружие – пистолеты, ружья и что-то, похожее на пики, и все они выстроились в ряд за спиной Магды – та стояла впереди, скрестив на груди руки, а рядом, по обе стороны – Аид и Персефона. Весь ее вид так и говорил: «Врешь, не пройдешь». Обе собаки словно бы стали еще больше и свирепее с виду, чем казалось до сих пор, – вот теперь было видно, что они наполовину волки. Обе не спускали глаз с экипажа Хайда и рычали. Если бы Мэри увидела их такими вчера, она ни за что не решилась бы до них дотронуться, да и Диану постаралась бы близко не подпускать – вдруг бросятся.

Экипаж остановился. Денеш Ференц спрыгнул с сиденья и подошел к дверце, за которой только что виднелось лицо Хайда. Значит, Хайд сейчас выйдет? И что же собирается делать Кармилла? Мэри не знала, чего и ожидать.

– Пора! – сказала Кармилла. Она потянула рычаги, и автомобиль вдруг рванулся вперед. Она ехала прямо на лошадей! До смерти перепуганные этой ревущей машиной, они поднялись на дыбы. Одна шарахнулась в сторону, другая попятилась. Экипаж едва не опрокинулся назад, а затем заходил ходуном из стороны в сторону. Денеш Ференц бросился бежать. Неужели они сейчас врежутся в лошадей? Нет, в последний момент Кармилла отвернула вправо и объехала экипаж. Когда они проезжали мимо, Мэри увидела лицо Хайда в окне. Кажется, он что-то кричал, но она не расслышала. Затем они с ревом выкатили на дорогу и понеслись вперед меж цветущих лугов.

Когда замок совсем пропал из вида, Кармилла немного замедлила ход. Мэри была этому рада. Ее мутило от скорости и шума. Она взглянула на Жюстину – у той лицо было бледное, но решительное.

– Как ты? – спросила она.

– Если в будущем и правда все будут ездить на автомобилях, – сказала Жюстина, – я надеюсь до этого не дожить.

Мэри: – Наверняка доживешь. Из нас всех именно ты, вероятнее всего, и проживешь так долго.

Жюстина: – Я предпочитаю об этом не думать.

Так как большинство моих читателей никогда не ездили в автомобиле и, вернее всего, никогда его даже не видели, я постараюсь описать то, что чувствовали Мэри с Жюстиной, когда ехали по лесам и полям Штирии.

Диана: – Эй, а я как же?

Кэтрин: – Да ты-то, я думаю, была в полном восторге. Ты любишь такие вещи! Если кто-нибудь когда-нибудь построит летающую машину, ты первая туда заберешься.

– Диана: – Еще бы! Разве не здорово – летать по воздуху, как птица?

Жюстина: – Или как Икар.

Ехать в автомобиле – совсем не то, что в коляске или хотя бы в шарабане. Вместо стука лошадиных копыт – ровный рев мотора. Скорость такая, что спокойно полюбоваться окрестностями не удается: леса, поля, озера мелькают и проносятся мимо, будто в окне поезда. Только в поезде можно встать, пройтись по коридору, поговорить с попутчиками. В автомобиле это невозможно. И идет он не так плавно, как поезд, скорее уж как экипаж. За несколько часов Мэри так растрясло, что она не знала, сможет ли ходить, когда машина остановится. Ей уже весь зад отбило.

Мэри: – Нельзя ли обойтись в этой книге без упоминаний моей анатомии? Не понимаю, почему тебе все время нужно писать о низменных сторонах жизни.

Кэтрин: – Потому что это весело? Особенно когда речь идет о тебе… Ну ладно, ладно, я это вычеркну перед публикацией, обещаю. Будешь в книге совсем без зада, как ангел.

Диана: – Если у ангелов нет зада, на чем же они держатся, когда сидят?

Кэтрин: – На вере в Бога?

Мэри: – Это уже совсем чепуха какая-то. И к тому же наверняка богохульство.

Около полудня они остановились на лугу и пообедали припасами из корзины под настороженными взглядами коров. Кармилла опять напоила Люсинду своей кровью. Мэри отвела взгляд – хотя она и сама поила Люсинду, смотреть на это было жутковато, тем более что в состоянии Люсинды не происходило никаких изменений. Она была по-прежнему в коме и тяжело навалилась на Мэри, когда ее вновь усадили в автомобиль.

Леса уже остались позади – теперь они ехали среди полей, а иногда их путь лежал через деревни, где их встречали крики и паника, матери оттаскивали детей от дороги, а перепуганные куры отлетали на обочину. Один раз Мэри мельком заметила, как какая-то старушка в платке перекрестилась. Она ее понимала. Хоть Кармилла и сбрасывала скорость всякий раз, когда подъезжали к деревне, для этих фермеров и их жен ревущий автомобиль, должно быть, был чем-то вроде мифологического зверя – приземистого черного дракона, металлического великана-людоеда.

Однажды в автомобиле что-то сломалось, и Кармилла целый час его ремонтировала. Диана подавала ей инструменты, а остальные сидели на обочине дороги, доедали то, что осталось в корзине, и отмахивались от мух. Несколько булочек и кусок салями Мэри оставила для Дианы: иначе жалоб потом не оберешься. Уже перевалило за полдень, стало жарко. Мэри тревожилась за Люсинду, которая лежала в автомобиле, завернутая в одеяло, но, когда Мэри подошла проверить, нет ли у нее жара, оказалось, что лоб у нее прохладный, как будто она сидела в леднике. Лаура с Жюстиной беседовали об австро-венгерской политике – по мнению Мэри, такой же скучной, как и британская. И все же ее радовало, что Жюстина разговорилась. В дороге она все время молчала, и Мэри волновалась: может быть, ей неловко из-за вчерашнего разговора, или, может, она даже сердится на нее, хотя Жюстина ведь никогда не сердится. Но сейчас у них с Лаурой, кажется, завязалась весьма приятная беседа о событиях прошлого века, кажется, о какой-то войне. Мэри устала, все тело у нее онемело от сидения в автомобиле несколько часов подряд, поэтому она просто смотрела на поля вокруг и на горы вдалеке. Наконец Кармилла вынырнула из-под автомобиля, вся в пыли. Левая щека у нее была перепачкана черным маслом, зато двигатель снова работал.

Несмотря на эту задержку, сумерки застали их уже на окраине города. Коттеджи с садиками сменились многоквартирными домами с магазинами в цокольных этажах. Эти дома были не похожи на серые лондонские здания или даже на более яркие венские. Все они были окрашены в разные цвета – бледно-желтый, серовато-зеленый, цвет жженой сиены, небесно-голубой.

– Как красиво! – сказала Жюстина. Они ехали теперь довольно медленно, и в окно можно было как следует рассмотреть здания – тем более что вскоре им пришлось остановиться, когда путь преградила телега. Как странно было вновь оказаться на улице большого города! Шумной, с резкими запахами – но Мэри почувствовала, что уже соскучилась по всему этому. Она ведь все-таки была городской девушкой. Когда ехали по широкому проспекту, там уже зажигали фонари, спешили куда-то пешеходы – мужчины, конечно, возвращались из контор или с фабрик, женщины – с работы в магазинах или в частных домах, а дома им нужно было еще приготовить ужин. Они были слишком заняты своими заботами, чтобы обращать какое-то особенное внимание на автомобиль, хотя кое-кто бросал на него любопытные взгляды. Всё как дома! Как же она соскучилась по Лондону и Парк-Террейс, 11. Что-то сейчас поделывают Кэтрин, Беатриче, Элис и миссис Пул? Должно быть, как раз садятся ужинать. Она взглянула на свои наручные часы и высчитала в уме, который теперь час по Гринвичу. Да, наверное, сидят себе спокойно дома, едят свой ужин в столовой, а Беатриче пьет свой чай из сорняков. Слава богу, они там все вместе и в безопасности, а не здесь, в чужой стране, где не можешь даже прочитать, что написано на дорожном указателе, а на плече у тебя спит Люсинда Ван Хельсинг! Она хотела сказать об этом Жюстине, но увидела, что великанша тоже задремала. Ну и хорошо.

Кэтрин: – На самом деле мы тогда ехали на поезде в Вену, так что наше положение мало чем отличалось от вашего!

Беатриче: – Но нас хотя бы не похищали.

Кэтрин: – Ну да. Без похищений, конечно, лучше. Большое преимущество, должна признать.

Мэри вновь выглянула в окно, и тут как раз автомобиль свернул на узкую улицу, идущую меж зеленым парком и длинным строем богато украшенных зданий. У одного из них Кармилла остановилась, не заглушая двигатель. Мэри уже так привыкла к скорости, что при остановке вздрогнула от неожиданности. Лаура вышла, позвонила в колокольчик у больших ворот и снова забралась на сиденье. Через несколько минут ворота распахнулись. Кармилла свернула под арку и въехала во внутренний дворик. Там, в сторонке, она остановила машину.

– Приехали, – сказала она. – Идемте искать Мину.

Но когда Мэри вышла из машины, чувствуя, что ноги у нее стали словно из каучука и она вот-вот упадет, Мина была уже тут как тут. Мина, ничуть не изменившаяся за те семь лет, что Мэри ее не видела, только, может быть, чуть более усталая, но все такая же добрая и рассудительная. Она раскинула руки и прижала Мэри к себе. Это было и объятие, и поддержка, которая пришлась очень кстати – Мэри чувствовала, что ноги у нее вот-вот подогнутся.

– Ах, дорогая моя, я так рада, что вы здесь, целая и невредимая! И как же вы выросли, боже мой!

Глава XX. Утро в Будапеште

Восточный экспресс катил сквозь ночь к Будапешту. Кэтрин посмотрела на часы. Еще пара часов, и они будут на месте. Кэтрин вынуждена была признаться себе, что устала: она так ни разу и не сомкнула глаз, и недостаток сна начинал сказываться даже на ней, природной ночной хищнице. Каждый час, точно заведенная, она вставала и шла прогуливаться по коридору поезда. Однажды она кивнула проходящему мимо проводнику, и тот сказал что-то по-французски, – кажется, что-то очень почтительное. Она напомнила себе, что эта почтительность относится не к женщине-пуме, а к сестре Кэтрин в монашеском облачении, с четками в левом кармане. В правом кармане лежал пистолет, подаренный Ирен. Его тяжесть как-то успокаивала, хотя на самом деле Кэтрин и без него прекрасно могла за себя постоять. Она ведь пума, как-никак. Но сейчас как раз подошло время гулять по коридору, чтобы не наглотаться яда Беатриче. Уж она-то не станет повторять ошибку Кларенса!

Беатриче спала в углу у окна, закутавшись в одеяло. Ну, пусть поспит. Через пару часов они будут в Будапеште, и нужно будет искать адрес, указанный в телеграмме Мины Мюррей. Надо думать, в Будапеште тоже есть кэбы, как в Лондоне, Париже и Вене. Это ведь цивилизованный город? Наверное, можно будет просто показать адрес кэбмену, и тот доставит их в нужное место. Даже если он не понимает по-английски, адрес разберет.

Но едва она встала и потянулась, как Беатриче повернула голову и открыла глаза. Пробормотала, словно в полусне, да так оно, наверное, и было:

– М-м-м… все хорошо?

– Да, все в порядке. Я просто хотела немного пройтись. Хотя… – Одна мысль ее все-таки тревожила. – Я немного волнуюсь, как мы разглядим на платформе Сьюарда или Прендика. Надеюсь, экономка Ван Хельсинга не ошиблась насчет билетов? Они ведь могут выйти раньше нас или позже, да и на платформе будет столько народу, что, даже если мы и выйдем одновременно, все равно можем их упустить. Думаю, они едут первым классом – такие люди, как Сьюард и Ван Хельсинг, обычно могут себе это позволить!

– Мы наверняка увидим их на платформе в Будапеште, – сказала Беатриче. Глаза у нее уже снова закрылись. Она поерзала, словно пытаясь поудобнее устроиться на жестком сиденье. – И непременно за ними проследим. И за тем, чтобы они нас не увидели…

Ну что ж, пора в коридор, на воздух. Хорошо бы, раз уж спать нельзя, по крайней мере выпить чашечку кофе, но вагон-ресторан уже не откроется до самого Будапешта. Тогда Кэтрин зашла в маленькую уборную и побрызгала в лицо холодной водой. Она не сразу узнала свое отражение в зеркале уборной. С зачесанными назад волосами, в белой камилавке с черной вуалью она была совсем на себя не похожа. Ну что ж, учитывая обстоятельства, это очень даже хорошо.

Она двинулась по коридору к вагону-ресторану. В поезде было темно – луна уже зашла, света под дверьми купе видно не было. Должно быть, все спали.

Нет, не совсем так – из-под двери одного купе, в самом конце вагона, все же пробивалась полоска света. Она пошла в ту сторону – медленным шагом: ведь стоит дойти до конца вагона, как останется только разворачиваться и идти обратно. Кто-то явно не спит – она уловила сладковатый, тяжелый запах трубочного табака.

Подойдя к полоске света, она услышала голос. Да, еще кто-то, кроме нее, не спит в этом поезде. И даже не один: она услышала, как первому голосу отозвался второй. Весь сон с нее разом слетел – как будто она снова в Андах и где-то поблизости от ее логова бродит горный олень. Да, экономка не ошиблась – Ван Хельсинг едет в этом поезде, в этом самом купе, из-под двери которого виден свет. Во всяком случае, Кэтрин узнала голос Сьюарда: сейчас говорил именно он. Она пыталась разобрать слова, но трудно было расслышать сквозь стук колес, а гудок паровоза и вовсе заглушил их. Когда этот ужасный визг прекратился (она даже потерла свои чуткие кошачьи уши под грубой тканью), Кэтрин сдвинула белую камилавку, освободила одно ухо и приложила его к стене у самой двери. Теперь кое-что можно было расслышать.

– Думаю, лучше всего идти прямо на квартиру профессора Вамбери, – говорил Сьюард. – Можно будет оставить вещи, позавтракать, а затем отправляться в то аббатство, о котором он говорил. Он ведь писал вам, что собрал небольшую армию. Ну так мне хотелось бы самому устроить смотр нашим войскам. Дело не в том, что я не доверяю Вамбери, – этого я не сказал. Но, как вам известно, Ван Хельсинг, я люблю во всем убедиться своими глазами. А затем можно будет условиться о встрече с теми членами общества, которые, по его мнению, с наибольшей вероятностью встанут на нашу сторону. Завтра у нас еще будет время.

– Но нам ведь нужно еще найти Люсинду? – спросил Прендик. – Вы говорили, что те, кто выкрал ее из лечебницы, могут привезти ее в Будапешт. Что, если ее состояние ухудшилось? Вы ведь сами говорили, что отправили ее в лечебницу, чтобы обеспечить ей постоянный уход. Вы ее уже несколько недель не видели. Разве мы не должны хотя бы попытаться выяснить, где она? И как вы убедите свою… свою фракцию без нее?

Так Люсинды с ними нет! Кэтрин еще крепче прижала ухо к стене, напряженно вслушиваясь. Если Люсинда не с ними, тогда, возможно, и Мэри с Жюстиной и Дианой не у них в руках. Но тогда где же они?

– Я знаю, где она, – сказал Ван Хельсинг. – Вернее сказать, почти уверен. Те люди, которых я приставил следить за ней, мало что могли мне рассказать о ее похитителях: из них только трое выжили, а из выживших двое необратимо лишились разума. Только один сохранил способность к речи. Когда я спросил, кто на него напал, он все время повторял одну и ту же фразу: «Frau mit einer Pistole». Женщина с пистолетом.

– Миссис Харкер, без сомнения, – сказал Сьюард. – Всюду ей нужно сунуть свой нос, черт бы ее…

– Вот именно, – сказал Ван Хельсинг. – Если она, как я полагаю, увезла мою дочь в Будапешт, то, без сомнения, обратится за помощью к графу. В своих владениях он слишком влиятелен, мы не можем ему противостоять, во всяком случае, до тех пор, пока за нами не стоит поддержка общества. Вот когда мы ее получим, то не станем больше терпеть его в Будапеште. Пусть возвращается в замок своих предков, в Карпаты. Там он будет для нас безопасен.

– Хотя я вынужден согласиться, что без мисс Ван Хельсинг добиться этого будет труднее, – сказал Сьюард. – Она могла бы служить живым доказательством того, что наш эксперимент, пусть и не завершившийся пока безусловной удачей, по меньшей мере стоит продолжать. Если она у графа, как вы полагаете, возможно, Вамбери сумеет договориться…

– Не думаю, – сказал Ван Хельсинг. – Он знает, что Вамбери работает с нами, а нам он помогать не станет. Нет, здесь нам помощи ждать неоткуда. Дайте огонька, Сьюард? У меня трубка погасла.

Так значит, Люсинды с Ван Хельсингом нет, и он не знает, что Мэри, Жюстина и Диана причастны к ее освобождению. А кто же такая эта миссис Харкер? Тоже член Общества алхимиков? Логично предположить, что так. Если Мэри и остальные пропали по пути в Будапешт, а Ван Хельсинг ничего об этом не знает, наверняка тут замешано Общество алхимиков.

– В таком случае нам придется убедить их, так же, как убедили Рэймонда в Лондоне. – Это был снова Сьюард. Кэтрин уже начинала ненавидеть его голос. Такой самоуверенный, самодовольный, словно доктор Джон Сьюард никогда не сомневался в собственной правоте. – Общество должно дать нам полную свободу действий в том, что касается экспериментов, – никаких больше помех исследованиям со стороны нашей многоуважаемой мадам президента. Важно как можно скорее провести голосование на общем собрании. А если проголосуют против, тогда-то мы и двинем вперед наше подкрепление.

– Я бы предпочел добиваться наших целей по возможности мирным путем, – сказал Ван Хельсинг. – Но, разумеется, если такой возможности не представится…

– Главное – добиться этих целей, – сказал Сьюард. – Важны не методы, а результат.

– Даже если эти методы несут смерть и разрушение? – А, это голос Прендика. Когда-то она обвиняла его в трусости, но сейчас должна была признать, что в его миролюбии есть свои плюсы. Он хотя бы не планирует развязать кровавую бойню! И ему не все равно, что будет с Люсиндой.

– Если собрание проголосует против нас, мы не можем ручаться за последствия, – сказал Сьюард все тем же самодовольным тоном. Кэтрин захотелось выцарапать ему глаза.

– Мистер Прендик, вы ведь не утратили решимости? – спросил Ван Хельсинг. – Наши исследования послужат к великому благу человечества. Рассуждая объективно, за это не жаль заплатить любую цену. Вы должны были чему-то научиться на примере Моро. Когда мы с ним были молоды… ах, какое это было время! До того, как Лига антививисекторов обескровила английскую науку. У него был верный подход: не стоять за ценой, когда речь идет о новых открытиях. Что такое в сравнении с великим открытием жизнь одного человека? Подумайте о том, что было утрачено, когда полчища варваров разграбили Рим. Подумайте, друг мой Эдвард, – как медленно мы теперь восстанавливаем по крупицам утраченное, словно заново, кирпичик за кирпичиком, строим Александрийскую библиотеку. И какой вклад мы с вами можем внести в эту сокровищницу в нашем столетии – и в следующем! Биологическая трансмутация открывает безграничные возможности. И что же стоит у нас на пути? Одна женщина, которая говорит «нет». А кто она такая, джентльмены, чтобы говорить нам «нет»? Пусть когда-то она была королевой Кора, но теперь-то она всего лишь одна из членов Société des Alchimistes. Да, она еще и президент, но, думаю, ненадолго. Полагаю, члены общества уже созрели, и их можно будет убедить.

– Очень надеюсь, что вы правы, – сказал Сьюард. – Но если нет – я хочу, чтобы мы были к этому готовы. Выше голову, Прендик. Когда-то вы не были так щепетильны. Что случилось с тем Эдвардом Прендиком, который работал вместе с Моро?

– Вы путаете меня с Монтгомери, – ответил Прендик. – Говорить, что я работал с Моро, – это превратное толкование… впрочем, не вижу смысла спорить. У вас обоих есть свои идолы, которым вы поклоняетесь. У Ван Хельсинга – стремление к знанию, а у вас, Сьюард – жажда власти. Я не родился со смирением в сердце, но обстоятельства научили меня смирению – и теперь у меня больше нет идолов. Прошу меня простить, джентльмены, я хотел бы немного прогуляться.

Значит, он сейчас…

Кэтрин успела отбежать лишь до середины коридора и поправить камилавку с вуалью, чтобы ее труднее было узнать. Прендик вышел из купе и закрыл за собой дверь. Кэтрин достала из кармана четки, остановилась и сделала вид, что молится. Как люди молятся? Складывают ладони вместе и читают… что-то там. Она попыталась припомнить «Отче наш» – она слышала эту молитву, когда ходила в церковь с сэром Джеффри и леди Тиббетт, но в голову лезла только безумная литания, которую она затвердила на острове Моро: «его рука творит, его рука поражает, его рука исцеляет…» Рука Моро уничтожила ее и создала вновь, в новом облике. «Ему принадлежит молния, ему принадлежит глубокое соленое море…» Будь ты проклят, Моро, гори в аду во веки веков, аминь.

– Доброе утро, сестра. – Прендик стоял рядом. – Рано вы проснулись. – Голос у него был очень усталый, еще более усталый, чем тогда, в Сохо, в бывшей штаб-квартире Общества алхимиков. В нем слышалось какое-то отчаяние и покорность судьбе. Может быть, сделать вид, что она не говорит по-английски? Но никаких других языков она не знала.

– Доброе утро, сын мой, – ответила она. Кажется, так говорят монахини?

Почти тут же она почувствовала, как что-то переменилось. Он не двинулся – напротив, как-то неестественно замер. Вот так олень замирает, почуяв пуму, затаившуюся в кустах. Сразу видно, что он настороже: в его неподвижности чувствуется напряжение. С минуту Прендик молчал. Затем спросил:

– Как вы думаете, сестра, простятся ли нам когда-нибудь наши грехи?

Что она могла ответить на такое?

– Бог прощает всех, кто приходит к нему с раскаянием в сердце.

Она ведь слышала, как Жюстина говорила нечто подобное.

– Но если грех так велик, что оскверняет душу навечно… Да. Я понял, сестра, ад – в сердце человека. Даже если Бог простит меня, даже если та, которой я причинил зло, простит меня, я сам себя не прощу.

Теперь она и вовсе не знала, что ответить. Он догадался? Он узнал ее. Сейчас он пойдет к Сьюарду и Ван Хельсингу и расскажет им? Она сунула правую руку в карман и взялась за револьвер. Если понадобится, она застрелит его… Хотя ей вовсе не хотелось стрелять в Эдварда Прендика. Хоть он и бросил ее умирать на острове Моро, все же она не знала, хватит ли у нее духу наставить на него револьвер и нажать гашетку. Тем более в упор.

– Нет, – продолжал он. – Теперь мне остается только искупить свою вину. Простите меня, сестра, за этот разговор – я ведь вам совсем незнакомый человек, посторонний. Это темнота придает мне храбрости. Да благословит вас Бог… если Он существует – да благословит Он вас и охранит от бед.

На этих словах у него вырвалось что-то похожее на сдавленный всхлип. Прендик развернулся и пошел назад по коридору к своему купе.

Кэтрин глядела в его удаляющуюся спину. Так, значит, он ее все-таки не узнал? Нет, узнал, она была уверена. Но он хочет… искупить свою вину, что бы это ни значило. Сейчас это, кажется, значило, что он не станет поднимать тревогу.

Кэтрин поспешно вернулась к себе в купе. Беатриче все еще спала, закутавшись так, что только половинка лица высовывалась из одеяла, словно половинка луны. Кэтрин хотелось разбудить ее, просто чтобы хоть с кем-то поговорить, но она не стала – пусть Ядовитая девица поспит. Руки у Кэтрин дрожали, голова болела. Она обхватила голову руками, словно это могло как-то помочь. Который час? Почти четыре часа ночи. Можно закрыть глаза, только на минуточку…

Когда она проснулась, в окне сияло солнце. Беатриче трясла ее за плечо.

– Просыпайся, Кэт, – сказала она. – Проводник сказал, через пятнадцать минут будем в Будапеште. Нужно решить, что делать дальше. Как искать Ван Хельсинга? Мы ведь даже не знаем, может, его и в поезде нет. И сколько ты проспала? Как себя чувствуешь? Могла бы меня разбудить – я бы постояла пока в коридоре, а ты бы отдохнула.

– Он в поезде, – сказала Кэтрин и села. Голова кружилась. Начал действовать яд Беатриче, хоть окно и было открыто всю ночь. Сколько же она проспала? Явно дольше, чем намеревалась! «Я не лучше Кларенса, черт возьми, – подумала она. – У него хоть какое-то оправдание есть». А она могла бы быть осторожнее. – И я знаю, куда он поедет. Он намерен остановиться у профессора Арминия Вамбери. Помнишь, Ван Хельсинг писал о нем в письме, которое Диана стащила, когда мы расследовали уайтчепелские убийства. Он тоже член общества.

– А как мы найдем профессора Вамбери? – спросила Беатриче. – Мы ведь не знаем, где он живет.

– Проследим за Ван Хельсингом, – сказала Кэтрин. – Это будет не труднее, чем в Лондоне. Но с ним нет ни Люсинды, ни остальных. Он даже не знает, кто ее освободил. Я ночью слышала, как они со Сьюардом разговаривали.

– Ночью?

К тому времени, как они подъехали к вокзалу Ньюгати, Кэтрин успела рассказать Беатриче обо всем, что произошло ночью. Беатриче смотрела на нее с опаской.

– Как ты думаешь, Прендик им расскажет? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответила Кэтрин. – Придется пойти на риск. Хотела бы я знать, можно ли тут где-нибудь оставить багаж. Где-нибудь на вокзале, чтобы потом вернуться за ним. Если мы будем следить за Ван Хельсингом и остальными, я не хочу таскать за собой чемодан.

– Я поговорю с проводником, – сказала Беатриче. – Он немного понимает по-английски, но по-французски лучше. Гляди-ка, уже станция.

– И как это я сама не догадалась? Ты-то уже проснулась, а вот я еще не совсем. – Кэтрин достала из чемоданчика Беатриче бумажник с деньгами. – Вот тебе крона на чаевые. Или это слишком много? Ирен дала мне несколько геллеров – кажется, так эта мелочь называется. Ну да ладно, отдай крону. Вот если бы Мэри была здесь, она бы знала курс валют!

Проводник заверил, что позаботится об их багаже – его можно оставить в отдельной камере хранения, предназначенной для пассажиров Восточного экспресса, – по крайней мере, так Беатриче перевела его слова.

Но когда она протянула ему чаевые, он покачал головой и что-то сказал по-французски. Беатриче перекрестила его и нараспев проговорила что-то на латыни – во всяком случае, по звучанию это походило на латынь. Он поблагодарил, насколько можно было понять по выражению лица, и назвал ее ma Soeur – даже Кэтрин знала, что это «сестра» по-французски.

– Он попросил у меня благословения, – сказала Беатриче. – Я не до конца уверена, что правильно все сказала на латыни – я ведь учила научную латынь, а не разговорную. Но благословение никогда не помешает, мне кажется. Ты видишь Ван Хельсинга или кого-нибудь еще? Я-то их в лицо не знаю.

Кэтрин, конечно, тоже не знала, как выглядит Ван Хельсинг, но Сьюард – вот он! Он шагал в толпе впереди них, направляясь к выходу. Следом за ним шел рослый мужчина с белыми волосами и такой же белой бородой, в сюртуке и цилиндре. Это, должно быть, и есть Ван Хельсинг. А Прендика что-то не видно. А, вон он – идет навстречу Сьюарду и показывает куда-то на улицу. Должно быть, кэб нашел. И им тоже надо найти.

– Идем! – сказала Кэтрин и потянула Беатриче за рукав. – Вон они – я не хочу их упустить.

Когда они вышли с вокзала через большую дверь с аркой, она увидела, что Сьюард с Ван Хельсингом стоят на углу и разговаривают, а Прендик следит за носильщиком, который загружает их чемоданы в наемный четырехколесный экипаж, похожий на знаменитые лондонские. Это была стоянка кэбов, и почти все они были крытыми двухколесными повозками, хотя попадались и открытые рессорные двуколки. Кэтрин подошла к первому попавшемуся. Кэбмен, завидев ее, поклонился и сказал что-то непонятное по-венгерски.

– Вы, должно быть, не говорите по-английски? – спросила она. Он только головой покачал.

– Parli Italiano? – спросила Беатриче. – Parlez-vous Français? Sprechen sie Deutsch?[109]

– Ja, ein Bisschen, – ответил кэбмен. Он глядел на них с любопытством – две монахини, и явно иностранки.

– Gut. Diesem Wagen[110]… Я не знаю. Господи, как же сказать «следом»? Gehe nach. По-моему, я даже на латыни говорю лучше, чем по-немецки, хотя все равно плохо.

Но кэбмен, кажется, понял, или, может, ему помогла понять отчаянная жестикуляция Кэтрин и крона, которую она ему протянула. Через минуту они уже влились в поток других экипажей. Лошадь цокала копытами по мощеной улице, в точности как все лошади в Лондоне. Впереди был виден экипаж, нанятый Прендиком.

Они ехали по широкому проспекту, окруженному великолепными зданиями. По дороге катили и экипажи, и повозки, но не так уж много – стояло тихое летнее утро. Будапешт напомнил Кэтрин Париж, только здания тут были более разноцветные и солнце светило как-то ярче. Ей уже становилось жарко под черной тканью рясы.

Впереди показался мост – они приближались к реке. Кэтрин вспомнила карту, которую показала им Ирен Нортон, и Дунай, разделяющий город на две части. Сейчас они поедут через мост? Нет, экипаж Ван Хельсинга свернул налево, на улицу, идущую вдоль реки.

– Как думаешь, куда мы едем? – спросила Беатриче.

– Ну, мы все еще в Пеште, а не в Буде, – сказала Кэтрин.

– Извини, но ведь это мало о чем говорит, согласись?

– Говорит, – возразила Беатриче. – Мисс Мюррей живет в Пеште – улица Музеум, пять, неподалеку от Национального музея. Я тоже запомнила адрес, на случай, если нам придется разделиться. Кажется, мы замедляем ход?

Да, потому что экипаж перед ними тоже замедлил ход. Вот он остановился у обочины перед многоквартирным домом с видом на реку. Беатриче постучала по заднему стеклу:

– Stoppen hier, bitte![111]

Кэб встал у обочины. Экипаж был от них довольно далеко, и Кэтрин надеялась, что их не заметят.

Пока они выходили и Беатриче расплачивалась с кэбменом, Ван Хельсинг со Сьюардом пересекли улицу и скрылись за дверью. Прендик шел медленнее: в руках у него был и его чемодан, и чей-то еще. Он перешел дорогу прямо перед самым их кэбом, когда тот тронулся. Затем он тоже исчез в темном проеме двери.

Кэтрин с Беатриче остались стоять на обочине дороги. За спиной у них была лестница, ведущая к самому Дунаю. Чуть дальше стояли у речной дамбы лодки и баржи. Выше по реке шла какая-то стройка – еще один мост будет? Казалось бы, мостов тут и так достаточно. Этот, судя по всему, еще только начали строить. На том берегу, в Буде, высился поросший лесом холм, а на нем какой-то дворец. Все это имело довольно помпезный вид. Эта сторона реки была не столь помпезной – по улице катили фургоны, на баржах перекликались грузчики, а напротив соседнего дома сидела на обочине нищенка, положив перед собой шляпу. Все это освещало яркое солнце. Было жарко, солнечно и пыльно.

– А теперь что? – спросила Кэтрин. Дальше она пока не планировала. Сложные планы – это было по части Мэри. Пумы этого не умеют – им свойственно действовать импульсивно. Импульсивно пустившись в погоню за Сьюардом и Ван Хельсингом, они оказались здесь, а что делать дальше, Кэтрин еще не знала.

– Можно пойти прямо к мисс Мюррей, – сказала Беатриче. – По-моему, если дойти до следующего моста и там повернуть налево, мы выйдем прямо к музею. Идти, правда, далеко, но так, наверное, будет проще, чем снова искать кэб. Кажется, в этой части города стоянок нет. Но ты ведь говорила, что Сьюард хотел… как ты выразилась – устроить смотр войскам? Они собрали где-то людей – обученных и готовых сражаться за них. Может быть, подождать, пока они снова выйдут и отправятся туда? Думаю, было бы неплохо выяснить, где размещается их армия. Но тогда нам, возможно, придется подождать, если они решат сначала позавтракать. Что ты скажешь, Кэтрин? Пойдем прямо к мисс Мюррей или подождем и поглядим, не удастся ли собрать еще какие-то сведения?

– Ты говоришь совсем как Мэри, – сказала Кэтрин. – Это она все так по полочкам раскладывает: с одной стороны, с другой стороны… Я бы лучше подождала, не выйдут ли они снова, но не можем же мы торчать на улице в таком виде! – Она дернула за рукав своего монашеского одеяния, которое начинало ей уже решительно не нравиться. – К тому же я бы и сама не отказалась позавтракать.

– Мне кажется, если снять камилавки… вот так, давай, я тебе покажу. – Беатриче отколола от камилавки черную вуаль, а затем сняла саму камилавку и ленту. Рассовала их по карманам, а вуаль повязала на голову как платок. – Видишь? Теперь я похожа на бедную деревенскую вдову.

Кэтрин немедленно проделала то же самое. О, так гораздо лучше! Она подкатала рукава платья. Да, вот теперь ничего – хотя бы руки и шею немножко обдувает!

– И что, так и будем стоять, как две бедные вдовы? Можно было бы милостыню просить, хотя тут место уже занято. – Она показала рукой на нищенку – та сидела, опустив взгляд вниз, на свою шляпу. – Если бы еще было во что собирать! Хоть ведерко какое-нибудь, что ли.

– Мне кажется, когда мы проезжали мимо того моста, что еще строится, я заметила… погоди, я сейчас. – Не успела Кэтрин что-то возразить, как Беатриче уже бежала по улице к строящемуся мосту. Сама Кэтрин к нему не приглядывалась – он был с той стороны кэба, где сидела Беатриче. Она разглядела только какие-то деревянные конструкции, с помощью которых поднимали камни. По строительной площадке ходили рабочие и переговаривались друг с другом. Что такое Беатриче там увидела? Кэтрин хотелось крикнуть вслед: «Не отрави там кого-нибудь!» Но, конечно, Беатриче и так будет осторожна.

Что же ей теперь делать? Остается только ждать и следить за домом – на случай, если оттуда выйдет Ван Хельсинг или Сьюард. А может, удастся разузнать еще что-нибудь, пока Беатриче нет? Если зайти в дом и отыскать квартиру Арминия Вамбери, можно приложить ухо к двери и подслушать, что они затевают, – так же, как в поезде. Беатриче, конечно, сказала бы, что это слишком опасно, но ведь пока Беатриче рядом нет.

Кэтрин подобрала подол платья и перебежала улицу. Мужские брюки все-таки куда удобнее! В тени дома, стараясь, чтобы ее не было видно из окон, она обошла кругом дом, куда вошли Сьюард с Ван Хельсингом. Взялась за дверную ручку, повернула – и дверь открылась! Вот как просто, оказывается. Она вошла в маленькую прихожую. Лестница отсюда вела на второй этаж. На стене висели в ряд почтовые ящики, и на одном стояло имя – Вамбери. Отлично! Теперь еще одна дверь.

Но вторая дверь оказалась заперта. Чем бы таким… Шпилек у нее на этот раз не было – до сих пор ее волосы были прикрыты камилавкой и стянуты лентой, – зато нашлись две булавки, которыми была приколота вуаль. Она быстро согнула одну буквой S. Коротковата, но что поделаешь. Вставила булавку в замок. Но, когда попыталась повернуть, кончик отломился, и обломок булавки остался в руке. Черт и еще раз черт! Кэтрин попыталась повторить тот же трюк с другой булавкой. Она сломалась, так же, как и первая. Очень недовольная собой, Кэтрин снова вышла на солнечную улицу.

Диана: – Вот когда ты пожалела, что меня рядом нет!

Кэтрин: – Ты бы тоже вряд ли что-то сделала на моем месте.

Диана: – Ох уж. Да ты бы моргнуть не успела…

Беатриче ждала ее там, где они расстались, и в руке у нее была большая ивовая корзина.

– Я купила ее у тех женщин – кажется, они мать и дочь. Они продавали строителям имбирные пряники. Так обрадовались, когда я купила у них всю корзину сразу! Можно стоять тут и продавать, что осталось, – тогда мы не будем выглядеть так подозрительно. И вот еще – гляди. – Она достала какую-то белую тряпицу и протянула Кэтрин. – Повяжи на пояс. Вряд ли они поняли мой немецкий, но иногда кроны говорят не хуже слов!

Это оказался фартук. Катерина затянула завязки на спине (теперь мешковатая ряса не так мешала двигаться) и сказала:

– Я только что ходила посмотреть, не удастся ли вскрыть замок на двери. Ну, знаешь, можно было бы поискать квартиру Вамбери.

– Знаю я, что ты там хотела делать, – неодобрительно ответила Беатриче. – И я бы тебя не пустила. Очень это поможет нам или Мэри и остальным, если Сьюард или Ван Хельсинг догадаются, что мы за ними следим? Только себя подвергнем опасности без всякой нужды. И хуже того – не сможем собрать сведения для мисс Мюррей. Честное слово, Кэтрин, ты меня удивляешь! Подержи-ка корзинку.

Кэтрин стояла молча, весьма раздосадованная, пока Беатриче доставала из корзины второй фартук и завязывала на поясе. Затем она сказала:

– Знаешь, я купила колбасу у одного рабочего – он принес ее с собой на обед. Ты, кажется, говорила, что есть хочешь?

Кэтрин стало еще досаднее, но колбаса оказалась очень вкусной, с паприкой, и, разорвав ее зубами, как полагается настоящей пуме, она почувствовала себя немного лучше.

Не хватало только воды, и вокруг ничего подходящего было не видно, не считая широкой зеленой полосы реки за спиной. Беатриче, кажется, и так было хорошо – она несколько часов простояла на солнце, продавая прохожим имбирные пряники, и вид у нее был свежий, как у ядовитой ромашки. Кэтрин же все сильнее хотелось пить, и наконец она решилась зачерпнуть несколько горстей из Дуная. Он хотя бы на вид почище Темзы! И она же пума, они привыкла пить из грязных луж и малярийных ручьев, – можно надеяться, что и эта вода ей особенного вреда не причинит.

Когда она уже думала, что придется все-таки оставить пост и идти искать мисс Мюррей (видно, Сьюард решил сегодня отложить свой смотр), Беатриче сказала:

– Я вижу кого-то из тех, за кем мы ехали в экипаже. Это Сьюард или Прендик?

Это был Сьюард. С ним вышел еще какой-то человек, незнакомый, с темной бородкой и усами, в легком летнем костюме – должно быть, Арминий Вамбери. Они вышли из дверей дома и повернули налево, вниз по течению реки.

– Идем, – сказала Кэтрин Беатриче и потянула ее за фартук. – Посмотрим, сколько нам удастся за ними пройти, пока нас заметят.

Когда проходили мимо нищенки, Беатриче поставила перед ней корзинку с оставшимися имбирными пряниками. Та только хмыкнула – Кэтрин предположила, что в знак благодарности.

Они поспешили за двумя мужчинами, стараясь не слишком приближаться, чтобы их не заметили. Но Сьюард и Вамбери были увлечены разговором и ни разу не оглянулись. Они свернули с дороги, идущей вдоль Дуная, и быстро зашагали по лабиринту узких извилистых улиц, где солнца было не видно за домами, а на балконах сушилось белье. Даже Кэтрин с ее превосходным умением ориентироваться начала опасаться, как бы не потерять дорогу. Но нет – запах реки чувствовался по-прежнему. Пока она чувствует запах реки, можно не бояться заблудиться.

Вдруг Беатриче потянула ее за рукав в какую-то дверь.

– Что такое? – шепотом спросила Кэтрин. – Ой! – Это Беатриче нечаянно дотронулась до ее руки. Кожу обожгло.

– Ты говорила, что они собираются в какое-то аббатство, – прошептала Беатриче, стараясь говорить как можно тише. – Гляди!

В конце улицы Беатриче увидела высокую стену, покрытую желтой штукатуркой. Над ней возвышалась красная черепичная крыша и колокольня с замысловатой медной башенкой наверху.

– Откуда ты знаешь, что это аббатство? – Кэтрин лизнула руку там, где остался ожог от прикосновения Беатриче.

– Я тебя… ой, прости, пожалуйста! – сказала Беатриче с испуганным видом.

– Да ничего… ой… то есть сейчас не до этого. Почему ты думаешь, что это аббатство? Стена и стена.

Об аббатствах она знала… можно сказать, ничего. Там живут монахи и монашки, так? Как в романах миссис Рэдклифф.

– В Италии много таких аббатств. Видишь церковную колокольню прямо над нами? И гляди – доктор Сьюард и его друг стоят у ворот.

Кэтрин чуть высунулась из дверного проема. Да, вот они, ворота. Тут же она услышала басовитое «бам!» – это Вамбери позвонил в колокольчик, и эхо разнеслось по всей улице. Через несколько минут какой-то человек в коричневой рясе – должно быть, монах – вышел к воротам. Вамбери что-то сказал по-венгерски, и ворота открылись. Вамбери со Сьюардом вошли внутрь. Ворота захлопнулись за ними с новым «бам!».

Наступила тишина. Узкая улочка была пуста – ничего, кроме пыли и солнца. «Сейчас, должно быть, около полудня», – подумала Кэтрин.

– И что теперь? – спросила она. – Попробовать подобраться поближе и рассмотреть, что там?

– Если это аббатство похоже на итальянские монастыри, – сказала Беатриче, – то эта стена идет кругом. Эти ворота и, может быть, еще одни, поменьше, сзади – вот и все входы и выходы. У меня есть одна мысль. Кажется, в этом путешествии я становлюсь немного похожей на тебя, Кэтрин.

Кэтрин поморщилась:

– Ты так говоришь, как будто это что-то плохое. Ну ладно, что там у тебя за мысль?

– Прежде всего мы должны снова сделаться святыми сестрами.

Уфф, вот уж чего Кэтрин никак не хотелось. Но она была заинтригована: Беатриче так редко брала на себя активную роль. Чаще всего она сдерживала других и давала мудрые советы. Что же она придумала теперь? И Кэтрин без возражений снова надела камилавку, повернулась спиной, чтобы Беатриче завязала ее сзади, а затем сама завязала камилавку Беатриче. Теперь лента и, наконец, вуаль. Но как же ее приколоть, если обе булавки сломаны? Однако и обломки, оставшиеся в карманах, прошли сквозь грубую ткань и держали неплохо.

– А как быть с фартуками? – спросила она.

– Если бросить на улице, подумают, что их сдуло ветром с балкона, – сказала Беатриче. – Иди за мной и ничего не говори – держи в руке четки и делай вид, что читаешь про себя молитву. Внутрь мы все равно не попадем – в такие монастыри могут входить только мужчины. Но можно хотя бы кое о чем расспросить. Veni, panthera[112].

Почему это Беатриче вдруг заговорила на латыни? Кэтрин двинулась за ней. Они дошли до конца улицы, туда, где она переходила в маленькую площадь. С одной стороны была желтая стена с воротами. Сквозь решетку Кэтрин увидела церковь, такого же цвета, что и стена, с красной черепичной крышей и колокольней, которую она заметила еще раньше. Рядом стояло большое прямоугольное здание, похожее на дормиторий.

Беатриче потянула за шнурок звонка, который они слышали раньше, когда звонил Сьюард. Через несколько минут вышел все тот же монах в коричневой рясе – а может, какой-то другой. Как их различишь?

– In nomine Dei, salvete, Frater[113], – проговорила Беатриче. И добавила еще что-то на латыни. Кэтрин если и знала когда-то латынь, то лишь совсем чуть-чуть. Прендик немного учил ее на острове, но в основном тому, что сам когда-то декламировал наизусть в школе. Из всего, что говорила Беатриче, Кэтрин поняла только одно слово: aqua – вода.

Монах что-то ответил, кивнул и пошел обратно к дормиторию. Исчез за дверью.

– Гляди! – сказала Кэтрин, так тихо, что ее могла расслышать только сестра Беатриче. У входа в церковь стояли Сьюард и Вамбери. Еще один монах в коричневой рясе вышел из церкви, и они стали о чем-то беседовать. Монах оживленно жестикулировал. Он сделал им знак идти за ним, и все трое вошли в высокую церковную дверь.

Тут как раз вернулся монах, с которым говорила Беатриче. Он принес две оловянные кружки и – о, райское блаженство! – чистой холодной воды. Даже если никаких сведений от него получить не удастся, ради одной воды уже стоило сюда идти.

Беатриче обменялась с монахом еще несколькими словами, вернула пустые кружки и изобразила что-то, что Кэтрин поняла как знак благодарности. Она двинулась за Беатриче вдоль стены, а затем обе свернули на узкую улочку, где уже никто из аббатства не мог их услышать.

– Это аббатство Святого Игнатия, – сказала Беатриче. – Он говорит, что здесь около сорока монахов, и они живут в полной изоляции от мира. Здешний аббат – святой человек. Но какой же это святой, если он имеет дело с такими, как Сьюард и Ван Хельсинг?

– А что это за войска, о которых говорил Сьюард? – спросила Кэтрин. – Я не заметила никакой армии. Тут все мирно, как… ну… как в церкви.

– Может быть, он имел в виду монахов? – Вид у Беатриче был озадаченный. – Но зачем монахам воевать на стороне Ван Хельсинга? Не понимаю…

– Я могу попробовать заглянуть туда, – сказала Кэтрин. – Может быть, на эту стену можно где-то вскарабкаться…

– Нет, – сказала Беатриче. – Кэт, я знаю, что ты любишь убегать одна и разведывать. Ты как Рикки-Тикки-Тави у мистера Киплинга: твой девиз – «беги, разузнай и разнюхай». Но нам пора искать мисс Мюррей. Может быть, она расскажет нам, что все это значит, и прояснит самое главное.

– А что главное? – спросила Кэтрин. Она понюхала воздух. Река была справа, и не так далеко, как она поначалу предположила.

– Кто такая миссис Харкер? Если это она похитила Мэри и остальных, наш первый долг – найти ее и освободить их. Если бы я знала, что на эту слежку у нас уйдет столько времени, я бы уговорила тебя сначала найти мисс Мюррей, а потом идти наблюдать за Сьюардом и Ван Хельсингом. Теперь я вижу, что у тебя инстинкт такой – выслеживать добычу. Это многое объясняет.

– Ты бы радоваться должна, – сказала Кэтрин. Конечно, у нее охотничий инстинкт – она же пума. И уж, кажется, не Ядовитой девице ее осуждать! – Если бы не я, ты бы даже и не узнала про миссис Харкер, кто бы она ни была. Если мы сейчас повернем направо и пройдем несколько кварталов, то снова выйдем к реке. Дорога через мост ведет к Национальному музею.

Конечно, они узнали меньше, чем Кэтрин рассчитывала, но все-таки хоть что-то узнали. А теперь нужно встретиться с мисс Мюррей, обменяться информацией и спасти Мэри, Жюстину и Диану (и Люсинду, конечно, тоже) от этой миссис Харкер и Общества алхимиков.

Глава XXI. Перфлитский вампир

Мэри, немного подавленная и смущенная, спускалась по роскошной лестнице. Накануне вечером она так устала, что после того, как Мина пригласила их в дом и угостила легким ужином, сразу же пошла спать. Им, конечно, еще многое нужно было обсудить, но Мина сказала:

– Это мы успеем и завтра. Как раз и граф вернется – его ждут поздно вечером, так поздно, что вам не стоит его дожидаться. Уж лучше обсудим всё, когда все будут в сборе.

Теперь, наутро, она уже чувствовала себя более или менее человеком – причем голодным человеком! Вчера она не особенно приглядывалась к окружающей обстановке. Она легла спать в большой спальне, радуясь, что впервые за все время их путешествия спальня у нее отдельная. Никакой Дианы рядом, и никто не разбудит ее храпом! Только утром она с удивлением огляделась вокруг. Спальня была и правда очень большая, с высоким расписным потолком, где греческие боги и всевозможные нимфы, кажется, самозабвенно предавались языческим игрищам. Точно сказать было трудно: краска уже выцвела, а кое-где и штукатурка пошла трещинами. Кровать была великолепная, хотя полог тоже выцвел: некогда малиновая парча сделалась розовой, обтрепалась по краям и потерлась в нескольких местах, сквозь которые проникал солнечный свет. Но белье было старинное, тонкое, от него пахло лавандой. Раковина у окна вручную расписана розами в стиле прошлого века. Из окон видны были липы в парке вокруг Национального музея – белого здания в неоклассическом стиле, которое можно было разглядеть сквозь густую листву. Из-за окон доносилась какофония птичьих голосов.

Мэри умылась, быстро оделась и вышла на лестницу. Лестница была из серого мрамора, с какими-то причудливыми балясинами. На стенах висели картины, такие огромные, что Мэри стало любопытно, как же их вешали. Тут были батальные сцены, где мужчины вонзали друг в друга мечи или копья, а лошади с диким ржанием таращили глаза, и лесной пейзаж с крошечными охотниками на переднем плане – они шагали вперед с ружьями за плечами, а за ними по пятам, высунув языки, бежали собаки. Очевидно, охота удалась – люди с ружьями несли убитых уток и оленей. С других картин на Мэри глядели мрачного вида мужчины и женщины в гофрированных воротниках. У нее возникло чувство, что она бы им сильно не понравилась.

Из всех домов, в каких ей случалось останавливаться во время путешествия, этот оказался, безусловно, самым роскошным. Квартира Ирен была современной и обставлена с большим художественным вкусом. Замок Кармиллы – просто средневековые руины. Можно ли это вообще считать домом? Замок Лауры был комфортным – словно английский загородный дом, перенесенный в Штирию. А это настоящий дворец. Городской дворец – да это и понятно, если здесь живет граф. Должно быть, все графы устраивают у себя такую обстановку: вместо цветочных горшков тут и там – рыцарские доспехи. Но все же тут было как-то пустовато, и, проходя по коридору второго этажа в надежде найти здесь Жюстину, или Диану, или завтрак, или все вместе, Мэри заметила, какое тут все старое. Расставленные у стен маленькие столики – в стиле прошлого века, зеркала над ними потускнели. Мэри увидела открытую дверь – даже двери тут высотой в два ее роста! В комнате сидели Мина, Жюстина и Диана и завтракали.

– С добрым утром! – сказала Мина. – Надеюсь, вы хорошо выспались. У вас окна выходят в парк, меня там вечно птицы будят на рассвете. Я сама рано встаю, но, надеюсь, вас они не побеспокоили.

Мина была почти такой, какой Мэри запомнила ее: строгое серое платье с белым воротничком и манжетами, темные волосы зачесаны назад и уложены в простой узел. Выглядела она немногим старше, чем тогда, – только несколько морщинок под глазами и манера еще более сдержанная, а больше ничего не изменилось. Было что-то необычайно успокаивающее в том, как она сидела во главе большого прямоугольного стола из темного дерева, украшенного резьбой в стиле барокко, – в точности так же, как когда-то в столовой на Парк-Террейс, 11.

– Очень хорошо, спасибо. Но я бы, наверное, не проснулась и на поле боя – среди пушечной пальбы! – Мэри зевнула и поспешно прикрыла рот рукой. Как ни долго она спала, но, очевидно, все еще не выспалась. – Можно мне к вам присоединиться? Я вижу сервировочные тарелки.

Тарелки стояли на буфете, таком же резном, в стиле барокко, что и стол. В этой комнате тоже чувствовалась атмосфера поблекшего великолепия.

– Тут все есть, – проговорила Диана с набитым ртом. – Яйца, сосиски, блинчики – такие тоненькие-тоненькие, Мина говорит, они называются «паласинта», и джем для них, и сахаром еще можно посыпать, и кофе есть, и шоколад, и чай, и какая-то жареная рыба, очень вкусная, и еще какие-то овощи, только я их не пробовала.

– Граф совсем ничего не ест – может быть, именно поэтому у него в доме всегда столько еды! – сказала Мина. – Проходите, садитесь. Позвольте я налью вам кофе. Или вы предпочитаете чай? А потом я хочу, чтобы вы мне рассказали все о вашем путешествии. Жюстина говорит, что вам пришлось встретиться… с вашим отцом. Должно быть, для вас это было нелегко.

Мэри молча кивнула. Ей не хотелось сейчас говорить о Хайде. В какой досаде он, должно быть, смотрел им вслед! Нет, она не станет думать об этом сегодня. Сегодня чудесный день, она среди друзей, и на длинном буфетном столе стоят блюда с едой. Она взяла тонкую фарфоровую тарелку и положила себе яичницы, тостов и жареных помидоров. Ножи и вилки были тяжелые, серебряные, красиво отполированные.

Мэри села рядом с Жюстиной. Диана развлекала Мину рассказами об их жизни в Лондоне, в том числе о проделках Альфы и Омеги. Судя по виду ее тарелки, она уже успела весьма плотно позавтракать.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила Мэри Жюстину. Жюстина ответила неуверенной улыбкой.

– Кажется, лучше. «Сон, распускающий клубок заботы…» Так ведь у Шекспира?

Видимо, из этого можно было заключить, что Жюстина спала хорошо.

– А ты? – спросила Жюстина.

– Я еще не выпуталась из клубка забот, – ответила Мэри. – Может быть, завтрак поможет его распустить.

Она стала намазывать тост маслом.

– Мэри, – сказала Мина, – когда вы с Жюстиной позавтракаете, я бы хотела поговорить с вами обеими, если позволите.

– И со мной! – вставила Диана.

– Разумеется, – сказала Мина. – Если только ты не убежишь в конюшню. Одна из графских собаковолков недавно ощенилась, и в корзинке с соломой сидят пять щенят. Правда, тебе, может быть, и не захочется с ними играть: щенки ведь такие надоедливые. А разговор у нас будет очень интересный: о дальнейших планах и распределении обязанностей.

Мэри улыбнулась. Да, это была та самая мисс Мюррей, которую она помнила. Она была очень хорошей учительницей, превосходной гувернанткой. Интересно, она и с самой Мэри так же хитрила?

– Ну, пожалуй, с этим вы и без меня разберетесь, – сказала Диана. – А я хочу посмотреть щенков. Они похожи на Аида и Персефону?

– Да, только маленькие и пушистенькие, – сказала Мина. – Я попрошу Аттилу, чтобы он тебя проводил.

Она взяла со стола серебряный колокольчик, позвонила, и в двери возник лакей. Эта дверь была совсем не похожа на дверь: она была так ловко замаскирована, что казалась частью стены. Должно быть, лакей ждал в соседней комнате на случай, если его позовут. Он был, кажется, совсем юный, немногим старше Дианы, и одет на удивление нелепо – в бриджи до колен. Это в наше-то время? Мэри хотелось засмеяться, но он держался с таким достоинством, что она поспешно зажала рот ладонью.

Мина заговорила с ним на венгерском – и, как показалось Мэри, на очень беглом венгерском. Он поклонился Диане и сказал:

– Diesen Weg, Fräulein[114].

Диана усмехнулась, запихала в рот последнюю паласинту и вышла из комнаты следом за ним. «Ну, теперь с ней совсем сладу не будет», – подумала Мэри. Только этого Диане не хватало – чтобы лакей обращался с ней как с аристократкой!

– Вы говорите по-венгерски, – сказала она. – Когда же вы выучились?

Мина грустно засмеялась.

– Совсем немножко и не очень хорошо. Я просто объяснила ему, как могла, чтобы он отвел юную леди в конюшню к маленьким собачкам. Не уверена даже, что поставила глагол в повелительное наклонение. Аттила – хороший мальчик, он у нас пока что проходит выучку. Его отец – мажордом графа, у нас бы сказали – дворецкий. Аттила примерно ровесник Дианы, и она, должно быть, немало повеселится, пытаясь объясниться с ним на английском. Думаю, она его быстро втянет в какие-нибудь неприятности, но, по крайней мере, у нас будет время поговорить. Нам есть что обсудить. Не волнуйтесь, Мэри, спешить некуда – не стоит глотать кофе залпом. Допивайте спокойно, и пойдем ко мне в кабинет. Собрание Общества алхимиков состоится через три дня, и нам нужно решить, что мы будем делать.

– Доброе утро! Мина, я вижу, вы с нашими гостьями уже строите планы.

Вздрогнув от неожиданности, Мэри подняла голову. В дверях стоял человек, одетый во все черное. Он был похож на иностранца, но это и понятно – они ведь в чужой стране. Черты лица у него были весьма примечательные: темные глаза, острые скулы и орлиный нос. Черные волосы падали на плечи. Мэри не назвала бы его красивым, но вид у него был, безусловно, внушительный: он был из тех людей, кто, едва войдя в комнату, сразу притягивает к себе внимание. Его акцент напомнил ей акцент Кармиллы, только в его низком голосе он слышался резче, отчетливее. Человек был не слишком высок ростом, но держался очень прямо, по-военному.

– Влад, – сказала Мина, оборачиваясь к нему и протягивая руку. – Мы как раз собирались ко мне в кабинет – побеседовать и обсудить планы. У вас найдется время, чтобы к нам присоединиться?

Он подошел к Мине и взял ее за руку.

– Ну конечно, kedvesem. Я и сам хотел познакомиться с Мэри Джекилл, о которой столько слышал – только хорошее, уверяю вас.

Он поклонился Мэри.

– И знакомство с мисс Франкенштейн – тоже большая честь. Я не знал Виктора близко, когда он был членом Общества алхимиков, но встречался с ним однажды на конференции в Женеве.

– Вы знали моего отца? – спросила Жюстина. Голос у нее был изумленный до крайности. Ее вилка со звоном упала на тарелку.

– Он был блестяще одаренным студентом, – сказал человек в черном – должно быть, это и был граф, потому что вид у него был в точности такой, какой и должен быть у графа, прожившего на свете не одну сотню лет, да к тому же еще вампира. Точнее, зараженного вампиризмом, как предпочитает говорить Кармилла. Почему он держит Мину за руку? И что такое kedvesem? Там, в замке Кармилла так обращалась к Лауре. Может быть, между графом и мисс Мюррей тоже что-то есть?

Граф поклонился и Жюстине.

– Есть те, кто считает, что его эксперименты были слишком безрассудными, что ему не следовало вторгаться в материю жизни. Но тогда время было другое – мы чувствовали, что несем свет миру, лежащему во тьме Средневековья. Мина скажет, что мы заблуждались, но разве можно судить прошлое по меркам современности? Виктор был блестяще одаренным молодым человеком, и я с горечью узнал о его смерти. Он гордился бы такой очаровательной, умной дочерью.

– Благодарю вас, – сказала Жюстина – судя по виду, польщенная и смущенная одновременно.

– Прошу прощения, – сказала Мина. – Я ведь не представила вас как полагается. Мэри, Жюстина, это мой друг, Владимир Арпад Иштван, граф Дракула. Если все уже поели, может быть, продолжим беседу в моем кабинете? Она будет долгой, и, я думаю, там нам будет удобнее.

– Превосходно, – сказал граф. – В таком случае я велю подать… что вы будете пить? Кофе, мисс Франкенштейн? А вы, мисс Джекилл? Ну что ж, велю подать еще кофе в ваш салон.

– Только это не салон, а кабинет, – сказала Мина, когда он вышел – вероятно, распорядиться насчет кофе. – В некоторых отношениях граф очень старомоден. Иногда приходится напоминать ему, чтобы он не обращался со мной как с какой-нибудь аристократкой году этак в тысяча шестисотом! Честное слово, он из меня социалистку сделает. Идемте – кабинет по другую сторону внутреннего двора.

Мэри вышла следом за ней из гостиной в коридор. Окна с одной стороны глядели на внутренний двор, где Кармилла вчера оставила свой автомобиль. С другой стороны были двери, а за ними, должно быть, комнаты вроде той, из которой они только что вышли. Дом, судя по всему, огибал внутренний двор кругом. Мэри шагала по коридору и не знала что и думать. С виду Мина осталась все той же мисс Мюррей, которую она знала в Лондоне, под руководством которой когда-то заучивала таблицу умножения и главные столицы Европы. И вот она здесь, в Будапеште, в этом старом обветшалом дворце, с этим аристократом, с которым у нее явно какие-то отношения. Мэри охватила внезапная тоска по Англии и по миссис Пул.

Солнце светило сквозь высокие окна. Мэри шла за Миной, а Жюстина немного задержалась, разглядывая картины.

– Почти все дома в Будапеште построены таким же образом, – рассказывала Мина. – В центре внутренний двор, куда въезжают экипажи, а позади конюшни. Этот коридор идет вокруг всего внутреннего двора, так что, если вдруг заблудитесь, просто идите по коридору – и в конце концов попадете туда, куда вам нужно. Конечно, вас почти всегда будет сопровождать кто-то из слуг. Правду сказать, я никак не могу привыкнуть к тому, сколько их тут. Три лакея, и еще один проходит выучку! Я спрашивала Влада, зачем ему столько лакеев, и он сказал, что им полагается красиво стоять за стульями во время ужина и напиваться его вином! Думаю, он нарочно меня дразнил, но он всегда говорит с таким невозмутимым видом, что никогда нельзя быть уверенной до конца.

– Да, многое изменилось с тех пор, как мы сидели в гостиной и штопали вместе чулки! – сказала Мэри. Она улыбнулась, отчасти из опасения, что иначе ее слова могут показаться осуждающими. Личная жизнь Мины – не ее дело. И пусть ее, Мэри, это несколько обескураживает – нужно постараться этого не показывать, вот и все.

– О, боже мой, вы что же, думаете, я теперь не штопаю чулки? – У Мины был такой вид, словно она удивлена до крайности. – Это все прекрасно, – она провела рукой, словно указывая на весь дворец сразу, со всеми его мраморными лестницами, кислыми лицами предков на портретах, лакеями, – но у меня самой нет почти ни гроша. Ван Хельсинг так и не заплатил мне за службу компаньонкой у Люсинды, и мне последние кроны пришлось потратить, чтобы поскорее убраться из Вены, когда он дознался, на кого я работаю. Нынешняя служба приносит мне небольшой доход, но его едва хватает на чулки и papier poudré. На мое счастье, граф позволил мне жить в этом доме, но мне здесь ничего не принадлежит. Глядите. – Она остановилась, наклонилась и отогнула подол платья, чтобы показать Мэри изнанку. Было очевидно, что платье перелицовано: распорото и сшито заново изнанкой наружу. С внутренней стороны ткань была совсем выцветшей, а снаружи гораздо новее. Не удивительно, что платье имело такой нарядный и приличный вид!

– А я думала, что вы и граф… – Мэри и сама не знала толком, что она хотела сказать. Может быть, она неверно истолковала их непринужденное обращение друг с другом? Может быть, в Европе это имеет совсем другое значение.

– А, это верно. – Мэри улыбнулась, словно такая сдержанность в выражениях ее забавляла. – Вы совершенно правильно поняли – мы состоим в определенных отношениях. Поэтому я и не беру у него денег. Это, скажем так, дело чести.

О, вот это уже прежняя мисс Мюррей! Это как-то успокаивало.

– Жюстина? – окликнула Мина. – Как вам нравятся картины?

– Очень интересно, благодарю вас, – ответила Жюстина.

Мэри рассмеялась.

– Дорогая моя, уверена, у вас множество достоинств, но умение лгать к ним не относится. Они ужасны, верно? Тут полное собрание Дракул, а они были людьми довольно неприятными по большей части. Впрочем, в те времена почти все аристократы были такими – убивали друг друга, захватывали чужие территории, выдавали дочерей замуж за кого угодно, лишь бы получить деньги и земли.

– Но пейзажи мне нравятся, – сказала Жюстина, словно оправдываясь, и догнала их. – Некоторые напомнили мне Швейцарию. Хотя я, разумеется, предпочла бы пейзажи без сцен охоты. Я не понимаю убийства животных ради забавы.

– Ты и правда лучше нас всех, – тихо сказала Мэри и быстро пожала Жюстине руку. Сейчас, когда вокруг все было чужое, ее радовало знакомое лицо, знакомые рассуждения. На Жюстину всегда можно положиться.

– А, вот мы и пришли, – сказала Мина. – Мой кабинет.

Граф стоял у двери, прислонившись к стене, и читал какое-то письмо. Рядом служанка в форменном платье и накрахмаленном белом чепце держала в руках поднос с кофейником и чашками.

– Вы могли бы войти и без меня, – сказала Мина, открывая дверь.

– Я сказал вам, дражайшая, что это ваша комната, – и не войду туда без вашего позволения, – ответил он, как показалось Мэри, немного суховато.

Мина взяла у служанки поднос, сказала: «Köszönöm, Kati»[115], – и вошла. Граф остался стоять у двери, подождал, пока все войдут, а затем закрыл за собой дверь.

Кабинет Мины был невелик, однако там помещался письменный стол, на котором лежали аккуратные стопки бумаги, и два кресла у камина. Вдоль всех стен тянулись полки с книгами всех сортов – и серьезные научные тома, и путеводители по разным странам, и романы, – а также стопки журналов. В большое окно светило солнце – ярче, чем английское, но не такое ослепительное, как в Вене.

Кэтрин: – Из всех комнат, какие мы видели во время путешествия, я позавидовала только кабинету Мины.

– Рассаживайтесь, пожалуйста.

Мина поставила поднос с кофе на невысокий столик между креслами.

Мэри села в одно из кресел и налила себе еще чашечку кофе. В другое время она не стала бы пить две чашки подряд, но сегодня чувствовала, что ей это необходимо. Жюстина стояла в нерешительности, но Мина выдвинула стул из-за письменного стола, села, и тогда Жюстина опустилась во второе кресло и стала разглядывать корешки книг. Граф остался стоять, опираясь на письменный стол.

– А где же Кармилла и Лаура? – спросила Мэри. – Они ведь тоже должны быть где-то здесь?

– Они проверяют одну мою гипотезу, – сказал граф. – Я поясню позже. Прежде, думаю, нам следует выслушать Мину. Kedvesem, вы начнете? Если только не хотите, чтобы я…

– Нет, лучше я, – сказала Мина. Она вдруг стала очень серьезной. – Я расскажу вам одну историю, и, боюсь, она вам не понравится – вам обеим.

Что бы это значило? Мэри оглянулась на Жюстину, сидящую в кресле рядом. Она внимательно слушала, сложив руки на коленях. Ну что ж, Мэри последует ее примеру. Она откинулась на мягкую спинку кресла, сделала еще один глоток кофе (все-таки кофе – самый подходящий напиток для европейских приключений, чай для этого недостаточно крепок) и приготовилась слушать.

– Для начала вы должны знать, что мой отец был университетским профессором, – сказала Мина. – Он был одним из первых сторонников дарвиновской теории эволюции и естественного отбора, хотя, вслед за Уоллесом, считал, что разум дан человеку Богом – один только естественный отбор, утверждал он, не мог бы создать такого сложного явления. Кроме того, он верил в спиритизм, что иногда приводило к конфликтам с коллегами-учеными. Моя мама умерла, когда я была еще маленькой, родами второго ребенка, который тоже не выжил. Думаю, отец потому и верил в потусторонний мир, что надеялся еще когда-нибудь увидеться с ней, надеялся, что хотя бы ее разум остался жить в том или ином виде. После ее смерти он оставил Лондонский университет, где преподавал, и поступил на службу в один из женских колледжей, недавно открытых за городом, – женский колледж Блэквуд. Его назвали в честь Евгении Блэквуд, вдовы торговца шерстью и ревностной суфражистки, основавшей его в 1870-х годах. Моя мать была убежденной сторонницей женского образования, женщиной будущего, опередившей свое время, и ему хотелось почтить ее память. Я росла в радостно-приподнятой атмосфере, среди женщин, которым наконец-то было позволено получить высшее образование. Он нанимал мне нянь и гувернанток из числа студенток, а естественным наукам взялся учить меня сам. Когда пришло время, я поступила в колледж. Годы, проведенные в Блэквуде, были, могу сказать без колебаний, счастливейшими в моей жизни. Жить и учиться вместе с другими девушками в этих старых кирпичных зданиях, прогуливаться по лужайке и беседовать о литературе, философии, искусстве… Мы были молоды и полны надежд на то, что совсем скоро наступит новая эра для наших сестер, кем бы они ни были – утонченными леди, выезжающими в лондонский свет, или фабричными работницами из Манчестера. Время показало, что в чем-то мы были правы.

На мгновение Мина смолкла. На губах у нее играла улыбка, а глаза была такие, словно она сейчас очень далеко, на тех зеленых лужайках у своего колледжа. Мэри невольно позавидовала Мине. Ей-то самой никто никогда и не думал дать такое образование.

– Когда я училась в колледже последний год, – продолжала Мина, – мой отец заболел: у него стало плохо с легкими. Я предлагала оставить учебу на год, чтобы ухаживать за ним, но он не позволил. Сказал, что я не должна пренебрегать данными мне возможностями и опускать руки на пути к цели. Незадолго до моего окончания колледжа он умер. Даже не увидел мой диплом. – Торопливо, почти украдкой Мина вытерла глаза. Граф положил ей руку на плечо, словно пытаясь утешить.

– Итак, когда я вышла из колледжа Блэквуд, я была одна на свете и не знала, что делать дальше. Единственным источником нашего дохода было жалованье отца, и все наши скудные сбережения ушли на оплату медицинских счетов. Я должна была работать, что для женщины моего класса и образования означало либо место гувернантки, либо учительницы в школе для девочек. Куда пойти? Я подала заявку в агентство по найму, а в ожидании ответа стала разбирать вещи в доме, где жила с отцом столько лет, и откладывать их для продажи. Если продать большую часть наших вещей, думала я, можно выручить какую-то сумму денег, чтобы положить в банк на черный день. В конце месяца нужно было заплатить за аренду. Мысленно я готовилась к новой самостоятельной жизни.

В один прекрасный день я услышала звонок в дверь. Через несколько минут в мезонин, где я разбирала старые сундуки, поднялась служанка, миссис Хиггинс, и сказала: «Мисс Мюррей, один джентльмен хочет видеть вас. Говорит, что он знал вашего отца в Лондоне».

Я вышла в гостиную. У камина стоял пожилой мужчина с белыми усами, в старомодном сюртуке.

«Мисс Мюррей, – сказал он. – Пожалуйста, примите мои соболезнования. Я с прискорбием узнал о кончине профессора Мюррея».

«Вы знали моего отца? – спросила я. – Мистер…»

«Доктор Фарадей. Симеон Фарадей, к вашим услугам. Да, мы оба были членами Королевского общества. Одно время он весьма активно работал в подкомитете, который я возглавлял, – подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования. Полагаю, он вам об этом не рассказывал?»

Я знала, конечно, что мой отец был членом Королевского общества, хотя он уже много лет не посещал собрания и не участвовал в активной работе. И «подкомитет по вопросам формата библиографического цитирования» – это было вполне в его духе. Он всегда был сторонником точности и скрупулезности.

Я пригласила доктора Фарадея сесть и велела миссис Хиггинс принести нам чай. После нескольких любезностей и воспоминаний о моем отце он подался вперед, упираясь локтями в колени, и сказал: «Мисс Мюррей, я приехал сюда не только для того, чтобы выразить соболезнования. Я пришел также предложить вам работу. Прошу простить меня за разговоры о делах в такое тяжкое для вас время, но не хотите ли вы послушать, что я намерен вам предложить?»

«Доктор Фарадей, – сказала я. – Я осталась одна на свете и всей душой стремлюсь приносить пользу и зарабатывать на жизнь самостоятельно. Если вы знаете подходящее место для человека с моим образованием, я была бы признательна за любую информацию и, если возможно, рекомендации».

«Да, именно ваше образование и натолкнуло меня на мысль прийти сюда, – сказал он. – Когда мои коллеги из подкомитета по вопросам формата библиографического цитирования стали искать подходящего кандидата на ту должность, о которой идет речь, я сразу же сказал: а почему бы не пригласить дочь Мюррея? Подкомитет единогласно проголосовал за то, чтобы предложить это место вам».

Миссис Хиггинс принесла чай, и я стала разливать его в чашки, недоумевая про себя, какую же должность может мне предложить подкомитет Королевского общества.

Несколько мгновений он серьезно глядел на меня из-под необыкновенно кустистых седых бровей. Затем сказал: «Мисс Мюррей, вы когда-нибудь слышали о Société des Alchimistes?»

Мэри подалась вперед. Что-что? Она не ослышалась?

– Выходит, вы знали об Обществе алхимиков еще до того, как стали гувернанткой Мэри, – сказала Жюстина.

– Да, – просто ответила Мина. – Знала.

– Я не понимаю, – сказала Мэри. – Вы хотите сказать, что все это время знали об Обществе алхимиков? Все те годы, что были моей гувернанткой? И о том, что мой отец…

– Да, – вновь подтвердила Мина. – Знала. Чтобы вы поняли, я должна рассказать вам о том, что сказал мне профессор Фарадей в то весеннее утро, и о том, что я узнала позже, когда стала работать в подкомитете. Видите ли, почти с момента основания Королевского общества в семнадцатом веке группа ученых решила бороться с тем, что они считали ложным или неэтичным в науке, – разоблачать мошенничества, расследовать и пресекать злоупотребления. Только так можно было отстоять существование подлинной, плодотворной науки. Они понимали, что такие крамольные поступки подрывают репутацию науки и ученых. С этой целью – разоблачать «чудовищ», созданных таксидермистами, и фальшивые панацеи – был создан специальный комитет. Однако разоблачение мошенников было не главной задачей комитета – важнее этого была борьба с использованием науки в разных гнусных целях. И чаще всего деятельность комитета была направлена против Société des Alchimistes.

– И этот комитет… – начала Жюстина.

– Вначале назывался Комитетом против научных фальсификаций и злоупотреблений. Однако в начале девятнадцатого века, после скандала с Франкенштейном (Société des Alchimistes так и не удалось полностью подавить слухи о том, что один из его членов создал чудовище), было решено, что расследования комитета лучше держать в секрете. Наука приобретала все большее уважение, но и большее могущество, и Королевское общество не хотело, чтобы всем стало известно, какие злодеяния могут совершаться во имя научных открытий и знаний. Лучше бороться с ними втайне, не привлекая внимания публики. И тогда его переименовали в подкомитет по вопросам формата библиографического цитирования, хотя задачи остались прежними.

– Но почему же… – начала Мэри.

– Ему дали такое название? Представьте, что вы услышали о заседании подкомитета по вопросам формата библиографического цитирования, – захотелось бы вам на нем присутствовать? Впрочем, вам, Мэри, с вашей любовью к точности, – возможно, и захотелось бы! Но уверяю вас, у большинства людей это не вызвало бы никакого интереса. В тот день профессор Фарадей сказал мне, что подкомитету требуется молодая женщина, притом образованная молодая женщина, для которой у них есть специальное задание. Он объяснил мне, в чем оно состоит, и спросил, согласна ли я.

– И что же это было за задание? – спросила Жюстина. Мэри удивленно взглянула на нее. Кажется, она еще никогда не слышала у Жюстины такого голоса? В нем звучал… гнев. Разве Жюстина умеет гневаться?

– Вы должны понять, – сказала Мина. – Цель подкомитета – защита репутации подлинной науки. Он очень редко вмешивается в чью-то работу. Он лишь наблюдает и при необходимости исправляет ситуацию – настолько деликатно, насколько это возможно. Когда прошел слух о великанше, бродящей по побережью Корнуолла, подкомитет направил туда для расследования одного из своих агентов. Уильям Пенджли обнаружил, что эта великанша мирно живет в заброшенной усадьбе и питается фруктами и овощами.

– Мой друг Гийом! – воскликнула Жюстина. – Вы хотите сказать, что он…

– Да, – сказала Мина. – Он состоял в подкомитете. Я видела его отчет – это двадцать отпечатанных страниц с рекомендациями в конце.

– И что же он рекомендовал? – спросила Мэри. От этого разговора у нее мурашки бегали по спине и кожу на руках пощипывало. «Могильным холодом повеяло», – сказала бы ее кухарка, припомнив старые йоркширские суеверия.

– Пенджли рекомендовал подкомитету оставить Жюстину в покое и оберегать ее всеми возможными способами. Что и было сделано. – Мина повернулась к Жюстине. – Как вы думаете, почему вас никто не беспокоил все это время? Вас оберегали так, что вы об этом даже не догадывались. От любопытных браконьеров, от наследников, возжелавших предъявить свои права на дом…

Жюстина покачала головой.

– Не знаю, что и сказать. Все это время… и это Гийом, которого я считала другом…

– Он и был вам другом, – сказала Мина. – Именно благодаря его докладу вас почти целый век никто не беспокоил.

– А что сделал бы подкомитет, если бы мистер Пенджли дал другую рекомендацию? – спросила Мэри.

– Исправил бы ситуацию, – мягко сказала Мина. – Мэри, я вижу, что вы хотите возразить. Уверяю вас, подкомитет принимает меры лишь в случае крайней необходимости. Он не причинил Жюстине никакого вреда.

– Но мог бы? – спросила Мэри.

Мина твердо, серьезно взглянула на нее.

– Да.

– Так что же насчет того задания, о которым вы говорили? – спросила Жюстина. – Что это было за…

– Доктор Фарадей, – продолжала Мина, – предложил мне занять место гувернантки в доме покойного Генри Джекилла. Я должна была следить, не объявится ли там печально известный мистер Хайд. Мне рассказали об экспериментах Джекилла, о том, что всеми уважаемый химик и мистер Хайд – одно и то же лицо. Я должна была немедленно известить подкомитет, если увижу хотя бы тень этого человека.

– Вы шпионили за мной! – воскликнула Мэри. Она смотрела на Мину так, словно не верила своим глазам.

– Да, – ответила Мина. – И не могу просить у вас прощения за это, потому что это прозвучало бы неискренне. Я исполняла свой долг перед подкомитетом и делала то, что мне поручили, – работу, которую одобрил бы и мой отец. Простите меня, Мэри, за то, что нанесла вам такой удар, раскрыв эту тайну. Я понимаю, вам тяжело слышать, что я обманывала вас, но, к сожалению, это правда.

– Выходит, все это время… – проговорила Мэри, уже не зная, чему верить и где же правда, а где ложь.

– Могу сказать, что все, чему я вас учила – история, география, литература, – все это было настоящее. И моя привязанность к вам была настоящей. Но по четвергам, когда у меня были свободные часы после обеда, я отправлялась в Берлингтон-Хаус на Пикадилли, где располагается Королевское общество, с докладом для доктора Фарадея. Докладывать было особенно не о чем. Вы были очаровательной девочкой, умницей. Разве что, может быть, излишне добросовестной – слишком спокойной, сдержанной и рассудительной для своих лет. Но, как и Жюстина, вы не представляли угрозы, и Хайд ни разу не пытался увидеться с вами. Мы тогда еще не знали о Диане, иначе отправили бы агента и в Общество святой Марии Магдалины. Когда вам пришлось дать мне расчет, чтобы сэкономить средства на круглосуточную сиделку для вашей матери, я была искренне опечалена. Заниматься с вами было одной из величайших радостей в моей жизни.

– О… – Мэри совершенно не представляла, что тут говорить и даже думать. Сильнее всех других чувств было глубокое разочарование, а кроме того, ощущение уходящей из-под ног опоры. Осталось ли в ее жизни хоть что-то, не затронутое отцовскими экспериментами? Так, пожалуй, скоро выяснится, что и миссис Пул – агент Общества алхимиков, или что Элис создана в результате научного эксперимента! Неужели в мире нет ничего постоянного и нормального?

Миссис Пул: – Я вас понимаю, мисс. Это же был такой удар для вас. Но только помыслить, что я работаю на этих негодяев! Потому они негодяи и есть, только так я и могу их назвать, какие бы пышные звания они ни носили – доктора там или профессора! По делам и прозвание, вот что я вам скажу. Я рада, что вы все… ну, в общем, рада, что вы есть – какие уж есть. Но с алхимиками этими я бы и разговаривать не стала.

Элис: – И как можно было подумать, что меня создали алхимики! Я самая обычная девочка, такая же, как все.

Мэри: – Не совсем обычная. Обычные девочки не исчезают, помимо всего прочего.

Элис: – Но в месмерических способностях нет ничего сверхъестественного. У Мартина они тоже есть, но он же никакое не чудовище – обыкновенный человек, только немножко не такой, как все. Как Атлас просто такой большой и сильный, а близнецы Джеллико просто умеют завязываться узлами.

Мэри: – Тебе виднее, Элис.

– А сейчас вы тоже работаете на эту организацию? – спросила Жюстина.

Мина допила кофе и поставила чашку на письменный стол. «Она тянет время, – подумала Мэри. – Почему она не хочет отвечать?» С очевидной неохотой Мина проговорила:

– Я и сейчас состою на службе в подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования. Эта должность приносит мне небольшое жалованье, и, разумеется, именно поэтому я живу здесь, в Будапеште, с Владом. После того как я ушла от Мэри, подкомитет попросил меня устроиться учительницей в Женскую академию Уитби на Йоркширском побережье, чтобы вести наблюдение за студенткой по имени Люси Вестенра. Ее отец, лорд Вестенра, был одним из финансовых покровителей английского филиала Общества алхимиков. Он недавно умер, но его жена, леди Вестенра, продолжала делать взносы. Тяжело переживая смерть мужа, она заинтересовалась способами продления жизни. Это она убедила Перфлитскую лечебницу нанять Сьюарда, чтобы он мог разузнать побольше о бедняге Ренфилде и его экспериментах с пауками и мухами. Доктор Хеннесси, помощник директора и тоже член общества, рассказал ей о его странностях. И именно она представила Сьюарда Ван Хельсингу. Видите ли, английский филиал был распущен после убийства сэра Дэнверса Кэрью, угрожавшего публично разоблачить Общество алхимиков и его деятельность. Но осталась группа молодых членов общества, которые не намерены были сдаваться. Предводителями этой группы стали Сьюард и Артур Холмвуд. Холмвуд был молодым аристократом с большими деньгами – теперь он лорд Годалминг и по-прежнему косвенно связан с обществом как один из попечителей Перфлитской лечебницы. К Сьюарду и Холмвуду присоединились Джонатан Харкер, молодой адвокат, чья фирма представляла Холмвудов, и американец по имени Куинси Моррис, искатель приключений, не особенно интересовавшийся наукой. Он охотился на медведей гризли и бизонов на американском Диком Западе, странствовал по ледяным пустыням Арктики и джунглям Южной Америки, так почему бы не заняться и поисками секрета вечной жизни? Это было для него просто очередное приключение.

Я подружилась с Люси. Это тоже была настоящая дружба, Мэри, хотя вы вполне можете усомниться в моей искренности после всего, что я вам рассказала.

Люси была не похожа на вас. Науки ее не слишком увлекали. Ее интересовали платья, балы и флирт с потенциальными женихами. Да и почему бы ей не интересоваться этим? Она была молода, красива и богата, ей самой судьбой было предначертано стать светской дамой, возможно, даже женой какого-нибудь политика. Интеллектуалкой ее никак нельзя было назвать – истории и философии она предпочитала журналы и французские романы. При этом она была романтична, идеалистична и необычайно великодушна – чужие страдания глубоко трогали ее. Однажды я видела, как она отдала свои перчатки какой-то девушке на улице – та продавала жареные каштаны и обожгла кончики пальцев. Она могла расплакаться, глядя, как лошади с натугой тянут упряжку, а кэбмены не решались при ней браться за кнут, чтобы не выслушивать ее нотаций. Она мало знала о мире, но инстинкты в ней были здоровые. В той сфере жизни, к которой она принадлежала по рождению, она могла бы добиться многого.

Мы подружились, и, когда она ушла из Академии Уитби, она попросила меня остаться при ней в качестве платной компаньонки. Так я вошла в светский круг семьи Вестенра, в их дом на Керзон-стрит. Вот там я и встретилась со Сьюардом, Холмвудом, Моррисом и Джонатаном Харкером, который позже стал моим мужем.

– Мужем! – воскликнула Мэри.

– Да. Я замужем. – Мина опустила глаза, глядя на кофейную чашку в руках. Мэри заметила, что на руке у нее нет никаких колец. – Официально я миссис Джонатан Харкер. Я просила у него развод, но он отказался, несмотря на очевидные доказательства моего обмана и… неверности. Он верит, что когда-нибудь я очнусь от этого безумия, как он это называет, и вернусь к нему. Снова стану женой адвоката из Эксетера. И это после всего, что я видела, после всего, что они натворили – эти люди, которые стремились к вечной жизни и готовы были пожертвовать чем угодно и кем угодно, чтобы подтвердить свои теории.

В кабинете стало тихо-тихо. Солнце струилось в окна, и в его лучах сверкали пылинки. В этой тишине Мэри казалось, что все ее представления о мире, и о Мине в частности, зашатались и рассыпались в прах. Только беспорядочные обрывки кружились перед глазами, будто карусель на деревенской ярмарке.

Диана: – Мэри никогда не бывала на деревенской ярмарке.

Кэтрин: – Ну и что же, зато я бывала. Когда мы с цирком ездили по всей Англии, мы часто останавливались рядом с ярмарками.

Диана: – Я это к тому, что ты ведь собиралась описывать все с ее точки зрения.

Кэтрин: – Тоже мне, писательница нашлась!

Диана: – Ты же сама говорила про эту точку зрения. Зачем тогда вообще придумывать правила, если ты сама их все время нарушаешь?

– Но как же вы вышли замуж за мистера Харкера, если знали о его связи с Société des Alchimistes? – спросила Жюстина.

– Тогда я не думала, что он так тесно с ним связан, – ответила Мина. – Я знала, что леди Вестенра пригласила профессора Ван Хельсинга переехать в Англию из его родного Амстердама. В первые дни он остановился в доме на Керзон-стрит, а затем перебрался к доктору Сьюарду в Перфлит. И я ведь знала, что они что-то затевают в этой лечебнице. Мистер Холмвуд без конца туда ездил, и Куинси Моррис тоже. Я думала, что Джонатан – всего лишь адвокат Холмвуда. Он всегда был таким серьезным, так стремился преуспеть в своей карьере! Когда Люси гуляла с Артуром Холмвудом в Гайд-парке, я гуляла с Джонатаном, якобы сопровождая ее. Джонатан очень интересовался современными политическими и технологическими новшествами. И он тоже потерял родителей – это нас сблизило. Со временем я полюбила его, а он меня. В нем чувствовалась какая-то чистота, одиночество, тоска… Я нужна ему, думала я, и он нужен мне. До этого я еще никогда не любила. Это было новое, восхитительное ощущение – любить и быть любимой, верить, что мы будем вместе на всю жизнь. Я решила, что, когда мы поженимся, я не стану больше работать в подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования, а постараюсь вместо этого стать хорошей женой, ценной помощницей для молодого юриста. Я была тогда… моложе, и, видимо, наивнее. Я проглядела все тревожные признаки.

– Признаки чего? – спросила Жюстина.

Мина оглянулась на графа.

– Об этом пусть лучше он вам расскажет – во всяком случае, о том, чего я тогда не знала. Дело в том, что Сьюард узнал об экспериментах Влада с переливанием крови – от Ренфилда. Он собрал по крупицам и сопоставил между собой все, что можно было уловить из бреда этого сумасшедшего, и тогда Ван Хельсинг стал осторожно расспрашивать членов общества. Некоторые из старейших членов Société des Alchimistes еще помнили доклад, который Влад сделал сорок лет назад – о переливании крови вампиров. Он разыскал записи в архивах общества, а затем… обратился к самому Владу. – Она протянула руку графу, и он взял ее в свою ладонь. – Дальше придется рассказывать вам, дорогой. Вы об этом знаете больше моего.

Он улыбнулся, но это была горькая улыбка.

– Эта история меня не красит, верно, дражайшая? Ну что ж, не станем щадить мое самолюбие. Итак, Ван Хельсинг обратился ко мне через общего знакомого, лингвиста и этолога Арминия Вамбери. Попросил меня приехать в Англию. Он полагал, что с помощью его методов (а он уже много лет изучал переливание крови и считался знатоком в этой области) мы сможем передавать положительные свойства вампиризма, избежав при этом передачи безумия – его почти неизбежного спутника. Я договорился о покупке старинной усадьбы рядом с Перфлитской лечебницей – Карфэкс, так ее называли. Мистер Харкер приехал в мой замок в Трансильвании, чтобы передать мне документы и помочь перевезти кое-какие хрупкие приборы, а также несколько тетрадей с записями.

– Я должна была еще тогда догадаться, – сказала Мина. – Какая же я была глупая! Казалось, все шло как обычно. Джонатан был в отъезде, Люси готовилась к своей свадьбе, а я к своей. Свадьба Люси должна была стать грандиозным событием – кажется, половина лондонского света была приглашена. Я до сих пор помню ее платье – кружева Каррикмакрос по белому шелку (семья Вестенра вела свое происхождение из этой части Ирландии). Ужасно непрактично – куда бы она его потом надела? Но все светские барышни выходили замуж в белом, как сама королева. Мое платье из коричневого шелка было куда скромнее и отлично годилось для медового месяца, который мы собирались провести в Корнуолле. У меня было много дел в преддверии свадьбы Люси – нужно было разослать приглашения, помочь ей выбрать цветы и музыку, примирить между собой всех шестерых подружек невесты – каждой хотелось платье такого фасона, какой больше всего идет именно ей. И еще, конечно, ее мать – леди Вестенра была женщиной импульсивной, непрактичной. Она любила дочь, но находилась всецело под влиянием Ван Хельсинга. Ее муж верил ему, и она тоже верила – к сожалению. Доктор Фарадей предупреждал меня о Ван Хельсинге, но в то время мы почти ничего не знали о его деятельности, помимо опубликованных работ – а они, насколько нам было известно, были относительно ортодоксальны и посвящены непредсказуемости результатов переливания крови в медицинских целях. Почему иногда это помогает, а иногда нет? Ван Хельсинг считал, что у крови могут быть какие-то не обнаруженные доселе свойства… Если бы я только знала, чего он пытается добиться на самом деле! Тогда, может быть, я сумела бы предотвратить несчастье.

Джонатан вернулся, и мы сыграли скромную свадьбу. Люси была единственной подружкой невесты. Я передала свой последний отчет доктору Фарадею, который пытался убедить меня продолжать следить за развитием событий. Но я отказалась. Я хотела быть женой, а когда-нибудь и матерью. Пусть теперь кто-нибудь другой шпионит для него. В ту ночь леди Вестенра устроила для нас небольшой званый вечер – только Холмвуд, Сьюард, Моррис, Ван Хельсинг и его друг, недавно приехавший в Англию, – граф Дракула.

– Тогда я впервые увидел вас, – сказал граф.

– Вы весь вечер смотрели на меня и хмурились, – сказала Мина. – Я помню, как несколько раз поднимала глаза – я сидела рядом с мистером Моррисом, а тот все рассказывал о своей охоте в Бразилии. Мне было скучно слушать о его подвигах, о том, сколько животных он застрелил на берегах Амазонки – обезьян, пум, змей. И всякий раз, как я поднимала глаза, вы смотрели на меня из-под этих темных бровей с самым очевидным неодобрением!

– А я и не одобрял! – заявил граф. – Такая красивая, умная женщина – и вдруг вышла замуж за Харкера, которого я для себя уже отнес к категории безобидных идиотов! О, разумеется, он был джентльменом – мог довольно гладко рассуждать о юридических вопросах или о том, что вычитал в Punch. Он недурно проинформировал меня о британской политике и обычаях по пути из Трансильвании в Лондон. Но уже через год-другой он бы вам наскучил. Вы разглядели бы его узколобость, провинциальность. К тому же я уже решил, что мы с вами предназначены друг другу самой судьбой. Ваш брак с ним был досадной, но, как я надеялся, временной помехой.

– Самой судьбой! – Мина рассмеялась так, словно пыталась, но не смогла удержаться. – Вот он, романтический венгр! И самонадеянный граф, привыкший без колебаний брать себе все, что пожелает. А вам не казалось, что и моего мнения стоило бы спросить?

Он мягко ответил:

– Я считал, что, поскольку мы предназначены друг другу судьбой, вы тоже признаете это рано или поздно. Вы придете ко мне, когда будете готовы, не раньше. Мне оставалось только ждать. К тому же в то время у меня были и другие заботы. Ван Хельсинг проводил анализы моей крови. Вскоре он намеревался начать переливать ее Люси. Она уверяла, что идет на это по доброй воле, но она была так молода, и мне было совершенно очевидно, что это решение принято под влиянием жениха. Ее мать, которая могла бы отговорить ее от этой затеи, не знала, чем мы занимаемся. Леди Вестенра не вникала в детали исследований Ван Хельсинга – она просто хотела продолжить дело мужа, и Ван Хельсинг к тому же намеренно многое от нее скрывал. У нее было больное сердце – он сказал, что наши методы могут стать слишком большим потрясением для нее, даже если наши цели не вызывают у нее возражений.

– И что же это были за методы? – спросила Жюстина. В ее голосе опять слышался гнев, и вместе с ним глубочайшее отвращение. Это было так непривычно, что от изумления Мэри невольно забыла о своем собственном чувстве утраты, о том, что она, оказывается, все детство прожила в полном неведении. Только недавно ей пришлось выслушать признание отца, а теперь вот – Мины. Неужели всё было совсем не тем, чем казалось? Она вся как-то странно онемела – так бывает при слишком глубоких ранах. Человек не чувствует их, потому что нервные окончания расположены ближе к поверхности кожи. Поверхностная рана болит сильнее, чем глубокая.

Граф ответил Жюстине так, как ответил бы хирург, если бы его спросили, как он делает операции, – спокойным, бесстрастным тоном.

– Он брал у меня кровь и пропускал через фильтр – он считал, что вампирическое безумие вызывается какими-то неизвестными примесями. Затем, тщательно очистив кровь, он вводил ее мисс Вестенра. Уже к этому времени она начала меняться…

– Я помню ее на этом званом вечере, – сказала Мина и вновь взяла кофейную чашку в обе ладони. – Она была почти в лихорадке. Я приписывала это предсвадебному волнению. Я должна была знать – должна была остаться с ней! Всю жизнь я буду винить себя за то, что проглядела эти признаки, не догадалась, что на ней проводят какие-то эксперименты. Ведь доктор Фарадей предупреждал меня о Ван Хельсинге. Но я думала, леди Вестенра не допустит, чтобы Люси причинили вред, и к тому же я тогда еще не слышала о вампиризме. Наутро мы с Джонатаном отправились в свадебное путешествие, а через неделю вернулись в Эксетер, в новый двухквартирный дом, половину которого Джонатан взял в аренду: покупку мы себе пока позволить не могли. Я уже предвкушала, как буду обставлять и отделывать его, чтобы он стал для нас настоящим домом… – С минуту она молчала, глядя на свою чашку. – Но там меня уже ждали письма. Три от Люси – первое самое обыкновенное, разве что немножко бессвязное, но какой девушке не вскружит голову предчувствие скорой свадьбы? Второе уже совсем странное – она писала о ночных кошмарах, в которых она плавала по рекам крови. В третьем она все повторяла, что попала в ад и горит в геенне огненной. Писала, что ее окружают демоны, которые хотят пить ее кровь и пожирать ее душу. Я показала письма Джонатану. Он сказал, что беспокоиться не о чем: Ван Хельсинг ведь рядом, если Люси больна, он наверняка займется ее лечением. Меня насторожили не его слова, а то, как он это сказал. Я помню, мы стояли на кухне, потому что я пока еще не наняла прислугу, и он отвернулся от меня, уставился в окно, выходящее в переулок. Вот тогда я и начала подозревать, что он знал… и не сказал мне о том, какие цели преследуют Ван Хельсинг со Сьюардом. Я отправила телеграмму доктору Фарадею и купила билет на ближайший поезд в Лондон.

Когда я добралась до дома на Керзон-стрит, было уже поздно. – Она перевела взгляд на графа. – Думаю, дальше лучше рассказать вам. Вы были там, а я приехала поздно, слишком поздно, чтобы спасти мою дорогую Люси.

– Моя роль в этой истории не слишком благовидна, – удрученно проговорил граф. – Я говорил им, что мы слишком сильно рискуем, слишком торопимся. Мне было очевидно, что мисс Вестенра теряет рассудок. Хеннесси, ассистировавший им, тоже возмутился – он начал сомневаться в их методах и целях. Но Сьюард с Ван Хельсингом отказались прекратить свои эксперименты, и Холмвуд, который верил в Ван Хельсинга, тоже настаивал. Моррису было все равно – для него это было просто очередное приключение. Меня они слушать не хотели, и тогда я обратился к леди Вестенра. Они с Люси приехали в Карфэкс, чтобы Ван Хельсингу легче было проводить эксперимент. Если бы она осознала всю серьезность положения, то, возможно, заставила бы его прекратить. По меньшей мере, она могла лишить его финансирования. Я как сейчас помню тот день, когда привел ее в комнату, где они в очередной раз вводили Люси мою отфильтрованную кровь. Она взглянула на стул, к которому была привязана ремнями ее дочь, – во время переливания Люси впадала в неистовство, а ведь она становилась все сильнее. Ван Хельсинг боялся, как бы в таком состоянии она не бросилась на нас. Леди Вестенра увидела людей, стоявших вокруг ее дочери, – уважаемых ученых. Увидела, как ее дочь открыла глаза, посмотрела на Ван Хельсинга и закричала. Я уже упоминал, что у леди Вестенра было слабое сердце. Она схватилась за грудь и рухнула на каменный пол. Она изо всех сил пыталась что-то сказать, но не могла. Только беспомощно махала руками. Сьюард бросился к ней, но уже ничего нельзя было сделать – через несколько секунд она была мертва. Ван Хельсинг впал в ярость, в истерику. Обвинил меня в том, что я сорвал ему эксперимент. Моррис выхватил большой кривой нож, который всегда носил с собой в кожаных ножнах, и ударил меня в грудь. Такая рана не могла меня убить, но она лишила меня сил. Они утащили меня в подвал и заперли там, в бывшей кладовой, без помощи, без еды и воды. После чего, видимо, вернулись наверх, в лабораторию… Наверное я этого не знаю, но догадываюсь. И увидели, что Люси нет. Она разорвала ремни, напилась крови своей мертвой матери и исчезла.

Я просидел в этом подвале три дня. Под конец начал бредить от голода и потери крови. Если бы Мина не приехала…

– Вы бы не дожили до своего четырехсотшестидесятитрехлетия, – мрачно закончила Мина.

– Она дала мне свою кровь, – сказал граф. – Если бы не она, мне бы не выжить. – Он потянулся к ней, словно хотел снова взять ее за руку. – Вот видите – с той минуты, как я увидел вас, я знал, что мы предназначены друг другу судьбой.

– Я не позволю вам сделать из этого любовный роман, – сказала Мина и отняла руку. – Это трагедия. То, что они сделали… то, что вы сделали, не имеет оправдания. Да, я знаю, вы пытались их остановить, но я потеряла подругу и ученицу. Моя бедная дорогая Люси…

– А что случилось с Люси? После того, как она сбежала, – спросила Мэри. Она почти боялась услышать ответ. Ведь то же самое, что произошло с Люси, происходит сейчас и с Люсиндой. Неужели эта история повторится?

Мина поставила чашку на стол. Мэри видела, что кофе в ней допит только до половины – и, наверное, уже остыл.

– Ей отрубили голову. Простите, я не могу подобрать более мягких выражений. Она как-то добралась до Хэмпстеда. Полагаю, какой-то инстинкт привел ее обратно в Лондон… Полиция начала находить на пустошах детей с прокушенными шеями. Они рассказывали, что какая-то красивая женщина в белом позвала их погулять. Одна девочка сказала – она была такая красивая, должно быть, она принцесса из какой-нибудь сказки. Я знаю, потому что об этом писали в Westminster Gazette, но я увидела эту статью позже, а тогда знала только, что Люси сбежала и ее ищут. Я сказала Владу, что ему нужно уезжать из Англии как можно скорее – пока не вернулись Ван Хельсинг и остальные. Я была уверена, что они вернутся – рано или поздно им понадобится его кровь для их дьявольских экспериментов. Затем отправилась в лечебницу и спросила, когда вернется Сьюард. «Завтра», – сказал доктор Хеннесси, и тогда я сняла на ночь комнату в Royal Hotel. Наутро вернулась в лечебницу и стала ждать. Прошло уже время обеда – санитары принесли мне хлеба и супа, и я пообедала вместе с пациентками – с леди Холлингстон, которая убила своего мужа, и еще с несколькими экземплярами femina delinquente[116]. Вскоре после обеда вернулся Сьюард вместе с Холмвудом, Моррисом и Ван Хельсингом. Я помню, как сидела у него в кабинете, и он подозрительно расспрашивал меня, где я была и что видела. Я сказала ему, что встревожилась из-за писем Люси, приехала первым же поездом и, не найдя их в лечебнице, отправилась в Карфэкс. Там я увидела их лабораторию. Я нашла графа, но он напал на меня – я могла предъявить отметину на запястье, из которого он пил мою кровь, в качестве доказательства. А потом он сбежал. Где Люси? – спросила я Сьюарда. Почему она писала мне такие странные, бессвязные письма? Я смотрела на этих людей, таких уверенных в себе, – Холмвуд глядел в окно, Моррис прислонился к шкафчику для документов, – обеспокоенно и встревоженно. Я не хотела показывать, что знаю, кто они такие и что за эксперименты проводили.

Сьюард, кажется, вздохнул с облегчением, убедившись, что я главного не знаю, и объяснил мне все самым убедительным образом. Они проводили важный эксперимент по переливанию крови, пытались вылечить графа от страшной болезни – вампиризма, которая сводила с ума его жертв. Люси и леди Вестенра заинтересовались и пришли взглянуть на процедуру. Но граф, чья болезнь стала к тому времени опаснее, чем они думали, набросился на Люси и заразил ее, а ее мать умерла от нервного потрясения. Теперь Люси бродит где-то с кровью вампира в жилах. Они должны остановить ее, пока она не превратилась в такое же чудовище – вампира!

Я сделала вид, что поверила. Но в душе у меня кипел гнев. Если бы я могла вызвать молнию и убить их на месте, я бы это сделала. Я бы с радостью смотрела, как они превращаются в пепел. Вместо этого я сказала им, что возвращаюсь в Лондон и буду ждать в доме на Керзон-стрит, на случай, если Люси вернется туда. Услышав это, Сьюард, кажется, вздохнул с облегчением. Если бы я только знала, что они готовят охоту на нее в эту ночь! Я села на поезд в Лондон – был уже почти вечер, когда я сошла на станции Фенчерч-стрит, но я отправилась прямиком к доктору Фарадею, в Блумсбери. Он-то и показал мне статью в Westminster Gazette. После того, как я вышла из подкомитета по вопросам формата библиографического цитирования, за Люси больше некому было следить, но один из членов подкомитета, что жил неподалеку от Хэмпстед-Хит, обратил внимание Фарадея на эту статью. Он уже назначил собрание подкомитета – оно должно было состояться на следующий день. Я сказала, что приеду в Берлингтон-хаус в назначенное время, взяла кэб и отправилась на Керзон-стрит. Оставалась еще надежда, что Люси вернется домой, и к тому же я не представляла, что еще можно сделать, – не бродить же одной ночью по Хэмпстед-Хит! Но в эту самую ночь они убили ее.

– Отрубили голову! – послышался голос Дианы. Она стояла за дверью, держа за ошейник красивую белую собаку – очевидно, одного из графских собаковолков. – А чем отрубили? И что, она прямо так по земле покатилась?

– Давно ты там стоишь? – спросила Мэри.

– А вы и не заметили! – презрительно сказала Диана. – Никто не заметил, кроме графа – он-то с самого начала знал. Вы же мне подмигивали, да? – Она вошла в комнату и встала перед графом Дракулой. – Вы сразу догадались, как только я открыла дверь. А мне казалось, я так тихо подошла!

Граф улыбнулся.

– От тебя пахнет собакой и твоим завтраком. Запах приятный, но весьма характерный. Кажется, Ховираг ты понравилась. Hóvirág[117] – это такой цветок. Белый, как снег.

– Ну ладно, характерный – это еще ничего. Так все-таки – как они ей голову отрубили? Я хочу послушать.

Она уселась на ковер перед камином. Ховираг легла рядом и положила голову ей на колени. Она, кажется, уже признала в Диане хозяйку.

– Что ты успела услышать, Диана? – спросила Мина. – Не хочу повторяться.

– С того места, где ей голову отрубили. Она же была вампиром, да?

– Вернее будет сказать, что ее заразили вампиризмом, – сказала Мина.

– Вы слишком уж цепляетесь за мелочи, kedvesem, – заметил граф. – Не все ли равно, как это называть.

– К мелочам, – сказала Мина. – Цепляются к мелочам. Впрочем, сейчас я не хочу спорить с вами о грамматике. – Голос у нее был нетерпеливый и немного сердитый. – Важно то…

– А зачем ей голову отрубили? – снова спросила Диана. Она сидела у самой ноги Мэри. Дать ей пинка, что ли? Эта мысль казалась очень соблазнительной.

Диана: – Попробовала бы только! Хохо тебе ногу отгрызла бы.

– Они отрубили ей голову, потому что вампира очень трудно убить, – сказал граф. – Вампиризм разрушает разум, но тело делает сильнее. Если хочешь убить вампира, недостаточно просто вонзить кинжал ему в сердце, или прострелить голову, или даже шею сломать, вздернув на виселицу. Рана должна быть такой, чтобы заживление стало невозможным. Обезглавить – один из самых действенных способов. Можно еще сжечь. У меня на родине, в Трансильвании, вампиров и ведьм традиционно сжигали.

– А ведьмы разве бывают? – спросила Диана.

– Нет, конечно, – ответила Мина. – Просто бедные старушки, которых обвинили в сношениях с дьяволом, потому что другие жители деревни их боялись или недолюбливали. Диана, я понимаю твое любопытство, но если ты хочешь знать, что случилось с Люси…

– Ладно-ладно, буду сидеть тихо, – нахмурившись, сказала Диана. – Так ее тоже сожгли?

– Она покоится в фамильном склепе, – сказала Мина. – Ван Хельсинг собственноручно выписал свидетельство о ее смерти, так же, как и о смерти ее матери. Я осталась в Лондоне до похорон, а затем вернулась в Эксетер, к Джонатану. Доктор Фарадей велел мне просмотреть его бумаги, хоть я и уверяла, что Джонатан ничего не знает, что у него недостаточно познаний для такого эксперимента. Но я ошибалась – в тех письмах, в которых велел Джонатану отправляться в Трансильванию и помочь графу Дракуле с покупкой Карфэкса, Холмвуд писал ему и о том, что именно они намерены делать. Джонатан знал не все, но довольно многое. Я не стала разговаривать с ним об этих письмах, обвинять его – тогда он мог бы догадаться о моей работе в подкомитете. Сказала лишь, что наш брак был ошибкой и что я ухожу. А затем… затем ушла. Вернулась в Лондон, к доктору Фарадею, в подкомитет по вопросам формата библиографического цитирования, полная решимости остановить Ван Хельсинга. Я поклялась, что буду ждать, наблюдать и как-нибудь, когда-нибудь расквитаюсь с ним за гибель Люси.

– Но ведь миссис Ван Хельсинг не отрезали голову, ничего такого, – сказала Мэри. – Ей прокусили горло, и она умерла. Если она была вампиром…

– Превращение человека в вампира посредством переливания крови – процесс весьма непредсказуемый, – сказал граф. – Ренфилд сошел с ума, но вампиром не стал. Люси трансформировалась, но процедура ускорила эффект вампирического безумия. Мы не знаем точно, что Ван Хельсинг делал со своей женой и дочерью и как это повлияло на процесс трансформации. Чью кровь он переливал? Как обрабатывал перед переливанием? Теоретически вся кровь, содержащая вирус вампиризма, должна действовать одинаково. Однако очевидно, что трансформация миссис Ван Хельсинг была не завершена. В последние дни Люсинда пила мою кровь и кровь Кармиллы. Мы можем только молиться – те, кто верит в силу молитв, – чтобы, когда Люсинда проснется, она обрела силу вампира и сохранила здравый рассудок.

– Я бы постучала, но дверь открыта. Судя по вашим последним словам, я как раз вовремя.

Кто это? Мэри оглянулась. Это была Лаура, стоявшая в дверях. Она вошла в комнату, оглядела всех по очереди и сказала:

– Люсинда проснулась.

Глава XXII. Египетская царица

Люсинда сидела на кровати, опираясь на плечо Кармиллы. Графиня одной рукой обнимала девушку, и впрямь уже не спящую. Волосы у нее рассыпались по плечам, и она глядела на всех испуганными глазами.

Спальня была похожа на ту, в которой спала Мэри: старинная кровать с выцветшим балдахином, фрески, должно быть, еще прошлого века, стул у кровати, на который можно было бы сесть в юбке с кринолином, а то и с фижмами. На одной стене висел обтрепавшийся по краям гобелен. Люди в шляпах с перьями охотились на единорога – они уже проткнули его копьями, и его белая шкура была вся в крови. За ними по пятам бежали собаки. Мэри догадалась, что все комнаты графа обставлены одинаково, исключая, конечно, помещения для слуг. Должно быть, такая обстановка во дворцах у всех графов, по крайней мере венгерских! В такой огромной кровати Люсинда казалась совсем маленькой и хрупкой.

Граф подошел к краю кровати, взял руку Люсинды, лежавшую на покрывале, поклонился и поцеловал ее. Должно быть, все графы так приветствуют юных леди, по крайней мере в Венгрии!

– Добро пожаловать в мой дом, мисс Ван Хельсинг, – сказал граф. – Если я могу сделать что-то, чтобы вам было здесь уютнее, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

Люсинда подняла на него глаза. Они казались огромными на ее худеньком лице, и под ними лежали тени.

– Приветствую тебя, Принц Тьмы, – проговорила она. – Ты пришел, чтобы спасти меня из ада? Я была среди дьяволов, а ты сам предводитель дьяволов и в то же время ангел. Ты, наверное, архангел Гавриил, который явился Спасительнице с вестью, что у нее родится сын. Ты посланник Бога, но какое послание ты можешь мне принести? Моя мать мертва и больше не воскреснет… нет… никогда. – Она произнесла это таким же спокойным тоном, каким могла бы сказать: «Доброе утро. Что на завтрак?»

– Я сказала, что она проснулась, – сказала Лаура. – Но не говорила, что она пришла в себя.

– Она так разговаривает с тех самых пор, как проснулась, – сказала Кармилла. – Но, по крайней мере, она в сознании. Она еще не ела. Я предлагала, но она отказалась.

– Но мне-то вы не откажете, дитя, не так ли? – спросил граф. Он присел на край кровати и ласково погладил Люсинду по щеке. – Вам нужно поесть. Иначе вы так и не поправитесь.

– Я буду вечно гореть в геенне огненной? – спросила Люсинда, словно интересуясь каким-то исключительно практическим вопросом, вроде счетов за продукты.

– Нет, дитя. Бог, в которого вы верите, всех прощает, всем отпускает грехи. Вы это знаете, вас ведь этому учили с младенчества, не так ли? Кто-то другой, возможно, будет наказан, но вы ни в чем не повинны. Ручаюсь словом – вот вам мое послание от Бога, если угодно. А теперь давайте-ка, попейте. – Он положил ладонь ей под голову и притянул к себе. Она наклонилась ближе, прижалась губами к его шее и…

Бр-р-р, опять! Этот ужасный звук, с каким Люсинда сосет кровь. Мэри зажала рот рукой.

– Какая гадость, – сказала Диана, державшая собаковолка за ошейник. Она потянула собаку за уши. Ховираг, кажется, не возражала.

– К этому можно привыкнуть, – будничным тоном сказала Мина. Мэри казалось, что она никогда не привыкнет! И как только Мина… Да, это еще один щекотливый вопрос, не так ли? Мина и граф. Мина ведь замужем за другим человеком, живущим в Англии. У Мэри это как-то плохо укладывалось в голове.

– Мэри, вы побудете здесь без меня? – спросила Мина. – Мне нужно отправить две телеграммы: одну Ирен Нортон, а другую миссис Пул – известить их о том, что вы прибыли благополучно. Вчера, когда вы приехали, телеграфная контора была уже закрыта, иначе я бы сделала это сразу. Теперь, наверное, уже открылась. Миссис Пул никогда мне не простит, если я оставлю ее в неведении, и миссис Нортон наверняка беспокоится – вы ведь выехали из Вены еще неделю назад. А когда я вернусь, отправимся за покупками. Нам, конечно, многое нужно обдумать, но прежде всего вам всем необходима новая одежда, так что без похода на Вачи-утца, пожалуй, не обойтись.

– Может быть, вы попросите миссис Пул передать мистеру Холмсу, что мы прибыли? Я обещала регулярно извещать его обо всех событиях, но Ирен предупредила, чтобы мы не телеграфировали из Вены, когда мы поняли, что за нами следят люди из Общества алхимиков, а потом нас похитили, и мы уже никак не могли с ним связаться. – Наверное, Мэри следовало бы самой послать ему телеграмму? Нет, слишком многое пришлось бы рассказывать. Сегодня, попозже, она сядет и напишет ему длинное письмо. Миссис Пул передаст ему, что они в Будапеште, а потом она сама расскажет все подробно. Она чувствовала себя немного виноватой за то, что еще ни разу не написала ему, – но ведь было столько других дел, а времени так мало!

Когда Мина ушла, помахав на прощание графу (тот все еще… хм… служил Люсинде завтраком), Мэри оглянулась на Жюстину. Как она себя чувствует после всех сегодняшних откровений? Ведь она тоже была… под наблюдением Королевского общества. Сама Мэри не знала, что и думать. Эта Мина – уже не совсем та, прежняя мисс Мюррей. Да и существовала ли ее мисс Мюррей когда-нибудь?

– Я чувствую то же, что и ты, – сказала Жюстина, качая головой. – Слишком много всего сразу.

– А ты откуда знаешь, что я чувствую? – спросила Мэри.

– Ты уже давно молчишь. И пока Мина рассказывала, ты почти ни слова не проронила.

– Ты тоже.

– А что тут говорить? Что бы мы ни предполагали в этом путешествии – хоть раз что-нибудь оказалось верным? Я думала, что Адам умер, а он не умер. Ты думала, что Мина просто твоя учительница, а она не просто учительница. Не знаю, что и думать об этом подкомитете. Что он сделал для того, чтобы как-то помешать Société des Alchimistes? Если все так, как описывает мисс Мюррей, то все их усилия оказались на редкость бесплодными. Они не сумели ни спасти мисс Вестенра, ни хотя бы остановить профессора Ван Хельсинга. – Жюстина покачала головой. – Даже не знаю…

Да, именно это Мэри и чувствовала сама! Она просто не знала… много чего не знала. Что думать о своем отце, например. Как отразились на ней его эксперименты? Это они сделали ее такой, какая она есть? Это они придали ей такой необычный характер, что даже миссис Пул это заметила, когда она была маленькой?

Миссис Пул: – Вы были идеальным ребенком, дорогая.

Мэри: – Вот в этом-то и беда, дети не должны быть идеальными.

– Ну вот, так-то лучше, верно? – спросил граф. Он осторожно опустил Люсиндину голову на подушку. Губы у нее были в крови. Кармилла вытерла их платком.

– По крайней мере, выглядит она лучше. Спасибо, Keresztapa. А теперь посмотрим, верна ли ваша теория…

Мэри о многом нужно было подумать, но сейчас было не до того. Впрочем, ей все время не до того. Они все время куда-то спешат – из огня да в полымя, а потом снова в огонь! Она вновь ощутила тоску по своей тихой комнатке в доме на Парк-Террейс, 11, по миссис Пул с ее разговорами о счетах. Приключения – это прекрасно, но рано или поздно начинаешь скучать по регулярным завтракам, обедам и ужинам, по часам досуга, когда можно почитать хорошую книгу или погулять в парке.

Лаура подошла к кровати и села в ногах.

– Влад, вы побудете с Люсиндой или лучше мне? Кармилла просидела около нее всю ночь, ей пора отдохнуть. А Мэри, Жюстине и Диане это ни к чему. Мина собиралась вести их за покупками, как только вернется. А пока…

– Если вы побудете с ней, пока я улажу свои дела, после обеда я вернусь и проведу с ней остаток дня, – сказал граф, вставая.

– Хорошо. Тогда сейчас мой черед. – Лаура подошла и села с другой стороны кровати. Кармилла встала, Лаура поцеловала ее в губы – ласково, но небрежно (так целуются люди, которые живут вместе уже давно) – и заняла свой пост у постели Люсинды. – А ты поспи, милая! Я серьезно – я знаю, какая ты сильная, но даже твои силы не бесконечны. К тому же ты, если не выспишься, начинаешь ворчать и дуться.

– Да, ma gouvernante[118], – отозвалась Кармилла с насмешливой улыбкой. Дуться она пока что и не думала, однако подавила зевок.

– И никаких отговорок, – сказала Лаура, качая головой. – Иди спать! – Она обняла Люсинду и уложила голову девушки к себе на плечо. Погладила Люсиндины спутанные кудри. – Рассказать тебе сказку? Или песенку спеть? Скажи, чего ты хочешь.

Если Люсинда и ответила, то так тихо, что Мэри не расслышала.

Когда они вышли в коридор вслед за графом, Кармилла обернулась к ним и сказала:

– Мне велено идти спать. Встретимся часов в семь, хорошо?

– Идите, – сказал граф. – Вы уже выполнили свой долг. Теперь предоставьте нам выполнить свой. Мисс Джекилл и мисс Франкенштейн, не хотите ли посидеть в музыкальной комнате до возвращения Мины? Да, и вы тоже, мисс Хайд. Да-да, Ховираг можете взять с собой. Farkhaskutyák[119] обычно не очень-то ласковы с посторонними, но вы ей, кажется, пришлись по душе.

Мэри молча кивнула. Сейчас ей было почти все равно, куда идти. Ей хотелось одного – посидеть и подумать обо всем, что произошло за это утро.

Музыкальная комната тоже располагалась на втором этаже, рядом с той, где они завтракали. Там стоял инструмент, в котором Мэри узнала клавесин – неужели в наше время кто-то еще играет на клавесине? У камина располагался жесткий, изящной формы диванчик и несколько кресел.

– Вы упомянули о какой-то своей теории, – сказала Жюстина графу, когда все расселись. – Что это за теория?

Теория? Мэри даже не помнила, чтобы об этом шла речь… ах, да, было. Какая-то теория о вампирах.

Граф улыбнулся Жюстине. Улыбка у него была очаровательная. Мэри пришлось напомнить себе, что ему уже больше четырехсот лет, потому что выглядел он… ну, приблизительно ровесником Мины. Он был красив какой-то особенной, европейской красотой – во всяком случае, никак не английской: острые скулы, темные волосы, ниспадающие на плечи, темные глаза, гораздо более глубокие, чем у… в общем, чем какие-нибудь светлые. Серо-голубые, к примеру, у которых бывает совершенно непроницаемый взгляд. По мистеру Холмсу никогда не поймешь, о чем он думает. А вот граф… Мэри понимала, что могло привлечь в нем Мину. Не последнюю роль, должно быть, сыграла и его учтивость, словно пришедшая из совсем другой эпохи. И при этом он был боевым военачальником, защищал границы христианского мира. В нем чувствовалась какая-то скрытая сила. У Мэри создалось впечатление, что он может быть весьма грозен, если захочет.

Жюстина: – Кэтрин, ты превратила графа в какого-то романтического героя.

Кэтрин: – Никого я не превращала. Он и есть романтический герой. Подумай, какой это подарок для романиста! Кларенс слишком чувствительный, Холмс слишком сдержанный, про Атласа ты сама все время твердишь, что он просто друг. В каждом романе должен быть романтический герой, а граф как раз идеально подходит на эту роль. Еще и страстный, ко всему прочему! Он, наверное, даже чихает страстно. И волосы у него красивые.

Жюстина: – Но он убивал людей, и не только на войне. Мы не знаем, сколько мужчин и женщин он заразил вампиризмом. Может быть, кто-то из них живет до сих пор, сосет кровь и заражает других? Он и сам не знает. И в смерти Люси есть часть его вины.

Кэтрин: – А это еще лучше для романтического героя. Он и должен быть опасным. Читатель должен думать, что он убивал людей и может убить снова. Вспомни Манфреда или Монтони. К тому же он раскаивается, ну, или говорит, что раскаивается, – это тоже плюс. Можешь мне поверить, рассказы об Астарте не продавались бы и вполовину так хорошо, если бы Рик Чемберс не был таким противоречивым. Романтическому герою полагается быть страстным, противоречивым и задумчивым.

Беатриче: – Кларенс бывает довольно страстным, между прочим.

– Ах, да, моя теория, – сказал граф. – Мне известны всего три случая вампиризма, когда жертва не потеряла рассудка. Это я сам, потом один английский джентльмен по имени Рутвен, и, наконец, моя крестная дочь Кармилла. Я долго полагал, что в составе крови должно быть какое-то вещество, которое и помогло нам, в отличие от других, сохранить разум. И я экспериментировал и с самой кровью, и с людьми – с мужчинами, а иногда и с женщинами. Кармилла говорила, что вы знакомы с Магдой. Она была одной из моих воинов. Женщина-воин – редкость для пятнадцатого века, но она была сильнее большинства мужчин. Она – мой самый большой успех, хотя и тут не обошлось без некоторых психических отклонений. Это было самое большее из того, чего я сумел достичь на чисто материалистической основе. Люси же стала моей самой тяжелой неудачей. Она потеряла рассудок даже быстрее, чем в обычных случаях вампиризма. После этого фиаско я вернулся в свой замок в Трансильвании, израненный, упавший духом, оставшийся в живых лишь благодаря героизму Мины – скажу с полной искренностью, я никогда не встречал столь храброй женщины, – и вновь перечитал все, что только мог найти на эту тему. Литература изобиловала всевозможными домыслами и суевериями. Решив, что этого с меня довольно, я обратился к последним научным журналам и там наткнулся на то, что, как мне думалось, могло дать исследованиям новое направление. Человеческий разум лишь недавно стали изучать научными методами, и в этой области англичане и немцы опередили всех прочих. Я читал Модсли, Майерса, Крафта-Эбинга, Фрейда – с последним, если не ошибаюсь, вы встречались в Вене. Я и сам хотел бы когда-нибудь с ним встретиться. Я нахожу его теории интересными, хотя и не до конца убедительными. Из них я понял, что психика влияет на организм гораздо сильнее, чем мы привыкли думать. Физическое состояние может меняться под воздействием травмы. Но почему только травмы? Почему не ее противоположности? Для этой противоположности у меня не было подходящего термина, и я назвал ее «эвтравмой» – «хорошей раной». Любовь – это эвтравматическое переживание.

Я вновь стал размышлять о своей собственной трансформации, о трансформации Рутвена и моей крестной дочери. И понял, что между ними есть нечто общее.

О каждом из нас кто-то заботился – постоянно и ревностно. В моем случае это был мой друг Ахмет, молодой врач, состоявший при османском дворе, – во время моей трансформации он день и ночь сидел со мной. Мы были врагами, во всяком случае, так нам говорили правители, которым мы поклялись хранить верность, однако он заботился обо мне, как о родном брате. Он говорил со мной, читал мне стихи, держал за руку. В случае Рутвена это была греческая девушка по имени Янте, которая осталась с ним и поила его своей кровью. Именно за ее смерть он хотел отомстить, когда пошел сражаться и погиб за независимость Греции. А в случае с Кармиллой – я так боялся, что она умрет в одиночестве, или безумие овладеет ею, когда меня не будет рядом, что ни на минуту не отлучался от нее, хотя сам уже падал с ног от голода и изнеможения. О тех, кто заражен вампиризмом, редко кто-то заботится: родные отказываются от них из опасения за собственную жизнь и рассудок, из страха перед суевериями, связанными с вампирами. В случае с Магдой – ее надолго оставляли одну. Я велел ее товарищам позаботиться о ней, но мы тогда как раз держали осаду, и я не мог заботиться о ней сам. Всех пугала ее сила и свирепость, когда она была голодна. Когда я стал размышлять об этих случаях, мне пришло в голову, что, возможно, недостающий ингредиент – психологический: сознание того, что о тебе заботятся, что тебя любят. Поэтому теперь с Люсиндой всегда будет кто-то из нас. Мы будем держать ее за руку, разговаривать с ней, петь, если понадобится. Дай Бог… я слишком долго живу на свете, чтобы верить в справедливого или милосердного Бога, но если он существует – дай Бог, чтобы я оказался прав.

– Во всяком случае, эта теория вполне правдоподобна, – сказала Мина. Мэри подняла глаза.

Мина стояла в дверях, все еще в шляпке и в перчатках.

– Так или иначе, мы спасем Люсинду. Любой ценой, что бы ни случилось, мы будем заботиться о ней – мы не допустим, чтобы ее постигла та же судьба, что и Люси. – Лицо у нее было суровым. – Но, помимо этого, я хочу заставить Ван Хельсинга прекратить подобные эксперименты. Кто знает, кого еще он изберет своей жертвой, сколько молодых женщин убедит подвергнуться переливанию крови, пока не добьется успеха или не оставит попытки? Хотя не думаю, что он их оставит. Бессмертие – слишком заманчивая цель.

– Но… как же вы собираетесь остановить его? – спросила Мэри. – Вы сказали, что готовится собрание общества, и это как-то связано с Люсиндой…

– У нас недостаточно сил, чтобы остановить его самим, – сказал граф. – Его должно остановить само общество, из своих практических соображений, а это значит – Айша.

– А кто такая эта Айша? – спросила Жюстина.

– Президент общества, – сказал граф.

– И не только! – Мина сняла шляпку, положила на клавесин и стянула перчатки. – Айша – это… Она появилась здесь… – Мина повернулась к графу: – Когда?

– Лет пятнадцать назад, полагаю? Прости, я не всегда точно запоминаю даты – в моем возрасте они уже не так много значат, как когда-то. Но это было за год до убийства Кэрью… мисс Джекилл, мне не хотелось бы ранить вас напоминанием о прошлом. Но она стала президентом общества вскоре после того, как разразился так называемый английский скандал. Она распустила английский филиал общества и запретила проводить эксперименты по биологической трансмутации без ее личного разрешения. Штаб-квартира общества переместилась из Вены в Будапешт, как можно дальше от скандала. Что до самой Айши… как же ее описать?

– Так это женщина, – сказала Мэри. – Удивительно. Да, мы живем в девятнадцатом веке, однако я никогда бы не подумала, что такие люди, как профессор Ван Хельсинг и доктор Сьюард, готовы видеть женщину на посту президента. Мне кажется, они… в общем, я не стала бы обращаться к ним за пожертвованиями в пользу Национального общества борьбы за женское избирательное право!

– Айша… великая и грозная, – сказал граф. – Это женщина необычайной красоты и силы. И она величайший алхимик из всех, кто когда-либо состоял в обществе. Только трое из членов общества сумели победить смерть. Последним из них был Виктор Франкенштейн, который создал вас. – Он поклонился Жюстине. – Как мы знаем, он был убит чудовищем Адамом. До него сумел продлить свою жизнь средневековый алхимик по имени Себастьян Мельмот. Он прожил несколько столетий, но так устал смотреть на человеческие страдания, что в конце концов покончил с собой.

– А Айша? – спросила Мэри. – Она как же?

– Я никогда с ней не встречалась, – сказала Мина, – и не знаю, насколько грозной или прекрасной ее можно назвать. Но она утверждает, что была жрицей Изиды в Древнем Египте. Я не знаю, знакомы ли вы с историей и религией этой страны? Этому я вас не учила, Мэри, и к тому же многие археологические находки были изучены только в последние годы. Изида была одной из великих богинь Египта, ей поклонялись в храмах по всей стране, а особенно на острове Филы, в Нубии. Считалось, что она воскресила из мертвых своего мужа Озириса – ходили слухи, что жрицы Изиды тоже знают секреты жизни и смерти и могут победить саму смерть. Упоминания о подобных явлениях можно найти у Страбона и Птолемея. Как бы то ни было, Айша объявилась пятнадцать лет назад вместе с двумя англичанами – мистером Лео Винси и его другом и бывшим опекуном, профессором Горацием Холли, который состоял в обществе еще со студенческих времен. Их захватили в плен во время экспедиции в Британскую Восточную Африку, и она их каким-то образом спасла. Не знаю, почему она решила сопровождать их обратно в Европу, но, оказавшись здесь, она вступила в общество. После того, как в Англии разразился скандал и президент подал в отставку (его многие обвиняли в том, что он недостаточно внимательно следил за ситуацией в Англии), она решила баллотироваться в президенты. С тех пор ее переизбирали на три срока подряд.

– В Древнем Египте! – повторила Диана. – Это там, где мумии? Я как-то читала книжку про мумию. Ее гробница была проклята, и все, кто туда входил, умирали. Мировая книга – на каждой странице кровь и черви!

– Но это же невозможно, – сказала Мэри. – Если она была жрицей Изиды в Египте, значит, ей должно быть уже несколько тысяч лет.

Хотя… так ли уж невозможно? Она ведь сама не так давно разговаривала с женщиной, которой уже сто лет, а теперь с мужчиной – еще старше, прожившим не одно столетие. Но тысячи лет? Нет, так долго ни один человек прожить не может.

– Доктор Фарадей считает ее историю правдивой, а его никак нельзя назвать легковерным человеком, – сказала Мина. – Подкомитет по вопросам формата библиографического цитирования относится к ней весьма серьезно. Очевидно, она владеет какими-то научными методами, утраченными много веков назад. Но, как я уже сказала, я сама с ней никогда не встречалась.

– Если бы вы видели ее, вы бы не сомневались, – сказал граф. – Когда она рассказывает о тех местах, где когда-то побывала, кажется, что вы были там вместе с ней – в Египте тех времен, когда Сфинкс лишь недавно появился на свет, в Древнем Риме, где можно было пройтись по улицам бок о бок с цезарями. И по-гречески она говорит совершенно чисто – во всяком случае, если верить Арминию. Я сам не лингвист.

– Положим, – скептически заметила Мэри, – красивой женщине мужчины часто готовы верить с необычайной легкостью.

– Но эти эксперименты по биологической трансмутации – они ведь проводились как раз в то время, когда она была президентом общества, – сказала Жюстина. – Моро создал Кэтрин всего десять лет назад. Выходит, общество дало согласие на его эксперименты. Так почему же она станет запрещать то же самое Ван Хельсингу?

– Создание зверолюдей на острове в Южных морях ничем не угрожало Обществу алхимиков, – сказала Мина. – Но заражать людей вампиризмом в Лондоне или Вене? Это совсем другое дело. Мы знаем, что Ван Хельсинг обращался за разрешением, прежде чем экспериментировать с Люси, и получил отказ. Тем не менее он продолжил эксперимент. Насколько нам известно, разрешения на эксперимент с Люсиндой он не запрашивал. Он нарушает правила общества. Это мы и должны доказать Айше. Но для этого нужно показать ей Люсинду. Нужно, чтобы она увидела своими глазами, что делает Ван Хельсинг.

– Тогда почему так и не сделать? – спросила Мэри. – Если мы встретимся с ней до собрания…

– А, вот в этом-то и сложность! – сказал граф. – Видите ли, когда она выдвинула свою кандидатуру на пост президента, не обошлось без противоборства. Она обещала контролировать подобные эксперименты и держать их под строгим наблюдением, а я… я в то время считал, что они должны быть разрешены. Я выступил против нее, при поддержке Арминия и значительной части общества. Много было сказано запальчивых слов, много использовано таких методов, что… Я не всегда вел себя благородно. В конце концов она победила в борьбе за президентский пост – с небольшим перевесом, всего в семь голосов, – а меня исключили. Ван Хельсинг обратился ко мне уже после того, как мне пришлось уйти с позором. Я помогал ему не только из научного интереса, но и из желания отомстить ей и Société des Alchimistes. После трансформации и смерти Люси я стал понимать, как глупо поступил и как велика моя вина. Но для общества я по-прежнему опозоренный изгой. В ее глазах я ничем не лучше вашего отца, мисс Джекилл.

– Эй! Он, между прочим, и мой отец тоже, – сказала Диана. Она почесывала Ховираг за ушами: собака-волк положила голову ей на колено.

– Тогда… что же делать? – спросила Мэри. Она совсем запуталась – столько историй, столько людей… Важнее всего сейчас – остановить Ван Хельсинга, а потом добиться того, чтобы общество запретило подобные эксперименты окончательно. Если остановить их может только Айша, значит, нужно поговорить с ней, убедить. – Как нам найти Айшу, если она не захочет говорить с графом?

– Вот потому-то собрание общества для нас так важно, – сказала Мина. – Это ежегодная конференция – члены общества представляют доклады, обсуждают их, проводят пленарные заседания и так далее. В точности так же, как в Королевской академии. В первый день всегда проходит общее собрание всех членов. Все должны присутствовать – там будут сотни человек со всей Европы, и не только, так как общество становится все более интернациональным. Мы считаем, что это отличная возможность для нас затеряться в толпе, а затем представить наши доказательства всему обществу. Айша не сможет отказаться выслушать нас на этом заседании.

– А оно уже в понедельник, – сказала Мэри. – Другими словами, у нас осталось два дня на подготовку.

– Два дня, а дел много, – сказала Мина. – Но пока что вам всем нужна одежда. И к тому же вы еще не видели Будапешта. Идемте за покупками!

Кэтрин: – Это был тот самый день, когда мы приехали в Будапешт. Если бы вы доехали пораньше и Мина успела послать телеграмму вечером, мы бы не тревожились о вас так и, может быть, ничего больше не разузнали о планах Ван Хельсинга.

Мэри: – Если бы Кармилла ехала еще быстрее, мы бы едва ли остались в живых!

Через полчаса они уже шагали по широкому бульвару среди магазинов и жилых домов. Это было и похоже, и непохоже на прогулку по Вене. Здания были пониже и более разноцветные, более разнообразные – все они, казалось, были задуманы разными архитекторами, и у каждого были свои представления о том, как они должны выглядеть. Все дома были выкрашены в разные цвета, уже знакомые Мэри со вчерашнего дня: желтый, зеленый, голубой, розовый, желтоватый оттенок, близкий к охре. Тут встречались и классические мотивы, и головокружительные образцы l’art nouveau. На углах и под балконами лепились нимфы и горгульи. На улице царила суета – тележки с товарами, фырканье и топот лошадей, лязг омнибуса. Старушки протягивали пучки лаванды, которые можно было купить за один геллер, – правда, здесь, в Венгрии, как сказала Мина, геллеры назывались филлерами. По тротуарам шли целые толпы пешеходов. Они были одеты ярче, чем в Лондоне, – особенно красивы были женские летние платья – набивные в цветочек или расшитые цветами и листьями по светлой хлопчатобумажной ткани. Но все это как-то мало напоминало те национальные костюмы, которые Мэри видела, когда читала про Австро-Венгрию. По покрою и расцветке они были ближе к обычной английской одежде.

Беатриче: – Люди носят такие костюмы только на праздники, и то чаще всего в деревне. Горожане везде одеваются примерно одинаково – что в Лондоне, что в Париже, что в Вене, что в Будапеште.

Голуби разгуливали по улицам или кружились над головой. И все это было залито солнечным светом – он был гораздо ярче, чем в Лондоне, и теплее, чем в Вене. Несмотря на все, что случилось за последние дни, несмотря на то, что еще должно было случиться, сейчас было приятно идти по самой обычной улице, среди самых обычных людей, по такому обыденному делу, как покупки.

– Вот это Большой рынок, – сказала Мина. – Слева. А нам нужно направо, на Вачи-утца, но сначала… хотите взглянуть на Дунай?

Взглянуть на Дунай хотели все, только Диане очень-очень хотелось покормить голубей.

Мина сказала, что кормить голубей ни к чему, для них достаточно еды на улицах – даже более чем достаточно. Девушки чувствовали себя туристками, разглядывающими достопримечательности в незнакомом городе. Мэри вновь пожалела, что Бедекер остался в замке Карнштейнов.

– Тогда прямо, – сказала Мина. Прямо перед ними был замысловато украшенный железный мост.

– Это мост Франца Иосифа – Ференца Йожефа, как здесь говорят. Его достроили в прошлом году – и слава богу: пока шло строительство, здесь было не проехать. Идемте. С моста можно полюбоваться на центр города.

Они подошли к железным перилам моста и стали глядеть. Дунай был уже Темзы, но вдвое оживленнее: корабли и баржи шли и вверх, и вниз, в порты Вены, Братиславы, Будапешта и Белграда. В отличие от темной, неспокойной Темзы Дунай был тихий, светло-зеленый. Он был похож на нефритовую змейку, ползущую по городу.

– Эта сторона города называется Пешт, – сказала Мина. – В Пеште сосредоточена вся торговля, здесь же заседает правительство, и здесь же расположены все университеты. А та сторона – Буда. Там можно увидеть виллы и сады местной знати. Глядите, вот это – Замковый холм, а на нем дворец венгерских королей. – Она показала рукой выше по течению. Мэри разглядела там, вдали, высокий зеленый холм с дворцом на вершине.

– Интересно, а если прыгнуть, что будет? – спросила Диана.

– Узнаешь много нового о гравитации, – ответила Мина спокойным тоном, памятным Мэри с детства. – И, думаю, по большей части неприятного. Мы живем не в самой фешенебельной части города, – продолжала она. – Но Владу там больше нравится. Он говорит, что Буда всегда сонная, а в фешенебельной части Пешта, вокруг площади Октагон, слишком оживленная светская жизнь. Пришлось бы бывать в обществе, вести беседы о политике – он это терпеть не может. А здесь можно жить городской жизнью и в то же время достаточно уединенно. Ну, идемте. Обратно можно будет вернуться вдоль реки, а сейчас у нас назначена встреча с Кармиллиной портнихой. Я послала к ней Кати, чтобы та предупредила, что мы зайдем после обеда.

Вачи-утца оказалась узкой, оживленной, с множеством магазинов и ресторанов и с церковью в каждом квартале. Как много церквей в Будапеште, подумала Мэри, – определенно больше, чем в Лондоне. Это напомнило ей, что они уже давно не бывали в церкви – с тех самых пор, как уехали на континент. Сколько же дней прошло?

– Когда мы выехали из Лондона? – спросила она идущую рядом Жюстину. Диана шла впереди, с Миной, и та держала ее за руку – чтобы она не убегала и не останавливалась у всех витрин. Хорошо хоть перестала жаловаться на то, что ей не дали взять с собой Ховираг!

– Две недели назад, – ответила Жюстина. – Сегодня ровно две.

Всего две недели! И как в такое короткое время могло уместиться столько событий? Мэри казалось, они путешествуют уже два года.

– Как ты себя чувствуешь, кстати? – спросила она Жюстину. Во всей этой суматохе легко было забыть обо всем, кроме насущных дел и личных переживаний. А ведь для Жюстины последние дни были такими же трудными, как и для нее, если не труднее. Хайд, конечно, тоже не подарок, но Адам…

Жюстина грустно улыбнулась.

– Пожалуй, неплохо. Примерно так же, как и ты, по-моему. Не успела привыкнуть к мысли о Société des Alchimistes, а тут еще и Королевская академия, и этот подкомитет с нелепым названием. А вот ты как себя чувствуешь, Мэри? Ведь мисс Мюррей жила у вас в доме столько лет. И все это время…

– Я стараюсь не думать об этом, – сказала Мэри. Она отмахнулась от девушки, предлагавшей ей купить ленты из корзинки. – Нам лучше поторопиться – они уже далеко вперед ушли. Не хотелось бы потеряться в Будапеште. Может быть, если об этом не думать, это станет не так важно?

– В этом случае – сомневаюсь, – сказала Жюстина. – Человеческое сердце и разум устроены иначе, хотя, может быть, и жаль, что это так. Нельзя запретить себе думать или чувствовать. Когда у меня неспокойно на душе, я нахожу утешение в религии или философии…

– Идем, – сказала Мэри, беря ее под руку. – Теперь я их совсем не вижу. Может быть, они в магазин зашли?

Религия и философия будут слабым утешением, если они заблудятся в этом чужом городе, где говорят на незнакомом языке.

Мина ждала их у входа в магазин. Диана, наверное, уже внутри? Над дверью было написано: «ILONA COUTURE».

– Нам сюда, – сказала Мина. – Хочу представить вас самой мадам Илоне. Она вам подберет все, что нужно.

Мадам Илона оказалась венгеркой, крошечного роста, с каким-то птичьим лицом, в простом, но хорошо скроенном черном платье с белым воротничком и манжетами. Вместо приветствия она расцеловала Мину в обе щеки.

– Вам нужно три costumes, так? Один для la femme, один для джентльмена и один для мальчика?

Жюстина с Дианой все еще были в мужской одежде – поэтому, должно быть, мадам Илона и приняла их за мужчину и мальчика.

– Три femmes, madame. По три костюма с полным комплектом нижнего белья. По два женских и по одному мужскому. – Мэри обернулась к Мэри с Жюстиной. – Этого хватит, я думаю? Три костюма для каждой из вас – платье, костюм для прогулок и мужская одежда.

– А мужскую непременно нужно? – спросила Мэри. – Мне как-то не…

– Дорогая моя, в ближайшие дни вам придется заниматься такими делами, для которых мужской костюм незаменим. Вам нужна будет свобода движений.

– А я девчоночью одежду не хочу! – сказала Диана. – На кой мне эти юбки? Вечно в них ноги как в путах.

– Потому что если хочешь быть шпионкой, да хотя бы и воровкой, нужно уметь дурачить людей, – сказала Мина. – Иногда для этого нужно одеться мальчиком, а иногда девочкой. Разве ты смогла бы в одиночку освободить Люсинду, если бы не оделась девочкой?

«И вовсе не в одиночку! Мы тоже там были, – подумала Мэри. – Мы ей помогали. Диане ни за что бы не выбраться из Кранкенхауса без нашей помощи».

Однако Диана сказала: «А, ну да» – и не стала больше спорить. Что и доказывало, как отлично Мина умеет ладить с девочками, в том числе с трудными. У Мэри было такое чувство, словно она подсматривает за фокусником из-за кулис. Применяла ли она это свое искусство убеждения (а точнее сказать – манипуляции) на Парк-Террейс, 11? «Но, может быть, это говорит только о том, что она хорошая гувернантка», – подумала Мэри. Она и была хорошей гувернанткой – во всяком случае, от нее Мэри многому научилась – как ни от кого другого, включая отца и мать. Это само по себе стоит благодарности.

Мадам Илона стала обсуждать с Миной выбор тканей, а женщина в точно таком же черном платье, видимо помощница, сняла мерку с Жюстины. Потом настал черед Мэри: обхват шеи, ширина по плечам, длина рукава, обхват груди и талии, длина по спине, а затем от талии до лодыжек. Никогда еще ее так тщательно не измеряли.

– У меня уже есть прелестный готовый costume для mademoiselle – нужно только немножко подогнать, – сказала мадам Илона.

– Мадам продает готовую одежду с подгонкой по фигуре покупателя, – сказала Мэри, – и шьет на заказ. Всю мужскую одежду шьет ее муж. Я заказала для каждой из вас по одному платью, такому, чтобы годилось и на день, и на вечер, по одному костюму с английской блузкой и по одному мужскому костюму. И, разумеется, весь необходимый набор нижнего белья. Когда мы закончим здесь, нужно будет еще купить вам обувь, затем шляпы, перчатки и сумочки. И на этом, думаю, всё.

– Это обойдется очень дорого! – сказала Мэри. – У нас, пожалуй, нет столько денег…

– У меня тоже нет! – сказала Мина. – Но граф вызвался оплатить все наши сегодняшние расходы. Он настаивал. Считайте это экипировкой для предстоящего… что бы нам ни предстояло. Для предстоящей битвы, скажем так.

– Но вы же не берете у него денег, – сказала Мэри. – Вы ясно об этом сказали.

– Дорогая моя, это совсем другое дело. Я… я не содержанка. Я служу в подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования и плачу за себя сама, из своего жалованья. У вас же совсем другое положение. Вы – подруги его крестной дочери, и вы потеряли свои вещи по несчастной случайности. Долг гостеприимства велит снабдить вас всем необходимым.

– По-моему, это какой-то вздор, – сказала Диана. – Хорошее слово, правда? Это меня Кэтрин научила. Вздор!

Миссис Пул: – И никакой не вздор. Мисс Мюррей была совершенно права, и я рада, что кто-то позаботился о том, чтобы вас одеть. Почему бы вам и не принять такую любезность от графа, а ей-то, конечно, нельзя – если она хочет, чтобы ее считали настоящей леди!

Кэтрин: – До чего же сложные эти правила – что леди можно, а что нельзя. Черт ногу сломит.

Миссис Пул: – Вот такие выражения, например, леди никогда не следует употреблять.

Кэтрин: – Вот черт. Просто не представляю, как эти настоящие леди выживают.

Миссис Пул: – Мисс Мюррей превосходно обходится без ругательств и без чертыхания. Вам бы не помешало взять с нее пример, дитя мое!

Заключительным шагом была встреча с мужем мадам Илоны (Ирен называла его Михали-ур) – нужно было выбрать фасон и покрой мужских брюк и сюртуков. Затем, распрощавшись с мадам Илоной, ее мужем и девушкой-помощницей (Мэри так и не поняла, как ее зовут – в этом венгерском не разберешь, где имена, а где другие слова), они двинулись дальше по Вачи-утца – вначале в обувной магазин, а затем к модистке и галантерейщику. К середине дня они уже совсем выбились из сил. Даже Диана шла молча, уцепившись за руку Мины.

– Осталось зайти еще в одно место, – сказала Мина. – Но там-то вам, я думаю, понравится. В Лондоне мы бы сейчас пили чай. В Будапеште английской чайной не найти, так что поведу вас в «Жербо».

– Что за джербо такое? – спросила Диана.

– А вот что, – сказала Мина, указывая на большое белое здание на другой стороне площади – четырехэтажное, с магазинами в цокольном этаже, в изысканном классическом стиле. На предпоследнем этаже сразу бросалась в глаза надпись: «GERBEAUD». – Идемте, я проголодалась.

– Это же кондитерская! – сказала Жюстина, когда они вошли. В зале, где они очутились, были красные бархатные шторы на окнах и расставленные повсюду маленькие мраморные столики. Леди и джентльмены сидели за столиками, пили кофе или шоколад, ели кусочки торта с тонких фарфоровых тарелок или мороженое с хрустальных блюдец. В другом конце зала была длинная стойка, и там стояли клерки в ожидании заказов. Сбоку располагалась стеклянная витрина, где были выставлены кусочки тортов и пирожные разных сортов, чтобы клиенты могли выбрать и заказать. Кругом была сплошная позолота и темное дерево.

– Давайте подыщем себе местечко, – сказала Мина. – Я умираю, так хочу кофе.

Они нашли столик, а затем Мина стала помогать им разобраться в меню – только Мэри и Жюстине, потому что Диана, конечно же, направилась прямиком к витрине и стала изучать ее содержимое с таким пристальным вниманием, с каким судья изучал бы доказательства по делу об убийстве.

– Если вы еще не пробовали венгерские торты и пирожные – нет, это не то, что венские, совсем не то, – предлагаю заказать несколько разных, чтобы можно было разделить и попробовать все подряд. Во-первых, венгерские торты не такие сладкие, а во-вторых, некоторые начинки… необычны для английского вкуса.

– Придется вам выбрать что-нибудь для нас, – сказала Жюстина. – Я не вижу в меню ни одного знакомого слова, кроме, кажется, Kugler. Это ведь по-немецки?

– Хорошо, – сказала Мина. – Один кусочек торта «Добос», один – «Эстергази», потом еще кусочек «Жербо» – это непременно надо попробовать, – и «Риго Янси» – по-моему, самый романтичный торт: он назван в честь цыганского скрипача, того, что придумал его для принцессы, в которую был влюблен… что еще?

– Боже мой, куда же еще, – сказала Мэри. – Я думаю, этого будет довольно на четверых.

– А я хочу какой-нибудь такой торт, чтобы со слоями, – сказала Диана. Она уселась на свое место и облокотилась на мраморную столешницу. Мэри хлопнула ее по рукам, будто муху сгоняла.

– Что? А, ну да. Я же должна сидеть как леди. – Диана сложила руки на коленях и села прямо, с видом напускного благонравия.

– Это торт «Добос», – сказала Мина. – Тогда его я закажу две порции, и кофе всем. Да, и еще какой-нибудь с кремом – «Наполеон», например. Это, по крайней мере, даст вам какое-то представление о венгерских gateaux.

Когда подошел официант, она сделала заказ на венгерском – по всей видимости, довольно беглом, хоть она и уверяла, что до беглости ей далеко. И вот они – горы шоколада, абрикосового джема, молотых грецких орехов и карамели – и сладкий крепкий кофе, от которого у Мэри возникло чувство, что она, пожалуй, смогла бы победить Société des Alchimistes в одиночку, если взяться за это в ближайшие полчаса.

Когда все закончилось – на тарелках остались одни крошки, и кофейные чашки опустели, – Мэри почувствовала, что теперь совершенно сыта, и ей стало так хорошо, как уже давно не бывало. Кто знает, было ли все дело только в шоколаде, или просто приятно было сидеть здесь, в будапештском кафе, с Жюстиной и Дианой – и с Миной, потому что теперь это была та самая Мина, какую она помнила с детства. Она рассказывала им об истории Будапешта, начиная с тех времен, когда это был еще римский город Аквинкум, и заканчивая коронацией императрицы Елизаветы. В ее изложении история всегда выглядела интересно – как рассказ о живых людях и об их жизни, а не сухой перечень дат.

Когда они вышли из Gerbeaud, Диана плелась позади – она съела больше всех и, кажется, больше всех устала. Мина сказала:

– Прежде чем возвращаться домой, хочу показать вам еще кое-что. Это недалеко.

Они прошли всего несколько кварталов – и вместо узких улочек перед ними оказался парк с высокими деревьями. Слева Мэри увидела еще один мост через Дунай и возвышающийся над ним Замковый холм. Как же далеко они зашли!

– Вот, – сказала Мина, показывая на какое-то здание за парком. – Это Венгерская академия наук. А также нынешняя штаб-квартира Société des Alchimistes, где они с понедельника и будут проводить свою конференцию. До этого нам нужно успеть все разведать – изучить все входы и выходы и выяснить, как можно войти и выйти незаметно.

– А в понедельник что? – спросила Жюстина.

– Это будет зависеть от Люсинды, – ответила Мина. – В каком состоянии она будет к тому времени? Надеюсь, завтра она сможет встать и пройтись немного. Ей нужно набраться сил для… для того, что нас ждет. – Она беспокойно сдвинула брови. – Идемте, мы уже несколько часов гуляем. Давайте вернемся, посмотрим, как она, и начнем строить планы.

Как и обещала Мина, назад они двинулись по берегу Дуная. Почти вдоль всего пути шла каменная лестница до самой воды. Диана пробежалась вниз-вверх, а потом снова начала отставать, жалуясь, что устала и ботинки жмут.

Один раз Мина остановилась.

– Видите этот дом? – спросила она. – Белый, с геранями в окошках. Вот здесь и живет Арминий Вамбери – кажется, его квартира на втором этаже.

– Это друг Ван Хельсинга? – спросила Жюстина.

– Сейчас да. Вамбери страстно предан науке: изучению языков, культур, всего того, что делает нас людьми. Он один из немногих европейцев, кто путешествовал по всей Турции и Персии, вплоть до Хивы, Бухары и Самарканда, под видом приверженца ислама. Это он убедил Венгерскую академию наук разрешить Société des Alchimistes проводить свои заседания и конференции в здании Академии после того, как обществу пришлось покинуть Вену. Он готов взять в союзники любого, кто пообещает ему возможность узнать и понять что-то новое. Когда-то он был другом Влада… и, может быть, когда-нибудь будет снова. Но сейчас он на стороне Ван Хельсинга.

Напротив дома, на верхней ступеньке лестницы, ведущей к реке, сидела какая-то старуха и курила ядовитую трубку. Перед ней на земле лежал замызганный чепец, а рядом стояла корзина, где помещалось, должно быть, все ее имущество. Одежда на ней была рваная, и пахло от нее давно не мытым телом – этот запах пробивался даже сквозь запах табака. Когда они проходили мимо, Мина проговорила:

– Jó napot, Mária Petrescu. Hogy van ma?

– Jó, Jó[120], – ответила женщина, кивая головой и выпуская дым изо рта. Лицо у нее было коричневое и сморщенное – будто смятый и кое-как разглаженный клочок бумаги. Глаза, маленькие и темные, как яблочные семечки, смотрели пристально.

Мина наклонилась и сказала что-то старухе – так тихо, что Мэри ни слова не расслышала. Женщина ответила, и Мина бросила ей в шляпу крону.

– Идемте, – сказала она. – Нужно уходить отсюда. Ван Хельсинг и Сьюард прибыли сегодня утром и остановились у Вамбери. Я думала, они поселятся в гостевом доме общества на холме Буда, но, очевидно, они решили иначе. Не хотелось бы столкнуться с ними здесь – они сразу меня узнают.

Когда они торопливо шагали обратно по улице, Мэри сказала:

– Эта женщина – вы ее, кажется, знаете. Она какая-нибудь шпионка? Она работает на графа?

– Это Мария Петреску, и она работает на меня, – сказала Мина. – Она – из тех, кого здесь называют szgany – цыгане. О них существует много предрассудков – цыганам трудно найти работу, поэтому многие из них вынуждены просить милостыню, но я плачу Марии за то, чтобы она была моими глазами и ушами. Она уже давно следит за квартирой Вамбери. Он что-то замышляет, но я до сих пор не могу понять что. Здесь у меня нет таких возможностей, какие были в Вене. Я знаю только, что он стал выходить из дома чаще, чем обычно, и ходит не в университет, а куда-то еще. К тому же он всегда очень тщательно проверяет, нет ли за ним слежки. Но куда же он ходит? Этого я не знаю. Как бы мне пригодились сейчас мальчики из команды Шерлока Холмса с Бейкер-стрит, верно, Мэри? – Она улыбнулась, и Мэри улыбнулась в ответ и только потом вспомнила о своей обиде и разочаровании. А Мина уже шагала впереди – вела их обратно к Музеум-утца.

Через дорогу, под липами, свесившими ветки через высокую металлическую ограду вокруг парка, крестьянская девушка в вышитом переднике продавала букетики лаванды. Мэри хотелось купить, но жаль было тратить геллеры.

Когда они вошли, горничная, о которой Мина говорила утром (Кати, кажется?), что-то сказала ей по-венгерски.

Мина словно бы растерялась.

– Не понимаю. Что такое «апака»? Mit jelent az apáca, Kati?

И тут на лестнице над ними возникли те, кого Мэри никак не ожидала здесь увидеть, хотя, наверное, ничего удивительного для католической страны в этом не было: со второго этажа спускались две монахини в черных рясах. Что они здесь делают – собирают какие-нибудь пожертвования на благотворительность?

– Кэтрин! – воскликнула Жюстина. – Не может быть! И Беатриче!

Что такое?.. Мэри присмотрелась к монахиням и едва не упала, споткнувшись о Диану, которая, как всегда, путалась под ногами.

– Кэт! Беа! Что вы здесь делаете? Как вы попали в Будапешт?

– Я могла бы спросить у вас то же самое, – сказала Кэтрин. – Нам стало известно из такого авторитетного источника, как Ирен Нортон, что вы пропали. Мы приехали, чтобы разыскать вас и предупредить мисс Мюррей, что профессор Ван Хельсинг собирает какую-то армию и готовится напасть на Общество алхимиков, если не добьется своего. Доктор Сьюард говорит, это будет кровавая бойня.

Глава XXIII. В кафе «Нью-Йорк»

– Мы должны их предупредить, – сказала Мэри.

– Не представляю как, – сказал граф. – Айша не захочет меня видеть, как и никто из ее сторонников в обществе. Собственно говоря, мы даже не знаем, кто ее сторонник, а кто нет. Кого же предупреждать?

Нахмурившись, он глядел в окно.

Они вновь сидели в столовой и завтракали. Вчера они засиделись допоздна, рассказывая друг другу обо всех приключениях, произошедших с ними после отъезда из Лондона. Столько всего случилось за это время! Мэри казалось, она уже совсем не та Мэри, что так недавно рассталась с уютной и безопасной Парк-Террейс. Но кто же она теперь? Непонятно.

– Так вы, выходит, не получили телеграммы от миссис Пул? – спросила Кэтрин. – Она писала, что мы едем, и добавила еще что-то иносказательное, насчет планов Сьюарда и Ван Хельсинга. Хотя мы ведь и до сих пор не знаем в точности, что они намерены делать на этом собрании?

– Я совершенно точно не получала никакой телеграммы, – ответила Мина, качая головой. – Может быть, миссис Пул перепутала адрес? Хотя, насколько я помню, миссис Пул никогда не допускает небрежности в чем бы то ни было, – она всегда была добросовестнейшей экономкой. А может, телеграмма просто не дошла. Здесь, в Будапеште, телеграфная контора обычно работает надежно, но все же такое случается.

– Кэтрин, а она не Джимми Бакету телеграмму отдала, чтобы он отнес ее в телеграфную контору? – Беатриче сняла камилавку и вуаль. Кэтрин с явным вздохом облегчения последовала ее примеру. – Помнишь, доктор Ватсон выяснил, что он-то и оказался предателем, хотя мне и не хочется так называть мальчика. Мы же не знаем, чем он руководствовался и какие у него могут быть оправдания для такого поступка.

– Мэри, – сказала Кэтрин еще вчера, отведя ее в сторону на лестнице, когда все поднимались на второй этаж. – Я должна тебе сказать – Холмс, кажется, пропал. Вскоре после того, как вы с Жюстиной уехали, он отправился что-то там расследовать. Кажется, по какому-то страшно секретному правительственному заданию. Не сказал доктору Ватсону, куда едет и зачем. Может быть, он уже и вернулся, конечно, – я не хочу, чтобы ты тревожилась. Но подумала, что ты должна знать.

Мэри привели в смятение оба известия – и о предательстве Джимми, и об исчезновении Холмса. Куда он мог подеваться? Конечно, с ним ничего не могло случиться – все же он великий детектив, как-никак. А она-то хотела сесть и написать ему большое письмо. Но теперь это бессмысленно, если его нет на Бейкер-стрит. Уснуть было трудно: она все думала и беспокоилась обо всем, что творится дома.

Теперь она рассеянно ковыряла вилкой свой завтрак, стараясь пробудить в себе хоть какой-то интерес к яичнице с грибами – она ведь и правда была превосходной. Но, кажется, в это утро Мэри совсем лишилась аппетита. Если телеграмма попала в руки Джимми – что он с ней сделал? А главное – где же мистер Холмс?

Нужно перестать думать об этом и сосредоточиться на более насущных вопросах. Утром все снова собрались вместе: Кэтрин и Беатриче – уже в своей обычной одежде, так как их чемоданы еще вчера привезли со станции, Жюстина – в новом платье, доставленном с утра от Ilona Couture. Мэри поглядела на свое платье, тоже привезенное от портнихи, – из мягкого голубого муслина, прекрасно сшитое, – и невольно почувствовала, что у нее стало чуть полегче на душе, несмотря на все заботы и на таинственное исчезновение мистера Холмса. Такую силу имеет новое платье! Диана, одетая мальчиком, так как надеть прехорошенькое платье от мадам Илоны наотрез отказалась, потихоньку скармливала Ховираг кусочки сосиски.

– Но мы должны попытаться, – сказала Жюстина. – Ведь это наш моральный долг – сделать все, чтобы предотвратить кровопролитие.

– И, может быть, если президент общества… если Айша увидит, что мы на ее стороне и хотим помочь, она прекратит эти эксперименты раз и навсегда, – сказала Мэри. – Если мы успеем заранее рассказать ей о планах Ван Хельсинга… но что же это за планы? Мы ведь даже в точности не знаем.

– Он упоминал «сторонников» и «войска». – Беатриче сделала глоток своего отвара чего-то там. В доме, где некоторые обитатели пьют кровь, ее диета уже не казалась такой необычной. – Думаю, эти его сторонники – члены общества, давшие обещание проголосовать по его указке. А что касается войск – доктор Сьюард назвал их «армией». Может быть, это такие же люди, как те, с которыми вы дрались в Вене? Может быть, у него есть еще такие же – здесь, в Будапеште?

– Люди, которым впрыснули кровь вампиров по указанию Ван Хельсинга, – сказал граф. – Если так, он использует старую тактику – я сам же ее когда-то ему и подсказал. Даже если их всего несколько человек, они сровняют Société des Alchimistes с землей. Это общество ученых, а не воинов. Они придут на собрание представлять доклады, обсуждать свои открытия. Если Ван Хельсинг выпустит на таком собрании обезумевших вампиров, это будет бойня.

– А значит, мы обязаны их предупредить, – сказала Мэри. – Если Айша не захочет вас видеть, может быть, вы могли бы передать ей это через кого-то другого?

– Может быть, через мистера Винси? – предложила Мина. – Если вы скажете, что ей угрожает опасность…

Граф покачал головой.

– Дражайшая, Лео презирает меня еще сильнее, чем сама Айша, если только такое возможно. Он презирает меня от обиды за нее, а это еще более сильное чувство.

– Но что-то же нужно сделать! – сказала Мэри. – Может быть, все-таки попробовать обратиться к этому мистеру Винси, хоть я и не знаю, кто он такой? Если не получится, попробуем что-нибудь другое. Нельзя же просто закрыть глаза на то, что, по вашим же словам, может обернуться бойней.

– Если Ван Хельсинг одержит победу, все станет как раньше? – спросила Кэтрин. – Эксперименты по биологической трансмутации сможет проводить кто угодно, без всякого контроля, – оживлять трупы, делать девушек ядовитыми, превращать пум в женщин. Ну нет, мы не позволим ему победить – не позволим, и все.

С яростной решимостью она оторвала зубами кусок курицы в остром красном соусе.

– Может быть и хуже, если он добьется своих целей, – сказала Мина. – Рано или поздно мы столкнемся с людьми необычайной силы, способными жить вечно, они захватят мир и сделают с ним такое, чего мы и вообразить не можем. Влад, я согласна с Мэри. Думаю, мы должны попытаться убедить… если не Лео Винси, то профессора Холли.

– Холли тем более не захочет меня слушать, – сказал граф. – Мы с ним разошлись в некоторых научных воззрениях – а для интеллектуалов, как вам известно, такое расхождение самое непримиримое. Ну хорошо, я пошлю весточку Лео Винси – посмотрим, ответит ли он. Прошу меня простить, леди… – он отвесил общий поклон, и тут же Мэри услышала, как подошвы его сапог защелкали по паркету.

Кэтрин наклонилась к ней и прошептала:

– И где только мисс Мюррей его нашла? Он похож на молодого сэра Генри Ирвинга в какой-нибудь трагической пьесе – вроде «Невесты островов» или «Макбета»!

О, господи! Нашла время заглядываться на графов-вампиров.

– Он пьет кровь, – шепотом ответила Мэри. – Вернее всего, человеческую. Может, и куриную, конечно.

Кэтрин пожала плечами.

– Ну так что же? А я ем мясо. Велика разница. Как ты думаешь, у него волосы сами так лежат?

– Слушай, он тебя по меньшей мере на четыреста лет старше!

Мэри уже и забыла, какими они умеют быть несносными, когда соберутся вместе. Как будто они снова дома, на Парк-Террейс, 11! И все же она была рада, что Кэтрин с Беатриче здесь, в Будапеште. Вместе они сильнее. Нельзя сказать, что дружелюбнее, но сильнее.

Мина положила салфетку на стол и встала.

– А теперь, думаю, нужно проведать Люсинду. Вчера, когда мы с Владом пошли спать, с ней остались Лаура с Кармиллой. Они, должно быть, уже совсем без сил. А потом нужно решить, что мы будем сегодня делать дальше. Нам еще многое нужно успеть до собрания Общества алхимиков.

Мэри тоже встала. Вчерашний день казался какой-то паузой, передышкой. А сегодня события развиваются стремительно – она даже не понимала до конца, что происходит и чем все это кончится. Дома, в Лондоне, было куда спокойнее.

Миссис Пул: – Это уж наверняка!

Элис: – В обычные дни да. Но у нас стало не так-то много обычных дней, правда же, миссис Пул?

Миссис Пул: – Стараемся, как можем. Ты же не скажешь, что мы не стараемся наладить хозяйство в этом доме как полагается.

Когда они вошли в комнату Люсинды, она сидела на кровати, опираясь спиной на подушки. Кармилла сидела рядом с ней. Лаура устроилась в кресле у кровати, и вид у нее был такой измученный, что Мэри сразу же сказала:

– Может быть, кому-то из нас пора вас сменить?

– Ох, если можно, – с благодарностью в голосе сказала Лаура. – Влад с Миной сидели тут до полуночи, а потом мы с Кармиллой заступили на пост. Правду сказать, я уже готова упасть и уснуть прямо на полу!

– Ну как она сегодня? – спросила Мина. Выглядела Люсинда, несомненно, лучше – не было уже этих пугающих провалов на месте щек. Она играла с колодой карт, на которых были разные картинки: женщина со звездой над головой, мужчина, висящий вверх ногами, Смерть на белом коне.

– Спросите ее саму, – сказала Лаура. – Хотя, боюсь, речь у нее все еще не очень связная.

– Скажите им, как вы себя чувствуете, дорогая, – сказала Кармилла, кладя Люсинде руку на плечо. – Уже получше, правда? Вы ведь узнали Мину, и Мэри, и Жюстину – и Диану, конечно, ведь вы с ней познакомились в таких драматических обстоятельствах. Но я вижу, у нас новые гости?

– Прошу прощения, – сказала Мэри. – Миссис Пул пришла бы в ужас от моих манер. Это Кэтрин Моро и Беатриче Раппаччини. Кэт, Беа, это графиня Карнштейн и ее подруга, мисс Лаура Дженнингс. И, конечно же, Люсинда Ван Хельсинг.

Люсинда подняла глаза. На щеках у нее пылали красные пятна, словно жар до сих пор не прошел.

– Я себя чувствую очень хорошо, спасибо. Мне даже кажется, что я попала в царство ангелов. Странно, правда, что Люцифер властвует на небе? Но ведь он тоже когда-то был ангелом. Может быть, когда-нибудь даже и он снова получит свои крылья…

– Все такая же чокнутая, – сказала Диана и покачала головой. – А ну, Хохо, прыгай на кровать.

– Нечего собаке делать на кровати, – сказала Мэри и хотела поймать собаку-волка, когда та пробегала мимо, но хвататься было не за что – разве что за густую шерсть на загривке. Пока она протянула руку, Ховираг уже вскочила на кровать и положила голову Люсинде на ноги. Ну что ж, Люсинда, кажется, не имела ничего против! Она все глядела в свои загадочные карты. Диана взобралась на кровать вслед за собакой и тоже стала разглядывать колоду.

– Есть какие-нибудь новости из внешнего мира? – спросила Лаура. – Какие у вас планы, Мина? Что нам делать?

– Вам лично нужно сегодня немного поспать, – сказала Мина. – А завтра, когда здание Академии наук будет закрыто, потому что по воскресеньям все официальные учреждения закрываются, нужно будет провести разведку. Как туда попасть – и хорошо бы еще и обратно выйти? Сколько там дверей и где они? Какие на них замки? Насколько легко их вскрыть? И прочее в этом роде. Влад бывал в этом здании, но очень смутно помнит, где там что. Представляете – ходить по коридорам и не запомнить даже общего расположения! Должно быть, так и бывает, когда голова занята планами бессмертия.

– Но, кроме этого, мы должны еще многое сделать, – сказала Мэри. – Нужно разузнать все об аббатстве Святого Игнатия. Что там делали Сьюард и профессор Вамбери? Если Ван Хельсинг держит там или где-то поблизости свои, как он говорит, войска, нам предстоит многое выяснить. Сколько их там? И действительно ли это люди, зараженные вампиризмом, как мы предполагаем?

– Люди, зараженные вампиризмом! Вижу, мы с Лаурой пропустили что-то важное, – сказала Кармилла. – Если в Будапеште есть такие люди, я хотела бы знать, где они и сколько их. Если нужно, чтобы кто-то разведал, что происходит в аббатстве, я готова этим заняться.

– Вам придется либо как-то перелезть через стену, либо пройти сквозь железные ворота, – сказала Беатриче. – Стена каменная, оштукатуренная – ни рукой зацепиться, ни ногу поставить. Мэри нам вчера рассказывала, на что вы способны, графиня, но, думаю, на эту стену даже вы не сможете взобраться.

– Я могу вскрыть замок – плевое дело! – сказала Диана, отрывая взгляд от карт.

– Даже и не думай. Так я тебя и пустила туда, где могут быть обезумевшие вампиры, – сказала Мэри. – Помнишь, что было в прошлый раз? Нас всех могли убить в том переулке, в Вене. Мы отбились только потому, что нас было много и Ирен нас выручила со своим экипажем.

– Раскомандовалась! – недовольно скривилась Диана.

– Если прутья в воротах железные, я, пожалуй, смогу их согнуть, – проговорила Жюстина в своей привычной застенчивой манере. В цирке она тоже гнула железные прутья – для великанши это была детская забава. – Тем более что и вампиры мне, думаю, не страшны. Вы же знаете, я и так уже мертва…

– Тогда нам лучше всего пойти вместе, – сказала Кармилла. – Нет, Лаура, мне не нужно отдыхать! Я прекрасно себя чувствую. И, пожалуйста, Жюстина, Беатриче – зовите меня Кармиллой.

– Вижу, вы уже строите планы, – проговорил граф. Мэри не слышала, как он вошел, но оказалось, что он стоит прямо за спиной. – От Лео Винси уже прибежал гонец с ответом – хотел бы я знать, отчего так скоро? Он согласился встретиться с нами в кафе «Нью-Йорк». Мисс Джекилл, вы согласитесь пойти со мной? Одного меня Лео, думаю, не захочет слушать, но если вы расскажете ему все, что знаете, все, что вам удалось выяснить о деятельности общества в Англии… И, возможно, мисс Моро тоже согласится пойти с нами и рассказать о подслушанном разговоре.

– Конечно, – сказала Мэри. – Но как же Люсинда?

– Я побуду с ней, – сказала Беатриче. – Если, конечно, мое присутствие для нее не опасно. Как вам известно, я… ядовита для живых организмов.

– Дайте мне руку, мисс Раппаччини, – сказал граф.

– Нет, я не могу… – Беатриче отдернула руку. Мэри заметила, что она без перчаток.

– Ничего не случится, обещаю вам. – Он протянул ладонь, и Беатриче вложила в нее свою руку – робко, опасливо, словно боясь того, что сейчас произойдет. Граф наклонился и поцеловал ей пальцы – таким долгим поцелуем, что она испуганно отняла руку.

Граф выпрямился, улыбнулся, а затем показал ладонь. Она немного покраснела, но краснота тут же, прямо на глазах, исчезала. Вскоре ни на его руке, ни на губах ничего не было заметно.

– Ваш яд довольно сильный, но действует медленно, – сказал он. – Мой организм успевает восстановиться раньше, чем ему будет причинен какой-то серьезный ущерб. Кармилла устроена подобным же образом, и Люсинда скоро будет – ее трансформация почти завершилась. Уже сейчас вы не можете причинить ей настоящего вреда. Вы можете прикасаться к нам, и мы можем рядом с вами ничего не опасаться.

На лице Беатриче отразилось замешательство, но в то же время и облегчение. Для нее это было, несомненно, новое ощущение – просто касаться кого-то без страха причинить боль. До сих пор единственным человеком, на которого ее яд не действовал, была Жюстина.

– Спасибо, – сказала она графу. – Спасибо, что показали мне. Я с радостью останусь здесь. И, может быть, Диана тоже останется, если я открою окно? Комната большая и хорошо проветривается. Я вижу, она уже учит Люсинду какой-то карточной игре.

– Потому что меня никто с собой не берет! – пробурчала Диана. Мэри сделала вид, что не слышала. Пусть себе дуется, зато будет в безопасности, по крайней мере сегодня.

– А я должна написать большое письмо доктору Фарадею и ввести его в курс дела. Ну что же, – сказала Мина, – кажется, день будет хлопотный – для всех нас. Кроме Лауры – вы, дорогая моя, и так уже слишком долго заботились о других. Идите спать – гувернантка велит!

Диана: – Ну и скучища была. Правда, я зато придумала совершенно новую карточную игру. И Люсинда в нее играет почти не хуже меня. А Беатриче все сказки читала…

Беатриче: – Лаура сказала, что, если я буду читать вслух, это может помочь. А Мина дала мне книгу сказок. Как она там называлась – «Голубая книга сказок»? Не помню точно. В детстве мне не давали читать сказки, только научные труды. А мне так понравилось! Вот только не понимаю, как так получилось, что туфелька пришлась впору только одной девушке из всего королевства.

Диана: – Может, она волшебная.

Беатриче: – Все равно это нелогично. Пусть тыква превращается в карету, а ящерица в кучера – это я еще могу понять, но туфелька должна подходить всем девушкам, если у них один размер ноги. Как же принц догадался, что это та самая?

Через пятнадцать минут Мэри с Кэтрин уже ждали внизу, у ворот для экипажей, одетые для прогулки – в шляпках и перчатках.

– Мне думается, маленькая карета будет быстрее и привлечет меньше внимания, чем ландо, – сказал граф. – Или вы все же предпочтете ландо? Нас ведь трое, а карета двухместная – может быть тесновато.

– Нет-нет, в карете будет очень удобно, спасибо, – сказала Мэри. Она бросила взгляд на Кэтрин. Та закатила глаза. Мэри нервно оглянулась на графа – не заметил ли он? Но граф уже не смотрел на них. Он зашагал навстречу какому-то человеку, по-видимому конюху, державшему под уздцы гнедую кобылку. Мэри ткнула Кэтрин локтем под ребра.

– Ты чего! – шепотом возмутилась Кэтрин. – За что ты меня ударила?

– И вовсе я тебя не ударила. Тоже мне удар. А ты веди себя прилично! Не закатывай глаза при графе, бога ради. И даже за его спиной. В конце концов, мы у него в гостях, и он… друг мисс Мюррей.

– «О, мисс Джекилл, что вы предпочитаете – карету или ландо?»

Кэтрин проговорила это тонким, жеманным голоском, передразнивая кого-то – должно быть, леди Тиббетт, которая так неохотно приютила ее, когда она впервые приехала в Лондон, а потом вышвырнула из дома, когда она покусала ее померанского шпица.

– А я думала, тебе нравится граф – у него же такие волнистые волосы, как у сэра Генри Ирвинга! Почему же ты над ним насмехаешься?

– Я не над ним насмехаюсь, а вообще над людьми, которые покупают кареты и ландо. Что это еще за ландо такое? Мы, бедные циркачи, не привыкли вращаться в высшем обществе, сама знаешь.

– Это открытая повозка для прогулок по парку. А если ты будешь так себя вести, я не стану тебе рассказывать о том, что произошло в замке Карнштейн, и о том, о чем мы говорили с Хайдом, – я не хотела об этом говорить при Мине и графе. Серьезно, веди себя прилично – это же не игра, Кэтрин. Ты бы видела этих людей Ван Хельсинга. Нас могли убить там, в Вене.

– Да, мэм! – сказала Кэтрин. – Знаешь, я уже и забыла, какая ты бываешь несносная.

– Ты тоже, но я все равно рада видеть вас с Беатриче. Честное слово, мне стало гораздо легче теперь, когда мы опять вместе. Как Беатриче сказала, еще в Лондоне, – вместе мы сильнее, чем поодиночке. Если только не поубиваем друг друга, конечно.

– Согласна. А мы уже правда боялись, что вы просто взяли и растворились в воздухе. Исчезли без следа! О чем вы только думали?

– Ну, мы же не виноваты, – сказала Мэри. – Нас похитили, помнишь? Когда тебя похищают, твоего согласия никто не спрашивает.

– Мисс Джекилл, мисс Моро, вы готовы? – Граф ждал, чтобы помочь им сесть в карету.

– После вас, мисс Моро, – сказала Мэри, стараясь, чтобы вышло похоже на леди Тиббетт. Кэтрин вновь закатила глаза.

Вчера она бродила по глухим улочкам Будапешта. А сегодня едет по великолепному бульвару с роскошными зданиями по обе стороны. Те улицы, которые Мэри видела до сих пор, были поменьше и поскромнее, а эта часть Будапешта не уступала в живописности Вене.

– А это еще что такое? – спросила Кэтрин.

Мэри, сидевшая в середине, наклонилась, чтобы посмотреть, на что она показывает. Ой, а и правда – что это? Как будто отдельные вагончики катят по длинным рельсам прямо посреди улицы. Это же… это же, наверное…

– Трамвай, – сказала Мэри. – Но лошадей не видно. Как же вагоны движутся?

– С помощью электричества, – сказал граф. – Под мостовой проложен кабель, по нему подается электричество в вагоны, и они едут сами собой, как по волшебству! В действительности, конечно, это не волшебство, а наука.

– У нас в Лондоне такого нет, – сказала Мэри.

Граф улыбнулся.

– Когда я был в Англии, то заметил, что англичане считают восточные страны нецивилизованными, неспособными к техническому прогрессу. Однако, как видите, это не так. У нас в Венгрии есть новинки, которых в вашей стране пока еще нет. Когда Джонатан Харкер приехал сюда из Трансильвании, он сразу заметил крестьян в разноцветных одеждах. Но не заметил ни современного оборудования на фермах, ни передовых ирригационных технологий.

Мэри смотрела на трамвай. Как странно видеть его на улице рядом с экипажами и повозками! Хотя, наверное, не более странно, чем появление автомобиля Кармиллы в деревне, где никогда раньше не видывали такого хитроумного изобретения.

– Я тоже заметила это в Англии, – сказала Кэтрин. – Когда я писала свой первый рассказ – «Астарта и Паучий бог» – сейчас я хочу сделать из него роман, только название, наверное, надо будет подобрать какое-нибудь другое, – я придумала героя-англичанина, Рика Чемберса, и он тоже считает, что в Англии все самое лучшее. Пока не влюбляется в Астарту, конечно!

– О, мисс Моро, я нашел ваш рассказ очаровательным. Мина показывала его мне в Lippincott’s Magazine. Особенно мне понравилось то место, где Рик Чемберс пытается спасти Астарту от Паучьего бога, а в итоге ей приходится спасать его!

– Вы читали мой рассказ? – переспросила Кэтрин. Голос у нее был странный, совсем без выражения.

– Читал – и получил огромное удовольствие! Кажется, Мина сохранила этот журнал. Может быть, вечером вы оставите мне автограф?

Мэри видела, как лицо Кэтрин медленно залилось краской. О боже, да неужели женщина-кошка способна покраснеть? Она пробормотала что-то вроде «конечно» и уставилась в окно. Писатели – такие странные создания! Разве ей не должно быть приятно, что ей сделали комплимент?

Но Кэтрин не произнесла больше ни слова, пока они не остановились у кафе «Нью-Йорк», не вышли из кареты и не подошли к входу. Только тут она проговорила:

– О. Боже. Мой. Это что, какой-нибудь храм кофе?

Мраморные колонны уходили вверх, к высокому потолку, расписанному классическими сюжетами – одних ангелочков было не сосчитать. Из главного зала были видны два этажа, сплошь заставленных маленькими столиками. За этими столиками сидели мужчины в костюмах, а кто-то и в военных мундирах, и женщины в вечерних платьях, в шляпках с пышными перьями, с сумочками, расшитыми бисером. Гул разговоров, сигаретный дым, официанты, снующие взад и вперед, – и повсюду позолота, из-за которой кажется, будто посетители окутаны какой-то золотой дымкой, будто сидят в каком-то заколдованном месте, на кофейном Олимпе. Запах кофе, сигарет, духов… Мэри вдруг подумала – каково-то тут Кэтрин с ее кошачьим носом?

Кэтрин: – Отвратительно. И как только люди терпят такую вонь, я просто не понимаю.

– Это как-то… немного слишком, – с сомнением в голосе проговорила Мэри.

– А можно, я просто свернусь калачиком где-нибудь в темном углу? – спросила Кэтрин. – Не знаю, как можно что-то расслышать в этом гаме.

– Кафе «Нью-Йорк» открылось несколько лет назад, – проговорил граф – или, может быть, прокричал, трудно было сказать. – Это самая модная кофейня в Будапеште. Сюда приходят, как говорится, людей посмотреть и себя показать. Сам я в таких местах не бываю, но Лео назначил встречу именно здесь.

Он что-то сказал по-венгерски проходящему мимо официанту, и тот показал куда-то вглубь зала.

– Прошу, – сказал граф, жестом пригласив их следовать за ним. Они двинулись сквозь весь этот шум и блеск. Мэри порадовалась, когда они дошли до другого конца зала – тут было потише.

– Вот он, – указал граф. – И не один.

За столиком, на который он указывал, сидели двое. Одному, тому, что помоложе, было, пожалуй, лет под сорок или чуть за сорок. Он был необычайно красив, из тех, кому все женщины оборачиваются вслед на улицах – словно Аполлон Бельведерский сошел с пьедестала и облачился в современный костюм. Но на лбу и под глазами у него уже начинали прорезаться морщинки, а в золотых кудрях проблескивала седина. Второй был лет на двадцать старше и являл собой полную противоположность первому – приземистый, широкогрудый, задиристого вида, с густой бородой и кривым носом, который когда-то был сломан, а потом неудачно сросся. Если его товарищ был привлекательнее большинства мужчин, то его самого можно было смело назвать безобразным – хотя и в необычном роде, привлекающем внимание. Он курил довольно длинную трубку.

– Здравствуй, Дракула, – проговорил тот, что с золотыми волосами. – Ты, я вижу, не один. С дамами? – Он встал и поклонился. Другой же приподнялся лишь настолько, насколько требовала формальная вежливость, и кивнул. Трубку, однако, положил в пепельницу.

– Мисс Джекилл, мисс Моро, – сказал граф, указывая на Аполлона, – это Лео Винси. А его спутник, которого я не ожидал здесь увидеть, – профессор Гораций Холли из Кембриджского университета.

– Джекилл! Моро! – воскликнул профессор Холли. – Так это на вас проводили эти чертовы эксперименты.

– Холли! – сказал Лео Винси. – Что за манеры!

– Прошу прощения, леди, – сказал профессор, хотя в голосе у него звучала нетерпеливая досада. – Я, как Лео может подтвердить, не силен в светском обхождении. Должен признаться, как ученый я очень рад видеть вас – в особенности мисс Моро. Я сам себя всегда ощущал наполовину обезьяной – результатом регресса, атавизмом в каком-то смысле. Поэтому мне чрезвычайно любопытно встретить юную леди, которая наполовину кошка. Если бы это не было адски неприлично, я бы попросил разрешения изучить ваше физическое строение…

– Но это именно что адски неприлично, – сказал Винси. – Дракула, твои спутницы, конечно, обворожительны, но меня в твоем письме заинтересовало другое – что за опасность угрожает Айше от профессора Ван Хельсинга? И могу сразу сказать, что Ван Хельсинг тебя опередил: я получил от него записку вчера утром. Он, кажется, думает, что ты похитил его дочь из лечебницы для душевнобольных. Говорит, что у нее мания преследования: она считает, что родной отец хочет сделать из нее вампира. Очевидно, она унаследовала душевное расстройство от своей матери. Это правда? Ты действительно похитил мисс Ван Хельсинг?

– Это совершенная неправда! – сказала Мэри. – Он действительно сделал из нее вампира – во всяком случае, пытался! Они с доктором Сьюардом проводят эксперименты по биологической трансмутации. Их цель – возродить английский филиал Société des Alchimistes. Скажи им, Кэтрин.

– Если собрание не проголосует за разрешение исследований в области биологической трансмутации, он намерен захватить власть и встать во главе общества, – сказала Кэтрин.

– Власть? Но как? За него никто не станет голосовать. – Винси глядел скептически.

– С армией вампиров, которую он подчинил себе с помощью месмеризма, – сказала Мэри. – Во всяком случае, мы так думаем. А Арминий Вамбери ему помогает.

Несколько секунд Винси глядел на нее, а затем расхохотался.

– Дорогая мисс Джекилл, это похоже на сюжет дешевого романа ужасов. Я не особенно доверяю Ван Хельсингу, но он джентльмен и ученый. И, простите мне такой вопрос, – почему я должен верить ему, – он указал на графа, – человеку, который когда-то предал нас, да и вам обеим? Может быть, Дракула манипулирует вами, или вы манипулируете им, откуда мне знать? У меня нет никаких оснований верить дочери доктора Джекилла, который, позвольте вам напомнить, тоже предал общество, и его местонахождение до сих пор неизвестно, и созданию, которое убило доктора Моро. Кто-нибудь из вас хотя бы видел эту армию вампиров своими глазами?

– Нет, но… – проговорила Мэри.

– И вы похитили Люсинду Ван Хельсинг из заведения для душевнобольных, где ее лечили?

– Да, но…

– И она действительно сумасшедшая?

– Ну, собственно говоря, да. Но…

– Тогда назовите мне хоть одну причину, почему я должен верить вам и вашей нелепой истории.

– Потому что мы пытаемся вам помочь!

Мэри сжала кулаки. Как же ей хотелось стукнуть Лео Винси по этому красивому, классически правильному носу.

– Выслушай их, – сказал Дракула. – Ты не знаешь, что происходит. И Айша не знает…

– Она знает куда больше твоего, – сказал Винси. Он встал. – Холли, думаю, мы уже услышали достаточно. Что же до тебя, Дракула, советую тебе вернуть мисс Ван Хельсинг отцу или поместить ее в какое-нибудь заведение, где ей обеспечат надлежащий уход. Не пиши мне больше и не пытайся писать Айше. Всего хорошего, леди.

– Может быть, вы хотя бы скажете ей? – спросила Мэри. – Скажете президенту… Айше о том, что замышляет Ван Хельсинг.

– Я не намерен делать ничего подобного. Ей нужно готовиться к конференции, писать речь – ни к чему отвлекать ее глупыми россказнями. – Винси отодвинул стул, сказал: – Идем, Холли, – и пошел прочь, лавируя между столиками. Профессор Холли бросил на них напоследок еще один взгляд и двинулся следом.

– Что ж, отлично поговорили, – сказала Кэтрин.

– Мы пытались, – сказал граф и покачал головой. – Если нас отказываются слушать, что еще мы можем сделать?

Они молча проехали половину пути до дома, и только тогда Кэтрин выпалила:

– Моро это заслужил, между прочим. Что бы я с ним ни сделала – он это заслужил.

Мэри накрыла ладонью руку Кэтрин, сжала – успокаивающе, как она надеялась, – и не выпускала весь остаток пути до Музеум-утца. Что же дальше? Может быть, когда они вернутся в дом Дракулы, Жюстина с Кармиллой будут уже дома и принесут какие-нибудь известия об армии вампиров.

Глава XXIV. Таинственное аббатство

– И сколько же среди них вампиров? – шепотом спросила Жюстина.

– На скамьях – все, – прошептала в ответ Кармилла. – Я их чую. А вон те двое, у алтаря, кажется, нет. Их пока еще не заразили.

Жюстина пересчитала про себя людей, стоявших на коленях на скамьях. Двадцать четыре. И все вампиры, если Кармилла не ошибается, – а Жюстина подозревала, что не ошибается.

Утром мистер Джастин Фрэнк и молодой щеголь граф Карнштейн вышли из дома номер пять по Музеум-утца и отправились в аббатство Святого Игнатия – Сент-Игнац по-венгерски, как сказала Кармилла. Едва они вышли за дверь и двинулись по проспекту к Дунаю, Кармилла сказала:

– Может быть, вам удобнее будет говорить по-французски? Я знаю, что это ваш родной язык. А во времена моего детства это был язык знати.

Жюстина кивнула, и они перешли на французский. Несмотря на всю опасность и сложность их задачи, Жюстина была рада, что можно поговорить на родном языке. В Лондоне редко выпадал такой случай!

Они решили надеть мужскую одежду: если их поймают при попытке пробраться в аббатство, это можно будет объяснить шуткой – подобные выходки свойственны молодым людям, не так ли? Молодые женщины, пытающиеся проникнуть в аббатство, к монахам, вызовут больше подозрений.

Попасть в аббатство оказалось нетрудно. Они подошли к маленьким задним воротам, Жюстина развела в стороны прутья решетки, а затем, когда они прошли, снова выпрямила.

– Нам нужен наблюдательный пункт, чтобы оттуда можно было разглядеть в общих чертах, что здесь происходит, – сказала Кармилла. К счастью, с тыльной стороны штукатурка на колокольне кое-где осыпалась. Цепляясь за выщербленные места, Кармилла сумела взобраться на колокольню и спустить веревку, предусмотрительно намотанную вокруг талии, под сюртуком графа Карнштейна. Времени было чуть за полдень, и вокруг никого не видно. Может быть, у монахов как раз обед? Жюстина взобралась наверх по веревке. Сидя на колокольне, под большим медным колоколом, они стали ждать. Окна тут были со всех четырех сторон. Если кто-то войдет или выйдет, они сразу увидят.

Долго ждать не пришлось. Даже раньше, чем ожидала Жюстина, из дормитория вышел целый строй монахов и направился к церкви. Почему сейчас? Насколько знала Жюстина, сейчас не время молитвы. Она присела так, чтобы над подоконником торчала только голова – она надеялась, что так монахи снизу ее не заметят.

– С ними двое мужчин, – сказала сидевшая рядом Кармилла. – Я имею в виду – не монахов.

Жюстина их не видела, но ведь у нее зрение было не такое острое, как у Кармиллы. Все монахи вошли в церковь. От угла колокольни спускалась вниз узкая каменная лестница. Кармилла подошла к лестнице, на мгновение исчезла, затем появилась снова и жестом подозвала Жюстину. Пролетом ниже в спиральной лестнице была щель, через которую можно было разглядеть, что происходит внизу. Все монахи, кроме двоих, сидели на скамьях. Но в этих людях в коричневых рясах не было ничего свирепого или вампирического, и Жюстина подумала: может, Кармилла все-таки ошиблась? Разве можно, даже с ее превосходным обонянием, отличить вампиров на таком расстоянии?

Те двое стояли по обе стороны алтаря, словно чего-то ждали. Чего?

Открылась боковая дверь, и вошел человек – очевидно, не монах, потому что на нем был обычный сюртук и брюки, только сверху накинута какая-то риза. Жюстина сразу узнала его по описанию Кэтрин, которое слышала в тот вечер, когда они рассказывали друг другу о своих приключениях и открытиях: «Похож на рождественского деда в современной одежде». Так это профессор Ван Хельсинг! У него была белая борода и венчик седых волос вокруг головы. Сверху было видно лысину на макушке.

За ним шел другой мужчина, помоложе и более аккуратного вида. Доктор Сьюард? Он был чисто выбрит, а о профессоре Вамбери Кэтрин говорила, что у него борода и усы. Прендика Жюстина узнала бы, она ведь не так давно видела его в последний раз – это он вводил ей эфир в ту страшную ночь, когда Адам хотел заменить ее мозг мозгом другой женщины, которая любила бы его так, как Жюстина не могла. Она встряхнула головой, словно хотела отогнать непрошеные мысли – сейчас не до них. Нужно внимательно следить за тем, что происходит внизу. Так, значит, второй – по всей видимости, Сьюард. В руках у него была украшенная замысловатыми узорами чаша, какие обычно используют для причастия.

Ван Хельсинг уже стоял у алтаря. Сьюард, если это был он, поставил чашу перед ним, затем отступил к апсиде, прислонился к одной из каменных колонн и скрестил руки на груди. На мгновение Ван Хельсинг опустил взгляд вниз, на чашу. Затем вскинул руки и начал говорить – по-немецки, поэтому Жюстина не все понимала, тем более что смысла в его речи просматривалось немного. «Реки крови… день искупления… пир на крови еретиков и богохульников…» Сильный голос человека, привычного к чтению лекций, эхом отдавался в каменном алтаре. Жюстина взглянула на Кармиллу – может быть, графиня лучше понимает, что происходит? Ведь она-то знает немецкий. Но Кармилла пожала плечами, словно хотела сказать: «И я тоже не знаю».

Ван Хельсинг поднял чашу. Начал что-то говорить нараспев… о, да это же латынь. «Кровь Господа нашего… даровавшего жизнь вечную… берите, пейте». Это не молитва перед причастием! Или все-таки она, но искаженная: ни слов о смирении, ни призыва служить церкви. Все лишь о вечной жизни, которую дает кровь, о блаженстве во веки веков. Жюстина содрогнулась: никогда в жизни у нее не было такого явственного ощущения, что перед ней – воплощение зла. Даже Адам, убийца стольких людей, не вызывал у нее такого ужаса. Неужели кто-то способен ради своих целей осквернить то, что свято для всех?..

Ван Хельсинг закончил свою речь. Один за другим монахи поднялись со скамей, подошли к алтарной ограде и опустились на колени на подушки. Ван Хельсинг обошел всех по очереди, поднося чашу к их губам. Каждому, кто пил, он пристально смотрел прямо в глаза и что-то говорил – так тихо, что Жюстина не могла разобрать.

– Это не вино, – прошептала Кармилла. – Это кровь. Я чувствую запах даже отсюда.

Но Жюстина почему-то и сама уже догадалась об этом. Все это выглядело отвратительным глумлением над обрядом причастия. Кэтрин рассказывала, как Моро извратил религию у себя на острове. А теперь Ван Хельсинг делает то же самое в центре европейской столицы.

– Вам слышно, что он им говорит? – прошептала Жюстина. Кармилла покачала головой.

Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре. Все монахи выпили, все вернулись на скамьи, на свои места. Наконец Ван Хельсинг снова заговорил по-немецки:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа в вас, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Сьюард все так же стоял, прислонившись к колонне, и бесстрастно наблюдал, словно все это был спектакль, а он – всего лишь зритель.

Затем, один за другим, монахи вышли из церкви – остались только те двое у алтаря. Они так и стояли, спрятав ладони в рукава.

Ван Хельсинг обратился к одному из них:

– Не могли бы вы сказать аббату, что я очень благодарен за его помощь и в ближайшее время сделаю солидное пожертвование? Кажется, все идет по плану.

По крайней мере, именно так поняла его Жюстина, старательно переводившая про себя его слова. Spende – пожертвование или плата. Vorhaben – план, проект. Кажется, все понятно.

Монах поклонился и пробормотал что-то – слишком тихо, не расслышать. В отличие от профессора, чей голос был рассчитан на выступления перед большой аудиторией, он, вероятно, привык проводить свои дни в тишине и раздумьях.

– Так здесь все готово наконец? – спросил Сьюард по-английски – по-немецки он, видимо, не говорил.

– Вы нетерпеливы, друг мой Джон, – сказал Ван Хельсинг. – Важно основательно внушить нашим воинам нужные идеи, чтобы, когда придет время, они повели себя так, как нам нужно. Помните – через два дня им предстоит сражаться за нас, и, возможно, насмерть.

– Да-да, – сказал Сьюард. – Должен, однако, сказать – мне, как человеку науки, эти дикарские фокусы отвратительны. Почему нельзя было просто набрать наемников? Зачем вам понадобилось идти на такие крайние меры?

– Тех, кого наймем мы, могут нанять и другие и склонить к измене. Вы не знаете Айшу так, как я. Она неусыпно бдительна и сочетает женскую хитрость с объективным, рациональным умом мужчины наивысшего типа. Это убийственная комбинация. Если вы хотите, чтобы люди подчинялись вам безоговорочно, они должны верить в то, за что сражаются. Наши сторонники в Société des Alchimistes верят в прогресс науки – в то, что она может принести недоступную воображению власть и пользу человечеству. Мы убедили их в этом. Эти существа, которые вам столь отвратительны, верят в Бога и в вечную жизнь, которую Он им дарует. И теперь, когда их рассудок помутнен болезнью, они продолжают в это верить. За это они будут сражаться – и не предадут. Но не будем спорить. Нам еще нужно подготовиться к открытию конференции. Чем бы ни закончилось общее собрание, после этого конференция продолжится, и вы должны будете сделать свой доклад. Я просмотрю его еще раз и скажу, если сочту необходимым внести еще какие-то изменения.

Ван Хельсинг положил руку на плечо Сьюарда, они вместе двинулись по приделу к выходу из церкви и вышли через большие двойные двери.

Жюстин наблюдала за двумя монахами, вполголоса беседовавшими друг с другом. Затем один взял чашу и вышел в дверь, ведущую, вероятно, к ризнице. Другой сложил престольное покрывало и последовал за ним.

Когда они ушли, Кармилла сказала:

– А с виду такой славный человек! Этакий добрый дедушка, который всегда купит внукам на именины игрушечный паровозик или плюшевого медведя, если у родителей не хватает денег. – Она покачала головой. – Думаю, лучше всего нам сейчас же вернуться и рассказать обо всем. Мина должна знать, с чем нам предстоит бороться. Но как с ними бороться – вот вопрос. Вы сильная, и я тоже, и мой крестный. Но нас таких всего трое. У остальных есть револьверы и ножи, но что они против вампиров? А Ван Хельсинг полностью подчинил их себе – вот так же в точности мой крестный отец подчинял себе своих солдат-вампиров, вкладывал им в головы нужные идеи. Когда дойдет до боя, они сделают по его приказу что угодно.

Они спустились с колокольни так же, как и поднимались: Жюстина по веревке, а Кармилла, когда та добралась до земли, бросила веревку и сползла по стене вниз головой. Но едва они подошли к воротам, как Жюстина услышала крик.

Один из монахов быстро бежал к ним по траве. Должно быть, он работал в саду, потому что в руке у него была садовая лопатка. Жюстина не могла разобрать, что он кричит: это был сплошной поток венгерских слов.

– Hallo! Hallo! Ist das der Biergarten? – сказала Кармилла. Голос у нее был низкий, язык как будто заплетался. Она схватила Жюстину под руку и навалилась ей на плечо. – Wir suchen den Biergarten[121].

Монах оторопело глядел на нее.

– Nein Biergarden. Nein Biergarden hier. Wie kommst du hier?[122]

Очевидно, немецким он владел слабо. И как тут ответишь? Не говорить же, что Жюстина согнула прутья решетки…

Поддерживая очевидно пьяного графа Карнштейна, мистер Джастин Фрэнк проговорил:

– Das Tor ist kaputt. Sehen sie?[123]

Чтобы показать, что ворота действительно сломаны, Жюстина с силой толкнула их ладонью. Она надеялась, монах не услышит, что металлический засов переломился надвое от ее толчка.

– Geh! Geh! – проговорил он и замахал на них руками, словно кур прогонял. – Das it nein Biergarten! Du bist hier nicht![124]

Мистер Джастин Фрэнк и граф Карнштейн поспешно вышли из ворот со сломанным засовом, но прежде граф отвесил разъяренному монаху пьяный поклон.

Жюстина: – По-моему, Кармилла в придачу еще и сделала непристойный жест, но я не настолько хорошо разбираюсь в подобных жестах, чтобы понимать, что они означают.

Диана: – Могу тебя научить, если хочешь. Я-то их знаю целую кучу!

Мэри: – Да, для тебя это как родной язык, это мы знаем.

Диана: – Вот, например, гляди! А вот еще один.

Жюстина: – Диана, неужели тебе непременно нужно изъясняться в такой грубой, примитивной манере? Ведь под этой напускной резкостью скрывается умная, любящая девочка.

Диана: – А это ты к чему?

Когда Жюстина с Кармиллой пришли в дом на Музеум-утца, Мэри с Кэтрин уже вернулись из кафе «Нью-Йорк» и сидели в музыкальной комнате, обе хмурые.

– Насколько я понимаю, ваш план не сработал? – спросила Жюстина. Она уже отдала свою шляпу и перчатки стоявшему у дверей лакею.

– Они даже слушать нас не стали, – сказала Кэтрин. Она свернулась в клубочек на диване, с ногами на подушках, а Мэри сидела в одном из кресел – в более приличной позе. – Этот Лео Винси… что за самодовольный идиот… и волосы у него дурацкие. Такие мелкие кудряшки, как будто его завивали под амурчика с картины времен Ренессанса!

– Мне думается, если бы не мистер Винси, профессор Холли мог бы и выслушать нас, – сказала Мэри. – Манера держаться у него оскорбительная, но, как мне показалось, он со всеми такой. А Беатриче тем временем уже часа два сидит с Миной – они разрабатывают какой-то сверхсекретный план, а нам не говорят какой. А Диана куда-то убежала с этим будущим лакеем – его, должно быть, назвали в честь царя гуннов. Ничего удивительного, мы ведь в Венгрии! Люсинда спит – с ней граф и Лаура. Мне кажется, Лаура слишком часто дежурит: она сидит с Люсиндой вдвое больше, чем все остальные. А мы… мы просто не знаем, куда себя девать. Как строить планы, если неизвестно, к чему готовиться? Но вы-то наверняка что-нибудь разузнали. Жюстина, там и правда армия вампиров?

– К сожалению, да. – Жюстина вспомнила, как монахи пили кровь, словно вино. – Их там двадцать четыре человека, в которых Кармилла опознала вампиров. Мы видели, как они… в общем, это была совершенно нелепая и при этом совершенно жуткая церемония. Кармилла считает, что Ван Хельсинг подчиняет их себе силой внушения… это что-то вроде месмеризма.

– Да, Лаура такая, – сказала Кармилла. – Она и за слугами ходит, когда они болеют, и за любым раненым зверем, какой только попадется в окрестностях замка. Я готовлю лекарство, а она выхаживает. Надо напомнить ей, чтобы не слишком переутомлялась. Нас здесь много, всегда кто-то может ее сменить.

– Двадцать четыре человека – не такая уж большая армия, – сказала Кэтрин.

– Но двадцать четыре вампира разобьют роту обычных солдат, а батальон обратят в бегство, – сказала Кармилла. Она села в свободное кресло, а Жюстина примостилась на скамеечке у клавесина. – Я сама это видела, когда шли приграничные войны, и граф делал из солдат вампиров. Он тоже их гипнотизировал – внушал, чтобы дрались до последнего. Арминию Вамбери такой метод может быть известен из его исторических штудий.

– Ужасный метод, – сказала Мина. Она стояла в дверях. – Я очень рада, что вы все благополучно вернулись домой. Выходит, мы были правы: у Ван Хельсинга есть армия вампиров. Что ж, дело плохо. С другой стороны, по моим подсчетам, в Société des Alchimistes у него примерно три-четыре десятка сторонников – меньше, чем я боялась.

– А откуда вы знаете, сколько у него сторонников? – спросила Мэри.

– Сегодня утром, когда Мария Петреску следила за домом Арминия Вамбери с другой стороны улицы, в двери входило много мужчин и женщин, и все приблизительно в одно и то же время. Она сосчитала – их оказалось тридцать шесть. Среди них могло быть и несколько жильцов, но большая часть явно направлялась к Вамбери и, вероятно, к Ван Хельсингу. Даже с другой стороны улицы она видела, что в квартире Вамбери что-то происходит, а потом Ван Хельсинг сам провожал некоторых гостей до их экипажей. Когда все гости разъехались, Ван Хельсинг со Сьюардом тоже куда-то ушли.

– Должно быть, как раз в аббатство, – сказала Жюстина.

– Разумеется, это могут быть не все его сторонники, – продолжала Мина. – Может быть, еще кто-то придет вечером – или завтра, хоть завтра и выходной день. И все же я не думаю, что за ним стоит большинство – потому-то он и вынужден полагаться на свою армию. Влад говорит, на эти ежегодные конференции съезжаются члены общества со всего мира. Он считает, что на собрании будет присутствовать от ста до ста пятидесяти человек. Фракция Ван Хельсинга составит не больше трети. Однако я не уверена, что для наших планов это имеет существенное значение. Если Ван Хельсинг выиграет, ему придется действовать. Если проиграет – ему тоже придется действовать. И вот поэтому теперь мы с Беатриче хотим вам кое-что показать. Прошу всех в столовую – кажется, пора устроить военный совет.

Военный совет! Жюстине были не по душе эти слова. Разве хоть одна война принесла людям что-то хорошее? Иногда вся история человечества представлялась ей сплошной чередой кровопролитий, по большей части бесцельных и бессмысленных. Но ведь таких людей, как Ван Хельсинг, необходимо остановить – она это знала так же твердо, как и то, что в мире существует добро, и оно должно сражаться со злом. Если вышло так, что это сражение должно свершиться ее руками, – она не сдастся без боя.

Мэри: – Тебе не кажется, что это звучит слишком мелодраматично? Я понимаю, ты описываешь мысли Жюстины, но все же…

Кэтрин: – Мы с Жюстиной не один год проработали вместе в цирке. Представь себе Жанну д’Арк ростом больше шести футов, которая начиталась всякой туманной немецкой философии. Вот тебе и вся Жюстина.

Жюстина: – Кэтрин, ты мне льстишь. Я и не настолько добра, и не настолько красноречива, как ты изображаешь.

Кэтрин: – Вот видишь? Что я говорила?

В столовой Беатриче стояла у стола, на котором было разложено всевозможное оружие – револьверы, кинжалы и какие-то длинные куски тросов. Дальше стоял целый строй стеклянных флаконов, некоторые из них были наполнены ярко-красной жидкостью. Это что, тоже какое-то оружие? Мэри не могла себе представить, как же им пользоваться.

– Я очень рада, что вы вернулись! – сказала Беатриче Жюстине и Кармилле. – Надеюсь, ваш поход был успешнее, чем у Мэри с Кэтрин. Они жаловались, что их поездка закончилась ничем.

Жюстина подошла к столу и стала рассматривать этот странный набор.

– Пожалуй, да, успешнее. Мы узнали, что у Ван Хельсинга двадцать четыре приверженца-вампира, хотя с виду их не отличишь от священнослужителей. И неизвестно еще, все ли присутствовали на этой дьявольской мессе…

– Он наверняка собрал там всех, чтобы как можно вернее подчинить их своей воле, – сказала Кармилла. – Он ввел их в какой-то мистический транс с помощью месмеризма.

– Это похоже на рассказы Кэтрин, – сказала Мэри. – Как же мы будем сражаться против загипнотизированных вампиров?

Да и любых вампиров, если на то пошло?

– До такого даже я бы не додумалась, – сказала Кэтрин. – Ну ладно, паучьи боги. Проклятия мумии – тоже, сколько угодно. Но загипнотизированные вампиры? Это уж слишком.

– А как же кресты? Или чеснок? – Диана стояла в дверях вместе с Ховираг. Что это такое случилось с собакой-волком? Она вся была в какой-то черной пыли или саже. Сама Диана была более или менее чистой, только по щеке и дальше, по шее, тянулась длинная черная полоса. – Аттила заперт в угольном подвале. Можете его выпустить, если хотите. Он уже давно там в дверь колотит.

– И почему же Аттила заперт в угольном подвале? – спросила Мина, все еще стоявшая в дверях.

– Он сказал, что девчонка никогда не может быть умнее мальчишки. Такая же умная – еще пожалуй, но умнее – никогда. А я сказала, что пусть каждого из нас запрут в угольном подвале, и кто быстрее выберется, тот и умнее. Он меня первую запер, и я сразу выбралась – плевое дело. А ему уже, пожалуй, хватит там сидеть. Я подумала, что, если слишком быстро его выпустить, он еще опять вздумает говорить, что мальчишки умнее. И придется мне еще что-нибудь придумывать, чтобы ему доказать.

– Стало быть, то, в чем перепачкалась Ховираг, – это угольная пыль? – спросила Мина.

– Что? А, ну да. А как по-венгерски будет «угольный цветок»? Наверное, теперь ее надо так называть. Ей так понравилось валяться на куче угля.

Ховираг жалобно тявкнула.

– Ну-ка, иди сюда, – сказала Мина собаке-волку. – Давай-ка тебя выкупаем, пока ты не вздумала валяться на коврах, хотя им это, пожалуй, не особенно повредило бы. Диана, ты умудряешься дурно влиять даже на графских farkaskutyák. Я выпущу Аттилу и вернусь. Беатирче, может быть, вы продолжите пока без меня?

– Конечно, – сказала Беатриче. Мина увела за ошейник черную, как сажа, собаку-волка, и Беатриче начала рассказывать – таким голосом, который мы с тех самых пор стали называть «лекторский голос Беатриче»:

– Главная трудность борьбы с теми, кто заражен вампиризмом, в том, что они необычайно сильны, и на них заживает почти любая рана. Ножевые и пулевые ранения могут их на какое-то время вывести из строя, но не убить. Единственные способы остановить их по-настоящему – отрубить голову, расчленить или сжечь.

– А кресты… – снова начала Диана.

– Эти вампиры как раз обожают кресты, – сказала Кармилла. – И хотя сама я не любительница чеснока – я всегда чувствую его привкус в крови у тех, кто часто его ест, – вампиру он никак повредить не может.

– Предположение Дианы не так глупо, как кажется, – сказала Беатриче. – Как вы сказали, вы чувствуете вкус чеснока даже в крови. Когда я сидела с Люсиндой, я заметила, что у нее обострилась чувствительность к некоторым вещам – к свету, к звукам, к запахам. Все эти чувства у вампиров обостряются, и это может сделать их в чем-то более уязвимыми. Они сильнее, и раны у них заживают быстрее, но при этом им легче нанести удар в самые чувствительные места.

– Вот видите, я была права, – сказала Диана. – Беатриче же сказала, что я права.

– Вот, к примеру, – продолжала Беатриче. – Мэри, ты не поможешь мне с демонстрацией?

Мэри шагнула ближе к Беатриче. Что такое она должна помочь продемонстрировать? Беатриче взяла что-то со стола – какой-то металлический цилиндр, лежавший за револьвером. Поднесла его к губам и дунула. Со двора вдруг донесся разноголосый вой. Кто это – графские собаковолки?

– Что такое? – спросила она. Что могло встревожить собаковолков?

– Это. Какой-то. Кошмар. – Кэтрин зажала уши руками.

Жюстина смотрела на них, словно недоумевая, что происходит, а Диана сказала:

– Вы чего это?

Зато Кармилла даже пополам согнулась, зажимая уши.

– Простите! – виновато сказала Беатриче. – Я не думала, что это так сильно подействует. Кармилла, как вы себя…

– Великолепно, – сказала Кармилла, снова выпрямляясь. Опустила руки, которыми зажимала уши. Пальцы у нее были в крови. – Больно, ужасно больно – но великолепно.

– Но что же это такое? – спросила Мэри. О чем они говорят?

– Это самый обычный собачий свисток, – сказала Беатриче. – Я взяла его на время у графского конюха – он подзывает им собаковолков. Это изобретение сэра Фрэнсиса Гальтона – с его помощью он хотел определить диапазон слуха человека и животных. Человеческое ухо его не слышит – как вы видели, на Мэри он не оказал никакого воздействия. А вот собаки слышат – и кошки, и вампиры тоже. Кошки способны расслышать более высокие звуки, чем собаки, а уши вампиров, насколько можно судить, еще чувствительнее. С помощью такого свистка мы можем отвлечь и вывести из строя войска Ван Хельсинга. Но тем из нас, у кого тоже обостренно чуткий слух, придется взять с собой каучуковые затычки для ушей, чтобы защитить их от этого звука.

– А что это за бутылочки? – спросила Жюстина. – Это что, тоже какое-то оружие?

Беатриче взяла в руки один флакончик с распылителем.

– В них паприка – пряность, которую часто используют в блюдах венгерской кухни, разведенная в спирте. Если брызнуть этим в лицо, обожжет глаза, и противник ослепнет – во всяком случае, на время. Когда я рассказала Мине, что хочу сделать, она нашла эти флакончики в парфюмерном магазине. Они распыляют раствор равномерно и сильно.

Кармилла взглянула на нее с уважением и с некоторой опаской.

– Дьявольски умно!

– А другие флакончики, без распылителя? – спросила Жюстина. – В них какая-то бесцветная жидкость.

– Это хлороформ, – сказала Беатриче. – Он тоже обжигает при контакте, но главным образом действует при вдыхании. Если смочить хлороформом платок и закрыть кому-то нос и рот, жертва потеряет сознание. Граф позволил мне проверить это средство на нем, чтобы убедиться, что оно сработает. Как я и подозревала, вампиры тоже восприимчивы к его действию – их можно усыпить, как можно ранить ножом или пулей. Однако они быстрее приходят в себя – нужно будет сразу обездвижить их, пока не очнулись.

– Когда же ты успела все это подготовить? – спросила Мэри. Да, Беатриче не теряла времени, пока их не было дома.

– Один ингредиент Мина купила в аптеке. А другой – просто очищающее средство. Дворецкий принес нам целую бутыль. Но с обоими средствами нужно обращаться осторожно: для обычных людей они так же опасны, как и для тех, кто заражен вампиризмом.

– А я возьму револьвер, ладно? – сказала Диана.

– Ты еще ни разу в жизни не стреляла, – сказала Мэри. – Вот научишься обращаться с револьвером как следует, тогда и будешь брать его в бой.

Не хватало им там Дианы с огнестрельным оружием в руках! Она скорее кого-то из своих подстрелит, чем врага.

Диана: – Ты же сама даже учить меня не захотела. Пришлось Холмса просить.

Мэри: – Да, и я до сих пор думаю, что с его стороны это было опрометчивое решение. Ты и без револьвера достаточно опасна.

Диана: – Это комплимент? С моей точки зрения, это комплимент.

– В данном случае револьвер будет наименее действенным оружием, – сказала Мина. Она, очевидно, только что вошла – на этот раз без собаки. – Даже нож, и тот полезнее. И помните, что на конференцию соберется очень много людей из Société des Alchimistes. Во всех комнатах будет полно народу, и открывать там пальбу было бы крайне неразумно. Мы должны предотвратить кровопролитие, а не устраивать его сами. Наша цель – не убить, тем более что это не так легко сделать. Беатриче, не могли бы вы продемонстрировать тросы для связывания?

Беатриче кивнула. Взяла со стола один из тросов. К нему было приделано что-то похожее на замок.

– Ими нас тоже снабдил граф. Очевидно, они достаточно прочны, чтобы удержать вампира.

– По крайней мере, в теории, – сказала Мина. – Они сделаны из того же материала, что и тросы фуникулера на Замковом холме. Влад сам понесет их в заплечном мешке. Связывать вампиров – это будет его обязанность. Позже поговорим о том, кто какой вид оружия предпочитает. У кого-нибудь есть вопросы?

– Где Хохо? – спросила Диана.

– Аттила ее купает, и, будем надеяться, себя тоже немного приведет в порядок. А теперь, если никто не хочет ужинать хлороформом или раствором паприки, предлагаю убрать все это на буфетный стол. Я велела сегодня подать ужин пораньше – вы все полдня пробегали и, думаю, проголодались. Сегодня делать больше нечего – только завтра, когда в Академии наук никого не будет и мы сможем, как говорят в Америке, прозондировать обстановку. А пока предлагаю поговорить о чем-нибудь другом. Нужно проветрить головы хотя бы ненадолго, иначе сойдем с ума, как Люсинда!

Мэри только рада была поговорить о чем-нибудь другом. За ужином – превосходным, как и все трапезы в доме графа Дракулы, и это при том, что сам хозяин ничего не ел, – Кэтрин рассказывала о цирковых артистах и их номерах: о мадам Зоре, о зулусском принце, о мальчике-собаке Саше. Все гадали, зачем же Саша вытащил из чемодана телеграмму Ирен Нортон. Может быть, люди из Société des Alchimistes его подкупили или шантажировали – а если шантажировали, то чем? Кэтрин вспомнила, что циркачи сейчас как раз, должно быть, выступают в Вене – вечернее субботнее представление близится к концу. Жюстина сказала, что иногда скучает по своей роли великанши, и Беатриче призналась, что ей очень понравилось выступать в цирке. Кэтрин стала поддразнивать Беатриче Кларенсом, но Мэри ее одернула – было видно, что Ядовитой девице очень неловко это слушать. Беатриче перевела разговор на Ирен Нортон и ее квартиру – такой изысканно обставленной квартиры она еще никогда не видела, вот бы переделать в том же духе гостиную дома, на Парк-Террейс, когда они вернутся домой. Жюстина заметила, что ей хотелось бы нарисовать штирийские пейзажи, если удастся еще когда-нибудь рассмотреть их как следует – когда не нужно будет удирать от мистера Хайда. Кармилла пригласила ее приезжать в гости в замок в любое время и стала рассказывать о различных суевериях, касающихся вампиров и до сих пор бытующих среди сельских жителей. Кэтрин спросила, не знает ли она чего-нибудь о секретах месмеризма: как Элис умудряется исчезать или заставить всех поверить, что она исчезла? Диана пришла в восторг, услышав об Арчибальде.

– Бьюсь об заклад, с ним будет куда веселее, чем с вами, – сказала она.

Когда принесли ужин – какую-то жареную лапшу, которую Мина называла krumplis nudli, фасолевый суп и салат из огурцов, ломтики ветчины для Кэтрин и отвар липового цвета для Беатриче, – Мина попросила лакея сделать лампы поярче: уже начинало темнеть. Съев свою порцию nudli и еще чуть-чуть, Диана встала, объявила всем, что умирает от скуки, и пошла посмотреть, как там чувствует себя Хохо после купания. По пути она пыталась прихватить один из револьверов, но Мэри ее поймала. Эта девчонка – неисправимая воровка!

Одна Мина сидела молча. Мэри с любопытством поглядывала на нее, но Мина только улыбнулась и предложила ей еще одну порцию супа. Мэри и сама не могла в полной мере наслаждаться ужином: она слишком тревожилась за мистера Холмса. Куда он пропал и вернулся ли? Она все время напоминала себе, что сделать все равно ничего не может, а значит, и волноваться бессмысленно. Она попыталась сосредоточиться на общем разговоре – таком мирном, уютном, словно они вернулись в клуб «Афина»! Но ее мысли невольно возвращались к тому, что сейчас делается на Бейкер-стрит, 221Б.

Когда они уже доедали ужин, Кати просунула голову в дверь и что-то сказала Мине. Можно было разобрать слова «Кэтрин Моро».

Лицо Мины стало озадаченным.

– Кэтрин, Кати говорит, что какой-то человек хочет вас видеть. Заходить не стал, ждет за дверью. Сказал, что он только на минутку, и что вы знали его еще на острове?

Кэтрин уронила вилку. Она громко звякнула о тарелку.

– Что это значит? – прямо спросила Мэри.

– Эдвард Прендик, – сказала Беатриче. – Кэт, ты как?

С минуту Кэтрин глядела к себе в тарелку. Затем отодвинула стул и встала.

– Ничего, – сказала она. – Пойду поговорю с ним.

Мэри: – Да, об этом непременно надо написать! О нас-то ты расписала все, что только было неловкого и мучительного. Написала о моем разговоре с Хайдом. О Жюстине и Адаме. О Беатриче и Кларенсе. И о Диане… впрочем, Диану ничем не смутишь, так что ее можно не считать. Будет нечестно, если о себе ты не напишешь то же самое.

Кэтрин: – Я уже написала, какой идиоткой я себя выставила, когда решила, что Зора стащила телеграмму. Куда уж хуже?

Жюстина: – Но твой разговор с Прендиком был очень важным – не только из-за того, что он сообщил, но и из-за того, как это подействовало на тебя. Кэтрин, это ведь не просто приключенческая история. Это история о нас – о наших эмоциях, отношениях. Без этого она и правда превратится во что-то вроде твоих рассказов об Астарте.

Кэтрин: – В рассказах об Астарте тоже ничего дурного нет!

Диана: – Если не считать того, что твой Рик Чемберс слегка туповат.

Прендик ждал ее у ворот. В свете газового фонаря от входной двери он выглядел точно так же, как и в поезде, – такой, как всегда, только усталый и будто постаревший. Дело было не только в поседевших волосах. Он сам как-то выцвел весь, словно понемногу превращался в призрак.

– Кэтрин, – сказал он. – Как только Ван Хельсинг упомянул графа Дракулу, я сразу догадался, где тебя искать. Они не знают, что я здесь. Я понимаю, ты не хочешь меня видеть, понимаю, что ты, наверное, никогда больше не захочешь со мной разговаривать, но я должен тебя предупредить. Прошу тебя, прошу – не ввязывайся в эту войну. Ты не знаешь, против кого тебе придется сражаться.

Кэтрин подняла руку, словно хотела прервать его, но он схватил эту руку и прижал к груди – прямо к сердцу.

– Я знаю, ты меня ненавидишь, всегда будешь ненавидеть за то, что я бросил тебя на острове. Но прошу тебя, выслушай.

– Я тебя не ненавижу, – сказала она. Это была не совсем правда, но ей не хотелось признаваться в своих чувствах. Это значило бы дать ему слишком большую власть над собой. Когда-то она любила его, и это тоже дало ему слишком большую власть. – Я тебя презираю как труса, – сказала она. Это тоже была не совсем правда.

– Презирай сколько хочешь, – проговорил он с каким-то тихим отчаянием. – Ты не можешь презирать меня больше, чем я сам презираю себя. Но скажу тебе одно. Я никогда не думал бросить тебя, чтобы выжить самому. Когда я ступил на этот плот, который сам построил, я был уверен, что плыву навстречу своей гибели. Меня спасли по чистой случайности. Когда я снова увидел тебя в Лондоне…

– Где ты тоже создавал зверолюдей, как Моро!

– Кэтрин, поверь, я не стал бы этого делать, если бы меня не вынудили.

Она смотрела в его худое, изможденное лицо. Она не станет его жалеть, нет, не станет!

– У тебя был выбор. Ты сам выбрал стать одним из господ с хлыстом. Сам выбрал бросить Арчибальда – человека-орангутана – на цепи в подвале.

Он удивленно взглянул на нее.

– Откуда ты знаешь?..

– Чего ты хочешь, Эдвард? Зачем ты пришел?

– Чтобы отговорить тебя ввязываться в эту войну. – Он все еще прижимал ее ладонь к груди обеими руками. – Любовь моя…

Она выдернула руку.

– Что бы ты ни сказал, ты не можешь меня ни убедить, ни разубедить – ни в этом, ни в чем-то другом.

– Тогда я хочу отдать тебе вот это. – Он достал из нагрудного кармана лист бумаги. – Я записал все на случай, если ты не захочешь меня видеть. Прошу тебя, Кэтрин. Побереги себя.

Она неохотно взяла у него бумагу. Не говоря ни слова, только бросив на нее один последний взгляд, словно моряк, прощающийся с родной землей, он развернулся и исчез в темноте улицы.

Кэтрин долго глядела ему вслед, в эту темноту. Затем развернула бумагу и стала читать написанное его угловатым почерком, который она помнила с тех давних времен на острове, когда он учил ее писать. Это было подробное изложение планов Ван Хельсинга.

Глава XXV. Собрание общества

Наутро, за завтраком, Мэри с изумлением увидела, что Лаура входит в столовую под руку с Люсиндой. Люсинда была одета! И не в постели! Ну что ж, это явный прогресс.

– Как себя чувствует сегодня наша пациентка? – спросил граф, привстав и отвесив поклон. Он был галантен, как всегда, однако Мэри заметила, что он удивлен и встревожен.

Мина встала и подошла к Люсинде.

– С вами все хорошо, дорогая? Я очень рада видеть, что вы сегодня встали с постели. Только глядите, не переутомляйтесь.

– Ей уже намного лучше, – сказала Лаура. – Утром она услышала звон церковных колоколов и сказала, что хочет пойти в церковь. Во всяком случае, я ее так поняла.

– Я хотела бы петь в небесном хоре, – сказала Люсинда, глядя на них серьезными глазами. – Я хочу, чтобы мой голос звучал в хоре ангелов и архангелов.

– Католическая церковь есть на Кечкемети-утца, всего в нескольких кварталах, – сказала Мина. – У нас, боюсь, совсем не религиозный дом, – ни Влад, ни я не ходим к мессе. И едва ли кто-то из вас…

– Я схожу с ней, – сказала Жюстина. – Я сама уже несколько недель не бывала в церкви – с тех пор, как мы уехали из Лондона. Мне тоже хочется пойти.

– И мне, – сказала Беатриче. – Мы с Жюстиной возьмем ее с собой. Если, конечно, она уже достаточно окрепла.

– Если ей станет нехорошо, я всегда могу отнести ее домой на руках, – сказала Жюстина.

– А вот англиканской церкви в Будапеште, наверное, нет, – с улыбкой сказала Мэри. – Я бы тоже хотела сходить в церковь, но едва ли власть епископа Кентерберийского простирается так далеко.

– Может быть, подойдет кальвинистская служба, если вас не беспокоит их раскольничество? – спросила Мина. – Есть церковь на Кальвин-тер, Лаура там иногда бывает. Мы могли бы сводить вас с Дианой на службу. Правда, она будет на венгерском…

Мэри не возражала. Вот Диана – та да, но она бы так же возмущалась, если бы ее попробовали затащить на любую дурацкую церковную службу, как она и заявила Мэри. Все же Мэри настояла, что это для ее же блага. Так как с ними была Мина, Диана вела себя довольно прилично – не корчила рожи и не колотила ногой по скамейке впереди. Лаура, как могла, переводила с венгерского. Она объяснила, что по-венгерски говорит не вполне свободно, так как выросла в австрийской части Австро-Венгерской империи.

– Французский и немецкий я знаю неплохо, – сказала она, – но когда доходит до венгерского, без Кармиллы не обойтись!

Когда они вернулись, Мэри еще на лестнице с удивлением услышала доносящуюся сверху музыку. Что это – клавесин в музыкальной комнате? Мина вдруг схватила ее за руку.

– Ох, слава богу. Это хороший знак. Идемте, я хочу это видеть…

Что видеть? Мина почти взбежала по лестнице. Мэри оглянулась на Лауру – та, кажется, была удивлена не меньше.

– Никогда не слышала, чтобы кто-то играл на этом инструменте, – сказала она. – Даже не знала, что он настроен.

Они и не был настроен как следует – и все же звуки, доносившиеся со второго этажа, были мелодичными, несмотря на проскальзывающие изредка фальшивые ноты. Мэри вошла следом за Миной в музыкальную комнату. Люсинда сидела на скамеечке перед клавесином и играла так, словно от этой игры зависела ее жизнь, – пальцы так и летали по клавишам, кудри растрепались. Беатриче с Жюстиной стояли у клавесина и слушали.

– Как только мы вернулись, она попросила нас зайти сюда, – сказала Беатриче. – Очевидно, она видела этот инструмент, когда проходила мимо по коридору.

– Люсинда, – сказала Мина, опускаясь на колени возле скамеечки, – дорогая моя, как вы себя чувствуете?

Руки Люсинды упали на клавиши. Она развернулась на скамеечке, и Мэри увидела, что по ее лицу текут слезы.

– Mijn Moeder! – сказала она. – Mijn Moeder is dood[125].

Мина села рядом и обняла Люсинду. Девушка разрыдалась у нее на плече – так, словно у нее сердце разрывалось, да так оно, наверное, и было. Но почему сейчас? Люсинда не плакала о смерти матери с того дня, как они вернулись в квартиру Ирен. Безумие тогда уже совершенно овладело ею…

Понемногу рыдания стали тише. Люсинда подняла голову.

– Где я, Вильгельмина? – спросила она. – Что это за дом? Я помню замок в лесу, где меня кололи шипами. Хотя нет, это из сказки. Я все еще в Вене?

– Вы в Будапеште, со мной, – сказала Мина, гладя ее по голове. – Что вы помните из того, что с вами было?

Люсинда покачала головой.

– Сны. Кошмары. За мной пришли призраки. Они утащили меня в подвал, где король держал в плену мою мать. Нет… это тоже сказка. Мама… – По ее лицу все еще текли слезы. – Но я помню… ее. Она дала мне кровь. – Люсинда показала на Мэри. – И ее тоже. – Теперь она показывала на дверь, а в дверях стояла Диана – по пути домой она отстала, как обычно. – Она сожгла замок дотла, чтобы меня освободить.

– Что-то вроде этого, – сказала Диана. – Она что… уже в своем уме?

– Тихо ты! – грозно нахмурилась Мэри.

– Как же это случилось? – спросила Мина, переводя взгляд с Жюстины на Беатриче. – Как же Люсинда снова… пришла в себя, если можно так выразиться?

– Орган заиграл, – сказала Жюстина. – И хор запел – мальчики с ангельскими голосами. И вдруг я почувствовала, как она схватила меня за руку. Она смотрела на меня, и в первый раз я поняла, что она видит меня по-настоящему. Я бы сказала, что это чудо, но, кажется, это музыка.

– Люсинда всегда была одарена музыкально, – сказала Мина. – Она училась у одного знаменитого композитора в Амстердаме, и ее мать думала, что когда-нибудь она станет пианисткой. Должно быть, музыка напомнила ей, кто она, и пробудила от сна. – Она вновь повернулась к Люсинде. – Дорогая, простите меня за такой вопрос, но вы помните что-нибудь о своем отце? О его экспериментах?

Люсинда закрыла глаза руками, и на миг Мэри показалось, что она не станет отвечать. Затем она сказала:

– Он брал у меня кровь. И еще… иголками… не знаю, как сказать по-английски… вводил в меня кровь. Говорил, что она меня изменит, сделает сильнее. Что я буду жить вечно. Но я чувствую, как призраки обступают меня, теснятся вокруг, у меня в голове… Я заблудилась в темном лесу…

Мина положила Люсинде руку на плечо.

– А вы могли бы рассказать об этом… другим людям? Множеству людей? На большом собрании.

Люсинда подняла на нее большие, испуганные глаза.

– Конечно, нет, мы не можем подвергнуть ее такому испытанию, – сказала Мэри. Люсинда казалась такой юной, такой хрупкой. – Она же только что… пришла в себя, как вы говорите. А вдруг, если мы приведем ее на собрание Общества алхимиков, это ей повредит? Вдруг она снова… ну, вы понимаете.

– Чокнется, – сказала Диана.

– Мэри права, – сказала Лаура. – Невозможно требовать, чтобы она выступала перед этими людьми, пока она в таком состоянии. Может быть, можно как-то иначе это сделать?

– Нельзя. – Голос Мины прозвучал неожиданно резко. – Вы для этого ее сюда и привезли. Именно для того, чтобы предъявить ее на общем собрании. Когда Ван Хельсинг убил Люси, он уничтожил все доказательства своего преступления. Он никогда не ответит за ее смерть. Но Люсинда – живое доказательство: следы от инъекций на руках, вампирическое безумие. Нужно, чтобы члены общества – и Айша тоже – не только услышали, но и увидели, что творит Ван Хельсинг. Теперь, когда Люсинда снова… пусть и не совсем в себе, но все-таки ей уже лучше, – она может сама рассказать свою историю. Это произведет более сильное впечатление, чем мой рассказ. Мистер Прендик сообщил нам о том, что он планирует. Если она заговорит сразу, как только Ван Хельсинг поставит свое предложение на голосование, это будет эффектнее всего. Люсинда, вы сможете это сделать? Вы спасете других девушек от такой же судьбы и не позволите своему отцу совершить жестокое злодеяние.

Такую Мину Мэри еще не видела – Мину, ставшую шпионкой Королевского общества ради каких-то своих целей, которые Мэри все еще не понимала до конца. Мину, для которой главное – остановить Ван Хельсинга любой ценой. Как же ей теперь видеть в ней прежнюю мисс Мюррей? Сердце у нее заныло.

Позже, днем, когда они тайком пробрались в здание Венгерской академии наук, вскрыв замок, она все еще чувствовала себя внутренне опустошенной.

Диана: – Это я вскрыла замок. И Люсинду я спасла. А ты хоть бы словом обо мне упомянула!

Кэтрин: – Ты помогла нам попасть в здание, а потом Мэри рисовала карту, пока ты слонялась без дела, разглядывала портреты и хихикала над мужчинами в париках. Беатриче строила планы, как быть с теми, кто будет сидеть на балконе, а мы с Жюстиной планировали, что будем делать внизу, в зале заседаний. Я считаю, это наша общая заслуга.

Внутри Академия выглядела не менее внушительно, чем снаружи. Большой зал, где и ожидалось собрание, парадная лестница, ведущая на второй этаж, балкон, с которого можно наблюдать за происходящим внизу. Завтра по всем коридорам будут расхаживать члены Общества алхимиков, в конференц-залах ученые будут делать доклады. Мэри задумалась: интересно, какая часть их работ так или иначе связана с биологической трансмутацией? И… делал ли ее отец когда-нибудь доклады о ней самой или о Диане? Где-то должны быть копии документов Раппаччини, Моро… даже Франкенштейна. Интересно, что в них.

Когда они вернулись в дом на Музеум-утца, Мина сказала:

– Я хочу, чтобы сегодня вечером вы все отдохнули. Постарайтесь отвлечься от Общества алхимиков. Отдохнете, и завтра будете бодрее и собраннее.

Мэри: – Как будто от этого можно было отвлечься! Я, кажется, весь вечер нервно расхаживала взад-вперед. Может, даже дыру протоптала на ковре в спальне. И за мистера Холмса, конечно, тоже волновалась.

Жюстина: – А мы с Беатриче читали книги из Мининой библиотеки. Надо было и тебе пойти туда с нами. Когда я волнуюсь, кантовские «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» меня всегда успокаивают.

Беатриче: – Увы, но я читала всего-навсего Nouvelle Mode. Не могла сосредоточиться ни на чем серьезнее модного журнала. А Кэтрин где была?

Кэтрин: – На крыше. Нужно было о многом подумать, а мне всегда становится легче, если взобраться на гору.

Когда Мэри уже собиралась ложиться спать, послышался стук в дверь.

– Входите! – ответила она.

Это была Мина.

– Мэри, – сказала она, подходя к кровати и усаживаясь на краешек матраса, – я хочу с вами кое о чем поговорить.

– Да? – сказала Мэри. Может быть, Мина еще что-нибудь расскажет о тех годах, что она провела в доме Джекиллов, когда была шпионкой подкомитета по вопросам формата библиографического цитирования? А захочется ли Мэри об этом слушать?

– Я хочу, чтобы завтра именно вы выступили перед обществом и изложили нашу позицию. Вы – Мэри Джекилл, дочь своего отца. У вас будет кредит доверия, которого нет у меня. Сможете?

– Наверное, – сказала Мэри. – Но что же я скажу…

– Пусть вначале выскажется Люсинда, а потом вы изложите Айше свою позицию. Больше никаких экспериментов. Никаких чудовищ.

Мэри вздрогнула при этом слове. Неужели Мина не могла подобрать какое-нибудь другое? «Так вот, значит, кто я для нее?»

– Хорошо, – сказала она. Она сделает это – не потому, что так хочет Мина, а для того, чтобы остановить таких людей, как Ван Хельсинг. Чтобы не было больше таких, как Люсинда…

Мина улыбнулась.

– Дорогая моя, вы всегда были моей любимой ученицей. Спокойной ночи, приятных снов.

«А вы были моей любимой учительницей, – подумала Мэри. – Вернее, единственной». Когда Мина ушла, Мэри еще полночи ворочалась в кровати, пока не провалилась в тяжелый сон без всяких сновидений.

Утром она проснулась в ужасе перед тем, что ей предстоит сегодня. Как всегда, их ждал завтрак, но, кажется, одна только Диана не потеряла аппетита. Даже Кэтрин рассеянно жевала кусочек бекона.

Мэри обвела глазами сидящих за столом. Все, кроме Дианы, казались усталыми и взволнованными. Даже у графа был обеспокоенный вид, а ведь он-то лучше всех представлял, с чем им придется иметь дело.

Люсинда единственная, помимо Беатриче, была в платье – белом, муслиновом, придававшим ей сходство с героиней сентиментального романа. Должно быть, Мина выбрала его специально, в расчете на такой эффект? Ну конечно! Мэри украдкой бросила взгляд на Мину. Вид у нее был усталый, но решительный. На миг Мэри охватила тоска по тем дням, когда мисс Мюррей была ее подругой и собеседницей, той женщиной, на которую ей больше всего на свете хотелось быть похожей. А эта Мина – совсем другая! Она, как и Мэри, была одета в костюм для прогулок, не стесняющий движений. Остальные надели мужские костюмы и постарались придать себе вид респектабельных членов Société des Alchimistes.

– Я хочу, чтобы вы запомнили вот что, – сказала Мина. – Во-первых, там будут охранники, но это обычные охранники Академии наук. Насколько мне известно, Société des Alchimistes никакой дополнительной охраны не нанимало. По виду охранники не отличат нас от членов общества. Смотреть они будут вот на это. – Она открыла маленькую сумочку и разложила на столе какие-то маленькие металлические предметы. – Когда я служила компаньонкой Люсинды, я сняла восковой слепок с печати Ван Хельсинга. Это для тех из нас, кто будет входить через парадную дверь.

Мэри взяла один из металлических предметов и сразу же его узнала. Точно такой же она видела на теле убитой женщины в Уайтчепеле – несчастная Молли Кин, первое ее дело с Шерлоком Холмсом! Это была металлическая печать, которую можно было носить на цепочке карманных часов или на шее, как кулон. На ней были выгравированы буквы: S.A.

– Диана, Влад, Лаура и Беатриче, вы пройдете через запертую заднюю дверь, как мы делали в воскресенье, поэтому вам не понадобится предъявлять печать на входе. Вам нужно идти прямо на балкон – и ни на что не отвлекаться, Диана!

– Я-то при чем! – буркнула Диана себе под нос, так, что только Мэри услышала.

– Найдите и обезвредьте там вампиров Ван Хельсинга раньше, чем он успеет подать сигнал. Там могут быть и другие наблюдатели – иногда на балконе сидят предварительные члены общества, как говорит Влад, – те, у кого еще нет права голосовать. Постарайтесь не усыпить случайно кого-нибудь из них. Диана взламывает замок, Беатриче и Лаура усыпляют вампиров хлороформом, Влад связывает. Помните – эти люди обладают феноменальной силой. И к тому же они кусаются.

Мы с Мэри и Люсиндой входим через парадную дверь. Сядем поближе к выходу и не будем привлекать к себе внимания, пока Ван Хельсинг не поставит свое предложение на голосование. Вначале Айша, как президент, скажет приветственное слово, затем члены общества будут обсуждать разные старые и новые дела – вот тогда-то Ван Хельсинг и поднимет вопрос о биологической трансмутации. Тут мы и должны выступить. Кэтрин, Жюстина и Кармилла тоже войдут через парадную дверь и займут места в зале. Кэтрин с Кармиллой отличат вампиров по запаху. Жюстина, а вы смотрите на них и делайте то же, что и они. Если вампиры ринутся в атаку – мы ведь не знаем, как будет проходить собрание, может случиться что угодно, – вы должны их обезвредить и всеми силами постараться защитить членов общества. Постарайтесь вывести вампиров из строя как можно быстрее – Влад придет к вам на помощь, как только свяжет тех, что на балконе. Есть вопросы?

Мэри окинула взглядом сидящих за столом. Кэтрин покачала головой, и у остальных, кажется, вопросов тоже не возникло. Вдруг Диана спросила:

– А Ховираг можно взять с собой? Бьюсь об заклад, она нам пригодится. Будет вампиров кусать!

– Нет, – ответила Мина. – Еще вопросы?

Вопросов не было.

– Отлично, – сказала Мина. – Сейчас семь часов. Первая группа идет вдоль Дуная, вторая – по Вачи-утца, третья – по Кечкемети-утца. Вы должны быть на месте без четверти восемь. Собрание открывается ровно в восемь. Вначале входит первая группа, выжидаем пять минут, затем вторая, et cetera. Готовы?

«Нет, не готовы», – подумала Мэри. Но она уже начинала понимать, что к трудным моментам в жизни по-настоящему подготовиться невозможно. Момент наступает, и ты либо справляешься, либо нет. Остается только держаться изо всех сил всякий раз, когда он наступит.

Мэри была в третьей группе. Через пятнадцать минут они с Миной и Люсиндой уже шагали по Музеум-утца. Птицы перекликались в кронах лип, свесивших ветки через ограду парка. Цветочница с букетиками лаванды стояла на своем обычном месте.

– Lavendula! Lavendula egy fillér![126] – кричала она. Может быть, потом, когда все закончится, купить себе букетик? Это будет заслуженная награда.

Они перешли площадь – Кальвин-тер, как Мина назвала ее вчера, когда они ходили в кальвинистскую церковь, и двинулись дальше по Кечкемети-утца – узкой, застроенной магазинами, жилыми домами и опять церквями – да сколько же в Будапеште церквей? Воздух был чистый, свежий, и на улице было тихо для утра понедельника. Каблуки ботинок щелкали по камням. Мэри спрашивала Мину, не лучше ли им переодеться так, чтобы их не узнали, но Мина сказала – нет. Они идут выступать перед Обществом алхимиков. Они должны сделать это от своего собственного имени, завоевать доверие общества – может быть, даже самой Айши. Единственным, что как-то скрывало внешность, была шляпка с вуалью на Люсинде. Такие носили летом все женщины, следящие за модой, – чтобы уберечь лицо от солнца, – но им она была нужна для того, чтобы Ван Хельсинг не узнал дочь в толпе.

Узкая улица вывела их на площадь, и Мэри снова увидела Gerbeaud – кофейню, куда Мина водила их в первый день. Мэри захотелось – ох, как захотелось! – чтобы это было обычное утро, чтобы они шли просто осматривать достопримечательности Будапешта и, может быть, зашли бы сюда поесть мороженого. Но они прошли мимо кофейни, двинулись дальше по улице, мимо роскошных отелей по обе стороны, и вскоре вышли к парку.

За парком Мэри увидела Академию наук – точь-в-точь такую же, как в воскресенье: официальное, внушительное здание, похожее на лондонский Колледж хирургов, только пышнее украшенное.

Мина обернулась к Люсинде:

– Все хорошо, дорогая?

Люсинда кивнула, но Мэри видела, что она волнуется. Она взяла Люсинду за руку.

– Все, что вам нужно, – это рассказать свою историю, – сказала она.

– Думаю, я смогу, – сказала Люсинда. Ее маленькая, холодная рука крепко стиснула руку Мэри.

– А вы как, Мэри? Готовы? – спросила Мина.

– Будем считать, что да, – ответила Мэри.

Мина поглядела на часы – карманные часы с печатью Общества алхимиков на цепочке.

– Без четверти восемь. Еще пять минут, и идем. Как раз успеем перейти через парк.

Мэри очень волновалась, пропустят ли их в здание, но это оказалось на удивление легким делом. Перед ними стояли двое мужчин в тюрбанах, похожих на индийцев, и разговаривали на каком-то незнакомом Мэри языке. Они предъявили свои печати и прошли в мраморный вестибюль. За ними подошли к входу и Мина с Мэри. Мэри потянула за собой Люсинду – та немного отстала. Охранник у входа только глянул на их печати и кивнул. И вот они уже внутри. Теперь вверх по лестнице и направо – это она вчера запомнила.

Коридор перед входом в зал был полон людей из Société des Alchimistes – они пили кофе, приветственно окликали друг друга, кого-то с кем-то знакомили. В первый раз Мэри видела изнутри ту организацию, к которой принадлежал когда-то ее отец, которая так много для него значила, – пока его не исключили.

Говорили на самых разных языках – Мэри опознала немецкий, французский и… это наверняка итальянский. А это… нет, непонятно. Может быть, какой-нибудь из языков Центральной Европы? А люди! Мужчины и женщины, хотя женщин не так уж много, заметила она. И в сюртуках такого покроя, какие можно увидеть в Лондоне, и в длинных жакетах, украшенных вышивкой, и в туниках и широких брюках из разноцветного шелка, а несколько женщин были одеты во что-то вроде индийских сари. Было несколько человек в меховых шапках. Были тут и турецкие, и греческие костюмы, а одна группа прибыла, кажется, откуда-то с Востока – может быть, из Японии? Но как тут отличишь – много ли она знает о восточных странах? Бирма, Китай, Индокитай… С тех пор, как она изучала географию с мисс Мюррей, прошло уже столько лет. Она вдруг почувствовала, что ужасно мало знает о мире.

Мина провела их сквозь толпу в зал заседаний. Он выглядел так же, как и в воскресенье, – большой, обшитый панелями из темного дерева, только теперь в нем было полно людей. Некоторые уже сидели, а остальные ходили вокруг. Мина нашла три стула поближе к двери. Мэри с радостью села – ей казалось, что так она будет менее заметна. Она огляделась вокруг. Впереди был помост с кафедрой и двумя столами по обе стороны. За одним из них она увидела Лео Винси – его золотистые волосы сверкали в солнечном свете, льющемся сквозь большие окна. Рядом с Лео стоял профессор Холли. Больше Мэри никого не знала, но вид у всех был очень важный. Без сомнения, это были члены совета Общества алхимиков и его филиалов. Сам зал был заставлен стульями – их было не меньше сотни, а то и больше. Так вот как выглядит собрание Алхимического общества!

Бам. Бам. Бам! Ровно в восемь часов громко застучал молоток. Мэри посмотрела на кафедру. За ней стояла какая-то женщина. Айша? Она была не слишком похожа на жрицу Изиды. Скорее она немного напомнила Мэри сиделку Адамс – у нее был такой же суровый и решительный вид, только сиделка Адамс была пополнее, и еще волосы у этой женщины были седые. Мэри почувствовала чью-то руку в своей ладони – это Люсинда снова взяла ее за руку. Мэри ответила пожатием – как она надеялась, ободряющим.

– Mesdames et messieurs, damen und herren, леди и джентльмены. Добро пожаловать на ежегодную конференцию Société des Alchimistes. Будьте любезны, рассаживайтесь по своим местам…

Она говорила с сильным немецким акцентом – вот в этом она совсем не похожа на сиделку Адамс: та гордилась, что родилась и выросла в Лондоне!

Поднялся шум – последние члены Общества алхимиков входили в зал и занимали места. Потом все стихло.

– Я хотела бы напомнить, что на протяжении всей конференции в холле будут подавать кофе, и мы еще раз выражаем благодарность кафе Gerbeaud за обслуживание нашей ежегодной встречи. Не забудьте, пожалуйста, взять на втором этаже свои значки и программки. Мы начнем с приветственной речи президента, а затем перейдем к делам общества. Первое заседание начнется ровно в десять тридцать. Председательствующие, проследите, пожалуйста, за тем, чтобы докладчики не выходили за рамки отведенного времени и чтобы у нас осталось время для обсуждения. Обед подадут в столовой, после чего состоится дневное заседание, а затем – обсуждение. Вечерний прием начнется в пять тридцать, в зале у столовой, и там будет большой выбор венгерских вин и сыров. Пожалуйста, помните, что услуги переводчика должны быть организованы заблаговременно. Все доклады должны быть представлены на английском, французском или немецком языке, за исключением тех случаев, когда иной язык оговорен заранее. Если вам понадобится помощь, чтобы куда-то пройти или подняться, – я говорю это как человек, который сам страдает ревматизмом, – тут раздался громкий смех, – обращайтесь, пожалуйста, либо ко мне, либо к леди Кроу. А теперь, без лишних слов – мадам президент!

Она отошла от кафедры. На ее место встала Айша.

Мэри сразу поняла, что это Айша. Она была совершенно такой, какой и должна быть жрица Изиды. Высокий рост – она была почти с Жюстину, – смуглая кожа нубийки, острые скулы и большие темные глаза, знакомые всем по рисункам на египетских гробницах. Волосы были заплетены в сотню длинных черных косичек, спадавших ниже талии. На ней было платье из золотой парчи, словно сохранившееся со времен фараонов.

Беатриче: – На самом деле это было robe à l’Egyptienne от House of Worth. Мистер Уорт говорил мне, что после недавних археологических открытий профессора Флиндерса Питри все египетское должно войти в моду – и в одежде, и в украшениях, и в архитектуре, – и так и вышло!

Айша подошла к кафедре грациозной походкой, с видом властным и уверенным – точно кобра перед прыжком.

Мэри: – Тебе не кажется, что это звучит не слишком доброжелательно?

Кэтрин: – Но она же и правда так двигается, а кобры – очень красивые животные. И полезные – уничтожают грызунов, как и кошки.

Мэри: – Ты единственный человек на свете, для которого сравнение со змеей – комплимент.

Кэтрин: – К тому же она и опасная, как кобра. Это ведь тоже нельзя отрицать.

– Добро пожаловать, – проговорила Айша. – Willkommen. Bienvenue. А тем, кто недавно принят в общество, – konnichiwa. – Казалось, она на всех языках говорит одинаково безупречно, хотя голос у нее звучал как-то по-особенному музыкально, и от этого в ее выговоре, по крайней мере в английском, все же чувствовалось что-то иностранное. Голос был глубокий, сильный – его было слышно во всем зале. – Вы пришли сюда слушать не меня, а друг друга, поэтому я буду краткой. Вот уже пятнадцатый год, как я имею честь быть вашим президентом. За это время мы добились значительных успехов в привлечении новых членов, как в Европе, так и в тех странах, где до сих пор не было филиала Société des Alchimistes. С радостью и гордостью я объявляю об открытии новых филиалов в Родезии и Японской империи, имеющих давние и почтенные традиции алхимического мастерства – даже более древние, чем в европейских странах. Не могли бы представители японской и родезийской делегации встать?

Две группы людей в разных концах зала встали с мест и раскланялись. Им долго хлопали. Мэри тоже захлопала бы – механически, как всегда бывает, когда хлопают другие, но она все еще держала за руку Люсинду.

– Благодарю вас. Кроме того, я должна с не меньшей гордостью отметить, что за этот год у нас возросло количество женщин в обществе и их роль в исследованиях. – Тут вновь раздались аплодисменты и прозвучало несколько одобрительных выкриков. – Мы создаем научное общество, уверенно вступающее в двадцатый век. За время моего пребывания на посту президента мы совершили открытия, которые принесут неисчислимые блага для человечества, и при этом сохранили верность важнейшим принципам алхимических исследований. Эти исследования должны продолжаться – процесс познания невозможно остановить, – но их следует проводить так, чтобы не подрывать репутацию общества. Я горжусь тем, чего наше общество достигло за свою долгую историю, и новыми достижениями, к которым оно стремится. Новый век уже на пороге. На всех заседаниях, которые мы проведем на этой неделе, я призываю вас слушать друг друга, учиться друг у друга и думать о том, как вы и ваши коллеги можете расширить границы человеческих знаний. Я хотела бы еще раз поблагодарить Венгерскую академию наук за предоставленную нам возможность собираться в этом здании, особенно для наших ежегодных конференций. Профессор Вамбери, вы не могли бы передать мою благодарность академии? – Она взглянула на одного из мужчин, сидевших за столом справа от нее (это, должно быть, он и есть, подумала Мэри), с острой бородкой и усами. Он кивнул и улыбнулся.

– Итак, остались ли у нас какие-то нерешенные вопросы?

Один человек встал. И не просто человек – это был доктор Сьюард.

– Я хотел бы предложить восстановить английский филиал общества.

Еще один человек, сидевший рядом со Сьюардом, тоже поднялся. Он был старше – седовласый, добродушного вида. Ван Хельсинг.

– Мадам президент. Я поддерживаю ходатайство доктора Сьюарда и предлагаю также отменить процедуру предварительного одобрения экспериментов по биологической трансмутации. – Он говорил с акцентом – Мэри решила, что с голландским, так как он был очень похож на тот, что у Люсинды. – Эти два вопроса неразрывно связаны между собой. Ограничения на такого рода эксперименты вступили в силу тогда же, когда английский филиал был, как вы выражаетесь, расформирован, и причина тому была одна – деятельность доктора Генри Джекилла. Я прошу отметить, что с тех пор у нас не возникало никаких осложнений, и нет никаких причин вынуждать членов нашего общества проходить эту процедуру из-за действий одного человека. В частности, мои предложения не раз отвергались…

– Вот как, профессор Ван Хельсинг? – сказала Айша. – Мне кажется, оба этих ходатайства следует отнести скорее к новым вопросам, так как сейчас они не обсуждаются ни в одном из наших комитетов и не находятся на рассмотрении совета общества.

– Однако мы это обсуждали уже не раз, мадам президент… – В голосе Ван Хельсинга звучало раздражение.

– Как бы то ни было, если вы выдвинули эти ходатайства, члены общества, безусловно, могут обсудить их сейчас. Прежде всего – кто-нибудь еще поддерживает эти предложения?

– Поддерживаю, – сказал Арминий Вамбери.

– Что ж, – сказала Айша. – Оба ходатайства открыты для обсуждения. Не могли бы вы сказать, профессор Ван Хельсинг, почему вы считаете, что такие эксперименты должны проводиться без предварительного одобрения общества? Неужели эта процедура столь обременительна?

В ее голосе послышалась какая-то… жесткая нотка. Мэри вдруг подумала: «Айша играет с ним, как кошка с мышкой».

Ван Хельсинг ответил, оглянувшись по сторонам, словно говорил для всего зала и обращался ко всем сразу:

– Эта процедура слишком громоздка, и в ней нет никакой необходимости. После неудачного опыта доктора Джекилла у нас не возникало никаких осложнений, связанных с биологической трансмутацией. Члены этого общества проводили такие эксперименты успешно и получали великолепные результаты. Я и сам ходатайствовал о проведении таких экспериментов, и в числе представленных документов были…

– Профессор, вы считаете исследования доктора Моро безопасными и успешными? Я дала согласие на его эксперименты, так как они проводились на ограниченной территории, имели четко сформулированные цели и методы… И сами видите, что из этого вышло.

– Едва ли Моро можно винить в том, что дикое животное вышло из повиновения и напало на него! – сказал Сьюард. – Мадам президент, стремление к научным изысканиям почти всегда сопряжено с непредвиденными последствиями. Должны ли мы подавлять в себе стремление к знанию только из-за того, что иногда оно толкает нас на опасные пути? Вы ведь сами когда-то сказали…

– Все те заявления, какие я делала в прошлом, мне хорошо известны, – резко ответила Айша. – Кто-нибудь еще в этом зале хочет ответить на это предложение?

Момент настал. Мэри поднялась со стула.

– Да, мадам президент!

Она всю ночь думала о том, как будет выступать. Разумно. Убедительно. Говорить спокойно, ясным голосом. Не показывать волнения.

– А вы кто такая? – спросила Айша. – Я не помню вас среди членов общества.

– Я не состою в обществе, – сказала Мэри – Но мой отец состоял. У меня есть свидетельства, касающиеся поднятого здесь вопроса.

По залу прокатился ропот. Все, конечно, недоумевали, кто она такая и кто ей дал слово.

– И что же это за свидетельства? – спросила Айша.

– Свидетельство дочери профессора Ван Хельсинга, Люсинды! Встаньте, – прошептала Мэри. – Встаньте и поднимите вуаль!

Люсинда неохотно, неуверенно поднялась, протянула руку, чтобы откинуть вуаль с лица. На миг Мэри подумала, что Люсинда вот-вот упадет или даже лишится чувств. Она просто напугана или ей плохо? А что, если она не сможет…

– Вот как? Мисс Ван Хельсинг, не могли бы вы подойти ближе? Если вам есть что сказать, я хотела бы это услышать.

Люсинда задрожала, как осиновый лист, и нечаянно сбила шляпку – она едва не слетела, но все же осталась сидеть на голове, щегольски заломленная набок. Нет, о том, чтобы Люсинда вышла к кафедре одна, нечего и думать.

– Идем! – сказала Мэри. Она потащила Люсинду за собой вдоль всего ряда (члены общества поглядывали на них с любопытством, подбирая ноги), а затем по центральному проходу.

Это было странно и волнующе: идти мимо всех этих… алхимиков, таких же, как ее отец, глядящих на нее с любопытством, недоверием, удивлением – за исключением тех, кто, очевидно, не понимал по-английски: они просили соседей перевести и объяснить им, что происходит.

Мэри тянула Люсинду за собой, пока они не оказались перед самой кафедрой. Айша глядела на них сверху вниз без всякого выражения. Вид у нее был бы грозный, даже если бы она не возвышалась над ними. Мэри слегка оробела.

Диана: – Вот уж нет! Вид у нее был ничуточки не оробевший.

Мэри: – Вообще-то да, оробела, и даже не слегка. К тому же Люсинда больно стиснула мне руку.

– Так кто же вы? – спросила Айша, глядя на Мэри.

– Я Мэри Джекилл, дочь доктора Джекилла. – Она услышала, как зал дружно охнул. – Люсинда, скажите им, – шепнула она.

– Протестую, – сказал Ван Хельсинг. – Моя дочь сумасшедшая, настоящая сумасшедшая – диагноз ей поставлен самыми выдающимися специалистами Вены. Неделю назад ее похитили из заведения для душевнобольных, где ее лечили. А теперь привели сюда и выставили перед всеми – это крайне опасно для ее душевного здоровья и ставит под угрозу успех лечения…

– Благодарю вас, профессор Ван Хельсинг, – сказала Айша. – Ваш протест принят во внимание. Мисс Ван Хельсинг, что вы хотите сказать?

Мэри сжала руку Люсинды, надеясь, что пожатие вышло ободряющим.

Люсинда подняла взгляд на Айшу. Открыла рот… но оттуда не вылетело ни звука. Она взглянула на Мэри полными ужаса глазами. Не может говорить? Девушка слишком напугана. Что же, их сейчас прогонят? Не поверят? А Ван Хельсинг сидел с таким респектабельным, таким добродетельным видом! Что же делать?

Мэри подняла взгляд на президента Общества алхимиков и заговорила:

– Профессор Ван Хельсинг переливал своей дочери кровь вампира, чтобы сделать ее бессмертной и неуязвимой. Такие же эксперименты он проводил и на ее матери. Когда у миссис Ван Хельсинг начали проявляться симптомы безумия, характерные для вампиризма, он поместил ее в Кранкенхаус Марии-Терезы в Вене. Позже туда же он поместил и Люсинду. Теперь ее мать мертва в результате эксперимента по биологической трансмутации. Сама Люсинда тоже едва не умерла. И умерла бы, если бы мы не освободили ее из лечебницы.

– Можете ли вы предъявить какие-либо доказательства этих обвинений?

Есть ли у них доказательства? Выходило, что есть лишь слово Люсинды против слова Ван Хельсинга.

Люсинда посмотрела на нее и улыбнулась – в первый раз за все время Мэри увидела на ее лице искреннюю улыбку. Затем она чуть присела для прыжка и вскочила на помост, к кафедре, а оттуда на стол. Не успела Мэри опомниться, как она бросилась на Арминия Вамбери и впилась зубами ему в шею! Он закричал – неожиданно тонким голосом для такого крупного мужчины. Люсинда подняла голову и повернулась к залу. Шляпка у нее совсем съехала, по белому платью протянулась длинная кровавая полоса. Она поглядела на Айшу и оскалила окровавленный рот.

В зале раздались крики. Члены общества глядели то на кафедру, то друг на друга, пытаясь понять, что происходит.

– Это абсурд! – выкрикнул Ван Хельсинг. – У вас нет доказательств, что это я сделал ее такой! Те, кто ее похитил, заодно с графом Дракулой. Это он ее трансформировал!

– Профессор Ван Хельсинг, вы нарушили правила общества, – сказала Айша. – Процедура вашего исключения начнется немедленно после…

Ван Хельсинг вскочил на стул.

– Я требую голосования за вотум недоверия президенту! – вскричал он. – Кто со мной?

Поднялись руки – голосовало, пожалуй, около трети присутствующих.

Арминий Вамбери к ним не присоединился – он пытался руками остановить стекавшую по шее кровь. Профессор Холли зажал чем-то рану – должно быть, носовым платком. Платок быстро становился красным. Большая часть публики сидела, остолбенев.

– Общество агонизирует! – кричал Ван Хельсинг. – Для чего мы заботимся о всяких мелочах, когда можем открыть секреты жизни и смерти? Для чего занимаемся пустяковыми исследованиями, когда можем ускорить человеческую эволюцию с помощью искусственного отбора, сделать человечество быстрее, сильнее, умнее? Для чего прячемся в тени, когда можем стать новыми правителями, истинными законодателями лучшего мира, мира, подчиняющегося науке и ученым? Человек остановился в своем развитии – самые мудрые и честные из нас это признают. Если мы, те, кто понимает природные процессы лучше, чем все прочие, в том числе безмозглые ослы, называющие себя добропорядочными учеными, не спасем людей от самих себя, если не подчиним своей благотворной власти все человечество и его социальные институты, человеческий род неизбежно выродится и погибнет. Итак, братья и сестры, кто со мной?

В зале послышалось несколько возгласов: «Верно!», «Ван Хельсинг дело говорит!», «Пора избрать нового президента!».

– Вы с ума сошли, Ван Хельсинг, – выкрикнул Лео Винси, стукнув кулаком по столу. – Вы стремитесь не к благотворному правлению – вы стремитесь к личной власти.

– Вот именно! – послышалось откуда-то из угла. Очевидно, среди членов общества шли споры. Кто-то был на стороне Ван Хельсинга, кто-то Айши, – а остальные, которых было большинство, просто не могли понять, что происходит.

– Профессор Ван Хельсинг требует голосования, – спокойно проговорила Айша. – Согласно нашим правилам, любой член общества может в любое время объявить вотум недоверия. Полагаю, если собрание проголосует за мое отстранение от власти, доктор Сьюард выдвинет на пост президента Ван Хельсинга. Если его изберут, все его предложения будут приняты: возврат к бесконтрольным экспериментам по биологической трансмутации и восстановление английского филиала с доктором Сьюардом в качестве фактического, если не официального, главы. Давайте же голосовать – прямо здесь и сейчас. Те, кто хочет, чтобы Ван Хельсинг сменил меня на посту президента, поднимите руки.

Поднялись руки – но меньше, чем в прошлый раз. Слова Ван Хельсинга произвели некоторый эффект, однако совсем не тот, которого он ожидал.

– Кто предпочитает, чтобы я осталась вашим президентом?

Голоса против Айши потонули в голосах за: ее поддержало подавляющее большинство.

– Идемте, – сказала Мина и взяла Мэри под руку. – Нужно вывести Люсинду отсюда. Сейчас здесь разверзнется кромешный ад.

Как она оказалась рядом? Впрочем, Мэри не замечала ничего вокруг: ее внимание было приковано к противостоянию между Айшей и Ван Хельсингом.

– Aanval![127] – выкрикнул Ван Хельсинг.

Это был сигнал атаки. В зале начали подниматься люди – сколько их? Мэри не могла сосчитать. Они шипели и рычали, а затем стали бросаться на тех, кто сидел впереди. Один сразу же прокусил кому-то горло – хлынула кровь, послышались крики. Некоторые из сидевших в первых рядах вытягивали шеи, чтобы разглядеть, что там. Некоторые стали пробираться к двери – вначале просто из предосторожности, а затем в панике, еще не понимая, что происходит, но уже почуяв неладное. Мэри заметила, как несколько человек потихоньку выскользнули из зала – может быть, они заранее знали о том, что может случиться? Своих сторонников Ван Хельсинг наверняка предупредил.

Один из вампиров вскочил на помост рядом с кафедрой, запрокинул голову и взревел, оскалив клыки. И тут, точно с котла наконец сорвало крышку, весь зал превратился в хаос. Все вскакивали, кричали что-то, бежали к дверям…

Мэри ожидала грандиозного сражения, вроде их битвы на складе с Адамом Франкенштейном. Но это была не битва, а скорее свалка. Крики, крики – и не поймешь, что происходит: ничего не видно за всеми этими головами и плечами. Как-то там Беатриче с Лаурой на балконе? И где-то здесь, в толпе – Кармилла, Кэтрин и Жюстина. Остается только надеяться, что они целы. Помочь им Мэри сейчас ничем не могла: им с Миной нужно было вывести Люсинду из этого кошмара.

На балконе Беатриче стояла сзади, за сиденьями, пока Ван Хельсинг не заговорил. Затем, стараясь ступать как можно тише, подошла и встала за спиной одного из мужчин, в которых граф Дракула опознал вампиров. Их было шестеро, и они сидели среди обычных членов общества, которых она должна была защитить. Как только Мэри начала говорить, она зажала ему рот лоскутом, пропитанным хлороформом. Он почти сразу потерял сознание. Ну что ж, неплохо! Но она оглянулась и поняла, что ей просто повезло. Мужчина, которого пыталась усыпить хлороформом Лаура, вырвал лоскут у нее из рук, обернулся и изготовился к прыжку. Лаура попятилась назад, к двери. Сидевшие на балконе заметили, что что-то не так. Кто-то двинулся к выходу, несколько человек оказались заперты в углу – им преградили дорогу. Граф уже дрался, кажется, с двумя вампирами сразу, а Дианы вообще нигде не было видно. В кармане у Беатриче лежал флакон с паприкой. Она выхватила его, подскочила к вампиру, готовому вот-вот броситься на Лауру, и брызнула ему в глаза. Он схватился за лицо, отступил и стал пятиться назад, пока не оказался у самого края балкона. Он покачнулся, закрыл глаза руками, словно затеял какую-то нелепую игру в жмурки, и вдруг рухнул вниз, перевалившись через перила. Теперь дела у Лауры пошли лучше: она тоже стала брызгать паприкой на вампиров и вывела из строя двоих, а Дракула все еще боролся с одним из своих противников. Второй вскочил на перила и присел по-обезьяньи. Выскочив откуда-то рядом с Беатриче, к нему метнулась Диана с ножом в руке. Не успела Беатриче крикнуть: «Диана, не надо!», как под Дианиным весом оба они – и сама Диана, и мужчина, в которого она воткнула нож, перелетели через перила и рухнули вниз, прямо на толпу. Беатриче огляделась. Лаурин вампир уже сидел на полу со связанными руками, а рядом с ним еще двое. Дракула, должно быть, времени даром не терял. Осталось схватить еще одного.

Где же Диана? Перегнувшись через перила, Беатриче в панике оглядывала зал, но ее не видела. И почему эта Диана всегда все делает наперекор? Хоть бы цела осталась. Тут Беатриче услышала, что ее зовут. Она обернулась и увидела невысокого, приземистого, крепкого сложения мужчину с густой бородой. Он сказал:

– Мисс Раппаччини? Я Гораций Холли. Спасибо вам, дальше мы тут сами. Айша просит вас и ваших друзей, включая графа Дракулу, – это имя он произнес с нескрываемым презрением, – пройти в библиотеку. Если вы свяжете это существо в углу – полагаю, он тоже один из приспешников Ван Хельсинга, – дальше мы сами справимся. Не будете ли так любезны пройти за мной, пожалуйста?

Внизу Жюстина подняла глаза как раз вовремя: она увидела, как Диана и тот человек, в которого она вцепилась, перевалились через перила балкона и рухнули прямо на людей, пытавшихся сбежать через заднюю дверь.

Кэтрин: – Диана, когда я тебя называю девочкой-обезьяной, это следует понимать как комплимент. Не понимаю, почему люди вроде Моро и Ван Хельсинга так превозносят эволюцию. В ходе эволюции люди многое потеряли. Ты даже представить себе не можешь, как бы тебе пригодился хвост!

Диана: – Да, хвост бы не помешал! А пришить нельзя, как ты думаешь? Только настоящий! Вот доктор Моро сумел бы, бьюсь об заклад!

Мэри: – О, господи. Только хвоста тебе и не хватало.

Этот миг, на который Жюстина отвлеклась, не прошел ей даром. Огромный вампир, которого она только что огрела по голове стулом, поднялся и до половины воткнул отломанную ножку стула ей в бок. Она качнулась назад, а затем взялась за ножку и выдернула ее. Хладнокровно осмотрела рану в боку, под ребрами. Боль она чувствовала, но умом понимала, что такая рана для нее не опасна, а значит, можно пока не обращать на нее внимания. Где этот вампир?

Кэтрин запрыгнула ему на спину и вцепилась зубами в плечо. Он взревел и попытался схватить ее, крутясь в разные стороны – ни дать ни взять собака, ловящая свой хвост.

Жюстина ухватила покрепче ножку стула и стала прикидывать, куда бы ткнуть – так, чтобы не задеть Кэтрин. В грудь, может быть? Если бы он хоть крутиться перестал!

– Я справлюсь! – крикнула Кэтрин. – Помоги Кармилле! Сзади…

Жюстина обернулась. Кармиллу окружали трое, а она пыталась закрыть собой женщину из японской делегации, хотя та, кажется, и сама была недурным бойцом: она ловко увертывалась от какого-то особенно злобного вида малого, оскалившего клыки. Наконец японка ударила его ногой в живот, и он бросился на нее.

Да, Мина была права – револьвер был бы бесполезен и, хуже того, вреден в такой толпе, хотя она уже изрядно поредела. Многие уже выбрались или пытались выбраться через переднюю или через заднюю дверь. Всюду раздавались крики, вопли, грохот стульев, и среди всего этого – рев диких зверей. В таком гвалте трудно было расслышать даже собственные мысли. Сколько еще вампиров осталось? Один из тех, что наступали на японку, был довольно близко. Жюстина воткнула в него ножку стула, но это, кажется, не оказало почти никакого действия: он даже не остановился, хотя в животе у него осталась торчать деревянная палка. Тогда она схватила его за горло. Если постараться продержаться подольше и сдавить посильнее – может быть, он потеряет сознание от удушья. Это выведет его из строя на какое-то время. Она видела, что лицо у него побагровело. Медленно, но верно ее средство действовало, и наконец он обмяк у нее в руках.

И тут вскрикнула Кармилла: ее ударили ножом в грудь! Жюстина увидела, как по ее рубашке течет красный ручеек. Вампир, ранивший Кармиллу, держал в руке большой, зловещего вида нож с ярко-красной рукояткой. Жюстина заслонила Кармиллу собой.

– Теперь попробуй-ка, справься с двумя, – сказала она.

Ей было совершенно очевидно, что он не понял ее слов: в глазах у него стояла та же пелена безумия, которую она помнила по битве в Вене, да к тому же он вряд ли понимал по-английски, – но он ухмыльнулся и занес нож, словно с удовольствием готовясь ударить снова. Жюстина выхватила из кармана флакончик с паприкой и брызнула ему в глаза. Готово! Он уже корчится на полу. На сколько же человек хватит раствора? И сколько их тут? Вот еще один надвигается на нее, а за ним еще трое. Она выхватила самое сильное оружие из своего арсенала: маленький металлический цилиндрик, издающий такой пронзительный свист – для тех, кто способен его услышать. Когда она сказала Беатриче, что не станет брать оружия – ни револьвера, ни ножа, та ответила: «Тогда это как раз для тебя». Но сначала нужно предупредить Кэтрин и Кармиллу, чтобы этот звук не причинил им вреда.

– Кармилла! – крикнула она. – Я буду свистеть!

Но где же Кэтрин? Только что была рядом, дралась с вампиром…

Кэтрин рядом не было. В пылу битвы она оказалась совсем в другом конце зала, возле кафедры. Вампир, которого она укусила, лежал на полу, но на нее уже надвигался другой. Она оскалила клыки и зарычала. Сейчас она обглодает ему кости! А потом утащит труп на дерево и будет пировать несколько дней подряд.

– Не тронь ее!

Кто это? Она обернулась, оскалившись. Эдвард Прендик стоял у кафедры и кричал на вампира, которого она только что покусала. Вот черт – она-то думала, что покончила с ним, но нет: окровавленная рука у него беспомощно повисла, и все же он уже изготовился для прыжка. Ну что ж, пускай. Она его сейчас надвое разорвет. Она усмехнулась и поманила его рукой: «Давай-давай!»

Вампир бросился, и она приготовилась схватиться с ним, но в последний момент Прендик встал у него на пути. Что он делает?!

Он принял удар на себя и рухнул на пол под тяжестью тела вампира. Тот с ухмылкой склонился над ним. А затем обнажил клыки и вонзил в него.

Что это за тонкий, пронзительный звук?! Свисток, должно быть! Кэтрин зажала уши, упала на колени и кое-как подползла к Прендику. На вампира свист подействовал еще хуже, чем на нее. Он сжался в комок, словно испуганный зверь, и обхватил руками голову. Рядом с ним на полу лежал Прендик. Он… да, он был еще жив. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на свист, Кэтрин склонилась над ним, вгляделась в окровавленное лицо, в страшно израненную шею. Насколько опасно он ранен? Сейчас не видно, нужно вытереть кровь. Он поглядел на нее и улыбнулся – так, как улыбался на острове, когда впервые сказал, что любит ее.

– Кэтрин, – проговорил он и протянул руку к ее лицу. На миг его рука коснулась ее щеки. Она не отстранилась, хотя это отвлекало от главного – нужно было осмотреть его раны. Но тут же рука бессильно упала, и Прендик замер. Он глядел в потолок – глазами, которые никогда больше не посмотрят на нее… ни на что больше не посмотрят.

– Кэтрин, как ты?

Рядом стояла Жюстина со свистком в руке. Кэтрин подняла глаза. Она чувствовала, как по лицу текут слезы. Будь ты проклят, Моро, – ты и твой остров! Пумы ведь не плачут.

– Он умер, – сказала она. – Он хотел меня защитить. Идиот! Вот же чертов идиот, а… Вот же… Он что, не знал, что я гораздо сильнее его? Зачем он полез в драку?

Она снова взглянула на него и погладила по голове – на пальцах осталась кровь. Затем закрыла ему глаза.

– Моро меня сделал, а Эдвард научил меня быть человеком.

Вокруг творился хаос – Кэтрин все еще слышала шум боя, но ей казалось, что он где-то далеко-далеко, так же далеко, как остров Моро. Она взяла легкое тело Эдварда Прендика на руки и стала качать, как ребенка.

Вампир – тот, что лежал рядом, сжавшись в комок, тот, что убил Прендика, – разогнулся. Поднялся, озираясь, словно ища источник шума, который вывел его из строя. Так ничего и не увидев, он ухмыльнулся и присел, словно изготовившись для нового прыжка.

Кэтрин оглянулась на Жюстину и сказала:

– Он мой.

И вдруг он снова рухнул на пол – с лицом, полным изумления и муки. За спиной у него стояла Айша. Стояла с поднятой рукой, но в руке не было никакого оружия. Как же она это сделала? Она бросила взгляд на Кэтрин, словно оценивая положение, а затем развернулась и двинулась к центру зала. Еще один вампир угрожающе надвигался на какую-то японку. И все? Их ведь было больше! Не могли же Жюстина с Кармиллой так быстро расправиться со всеми вампирами! Кармилла была рядом с японкой, но помочь ей не могла: свист подействовал и на нее, и теперь она сидела на стуле, обхватив голову руками. Айша подошла к вампиру, подняла руку и поднесла ладонь к его голове на расстояние в два-три дюйма. Ничего не произошло. Но вампир поднял руки к голове, вскрикнул от боли и беспомощно рухнул на пол. Больше он не поднялся. Айша поклонилась японке, сложив ладони перед собой, и повела ее к двери.

Кэтрин в изумлении взглянула на Жюстину.

– Что за чертовщина?

Жюстина наклонилась над телом вампира, убившего Эдварда Прендика.

– Ран нет. Но ты погляди на эти красные точки на висках. Как будто его молнией прошило – электрический разряд прожег.

– Кэтрин!

Это была Кармилла. Она стояла прямо у Жюстины за спиной, все еще держась за виски, и рубашка у нее была вся в крови. Кровь просочилась и на сюртук, и на жилет.

– Это Прендик? Что-нибудь можно сделать?

– Ему уже не помочь, графиня.

Кэтрин обернулась и увидела возле кафедры седовласую женщину, ту, что выступала перед Айшей.

– Я фрау Готтлиб. Айша хотела бы поговорить с вами. – Она взглянула на Эдварда Прендика. – Я соболезную вашей утрате. Уверяю вас, мы погребем прах Эдварда Прендика со всеми надлежащими почестями. А теперь – не будете ли вы так любезны пройти со мной в библиотеку? Мадам президент хочет вас видеть.

Глава XXVI. Мадам президент

Библиотека оказалась на втором этаже. Это была большая комната с полками вдоль каждой стены, от пола до потолка, заставленными научными, судя по виду, книгами и журналами. До самых верхних можно было дотянуться только со специальной лестницы на колесиках.

Жюстина очень удивилась, увидев, что Мэри и остальные уже здесь. Мэри стояла у огромного дубового стола. Беатриче и Лаура сидели за столом, и Люсинда с ними – она тихонько всхлипывала, закрыв лицо ладонями. Лаура обнимала ее одной рукой за плечи. Мина с Дракулой о чем-то негромко беседовали в углу, у лестницы.

– Ох, слава богу, – сказала Мэри. – Мы так волновались!

– Что с вами было? – спросила Жюстина. Кармилла подошла к Лауре и что-то тихонько проговорила – должно быть, спрашивала, как она. Кэтрин села в кресло и стала смотреть на свои руки, все еще перепачканные кровью. Беатриче наклонилась к ней и протянула платок.

– Я даже толком не поняла, – сказала Мэри. – Вокруг разверзся кромешный ад, а потом какая-то женщина – пожилая, в очках, с седыми волосами, – велела нам идти за ней и привела сюда. Вот мы с Миной и Люсиндой все это время и сидим здесь, и ждем. А потом пришли граф Дракула, Беатриче и Лаура с профессором Холли, но Холли сразу же опять ушел, даже не объяснил ничего. Что тут происходит… и где же Диана?!

– Кажется, вы кого-то потеряли?

Это была Айша. Должно быть, она вошла следом за ними. Она держала за ворот Диану. Та вырывалась, извивалась и, очевидно, пыталась лягнуть президента Общества алхимиков каблуком по ноге.

– Диана! Прекрати сейчас же!

Диана скорчила гримасу, но, как только Айша отпустила ее, тут же подбежала к столу, где сидели все остальные. Плюхнулась на стул и начала барабанить ботинками по ножкам.

Айша оглядела их так, словно перед ней были какие-то чрезвычайно любопытные насекомые еще неизвестного ей вида.

За ней вошла еще одна женщина. Пожилая, седая, в очках с толстыми стеклами. Улыбнулась им с видом доброй бабушки – так, будто вот-вот начнет раздавать печенье и мудрые советы. Затем повернулась к Айше и проговорила на чистейшем английском языке с превосходным лондонским выговором:

– Мадам президент, дело улажено. У нас семнадцать раненых и трое погибших, в том числе мистер Прендик. Профессор Ван Хельсинг заперт в одной из подвальных кладовых, а доктору Сьюарду удалось скрыться. Профессор Вамбери утверждает, что ему ничего не было известно о сегодняшних событиях. Он помогал мистеру Винси поймать Ван Хельсинга, а сейчас ему оказывают помощь после серьезного укуса.

– Как это похоже на Арминия. Очень глупо со стороны Ван Хельсинга было рассчитывать на его преданность. – Айша вновь повернулась к ним. – Как ваша рана, графиня?

Кармилла расстегнула ворот рубашки и взглянула на свою грудь.

– Уже затягивается, мадам президент.

– Хорошо. – Айша оглядела их всех – внимательно и бесстрастно. – Сегодня у меня для вас нет времени. Нужно позаботиться о раненых и возобновить работу конференции. Первое заседание начнется через полчаса. Мисс Мюррей… – Она повернулась к Мине. – Очень приятно познакомиться с агентом подкомитета по вопросам формата библиографического цитирования. А также я рада видеть такую интересную компанию молодых леди. Мисс Джекилл, мисс Моро, мисс Раппаччини, мисс Франкенштейн и, разумеется, мисс Хайд – прошу вас ожидать меня завтра, ровно в три часа дня, в доме графа Дракулы, и тогда мы с вами еще поговорим. Вы ведь не будете возражать, граф, если я воспользуюсь вашим гостеприимством? А теперь леди Кроу вас проводит.

Она развернулась со своей не то кошачьей, не то змеиной грацией и вышла из комнаты.

– Но как же так… – начала Мина. Примерно то же самое могли сказать и все остальные. Они глядели друг на друга в изумлении.

– Прошу вас следовать за мной, – сказала леди Кроу. – И позвольте сказать, что мне очень приятно снова увидеть вас, Мэри, Жюстина и Кэтрин. И, конечно же, маленькую Диану.

Они все изумленно уставились на нее. А затем…

– Мадам Корбо! – сказала Мэри, а Кэтрин одновременно с ней воскликнула:

– Фрау Крее!

Мэри узнала добродушную бабушку, с которой они вместе ехали в Париж, а Кэтрин – Сашину няню, которая ехала с ними в Вену. Так значит, перед ними обе эти женщины – и ни одна из них.

– Bien sûr, – сказала леди Кроу, улыбаясь все той же бабушкиной улыбкой. – Natürlich[128]. Однако, как бы мне ни хотелось вновь с вами поболтать, сегодня у нас много дел. Как уже сказала мадам президент, она встретится с вами завтра. А пока я велела приготовить корзинку – там бутерброды от нашего обеда и превосходное вино. Вы, должно быть, устали и проголодались. Парк – чудесное место для пикника, а затем можете прогуляться до замкового холма. Думаю, вы заслужили отдых и, возможно, осмотр достопримечательностей.

Они все продолжали таращить на нее глаза. Они только что дрались с вампирами, у них еще не зажили раны, как телесные, так и душевные. А она предлагает им устроить пикник?

– Идемте, – сказала Мина, глядя на леди Кроу так, словно не знала, что еще сказать. – Идемте отсюда.

Они вышли следом за ней из библиотеки, спустились по лестнице и оказались на улице, залитой ярким солнцем будапештского утра, – усталые, не знающие, что и думать – удалось им чего-то добиться или нет? Но солнце ярко освещало Дунай и парк, и пели птицы.

Жюстина: – Не странно ли, что так бывает – с тобой случается что-то важное, такое важное, что, кажется, весь мир должен перемениться – а он не меняется. Река течет, солнце светит, птицы поют. Природа безразлична к человеку – может быть, именно поэтому в ней можно найти источник исцеления. Нас можно ранить, а ее нельзя – мы теряем силы, а она вновь и вновь восстанавливается, как ни в чем не бывало. Я нахожу утешение в этой мысли.

Диана: – Я бы, может, тоже нашла, если бы могла хоть что-то понять в этой тарабарщине!

Жюстина: – Пойдем в библиотеку. Я почитаю тебе из Вордсворта – у него это изложено гораздо лучше, чем у меня.

Назавтра утром, когда они доедали завтрак, Мина наклонилась к Мэри и сказала:

– Не хотите ли вы прогуляться по парку перед встречей с Айшей?

– Да, хотелось бы, – сказала Мэри. Она взглянула на остальных – может быть, они тоже захотят пойти, – но Мина сказала:

– Я имела в виду именно вас. Мы ведь так ни разу и не поговорили с тех пор, как вы приехали. Теперь, мне кажется, самое время.

Тем более что у всех остальных, кажется, были свои дела. Лаура расспрашивала Люсинду, не хочет ли она вернуться в Штирию и пожить пока у нее в замке, чтобы научиться жить так, как живут вампиры. Кармилла с Магдой расскажут ей, как добывать столь необходимую ей кровь и как контролировать свою силу, чтобы случайно кого-нибудь не убить. Граф Дракула ушел по каким-то своим делам – кто знает, чем графы занимаются во вторник утром, должно быть, отдают распоряжения в своих поместьях и разбирают жалобы арендаторов. Кэтрин с Беатриче говорили о цирке. Утром пришла телеграмма от Лоренцо:

ЦИРК ПРИЕЗЖАЕТ СРЕДУ

ПРИГОТОВЬТЕСЬ ВЫСТУПЛЕНИЮ

ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ ВСЕ ХОТЯТ ВИДЕТЬ

ЯДОВИТУЮ ДЕВИЦУ

Кэтрин изобретала новые оригинальные способы, какими Беатриче могла бы продемонстрировать свою ядовитость. Жюстина пыталась убедить Диану отнести двух щенков, которых она тайком сунула в карманы и притащила в дом, обратно в конюшню, к матери. Позже Мэри придется снова и снова терпеливо объяснять – нет, они не могут взять ни одного собаковолка с собой в Англию. Ховираг казалась безутешной – ее человек, ее хозяйка нашла себе новые игрушки.

– Хорошо, – сказала Мэри. Они с Миной не разговаривали по-настоящему с тех пор, как Мина рассказала о подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования, а с тех пор столько всего произошло! В памяти Мэри снова всплыли события вчерашнего дня. В голове все перепуталось – вот они стоят с Люсиндой перед залом, вот смотрят на кафедру, где Айша стоит и слушает их… Она все еще пыталась разобраться, что же все-таки случилось. И правда, хорошо бы выйти из дома и прогуляться!

Когда они перешли Музеум-утца и двинулись к входу в парк, окружающий музей, Мэри вспомнилась недавняя прогулка с Ирен Нортон. Но этот парк нисколько не походил на Бельведер! Музей представлял собой большое здание в неоклассическом стиле, стоящее в небольшом парке с усыпанными гравием дорожками среди высоких деревьев. Вдоль дорожек раскинулись поросшие травой лужайки, где цвели маргаритки, топорщились кусты и стояли статуи – должно быть, каких-нибудь знаменитостей, подумала Мэри. Утро стояло прекрасное, нежаркое и солнечное. Матери гуляли с детьми – одни малыши лежали в колясках, другие бегали, играли в мяч, катали серсо, кричали – в точности как лондонские дети, только, конечно, по-венгерски. На скамейках сидели молодые люди, похожие на банковских клерков или студентов университета, а рядом – девушки-продавщицы и нянюшки, присматривающие за детьми.

– Хорошо бы как-нибудь зайти в музей, – сказала Мина. – Здесь хранятся венгерские исторические экспонаты еще времен правления короля Иштвана, а может, и более ранние, – я тут давно не была. Вот что самое смешное – когда живешь в таком месте, никак не выберешь времени зайти туда, куда ходят все туристы! Мэри, мне очень жаль, что вы здесь ничего не успели увидеть, кроме интриг и схваток с вампирами.

Мэри взглянула на Мину – на ней была респектабельная, но не слишком модная черная соломенная шляпка – и засмеялась.

– Вы говорите совсем как мисс Мюррей, моя бывшая гувернантка. Нужно вас как-нибудь познакомить! Уверена, вы бы с ней поладили. Мина, а помните, как мы с вами ходили в Британский музей?

– Конечно, помню. Давайте теперь обойдем музей с той стороны. Дорожка тут довольно короткая. – Мина шагала впереди, хрустя ботинками по гравию. – Вам больше всего нравились элгиновские мраморы, если не ошибаюсь. И вся керамика, хотя некоторые росписи там были совершенно не из тех, что пристало показывать юной английской мисс. Как-то вы еще спросили меня, остались ли в Греции какие-нибудь горшки или уже все забрали англичане. Мне очень не хотелось от вас уходить, тем более что вы были еще так юны – слишком юны, чтобы вести дом. И жаль было, что вам, с вашим светлым умом, приходится прерывать образование. С девочками часто так бывает – какое-то время поучатся, а затем вынуждены исполнять домашние обязанности, заботиться о братьях и сестрах или стареющих родителях. Так обидно.

– Ну, надеюсь, из меня все же что-то вышло, – сказала Мэри, улыбаясь, хотя и с некоторой опаской ждала, что может ответить на это Мина.

– Дорогая моя, из вас вышел замечательный человек, как раз такой, как я и думала.

С минуту Мина шагала молча, словно погруженная в свои мысли.

Какой-то маленький мальчуган в коричневом костюмчике едва не налетел на них.

– Gyere ide, Gyuri![129] – окликнула его мать. Во всяком случае, Мэри решила, что это она. Над головой пели птицы. Мэри даже не знала, что это могут быть за птицы. Вот Жюстина, наверное, сразу сказала бы. Она всегда знает такие вещи.

Затем Мина проговорила:

– Мэри, вы сможете когда-нибудь простить мне мой обман? Я тогда была моложе, и мне не пришло в голову, что нехорошо обманывать семилетнего ребенка, и к тому же у меня были для этого веские причины. В конце концов, думала я, вы никогда об этом не узнаете. Теперь-то я все понимаю – я многое поняла за эти годы. Преимущества возраста состоят в том, что, становясь старше, мы начинаем совершать совсем другие ошибки. Если вы не можете заставить себя простить, я пойму.

Они свернули на тропинку, идущую позади музея, и зашагали в тени высоких лип. Мэри немного подумала, прежде чем ответить.

– Я очень сердилась на вас. Наверное, и сейчас сержусь и не совсем понимаю, что с этим делать. Я не очень-то умею сердиться, вы ведь знаете. Сейчас, после всего, что случилось вчера, я просто благодарна за то, что мы все остались живы! И вам благодарна за все, что вы сделали, за то, как старались помочь Люсинде – и всем нам. А Айша правда придет сюда? Как-то трудно представить…

– Представить ее в парадной гостиной Влада? Это довольно роскошная гостиная, гораздо роскошнее той, которой мы пользуемся обычно, однако вы правы – ее и впрямь трудно представить в обычной обстановке. Скорее уж в каком-нибудь египетском храме или где-нибудь на фоне величественной природы. Скажем, в Альпах? Лорд Байрон мог бы написать о ней стихи…

– Превосходно! – Мэри рассмеялась, потом снова стала серьезной. – Как вы думаете, что она сделает с профессором Ван Хельсингом? И как по-вашему, она согласится прекратить эти эксперименты раз и навсегда?

– Не знаю. Вам вчера не показалось… – Мина смолкла – они уже обогнули музей и вышли с другой стороны. Затем проговорила, словно бы с удивлением: – Той девушки, что продавала лаванду, сегодня нет на обычном месте. А всю последнюю неделю она стояла здесь каждый день.

– Ой, – сказала Мэри, – а я и не заметила. Может быть, она уже все распродала. Так что вы хотели сказать? По поводу вчерашнего…

Мина нахмурилась и опустила взгляд в землю. Пошевелила гравий носком ботинка.

– Просто все как-то уж слишком легко прошло. Я понимаю, люди погибли, в том числе Эдвард Прендик, и еще многие ранены. Но я думала, будет гораздо хуже. Могла быть настоящая бойня. А тут – не успели Беатриче с Лаурой обезвредить всех ван-хельсинговских приспешников, как появляется профессор Холли, и делу конец. А когда Кэтрин, Жюстина и Кармилла не могли отбиться внизу – подоспела сама Айша и уничтожила вампиров своей таинственной силой – хотела бы я знать, как она это делает! Ей ведь даже не пришлось к ним прикасаться? По-моему, нет. Достаточно приблизиться? А главное, что именно она делает? Подозреваю, это что-то вроде электрического разряда, вроде молнии, только невидимой. А когда Люсинда бросилась на Арминия и Лео Винси оттаскивал ее от него, леди Кроу подошла и увела нас в библиотеку. Все это было как-то слишком… слишком слаженно. Словно отрепетировано заранее.

Мэри не знала, что на это сказать. Разве что…

– Все ведь закончилось хорошо. Мы целы, Ван Хельсинг схвачен, только Сьюард сбежал. И Люсинда снова в своем уме.

– Это, конечно, самое важное, – согласилась Мина. С минуту она молчала. Затем сказала:

– Мэри, у меня была особая причина, чтобы пригласить вас сегодня на прогулку. – Она открыла сумочку и вынула оттуда конверт. – Это пришло вам по почте.

Письмо? Для Мэри?

– От миссис Пул? – радостно спросила она. Наверное, от миссис Пул – кто же еще станет писать ей на адрес Мины? Должно быть, пишет, что мистер Холмс вернулся – дело раскрыто, преступник задержан и передан в руки Лестрейда.

Но, когда Мина протянула ей письмо, Мэри увидела, что оно не от миссис Пул. Она узнала угловатый, почти нечитаемый почерк. Конверт был адресован «мисс Мэри Джекилл, для графини Карнштейн». Она с неохотой надорвала конверт и прочитала письмо, уместившееся на одном-единственном листочке.

«Моя дорогая Мэри, я с сожалением узнал от Ferenc pére et fils[130] о твоем внезапном отъезде. Мне хотелось бы подольше побыть в кругу семьи – с тобой и Дианой. Я вижу себя в вас обеих – разные стороны своего «я», конечно. Возможно, скоро мы сможем подольше побыть вместе. Невзирая на все различия в наших взглядах и темпераментах, а также некоторые досадные недоразумения (Диане не следовало стрелять в Яноша, он хороший мальчик, хотя и никуда не годный ассистент), я горжусь своими дочерьми, одна из которых такая горячая, а вторая такая рассудительная.

Именно потому, что ты так рассудительна и всегда умеешь подобрать правильные слова, я и пишу именно тебе: передай, пожалуйста, мисс Франкенштейн, что Адам умер в ночь после вашего отъезда. Его уход не был мирным: он гневался и на своего создателя, и на женщину, которая его отвергла. Последним словом на его устах было «Жюстина».

Надеюсь, у вас все хорошо. Передай, пожалуйста, мой горячий привет Диане. Скажи, что я постараюсь прислать ей несколько открыток из Швейцарии. После того, как мы вернулись из Англии, Адам, полагая, что уже не оправится от ран, назначил меня душеприказчиком своего имущества, часть которого теперь отошла ко мне. Если вы когда-нибудь захотите навестить меня, у меня будет довольно мрачный замок с чахлым водопроводом, где вы сможете остановиться. Вид там великолепный. Как мне подписать это письмо? Подпишусь тем именем, под которым ты меня когда-то знала и которым, возможно, когда-нибудь будешь называть меня снова.

Твой любящий отец,

Генри Джекилл».

Мэри долго смотрела на письмо, а затем подняла взгляд на Мину.

– В чем дело, дорогая? Вы словно увидели привидение.

Мэри молча протянула ей письмо. Что тут было объяснять? Что можно объяснить, когда речь идет о таком человеке, как Хайд? Она смотрела, как Мина читает письмо. Что же скажет на это мисс Мюррей? К ее удивлению, Мина разразилась смехом.

– Простите, дорогая, – сказала Мина, возвращая ей письмо. – Я понимаю, это серьезно, – но он неисправим, правда? Только не вздумайте чувствовать себя виноватой за то, что вырвались из его лап, и не позволяйте Жюстине чувствовать себя виноватой в смерти Адама. У нее гипертрофированное чувство ответственности, – и у вас тоже иногда. Так значит, мистер Хайд перебрался в какой-то швейцарский замок и намерен… что? Попытаться снова стать мистером Джекиллом? Ох… – Она вытерла слезы, выступившие на глазах от смеха. – Простите. Родители иногда бывают просто невозможными, верно?

Мэри убрала письмо в сумочку. Должно быть, вид у нее был совсем удрученный, потому что мисс Мюррей улыбнулась и сказала:

– Я знаю, что вам нужно. Помните, что мы с вами делали после походов в Британский музей?

– Пили чай со сконами, – сказала Мэри. Это было счастливое воспоминание – до чего же она любила эти прогулки! Но тут же на лице у нее отразилось недоумение. – И что же, мы сейчас пойдем есть сконы? Здесь, в Будапеште?

– Ну, положим, для чаепития сейчас не время, – сказала Мина. – Что-то подумала бы обо мне миссис Пул, если бы я стала портить вам аппетит перед обедом? Но здесь, за углом, есть местечко, где продают мороженое, а я не думаю, что для мороженого существуют какие-то правила – в какое время дня его есть можно, а в какое нельзя! Оно там бывает самого необыкновенного вкуса – кофейное, вишневое, ореховое…

Диана: – А меня почему не взяли? Как будто мне мороженого не хочется!

Мэри: – Ты съела гору мороженого, пока мы были в Будапеште! И штрудель, и эти твои слоеные бисквиты, и еще что-то такое из жареного теста… Если бы не твой железный желудок, ты бы каждый день страдала расстройством.

Диана: – Но в этот-то день мне мороженого не досталось.

В три часа они все уже сидели в комнате, где до сих пор не бывали: в парадной гостиной графа Дракулы. Выглядела она в точности так, как Мэри и ожидала, судя по общему стилю графской обстановки: темное дерево, бархатные кресла, мрачные картины.

– А вы здесь когда-нибудь бываете? – спросила Мэри. И тут же поняла, что это прозвучало, пожалуй, не очень-то вежливо. Боже правый, она что, становится второй Дианой?

Диана: – Ха, где тебе!

Миссис Пул: – Мисс Мэри никогда так не грубит.

Диана: – У нее воображения не хватит.

– Нет, конечно, – сказала Кармилла. – Ужасная комната, правда? Ее открывают, только когда принимают в доме каких-нибудь послов и других высокопоставленных лиц. Не знаю, почему Влад не сменит обстановку. Правду сказать, и весь дом не мешало бы обставить повеселее. – Она повернулась к графу. – Позволили бы вы уже Мине что-нибудь с этим сделать – хоть что-нибудь, честное слово!

Мэри, Беатриче, Кэтрин и Жюстина были в своих лучших платьях. Даже Диану удалось уговорить надеть новое платье от Ilona Couture – правда, она уже сидела в нем на полу в обнимку с Ховираг и наверняка собирала на него собачью шерсть и слюни. Люсинда была похожа на какое-то эфирное создание в своем белом платье – том самом, что было на ней вчера, только уже вычищенном. Мина с Лаурой обе были в респектабельных серых нарядах – их можно было принять за сестер. На Кармилле был брючный костюм, а сам граф Дракула надел военный мундир, сплошь увешанный медалями. Все они выглядели так, словно ожидали какой-то важной аудиенции, да так оно в каком-то смысле и было.

Ровно в три часа Хорват-ур, графский мажордом, вошел в комнату и доложил о приходе Айши – во всяком случае, Мэри решила, что именно это он сказал, так как президент Общества алхимиков вошла следом за ним. Но он говорил по-венгерски, а значит, мог сказать что угодно, она бы все равно не поняла… Да что же это такое – она сегодня все время ловит себя то на грубости, то на легкомыслии. Что это на нее нашло? Во всяком случае, это что-то новое.

Айша была не одна. Ее сопровождали две женщины: та, седовласая, что вчера предваряла ее выступление, и еще одна, молодая – она держала ее сумочку и зонтик.

Дракула встал и поклонился.

– Добро пожаловать в мой дом, принцесса Мероу, жрица Изиды, королева Кора.

Айша смерила его взглядом. Сегодня она была одета в темно-синий шелковый костюм с вплетенными в ткань серебряными звездами. Поверх него была накинута серебристо-синяя шаль, что придавало ей некоторое сходство с лунной ночью – должно быть, на такой эффект она и рассчитывала. Мэри была права – вид у нее был все такой же грозный и внушительный, хотя теперь она и не возвышалась на кафедре.

– Дорогой мой Влад, вы прекрасно знаете, что лесть вам не поможет, – сказала она. Сняла шаль и отдала молодой женщине, стоявшей позади нее, – та перекинула ее через согнутую руку. – Я не намерена восстанавливать ваше членство в Société des Alchimistes. Ван Хельсинг во всем сознался – не только в том, что проводил эксперименты на своей жене и дочери, но и в убийстве Люси Вестенра. И позвольте мне, – обратилась она к Мине, – выразить свои глубокие соболезнования по поводу гибели вашей подруги. А мое королевство уже давно перестало существовать – оно захвачено британцами, алчущими африканского золота и алмазов. Ни один из титулов, какими вы меня назвали, мне больше не принадлежит. Можете называть меня «мадам президент». Или Айша, если хотите.

Она улыбнулась, но в глазах улыбки не было.

– Что вы сделаете с моим отцом? – спросила Люсинда? – Вы его накажете?..

– Ему не причинят физического вреда, но он понесет наказание – самое страшное наказание для ученого. Его исследования будут объявлены несостоятельными. Его вынудят уйти в отставку со всех университетских постов, и он никогда больше не сможет опубликовать ни одной своей работы в достойном журнале. Думаю, он предпочел бы смерть! Мы, разумеется, будем продолжать следить за его деятельностью, чтобы не позволить ему вернуться к экспериментам по биологической трансмутации. Теперь ему этим заниматься не разрешат ни при каких обстоятельствах. Тех существ, которых он с помощью месмеризма заставил исполнять свои приказы, я уничтожила собственноручно.

– То есть убили! – воскликнула Жюстина. – Но ведь в этом не было никакой необходимости? Они не в ответе за его поступки. Может быть, их можно было выпустить в какой-нибудь отдаленной местности…

Айша подняла брови.

– Чтобы они там наводили ужас на окрестные деревни? Это же не волки, мисс Франкенштейн, это люди. Их неизбежно потянет к человеческому жилью, где они и будут добывать себе пищу и превращать других людей в таких же, как сами. Уверяю вас, смерть, которую они приняли от меня, была менее мучительной, чем та, которой их предали бы суеверные деревенские жители! Что же касается доктора Сьюарда и Арминия Вамбери, они получат по заслугам в свое время. От Арминия, во всяком случае, еще есть какая-то польза, хотя я намерена положить конец его деятельности в аббатстве Святого Игнатия, о которой Ван Хельсинг подробно рассказал после некоторых… мер воздействия, скажем так. Я уверена, епископу Эстергомскому будет интересно узнать о том, чем занимался аббат! Не думаю, что он сочтет создание вампиров подобающим делом для монастырской общины. Мы берем на себя ответственность за поступки каждого из нас, даже если Королевское общество и не готово это признать.

Мина встала.

– Мадам президент, как вы узнали…

– О вас? О подкомитете по вопросам формата библиографического цитирования? Дорогая мисс Мюррей, я уже давно поняла, что информация – величайшая в мире ценность. Верно, фрау Готтлиб?

– Совершенно верно, мадам, – проговорила седоволосая женщина, стоявшая рядом с ней. Вчера она говорила с немецким акцентом. А сегодня…

При звуке ее голоса Мэри вздрогнула и поднялась со стула.

– Не может быть, – проговорила она, наклоняясь вперед и пристально вглядываясь в лицо женщины. Здесь, в комнате, так темно… если бы прибавить света! Как жаль, что нельзя раздвинуть эти бархатные портьеры.

– Добрый день, мисс, – сказала сиделка Адамс. Да, это был выговор почтенной больничной сиделки, никогда в жизни не покидавшей Лондона. Голос, выражение лица… все было совсем не такое, как вчера! Правда, эта женщина была худее, чем сиделка Адамс, и волосы седые, а не каштановые, но все остальное…

– Это Ева Готтлиб, в настоящее время – секретарь Société des Alchimistes, – сказала Айша. – Мать Евы – англичанка, и она проходила обучение в Лондоне, но по национальности она немка. Много лет назад, когда мне понадобился агент в вашем доме, а вам, мисс Джекилл, – хорошо обученная сиделка для вашей матушки, она предложила свою кандидатуру. Она провела у вас на службе семь лет, пока вы не решили, что больше вам ее услуги не по карману. Видите ли, мы, так же, как и Королевское общество, предпочитаем держать некоторые ситуации под контролем!

Мэри резко, с глухим стуком опустилась обратно в бархатное кресло. Сиделка Адамс – Ева Готтлиб? Это уже ни на что не похоже! Так, пожалуй, скоро выяснится, что и миссис Пул…

Миссис Пул: – Только не я, мисс. Другие могут оказаться кем угодно, а я – Гонория Пул, и никто иной, слава тебе господи. Но подумать только – сиделка Адамс, такая добропорядочная женщина, такая любительница чая – и вдруг немка! Вот уж правда, чего только на свете не бывает.

– А Генрих Вальдман – тоже ваш шпион, верно? – спросила Жюстина.

– Ах, Генрих! – Айша вздохнула. – До чего же бестолковый молодой человек. Он как раз возвращался из Англии, и леди Кроу подумала, что он мог бы приглядеть за вами в поезде, по пути из Парижа в Вену, тем более что ему все равно было нечем заняться. Он даже не должен был входить с вами в контакт. Потом он потерял вас в Вене, и мы не могли вас найти, пока вы не приехали в Будапешт и не остановились у Влада. Видите ли, при всем том, о чем я вам рассказываю, мы все-таки не шпионское агентство, а научное общество. Обычно мы занимаемся совсем другими делами. Мы ожидали вас здесь, разумеется, – мы ведь знали о мисс Мюррей и предполагали, что это и будет пункт вашего назначения.

– Цветочница! – сказала Мэри. Все посмотрели на нее, и Лаура подняла брови, словно хотела сказать: «О чем это вы?»

– Это она! Цветочница. – Мэри указала на молодую женщину, державшую шаль Айши. – Это ведь вы продавали лаванду на улице? Теперь я узнаю…

Женщина протянула руку, словно в ней был букет, и проговорила:

– Levendula, csak egy fillér! Да, я и есть та самая цветочница, мисс Джекилл.

Мэри оглянулась на Мину – это ведь она утром заметила, что цветочницы нет на обычном месте. Мина кивнула и чуть улыбнулась. «Она-то наверняка узнала эту девушку, как только они вошли, – подумала Мэри. – Ну что ж, хорошо, что я хоть сейчас заметила».

– Прекрасно, мисс Джекилл, – сказала Айша. – Это моя ассистентка, Ибойя Ковач. В будущем месяце она начнет учиться в медицинской школе в Цюрихе, так как здесь, в Будапеште, в силу своих предрассудков, женщин в медицинскую школу не принимают. Она действительно следила за вашими передвижениями с тех пор, как вы приехали. Кажется, вы кое-чему научились у своего друга, мистера Холмса.

Мэри была в этом далеко не уверена. Она столько всего упустила, столько проглядела! Где же ее наблюдательность, способность к дедукции? Когда они снова встретятся с мистером Холмсом, он наверняка отчитает ее за все упущенные детали. При этой мысли ей стало тоскливо.

– А еще я должна вернуть вам кое-что. – Айша обернулась, раскрыла сумочку, которую держала Ибойя, и достала оттуда листок бумаги. Протянула Мэри.

Это была телеграмма. Не веря своим глазам, Мэри прочла:

– «Мисс Мине Мюррей. Ж.М. и Б.Р. едут в Будапешт. Вам грозит опасность от доктора С. и профессора Ван Х. на заседании О.А. Бойня! Миссис Г. Пул». Но как же?..

– Передайте, пожалуйста, миссис Пул мою благодарность за своевременное предупреждение. Лео и Холли признались, что вы с мисс Моро тоже пытались их предупредить. Очень глупо со стороны Лео, что он отказался вас слушать. Он бывает импульсивным и резким в своих оценках, позволяет эмоциям руководить своими действиями, – не сомневаюсь, что это старое соперничество с Владом помешало ему принять ваши слова всерьез. А Холли слишком подвержен его влиянию. Уверяю вас, теперь им очень стыдно за себя.

– Но если вы все знали, – сказала Мэри, вновь глядя в телеграмму, словно не понимая, как она здесь оказалась, а потом на Айшу, – почему же вы ничего не сделали? Вы ведь могли заранее предупредить членов Общества алхимиков, или нанять охрану, чтобы Ван Хельсинга не впустили, или… да много чего. И если вы знали, что мы идем туда, почему же вы нас не задержали? Не понимаю…

– Вы говорите о практических соображениях, мисс Джекилл. А меня занимали главным образом политические. Я хотела остаться президентом общества. Хотела сохранить доверие его членов, чтобы получить возможность осуществить те преобразования, которые, по моему мнению, необходимы ему теперь, когда оно вступает в новый век. А для этого лучше всего было позволить Ван Хельсингу предпринять попытку переворота и потерпеть неудачу. Я решила, что могу рассчитывать на вас – на то, что вы сорвете эту попытку без моего явного участия. И она сорвалась довольно эффектно, не правда ли?

– Но ведь люди погибли! – сказала Мэри. – Трое из членов вашего общества погибли. Как вы можете оправдывать…

– Дитя мое, я пришла сюда не затем, чтобы обсуждать этические вопросы, – сказала Айша. Под ее холодным, оценивающим взглядом Мэри и впрямь почувствовала себя каким-то насекомым. – Вы прибыли на ежегодное собрание Société des Alchimistes из самой Англии, побывали в Вене, привезли с собой мисс Ван Хельсинг, потому что хотели добиться чего-то от меня – чего-то такого, что я, по вашему мнению, могу сделать. Что же это?

– Мы хотим, чтобы вы прекратили эти эксперименты, – сказала Кэтрин. – Вы сами сказали, что они все были неудачными – даже у Раппаччини и Моро. Поглядите на меня, на Беатриче, на Жюстину. Никому не должно быть позволено делать то, что наши отцы… наши создатели… сделали с нами.

– И вы все этого хотите? – спросила Айша. – Об этом вы хотели меня просить? Мисс Джекилл? Мисс Раппаччини? Мисс Франкенштейн? Мисс Хайд?

– Ну, я не знаю, – сказала Диана. – Вообще-то я этого не очень-то и хочу. Ой! Мэри, ты чего лягаешься! Вот Хохо тебя цапнет сейчас!

– Да, – сказала Мэри. – Да, мы все этого хотим. Поглядите, сколько бед принесли эти эксперименты, сколько людей погибло из-за них. Поглядите на нас…

– Я гляжу на вас, – сказала Айша. – Гляжу на вас всех и вижу умных, способных, независимых девушек. Почему же я должна прекратить эксперименты, в результате которых получаются такие, как вы?

– Потому что мы чудовища, – сказала Беатриче. – Голос у нее был тихий, мягкий, но прозвучал в комнате отчетливо, словно звук какого-нибудь музыкального инструмента.

– Вот как? – сказала Айша. – В таком случае я тоже чудовище – даже, можно сказать, предводитель чудовищ! Вы знаете, сколько я уже живу на свете?

– Около двух тысяч лет? – сказала Мэри. Приблизительно так, если считать с того времени, когда на Филах существовал храм Изиды…

Айша кивнула.

– В сравнении со мной мисс Франкенштейн – просто новорожденный младенец, появившийся на свет час назад, графине Карнштейн один день от роду, а граф Дракула – малютка, который еще только учится ходить. Когда я была жрицей Изиды, я поняла, что смерть – не неизбежный исход человеческой жизни, а всего лишь иное состояние материи – она же энергия. Жрицы Изиды были алхимиками, великими учеными древнего мира. Теперь их нет, в живых осталась лишь я…

На миг она смолкла, словно мысленно вернулась в прошлое. Мэри никогда не видела на человеческом лице такой печали, такого одиночества.

– Но… вы ведь сами выбрали стать такой, – сказала Жюстина. – А мы не выбирали. Нас создали без нашего ведома и согласия.

– И тем не менее вы можете считать себя счастливицами, – сказала Айша. Она глядела на Жюстину уважительно, но без сочувствия. – Вы есть друг у друга, я это вижу… Я, Айша – я вам завидую. Я не могу дать вам то, о чем вы просите. Не могу запретить эксперименты по биологической трансмутации – научный прогресс невозможно остановить, и новому веку предстоит увидеть новые достижения в биологии, которые мы пока еще с трудом можем вообразить. Но я дам вам то, о чем вы не просили. Во-первых, членство в Обществе алхимиков. Вы можете, если хотите, присоединиться к нашей организации. А во-вторых, я предоставлю вам доступ к архивам общества, чтобы вы могли ознакомиться с теориями, на основе которых были созданы. Вы сможете прочитать записи ваших отцов, отчеты об их экспериментах. Возможно, это поможет вам понять, насколько вы необыкновенны, уникальны и замечательны.

Она повернулась к Кэтрин и обратилась к ней в отдельности:

– Мисс Моро, вы понесли тяжкую утрату. Похороны Эдварда Прендика состоятся в ближайшую среду. Его похоронят как достойного члена общества. Надеюсь, вы тоже захотите присутствовать. А теперь меня ждет пленарное заседание. Фрау Готтлиб обеспечит вам доступ к архивам. Мне было очень приятно познакомиться с такими выдающимися молодыми женщинами. Мы еще встретимся, я в этом нисколько не сомневаюсь.

И она исчезла, не успели они все встать и раскланяться.

– Да, это было… – проговорила Мэри и так и осталась стоять, раскрыв рот. Она не знала, как закончить фразу, и никто не договорил за нее.

Жюстина: – Она сама это выбрала. А нам не дали выбрать, кем мы хотим быть.

Мэри. – Я знаю. Ты можешь повторять это нам сколько угодно раз. Только ведь Айшу это все равно ни в чем не убедит, верно?

Глава XXVII. Вечер в Будапеште

В этот вечер клуб «Афина» собрался на экстренное заседание в кабинете Мины. На нем присутствовали Мэри Джекилл, Диана Хайд, Кэтрин Моро, Беатриче Раппаччини и Жюстина Франкенштейн – все вместе, совсем как в Лондоне. Мы сидели кто в креслах, кто на полу, не заботясь о церемониях и приличиях, в точности как на Парк-Террейс, 11.

Мэри не стала зажигать газ, но в камине горел огонь, и в его свете нам было хорошо видно друг друга. О чем думали члены клуба в тот вечер, после всех путешествий, приключений, несчастий, которые нам пришлось пережить? Мэри думала о письме, которое получила утром. До сих пор говорить о нем было некогда, но после собрания придется рассказать Жюстине о смерти Адама. Кэтрин старалась не думать об Эдварде Прендике. Она не знала, как относиться к его поступку – к тому, что он пожертвовал жизнью ради нее. Искупил ли он этим свою прежнюю трусость? Она не могла не горевать о его смерти. Он был единственным человеком на свете, который знал ее еще пумой. С его смертью она потеряла какую-то часть себя. Но и злость на него тоже никак до конца не уходила. Это было сложное чувство, а сложные чувства были ей не по душе. Беатриче думала о Кларенсе, который должен был приехать в Будапешт уже через пару дней. Нужно было что-то решать, а она до сих пор не знала, как быть. Однажды она уже поступила эгоистично: она любила Джованни и хотела быть с ним. Она не думала о последствиях, и он умер. Готова ли она пойти на такой же риск теперь, зная, что все может повториться? Диана обдумывала все новые и новые планы – как увезти Ховираг с собой в Англию. А Жюстина тосковала по своему поместью в Корнуолле, где она сто лет прожила в одиночестве. Ей не часто хотелось снова остаться одной – она дорожила обретенной дружбой, хотя иногда членов клуба «Афина» было довольно трудно выносить. Но в тот вечер у нее было тяжело на душе, и она не отказалась бы снова оказаться там, на утесах у вечного беспокойного моря.

– Вопрос первый, – сказала Мэри. – Кто-нибудь хочет высказаться о том, что произошло вчера?

– Я там дала жару! – сказала Диана. – Ты бы видела, как я прыгнула вниз с балкона! Кому-то на голову – не знаю кому, неважно, – в общем, прыгнула и вижу – вампир проталкивается к двери, а я его ножом, а он обернулся и уже хотел меня укусить, но тут Айша его уложила сзади. Как она это делает, интересно? Как будто только руку протянула – и он упал. У него на лице красные пятна остались, как будто она его пальцами обожгла. Вот бы мне так научиться.

– Еще кто-нибудь хочет что-нибудь сказать о вчерашних событиях? – спросила Мэри. Но все молчали. Наконец Жюстина сказала:

– Сражения выглядят очень романтично в стихах, но в реальной жизни это тяжело и гадко. Я только рада, что Люсинда в безопасности, а профессора Ван Хельсинга схватили.

– Да, – сказала Мэри. – Мы остановили Ван Хельсинга, он больше не сможет убить ни одну девушку и ни одну мать во имя прогресса человечества. – Такого саркастического тона мы от Мэри до сих пор не слышали. – Сьюард все еще на свободе, – думаю, о нем мы еще услышим, но пока с этим ничего поделать нельзя. Вопрос второй: Айша отказывается прекращать эксперименты. Что мы можем с этим сделать? Хоть что-нибудь? Кроме того, она предложила нам членство в Обществе алхимиков. Кто-нибудь хочет воспользоваться этим предложением? – О, теперь тон стал еще более саркастическим. До сих пор мы не замечали в Мэри такой склонности к сарказму, но сегодня она проявилась в полной мере. Во всяком случае, Кэтрин это заметила. – Кто-нибудь хочет вступить в Общество алхимиков? Прошу поднять руки.

Очевидно, Мэри не ожидала увидеть поднятых рук, но одна, к ее удивлению, поднялась: это была рука Беатриче.

– Ты серьезно? – спросила Мэри. – Или нет, я выражусь немного иначе, как Диана любит: ты что, очумела?

Беатриче, сидевшая на полу, обхватила руками колени и проговорила своим обычным мягким голосом:

– Мы не можем заставить Айшу сделать по-нашему – она очевидно сильнее и влиятельнее любой из нас. Но мы ведь еще даже не пытались как следует ее убедить. Может быть, наша сегодняшняя встреча с ней не последняя, а ее отказ – не окончательный. Я попробовала подойти к делу как ученый, как отец меня учил, – и у меня возникла одна мысль. Она еще не до конца сложилась, и я не хочу ее высказывать, пока не продумаю все последствия. Может быть, она еще ни к чему и не приведет. Мэри, я понимаю, почему ты и другие не хотите вступать в это общество. Оно причинило немало вреда. Но подумай – клуб «Афина» будет иметь право голоса в Société des Alchimistes.

– Немало вреда! – Мэри глядело ошеломленно, а такое выражение на ее лице не часто увидишь. – Все эти ученые, алхимики – включая наших с тобой отцов – проводили свои эксперименты как члены Общества алхимиков. Они представляли свои идеи на его конференциях, публиковали в его журнале. Даже если они не получали разрешения на свои исследования, как Ван Хельсинг, их идеи изначально зародились в этом обществе. Ты же знаешь, сколько всего на их совести? Помимо всего прочего, это они сделали тебя ядовитой. Даже увидев Люсинду и услышав ее историю, Айша не собирается это прекращать. Ты и правда думаешь, что будешь иметь там какое-то влияние?

– Если ты думаешь, что я вступлю в общество, которое позволило Моро делать зверолюдей… – сказала Кэтрин. – Айша давала разрешение на эти эксперименты. Лично.

Жюстина покачала головой.

– Прости, Беатриче, – я понимаю твою логику. Но я не смогу себя заставить туда вступить.

– Нет, – сказала Мэри. – Нет и нет. Я тоже не смогу себя заставить. Это общество столько лет шпионило за мной – думаешь, теперь оно перестанет шпионить за нами? Диана, а ты что скажешь?

– Черта лысого! – был ответ. – Да и вообще, кому охота таскаться на их дурацкие заседания, помирать от скуки над научными отчетами, да еще чтобы тебя там вампиры кусали?

– Понимаю, – сказала Беатриче. – Тогда я тоже откажусь от ее предложения. Прежде всего я член клуба «Афина», и я подчиняюсь решению большинства.

– Вообще-то тебе, мне кажется, можно бы и вступить, – сказала Кэтрин. – Если мы не хотим, это еще не значит, что и ты не должна. Для меня они все просто подлые убийцы. Но если мы хотим иметь голос в Обществе алхимиков – почему бы тебе и не стать этим голосом. Я тоже не особенно верю, что тебе удастся что-то изменить, – с чего бы вдруг Айша стала тебя слушать? Но ты хотя бы будешь рассказывать нам, что за эксперименты там проводят. Если уж они собираются шпионить за нами, то и мы должны шпионить за ними, а шпионить лучше всего изнутри.

Беатриче вгляделась в их лица в свете камина.

– Что вы думаете о предложении Кэтрин? Вы согласны, чтобы я вступила в общество? Разумеется, я это сделаю ради клуба «Афина».

Мэри, кажется, колебалась, но в конце концов сказала:

– Кэтрин права. Решай сама, Беатриче. У нас ведь нет никаких правил на этот счет. У нас, собственно говоря, и вовсе нет никаких правил, кроме одного: не будить спящую Диану.

Диана: – Так это настоящее правило? Серьезно?

Беатриче кивнула.

– Дайте мне сегодня еще подумать, а завтра я решу. А что вы скажете о другом предложении Айши – насчет архивов?

– Думаю, завтра утром нам нужно известить сиделку Адамс… то есть фрау Готтлиб, – сказала Мэри. Она все еще не могла поверить, что сиделка Адамс семь лет шпионила за ней. Обман и предательство – вот и все, чего можно ожидать от этого Société des Alchimistes. – Мне бы очень хотелось взглянуть на эти архивы. Кто-нибудь еще хочет?

Жюстина с Беатриче хором сказали: «Да», «Я хочу». Кэтрин покачала головой.

– Меня абсолютно не интересует, что там Моро писал обо мне.

А Диана сказала только:

– Скучи-ища!

– Вопрос третий, – сказала Мэри. – Думаю, нужно предложить Люсинде вступить в клуб «Афина». Мы до сих пор не обговаривали условия принятия – в этом не было необходимости. Но мне кажется, она вполне соответствует. Я хочу сказать – она ведь такая же, как мы. Она тоже…

– Чудовище, – сказала Кэтрин.

– …Девушка, на которой проводились эксперименты, – договорила Мэри с нажимом. – Эти эксперименты повлияли на нее физически и психологически. Она никогда полностью не оправится.

– Ну и что? – сказала Диана. – Мы же ее почти не знаем. Зачем нам в клубе чокнутая Люсинда?

– Затем, что мы можем ей помочь, – сказала Мэри. – Разве не для этого существует наш клуб – чтобы помогать друг другу? Подумай – она ведь потеряла и родителей, и дом. Мы не знаем, есть ли у нее какие-то средства к существованию. Ей нужно где-то жить, нужны друзья, чтобы было кому позаботиться о ней, чтобы она пришла в себя, насколько возможно, после того, что ее отец с ней сделал. Мы можем стать ее друзьями.

– Я поддерживаю это предложение, – сказала Жюстина. – Мэри верно говорит – мы основали клуб «Афина», чтобы помогать друг другу. Иначе разве бы мы проделали весь этот путь, чтобы спаси Люсинду?

– Поддерживаю, – сказала Беатриче. – Она профессиональная пианистка. Может быть, она сможет давать уроки, когда немного оправится. Тогда это будет ее вклад в наш общий фонд. Подержанное фортепиано можно купить недорого – в какой-нибудь церкви или мюзик-холле.

– Поддерживаю, – сказала Кэтрин. – Я могу забрать пишущую машинку к себе в комнату, и тогда для нее освободится бывшая комната гувернантки. Или, если можно, буду работать в кабинете внизу? В сущности, мне не так уж и нужна отдельная комната для работы. Другое дело Жюстина – она художница, ей необходима мастерская, а я могу писать где угодно, лишь бы дверь можно было закрыть, чтобы Диана не лезла.

– Хорошо, – сказала Мэри. – Если возражений больше нет…

– А я возражаю! – сказала Диана. – Она пьет кровь. Кто ей в Лондоне будет кровь доставать – ты? Миссис Пул вряд ли станет это делать!

Миссис Пул: – Уж чего только вы не просили меня добыть с тех пор, как стали жить вместе и начались эти ваши приключения, – но кровь! Ходить по бойням с бутылкой, как малокровная какая…

Беатриче: – И однако же вы ходили, миссис Пул, когда Люсинда гостила у нас. По-моему, вы настоящее сокровище, честное слово. Что бы мы без вас делали?

Миссис Пул: – Ну, кто-то же должен тут обо всем заботиться – вам-то лишь бы приключений искать!

– Диана, – сказала Мэри, – ты серьезно собираешься требовать, чтобы Люсинду не принимали в клуб, – после всего, что мы пережили вместе? Мы никогда еще не голосовали за новых членов, но я считаю, что такое решение можно принимать только единогласно. Поэтому, если ты захочешь, ты сможешь помешать ей вступить в клуб «Афина», – но ты правда этого хочешь?

Диана задумалась и подперла подбородок ладонями, изо всех сил напуская на себя недовольный вид. Станет ли она всерьез возражать против принятия Люсинды? Наконец она сказала:

– Ну ладно, ладно! Пускай себе. Но если она будет кусаться, я ее тоже укушу!

– Вопрос четвертый, – сказала Кэтрин. – Я думаю, Мэри должна стать президентом клуба «Афина». Если нам предстоит иметь дело с такой организацией, как Общество алхимиков, нам нужна официальная представительница. Мэри все равно уже исполняет эту роль – пускай и дальше так будет.

– Поддерживаю, – хором сказали Беатриче и Жюстина.

– Да ты что, шутишь, – сказала Диана. – Тогда она совсем никому житья не даст.

– Но я не хочу быть президентом, – сказала Мэри. Она глядела на них, удивленная и испуганная предложением Кэтрин. Что это ей вдруг в голову пришло? Она, Мэри, никогда не выражала желания возглавить клуб официально. – Я думала, мы уже условились, что президент нам не нужен. Я благодарна тебе за доверие, Кэтрин, но это большая ответственность. Мне кажется, я не…

– Ах вот как, она не хочет, – сказала Диана. – Тогда я поддерживаю! Мэри в президенты!

– Извини, Мэри, – сказала Кэтрин. – Кажется, предложение принято большинством голосов.

Диана: – А я вам говорила, что она тогда совсем никому житья не даст.

Жюстина: – Но ведь у Мэри теперь столько работы – все организовывать, отвечать за всю работу клуба. Я уверена, иногда она очень устает от своего президентства.

Диана: – Ну да, ради этого можно и потерпеть!

Следующая неделя для клуба «Афины» выдалась хлопотной. Назавтра Мэри, Беатриче и Жюстина отправились в Академию наук по приглашению фрау Готтлиб. Люсинда в последний момент тоже попросилась с ними.

Мэри взглянула на нее с удивлением:

– Но зачем же, Люсинда? Мы ведь будем просто работать в архивах, правда, у Беатриче возник еще какой-то план, но она не хочет объяснять…

– Я хочу поговорить с отцом, – сказала Люсинда. Лицо у нее было бледное, усталое, но спокойное. Сегодня она еще не сказала ничего, что могло бы показаться безумным или даже просто странным, – до этой просьбы.

– Это определенно неразумно, – озабоченно сказала Жюстина. – Ты еще как следует не окрепла. Такой тяжелый разговор…

– Я хочу поговорить с отцом, – повторила Люсинда. Кажется, она была настроена решительно. Мэри оглянулась на Жюстину с Беатриче, и на лице у нее яснее ясного было написано: «Что делать?»

– Возможно, ей это необходимо, – сказала Беатриче. – Мне тоже было необходимо поговорить с отцом после смерти Джованни. Иногда раны не хотят затягиваться, пока не выскажешь все в лицо тому, кто их нанес.

Мэри все еще сомневалась – но ведь Люсинда имеет право сама принимать решения. Захочет ли она вступить в клуб «Афина»? Когда Мэри спросила ее об этом утром, вид у нее стал немного испуганный, что с ней нередко бывало, и она ответила, что пока не знает. Ну что ж, это тоже ей решать. Мэри не станет ее торопить.

В Академии наук, у входа, их встретила леди Кроу и отвела на третий этаж, в кабинет Айши. И в вестибюле, и на лестнице по пути им встречалось много мужчин и женщин – они спорили или, может быть, просто оживленно беседовали о науке на разных языках. По-видимому, катастрофа, разразившаяся на общем собрании, не отразилась на работе ежегодной конференции Общества алхимиков.

На пути наверх леди Кроу со своим аристократическим английским выговором обратилась к Беатриче:

– Дорогая мисс Раппаччини, Саша рассказал мне, что в цирке стало известно, кто украл телеграмму, – и, судя по всему, зулусский принц и мадам Зора очень сердятся на него. Думаю, если бы вы знали все обстоятельства, вы бы его простили, и они тоже. Видите ли, Сашу еще ребенком отправили ко мне в Лондон. Его отец был пьяницей, а мать не могла содержать семью. Другие дети не унаследовали от отца гирсутизм, и их раздали в приюты, а тех, кто уже немного подрос, отдали в ученье. А Сашу никто брать не хотел. Он жил на улицах Санкт-Петербурга, питался объедками, какие только мог выпросить или отыскать среди отбросов. Один из членов Общества алхимиков заметил его и сразу подумал обо мне – он знал, что я интересуюсь врожденными аномалиями. Он на свои средства отправил Сашу в Англию. Я взяла его к себе – он жил со мной, пока не подрос и его не взяли в цирк. К сожалению, вылечить его я не смогла – пока еще алхимической науке это недоступно. Но он всегда был мне предан. Когда Айша узнала, что вы с мисс Моро путешествуете с «Волшебным цирком чудес», я вспомнила, как Саша упоминал, что тоже работает на Лоренцо, и попросила его провести расследование. Я решила, что это счастливое совпадение. Надеюсь, вы его простите и заступитесь за него перед другими артистами цирка. А то ведь мадам Зора, кажется, уже готова скормить его своим змеям!

– А Джимми Бакет? – спросила Беатриче. – С ним что? Вы же знаете, ребята с Бейкер-стрит его разоблачили.

Она взглянула на леди Кроу осуждающим взглядом.

– Ах, да, – сказала она, не выказывая ни стыда, ни раскаяния. – Тут довольно было простого подкупа. Юный Джимми наблюдал за вашим домом с тех пор, как оттуда ушла сиделка Адамс, то есть фрау Готтлиб. Его семья очень бедствует, а лечение его матери стоит дорого.

– Может быть, кто-нибудь еще шпионит за нами для Общества алхимиков? – спросила Мэри. В отличие от Беатриче, она не готова была простить Джимми Бакета. Может быть, еще какие-нибудь Джимми Бакеты ведут за ними слежку? Думать об этом было досадно.

Леди Кроу улыбнулась ей. Это была ласковая улыбка доброй бабушки.

– Вот мы и пришли, мисс Джекилл. Айша ждет вас. А если у вас найдется время, зайдите и ко мне на чай. Я координирую работу в зале заседаний. Вы же знаете, у нас конференция идет. Но меня всегда интересовали всяческие отклонения от нормы, аномальные явления природы – чудовищные, если хотите. Мне бы очень хотелось побеседовать с такими интересными девушками.

Она стала спускаться вниз по лестнице, а Мэри глядела ей в спину. Она, конечно, не ожидала, что леди Кроу ответит на ее вопрос, но вовсе пропустить его мимо ушей? Да еще пригласить на чай, улыбаясь добродушной улыбкой мадам Корбо? «Да, – подумала она, – внешность все-таки бывает обманчивой!»

Жюстина: – Может быть, она просто забыла ответить на твой вопрос?

Мэри: – Неужели ты всерьез в это веришь?

Тут дверь кабинета распахнулась. За ней стоял Лео Винси.

– Прошу вас, – сказал он не очень-то любезным тоном.

В кабинете Айши обстановка была более деловая и скромная, чем ожидала Мэри. Большой письменный стол, застекленные книжные шкафы, пишущая машинка на специальной конторке, предназначенной, должно быть, для секретаря, – все как в обычном конторском помещении. Она почему-то ожидала, что кабинет президента Общества алхимиков будет более роскошным. Зато в большом окне открывался великолепный вид на Дунай и холмы Буды. Айша сидела за круглым столом. Сегодня на ней было платье цвета календулы, с черным вышитым узором по воротнику и манжетам. Профессор Холли, сидевший рядом с ней, поднялся, когда они вошли.

– Леди, – произнес он таким тоном, словно хотел сказать: «дикие звери!». – Мы с Лео хотели бы извиниться за то, что не поверили вам. Мы ошиблись, а я, как мне уже сказали, был к тому же еще и груб. Я, по-видимому, часто грублю, сам того не замечая: чего и ждать от старого холостяка.

– Хотя я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах нашу ошибку можно понять, – добавил Лео с улыбкой – как он сам, вероятно, думал, очаровательной. Ох, до чего же он Мэри не нравился! Пусть он красивый, но уж больно много мнит о себе, как сказала бы миссис Пул.

– Благодарю вас, профессор Холли, – проговорила она с достоинством. – Ваши извинения приняты. Мадам президент?

Теперь она была президентом клуба «Афина», а значит, должна была говорить с Айшей официально – как президент с президентом.

– Рада видеть вас сегодня, мисс Джекилл, мисс Раппаччини, мисс Франкенштейн, – а вот вас не ожидала увидеть, мисс Ван Хельсинг. Скажите же мне, что привело вас сюда.

Люсинда шагнула вперед.

– Я хочу видеть своего отца.

Лицо Айши стало удивленным и озабоченным.

– А разумно ли это? Он еще здесь, его заперли в кладовой до конца конференции, когда у меня будет время им заняться. Но готовы ли вы к такому разговору?

Люсинда не ответила. Твердо, с вызовом она смотрела президенту Общества алхимиков прямо в глаза.

– Хорошо, – сказала Айша. – Лео, вы не могли бы ее проводить? Фрау Готтлиб сейчас занята.

– Я пойду с ней, – сказала Жюстина. – Идем, Люсинда.

Когда Жюстина и Люсинда ушли в сопровождении Лео Винси, Мэри сказала:

– Мы рассмотрели ваше предложение вступить в Общество алхимиков и просмотреть архивы. Мы принимаем второе из этих предложений. Что же касается первого… Беатриче?

О том, что скажет Беатриче, она могла только догадываться. У Ядовитой девицы был какой-то свой план. Она не хотела обсуждать его заранее, и Мэри не настаивала. Как президент, она доверяла решениям других членов клуба.

– Мадам президент, – проговорила Беатриче, выступив вперед. – Мои коллеги по клубу «Афина» не хотят вступать в Общество алхимиков. Однако я готова вступить при одном условии.

– Вот как? И что же это за условие? – спросила Айша. Впервые Мэри увидела на ее лице искреннюю, веселую улыбку. Очевидно, Айше не часто ставили условия.

– Вы не станете больше единолично, ad hoc[131], разрешать или не разрешать эксперименты по биологической трансмутации, а организуете специальный комитет, который будет вести протокол исследований и рассматривать каждое предложение индивидуально. Комитет будет выносить решение, основываясь не на интересах Общества алхимиков, а на этических и моральных соображениях. Одним из членов комитета буду я, а двух других вы выберете сами.

– И зачем же мне это, мисс Раппаччини? – Теперь Айша улыбалась еще шире. Мэри надеялась, что это была улыбка восхищения дерзостью Беатриче, и за ней не скрывались соображения, как бы повернее покончить с ними.

– Я слышала вашу речь на собрании и то, что вы сказали вчера, в гостиной графа Дракулы, – сказала Беатриче. – Вы хотите, чтобы общество было готово к вступлению в новую эру. Вы хотите сделать его более современным, более интернациональным. Но прошу меня простить – ваши взгляды на этот вопрос безнадежно устарели. Вы ведь не фараон, чтобы распоряжаться чьей-то жизнью и смертью. Авторитарное управление – это несовременно. Если вы хотите создать общество двадцатого века, вы должны учитывать интересы объекта эксперимента и по возможности получить его согласие. Именно к этому склоняется современное научное общество – почему же алхимики должны отставать?

Айша запрокинула голову, так, что ее длинные черные косы свесились едва не до пола, и расхохоталась на всю комнату. Профессор Холли изумленно глядел на нее.

Мэри слегка оробела и бросила взгляд на Беатриче. Та казалась невозмутимой, хотя только что оскорбила женщину, которая умеет каким-то загадочным способом убивать людей одним движением руки. Может быть, и их сейчас ждет то же, что и вампиров?

– Так, значит, по-вашему, я безнадежно устарела, – проговорила наконец Айша, все еще сквозь смех. – Возможно. И, возможно, за тысячи лет, что я была принцессой, жрицей и королевой, я привыкла отдавать приказы и ждать повиновения. Должность президента – это новый для меня опыт. Вы знаете, почему я вступила в Общество алхимиков, мисс Раппаччини? После того, как я увидела, на что способны люди, – после разрушения храма Изиды на Филах войсками Августа, после сожжения Александрийской библиотеки, – я почувствовала, что устала от них. Я отправилась путешествовать на юг, и там, в горах над Замбези, нашла целое королевство, жители которого были давно мертвы, а памятники разрушены. Я заявила свои права на трон – оспорить мои притязания было некому, и несколько веков подряд я оставалась королевой Кора. Там, основываясь на том, чему нас учили в храме, и моих собственных алхимических исследованиях, я открыла способ продлить жизнь до бесконечности. Я думала, что так и буду жить в этих подземных пещерах, пока от скуки или отчаяния не решусь сама оборвать свое существование. В это время на мое королевство начали покушаться англичане – они хотели создать там свой протекторат. Я не поклонница вашей Британской империи, мисс Джекилл. Ей присуща та же ненасытная алчность, что и римлянам. Ваши колониальные правители вырубили леса под кофейные плантации, срыли горы в поисках металлов и драгоценных камней, отравили реку своими фабриками. Они принесли болезни и нужду племенам, живущим в окрестностях моего королевства. Могла ли я бороться с Британской империей в одиночку? Можно было попытаться, но тут, по чистой случайности, Лео и Холли обнаружили мое укрытие и предложили мне уйти с ними… И вот я здесь. Итак, как видите, вы правы, мисс Раппаччини. В каком-то смысле я действительно человек из другого мира. Есть ли для меня место в этом? Я думала, что, возможно, найдется – в этом обществе, которое по-своему, бессистемно, но все же продолжает исследования филийских жриц. Мисс Джекилл, у вас есть ко мне вопрос – я вижу по вашему лицу. Спрашивайте, я отвечу.

– Как вы убиваете людей? – спросила Мэри. – Я говорю о разрядах электрического тока, если это действительно они. Какой силой вы могли убить тех вампиров, даже не касаясь их?

Айша улыбнулась.

– В храме Изиды меня научили чувствовать энергетические силы Земли и управлять ими. Именно так жрицы могли исцелять себя и других – и убивать тоже, хотя Верховная жрица запрещала нам пользоваться нашей силой для этой цели. Вот почему мои сестры-жрицы пали жертвами римлян. Я одна сумела выжить. Как видите, подобные моральные соображения меня больше не останавливают.

– Что же это за энергетические силы? – спросила Беатриче. – Они имеют какое-то отношение к месмеризму?

Она вспомнила об Элис, которая сейчас, в Лондоне, учится управлять тем, что Мартин называл месмерическими волнами. Может быть, это как-то связано с историей Айши?

– Месмеризм! Чистейшее шарлатанство, – заявил Холли. – Не слушайте никого, кто будет пытаться своими фокусами убедить вас, будто месмеризм – это наука. Разве что наука извлечения денег из карманов простаков!

– Не стоит отрицать то, чего вы не понимаете, – сказала Айша. – Теория месмеризма верна, хотя на практике ее нередко используют мошенники. Вам, мисс Раппаччини и мисс Джекилл, этот стол, эти шкафы с книгами, пол, на котором мы стоим, представляются реальными, сделанными из твердого вещества. Но, уверяю вас, это не так. Они сплетены из энергетических волн, как и вы сами, Холли-скептик. Месмеризм – это низший уровень той науки, которую я изучала на Филах. Даже совсем неопытная восьмилетняя жрица в храме Изиды уже умела создавать иллюзии – настоящим жрицам это было уже ни к чему, их интересовала исключительно манипуляция реальностью. Вся материя – это и есть энергия. Люди утратили это знание, но, может быть, когда-нибудь откроют его заново. Что ж, остается только ждать этого счастливого будущего. А пока, мисс Раппаччини, или, если позволите, Беатриче, – я организую этот комитет. Вторым его членом будет Холли, поскольку каждому комитету необходим скептик, а третьим…

Тут дверь открылась, и вошла фрау Готтлиб.

– Айша? Лео говорит, что Мэри и ее подруги пришли, чтобы просмотреть архивы. Ох, прошу прощения! Я не знала, что у вас совещание.

– …Да, давайте сделаем так: вы, Холли и Ева Готтлиб, которая и будет председателем. Опробуем вашу систему в течение года и посмотрим, действительно ли она лучше моей. Вы довольны, Беатриче?

– Да, мадам президент, – ответила Беатриче. – Именно на это я и надеялась.

Мэри: – Правда?

Беатриче: – Ну, я бы предпочла сама стать председательницей, но просить об этом было бы, пожалуй, уже слишком.

Мэри: – А нужно было попросить. Что она могла ответить – отказать? Или, может быть, протянуть руку и убить нас энергетическими волнами? Знаешь, пожалуй, все-таки хорошо, что ты не стала просить.

Когда Мэри с Беатриче входили в кабинет Айши, Жюстина с Люсиндой спускались следом за Лео Винси в подвал Академии наук. Дойдя до подвальной кладовой, где содержался профессор Ван Хельсинг, они увидели, что рядом сидит фрау Готтлиб с револьвером в руке.

– А вы что здесь делаете, liebling? – спросила она Люсинду. – Вам незачем видеть этого человека.

– Он мой отец, – сказала Люсинда. – Я хочу поговорить с ним.

Фрау Готтлиб покачала головой, однако достала из кармана связку ключей, отперла дверь и впустила их. В комнате, очевидно, хранились документы: вдоль трех стен тянулись полки, заставленные коробками. Свет проходил через единственное маленькое окошечко в дальней стене. Под этим окошечком стояла раскладная кровать с подушкой и одеялом. На ней сидел профессор Ван Хельсинг, сложив руки на коленях, с совершенно невозмутимым видом. Белые волосы, высокий лоб и ясные, спокойные глаза придавали ему сходство с каким-то добрым божеством.

Жюстина не знала, чего ждать, – как поведет себя Люсинда, увидев отца в таком положении? Ван Хельсинг поднялся ей навстречу и сказал:

– Hallo, dochter[132].

– Je hebt mijn moeder vermoord![133] – сказала Люсинда. И вдруг, совершенно неожиданно, изготовилась для прыжка – и бросилась на отца. Лео, обладавший мгновенной реакцией спортсмена, схватил ее за юбку, но ткань затрещала у него в руках. Люсинда обернулась, зарычала и вцепилась ему в лицо ногтями. На мгновение Жюстина остолбенела от изумления, но у нее хватило самообладания, чтобы успеть перехватить Люсинду за талию и крепко держать.

Ван Хельсинг что-то сказал – тихим, успокаивающим голосом. Люсинда ответила – громко, резко, но, поскольку разговор шел по-голландски, Жюстина не имела никакого представления, о чем они говорят. Позже, когда Люсинда уже готовилась к отъезду в Штирию, мы спросили ее об этом, и она ответила: «Он сказал, я должна гордиться тем, что внесла вклад в развитие науки. Сказал, что мы все приносим жертвы во имя блага человечества, во имя прогресса… и он тоже принес жертву. Если бы Жюстина меня не удержала, я бы перегрызла ему горло».

Кое-как, с помощью Лео, Жюстине удалось вытащить Люсинду в коридор. С ее силой это можно было бы сделать и в одиночку, но Люсинда все еще отбивалась, да так, что казалось, будто у нее выросли дополнительные пары рук и ног. У Жюстины было такое ощущение, словно она каким-то чудом поймала легендарного Кракена.

– Что у вас с лицом? – спросила фрау Готтлиб, взглянув на Лео. Жюстина обернулась. По красивой гладкой щеке тянулись четыре красных следа ногтей. – Принести карболку, nein?[134]

Лео рухнул на стул, на котором только что сидела фрау Готтлиб.

– Просто уведите отсюда эту бешеную кошку. Закройте дверь и дайте мне револьвер. Я постою на страже. Найдите кэб, и пусть мисс Франкенштейн отвезет ее домой, а потом принесите мне бинты.

С чувством облегчения Жюстина усадила Люсинду в кэб и повезла ее обратно в дом графа Дракулы. Пока ехали по улицам Будапешта, она не могла не думать о том, что Мэри сказала ей вчера вечером: что Адам мертв. Она старалась отогнать от себя все чувства, связанные с этой смертью, – потому что, когда она позволяла себе что-то чувствовать, это было не горе и не утрата, а лишь безмерное облегчение. Адам больше никогда ее не потревожит. В конце концов, это, может быть, и к лучшему – теперь он встретится со своим настоящим Создателем и, может быть, найдет наконец мир и прощение, которых он так жаждал. И тогда ведь ничего дурного нет в том, чтобы чувствовать облегчение и даже радость за него? Впервые с тех пор, как она узнала, что Адам жив, мир будто стал ярче и чище, и будущее манило новыми возможностями. Нет, тут вовсе нечего стыдиться!

Когда кэб свернул на Музеум-утца, Люсинда повернулась к Жюстине и сказала:

– А если я вступлю в ваш клуб, мне непременно нужно сразу же ехать в Лондон? Мне кажется, я вначале должна научиться справляться со своей болезнью. Я ведь только что едва не убила своего отца. Если бы ты меня не удержала, то и убила бы… Лаура зовет меня с ней и Кармиллой в Штирию. Мне кажется, это было бы для меня пока что лучше всего.

Диана: – И она чертовски права! Слышали? Чертовски!

Мэри: – Люсинда была очень мила, когда они приезжали в гости с Лаурой. Жаль только, что Кармилле было некогда поехать – ей пришлось помогать Мине в каких-то тайных делах подкомитета. По-моему, ты просто ревнуешь – когда Люсинда здесь, ей достается больше внимания, чем тебе.

Диана: – Я? Ревную к вампиру? Черта лысого!

В те самые минуты, когда фрау Готтлиб вела Мэри с Беатриче в подвал Венгерской академии наук, где хранились документы Общества алхимиков, Кэтрин смотрела на могильный камень Эдварда Прендика. На нем было написано: «Эдвард Прендик, S.A.», ниже – даты рождения и смерти, а под ними – «Requiescat in Pacem»[135]. Кэтрин не верила в загробную жизнь, но надеялась, что он упокоился с миром.

Лаура взяла ее за руку. Слава богу, что Лаура предложила пойти с ней! Хотя бы два человека почтили память Прендика у его могилы. Это было очень красивое место – за городом, на вершине холма, в тени высоких деревьев, среди полевых цветов.

– Когда я буду в Будапеште, – сказала Лаура, – я буду приходить сюда и приносить ему цветы от вас.

– Спасибо, – сказала Кэтрин. Отошла немного и стала смотреть на город, раскинувшийся вдали. Маки у ее ног колыхались на ветру, будто маленькие красные флажки.

– Знаете, я до сих пор не понимаю, любила я его или ненавидела. Сначала любила, конечно. Потом ненавидела. А теперь? Не знаю… Сложно это.

– Отношения людей – это всегда сложно, – сказала Лаура. – Поглядите на Мину и Влада. Они ведь очень разные люди. Долго ли продлится их связь? Надеюсь, да, но кто знает.

Кэтрин сорвала травинку и стала ее жевать.

– Вы с Кармиллой, по-моему, идеальная пара. Вы разные, но дополняете друг друга.

– Это правда, – сказала Лаура. – Но встретились мы при самых неблагоприятных обстоятельствах! Кармилла влюбилась в одну женщину, австрийку – молодую, красивую, элегантную. Она хотела остаться такой навсегда и попросила Кармиллу сделать ее вампиром. Кармилла предупреждала ее о последствиях, но она настаивала. Кармилла поддалась на эти уговоры – и ее любимая сошла с ума. Хуже того, она впала в буйное помешательство и начала убивать проституток в Вене. Когда мы встретились, опекуны той женщины охотились за Кармиллой. Они знали, кто она, и едва не убили ее – по-настоящему. Я дала ей кров на время, чтобы она могла залечить свои раны. Физические раны затянулись. А вот душевные? Я не уверена, что они вообще когда-нибудь затянутся. Она не скоро начала мне доверять.

– Но в конце концов начала ведь, – сказала Кэтрин. Может быть, и она такая же, как Кармилла? У нее ведь тоже есть шрамы, и снаружи, и внутри. И ей тоже бывает трудно кому-то доверять.

Лаура улыбнулась.

– Да, начала. И у меня нет желания жить вечно. С меня довольно настоящего. Давайте-ка вернемся в город. Довольно на сегодня мыслей о смерти. Нас ждет жизнь. И обед.

– Когда мы вернемся, – сказала Кэтрин, когда они уже забрались в графский экипаж, ждавший внизу, за оградой кладбища, – я выберусь как-нибудь на крышу и посижу там одна. Мне нужно побыть пумой.

Но когда они вошли в дом на Музеум-утца, оказалось, что их там ждет сюрприз.

– Я пойду узнаю, как там Люсинда, – сказала Лаура, снимая в прихожей шляпку и перчатки. – Спросите графа, он скажет вам, как попасть на крышу, чтобы не карабкаться как ящерица, – это только Кармилла так туда забирается! Он, должно быть, у себя в кабинете – третья дверь от комнаты Мины.

Когда Кэтрин подошла к третьей двери, не зная, впрочем, в какую сторону нужно было отсчитывать эти двери, чтобы попасть в графский кабинет, – в коридоре ее встретила Жюстина и сказала:

– Кати только что сказала нам, что вы здесь, – во всяком случае, она что-то говорила про Кэтрин и Лауру, вот я и решила, что вы уже вернулись с похорон. Гляди, кто к нам приехал из Будапешта!

Из музыкальной комнаты вышли Кларенс и мадам Зора. За их спинами маячил Саша – он шагнул вперед с опаской, словно не зная, захотят ли его тут видеть.

– Здравствуй, Ушастик! – сказал зулусский принц.

– Кларенс! – воскликнула Кэтрин и стиснула его в объятиях со всей силой пумы. Затем повернулась к заклинательнице змей. – Зора, прости меня за все. Или, если не хочешь, не прощай. Я просто хочу, чтобы ты знала: я прекрасно понимаю, какой тогда была идиоткой.

– А ты правда пума? – спросила Зора, уперев руки в бока и недоверчиво глядя на Кэтрин.

Кэтрин оттянула верхнюю губу, показала клыки, а затем расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Распахнула ворот и показала шрамы, оставшиеся после трансформации.

– Да, что-то такое есть, – сказала Зора, разглядывая белые полоски на темной коже Кэтрин. – Я не говорю, что простила тебя, но… – Она протянула руку. – Зурита. Это мое настоящее имя, не цирковое.

– Спасибо, – сказала Кэтрин, пожимая ей руку. В цирке любая откровенность, любое признание считалось подарком.

– Слушай, кошка… – проговорил Саша со своим резким акцентом, все еще держась поодаль. От него опять пахло этими чертовыми папиросами.

Кэтрин подошла и крепко стукнула его кулаком по руке.

– О чем ты думал? Какой же ты друг, если так меня продаешь? – Она стукнула его еще раз, словно в подтверждение своих слов.

Саша попятился обратно в музыкальную комнату, потирая ушибленное место.

– Да дай ты объяснить…

Кларенс, все еще стоявший в коридоре, сказал Жюстине:

– Мы утром приехали. Знаешь, Лоренцо не отказался бы от великанши, если ты надумаешь вернуться к старой работе. И Атлас будет ужасно рад тебя видеть, хоть он и постеснялся пойти с нами – вдруг ему тут не обрадуются.

– Вот уж глупо, – сказала Жюстина. – Я была бы счастлива его повидать, Кларенс. Это правда.

К тому времени, как Мэри с Беатриче вернулись из Академии наук, цирковые артисты уже смеялись и разговаривали, жуя яблочные штрудели и какие-то булочки в форме рога, с маком и изюмом, под названием «кифли», которые Кати принесла вместе с кофе. Кларенс с Кэтрин рассказывали о былых днях в «Волшебном цирке чудес Лоренцо», Жюстина, как всегда, внимательно слушала, а Зора расспрашивала обо всем, что с ними было, когда цирк переживал лучшие времена и разъезжал с гастролями по всей стране. Диана, возникшая будто из ниоткуда сразу же, как только принесли еду, сидела на полу и расспрашивала Сашу о том, каково быть человеком-собакой. Саша терпеливо объяснял, что он, в сущности, обыкновенный человек, только немножко волосатый.

Когда вошла Беатриче, Кларенс поднялся ей навстречу. Она вежливо протянула руку в перчатке. Кларенс с разочарованным видом пожал ее и отпустил с видимой неохотой. Кэтрин представила Мэри, еще незнакомую с артистами цирка.

– Очень рада познакомиться со всеми вами, – сказала она, опускаясь в кресло. Кофе, вот что ей нужно. День был длинный.

– Беатриче, можно с тобой поговорить? – тихо спросил Кларенс.

– Конечно, – сказала Беатриче с улыбкой – как она надеялась, дружелюбной. – Я всегда рада поговорить.

Он нахмурился.

– Я имею в виду – наедине.

Она поглядела на него и сказала:

– Выйдем в коридор?

– Хорошо.

Он вышел вслед за ней в коридор, где стояли столики с позолотой и мятые доспехи, а на стенах висели мрачного вида портреты. Беатриче встала у окна. Солнечный свет проникал сквозь тонкие парчовые шторы. Ей было грустно и неловко. Большую часть дня она провела с Мэри в подвале Академии наук, где они пытались отобрать среди груды документов нужные. В старом выпуске журнала Société des Alchimistes, выходившего на английском, французском и немецком языках, она нашла статью доктора Джакомо Раппаччини, где он описал, как сделать лабораторную крысу невосприимчивой к ядам в результате многократного воздействия некоторых растительных алкалоидов. На момент публикации ему было всего двадцать четыре года.

– Беа, я сейчас скажу то, что должен сказать. – Кларенс глядел на нее с нежностью, но и с некоторой тревогой. – Ты мне очень дорога – даже более того. Я люблю тебя все сильнее. Ты красивая, умная, милосердная…

– Ядовитая.

– …женщина. Ну да, и это тоже.

– И это главное. Насколько я знаю, с этим ничего нельзя поделать. Я обошла всех докторов в Европе. Никто из них не нашел лекарства. Сегодня утром я читала отцовские записи – там подробно расписана вся процедура, с помощью которой он потом сделал меня ядовитой для других. Я настолько пропитана этим ядом, что избавиться от него смогу только со своей смертью. – Беатриче выглянула через окно во двор. Там начинался дождь. Она договорила со всей возможной прямотой, потому что иначе было нельзя: – Ты никогда не сможешь поцеловать меня или обнять дольше чем на несколько секунд. Между нами никогда не будет настоящей близости. Какие бы чувства мы ни питали, между нами не может быть ничего, кроме дружбы.

– Мы, – повторил он. – Значит, и ты тоже.

Она не могла ему лгать.

– Да, и потому-то это так больно, что я и сказать не могу. Прошу тебя, Кларенс, не делай мне еще больнее.

– Милая, если ты меня любишь, для нас нет ничего невозможного. Ведь Джованни же привык со временем к твоему яду? Может быть, и я постепенно к нему приспособлюсь – когда-нибудь, со временем.

Она подняла на него изумленный взгляд.

– Но ты же тогда сам станешь ядовитым, как я! Ты не сможешь больше прикасаться к людям, не сможешь сидеть с ними и разговаривать так, как сейчас.

Он протянул руку и погладил ее по голове, но это было короткое прикосновение – волосы у нее тоже были ядовитыми.

– Если мы будем вместе, я готов заплатить такую цену.

Она глядела на него с выражением ужаса на лице. История Джованни повторялась снова.

– Это не тебе решать – то есть не тебе одному. Если ты когда-нибудь пожалеешь об этом, если придет день, когда ты разлюбишь меня и захочешь снова жить среди людей… не качай головой, ты же не знаешь, что нас ждет в будущем, – тогда ты будешь винить меня. И тогда мы станем мучением друг для друга. Я не позволю тебе сделать такой выбор и не позволю навязать его мне. Я предлагаю тебе дружбу. Больше я ничего предложить не могу.

Он глядел на нее, словно стараясь понять, насколько серьезно она говорит. Очевидно, вид у нее был достаточно серьезный, потому что он сказал:

– Хорошо. Конечно, я принимаю твою дружбу. Она у нас будет всегда, что бы ни случилось. Но я не сдамся. Должно быть какое-то средство. Если уж Эдисон изобрел электрическую лампочку, значит, и мы найдем какое-то средство, чтобы быть вместе.

Она покачала головой, но невольно улыбнулась, видя, как упорно он не хочет расставаться с надеждой. Американцы – такие оптимисты! Но увы – она советовалась уже со столькими докторами, испробовала столько лекарств, что понимала – средства от ее болезни нет. И Кларенсу тоже придется когда-нибудь с этим смириться.

Мэри: – Оптимизм – вовсе не монополия американцев.

Кэтрин: – Во всяком случае, британцев никак не назовешь оптимистами. Вы все такие мрачные.

Беатриче: – Это все дождь. Бесконечный дождь и мокрые цветы в парке.

Жюстина: – И гор нет. Если бы в Англии были настоящие горы, такие, как Монблан у Женевского озера…

Мэри: – Вас смешно слушать.

– Беатриче! – Это была Мина: она стояла в дверях столовой. – Не могли бы вы сказать всем, что ужин готов?

– Конечно, – с облегчением ответила Беатриче. Она рада была предлогу закончить разговор с Кларенсом. Как ни дорог он ей, она не позволит этому чувству повлиять на ее решения. На этот раз – нет.

Войдя в музыкальную комнату, она услышала, как Мэри рассказывает об их встрече с Айшей.

– Не знаю, верить ей или не верить насчет этих энергетических волн, – говорила она. – Но они действуют, это точно. Она действительно убила этих вампиров электричеством.

– А Элис действительно умеет исчезать, – сказала Кэтрин. – Во всяком случае, заставить других поверить, что она исчезла, а это ведь, собственно говоря, одно и то же.

– Кажется, она пригодилась бы нам в цирке Лоренцо, – сказала Зора. – Исчезающая девица! Где она? Здесь? Нет? Смотрите сами! Это будет сенсация.

Как чудесно было, что все собрались вместе – и клуб «Афина», и цирковые артисты! Беатриче, которой всегда приходилось держаться поодаль от остальных, чувствовала радость единения и товарищества еще острее, чем другие.

– Идемте в столовую, – сказала она. – Мина говорит, ужин готов.

Смеясь и переговариваясь, все двинулись за ней по коридору и увидели, что в столовой их ждет настоящий пир. Супницы, тарелки с куриным паприкашем, один суп, кажется, с рыбой, другой – с цветной капустой, маленькие клецки, ничуть не похожие на кнёдли, огуречный салат, картофель с петрушкой, фаршированные яйца…

– Миссис Горвац превзошла саму себя, – сказала Мина. – Я сказала ей, что об очередности блюд можно не беспокоиться. Думаю, у нас не столь утонченные вкусы, чтобы устраивать церемонии à la Russe[136]. Рассаживайтесь. Места всем хватит.

Когда за столом уже стоял веселый гомон, вошла Кармилла, а за ней под руку Люсинда с Лаурой, – правда, из всех троих ела одна Лаура. Кармилле с Люсиндой потихоньку принесли бокалы с чем-то красным – но не вином. Наконец, в самом разгаре ужина, к ним присоединился и сам граф, занявший свободный стул во главе стола.

Мэри окинула взглядом всех по очереди. Цирковые артисты рассказывали Лауре о своих номерах, и та восхищенно слушала. Кармилла, Люсинда и Жюстина обсуждали планы предстоящих путешествий. Диана о чем-то шепталась с Аттилой, который исполнял сегодня обязанности лакея, – несомненно, они затевали какую-то новую шалость. Граф держал Мину за руку.

Клуб «Афина» сумел сделать не все, ради чего пустился в это путешествие, но все же они сделали немало: Люсинда спасена, профессор Ван Хельсинг сидит под арестом в Обществе алхимиков, и Беатриче, возможно, еще удастся убедить Айшу запретить подобные эксперименты окончательно. Они с Беатриче сегодня провели немало времени в архивах, отбирая документы, которые потом нужно будет изучить подробнее. Мэри уже предвкушала тихую неделю в подвале Академии наук, где хранились эти документы.

Мина встала.

– Дорогие друзья, старые и новые, – я очень рада видеть вас всех здесь. Прежде всего, у меня есть кое-что для членов клуба «Афина». Когда я делала копии печатей Общества алхимиков, я заказала еще вот это. – Она высыпала из мешочка, лежавшего возле ее тарелки, какие-то маленькие штучки, и они звякнули друг о друга. Что это? Мэри не могла разглядеть. Мина протянула их сидящим рядом. – Не могли бы вы передать это Мэри, Диане, Кэтрин, Беатриче и Жюстине? Я слышала, что Люсинда тоже вступает в клуб «Афина» – значит, нужно будет и для нее заказать.

Когда один из подарков дошел до Мэри, она увидела, что это серебряный брелок для часов, чуть поменьше того, который она когда-то давно видела у Молли Кин и который оказался печатью Общества алхимиков. Выглядел он гораздо более элегантно – в том стиле, который Беатриче называла Art Nouveau. К нему было приделано колечко, чтобы вешать на цепочку часов – или любую другую цепочку, по вкусу владельца. И он тоже мог служить печатью: в него был вправлен сердолик, а на нем вырезан рисунок: глазастая сова, рядом с одной стороны оливковая ветвь, а с другой – буквы AΘE.

– Это сова Афины, – сказала Жюстина. – Такой символ чеканили на афинских монетах тысячи лет. Мина, как вы…

– Я подумала, что вам захочется иметь собственную печать, – с улыбкой сказала Мина. – Теперь вы можете писать друг другу секретные письма. Если, конечно, клуб «Афина» примет такой подарок. Я не хочу вам ничего навязывать, мадам президент.

Она повернулась к Мэри и поклонилась.

Мэри поглядела на печать, затем на всех сидящих за столом. Все смотрели на нее и как будто чего-то ждали. Ну да, конечно, – она же президент клуба «Афина». Когда Кэтрин, Беатриче, Жюстина и Диана выбрали ее на этот пост, ее охватило смятение. Было отчасти приятно, что они выбрали ее главной, но ведь руководить клубом «Афина» – все равно что пытаться призвать к порядку стайку лондонских воробьев! Но, как бы то ни было, решение уже принято, и, хочешь не хочешь, нужно соответствовать своей роли и положению.

Она встала.

– Мина… Мисс Мюррей, от имени клуба «Афина» я хочу поблагодарить вас за такой щедрый подарок. Отныне сова Афины станет нашей эмблемой – я даже не знала, что у Афины была сова, но она великолепна, и вид у нее очень мудрый, правда ведь? Я хотела бы также поблагодарить мисс Дженнингс, графиню Карнштейн и графа Дракулу за их гостеприимство. Без вашей помощи мы бы никогда не сделали того, что сделали за эти несколько недель. Клуб «Афина» благодарит вас и надеется, что вы все, – она обвела взглядом сидящих за столом, – приедете к нам в гости в Лондон.

Мэри села на место, чувствуя, что щеки слегка горят. Ну вот, она и сказала речь, как сумела. Она надеялась, что ей удалось достойно выступить от имени клуба.

Первой захлопала Кэтрин, а затем и все разразились аплодисментами, а кто-то даже крикнул: «Браво, Мэри!» и «Верно! Правильно!». Если бы Мэри умела краснеть, она покраснела бы сейчас. Она снова поглядела на всех собравшихся за столом – улыбающихся кто весело, кто насмешливо, сытых и довольных после такого великолепного пира. Женщина-кошка, зулусский принц, мальчик-собака, великанша, Ядовитая девица, несколько вампиров… Она была рада, что ей посчастливилось стать частью такой странной и чудесной компании.

Кэтрин: – Компании чудовищ.

Мэри: – Разве что в метафорическом смысле.

Кэтрин: – Если ты так настаиваешь.

Глава XXVIII. Месмерическая девочка

Работа с архивами Общества алхимиков оказалась гораздо более скучным и монотонным занятием, чем представлялось Мэри, – впрочем, Беатриче было, кажется, даже интересно, а Жюстина просматривала старые пыльные бумаги с молчаливым упорством. Доктор Джекилл писал много. Это были теоретические работы, написанные таким высоконаучным языком, что Мэри его с трудом понимала, – о добре и зле, о Сведенборге и еще о каком-то Луи Виве. Однажды, когда ей понадобилось подняться наверх, в уборную, она столкнулась на лестнице с Генрихом Вальдманом, шагавшим навстречу.

– Добрый день, мисс Фрэнк! – сказал он. – То есть мисс Джекилл, конечно. – Он с усмешкой поклонился. Поклон вышел немного неуклюжим, так как они стояли на ступеньках. – Я здесь представляю доклад о нервной системе, в частности, о женских нервных заболеваниях. Может быть, потом вы позволите пригласить вас на обед? Поблизости есть превосходное кафе, на Арань Янош-утца.

– Не думаю, – сказала Мэри. – Моя нервная система в полном порядке, благодарю.

И как он мог показаться ей красивым? У него подбородок безвольный. А голубые глаза – какие-то водянистые.

Диана: – Наконец-то ты разочаровалась в своем жутком Генрихе.

Мэри: – Я им и не очаровывалась. По крайней мере не влюблялась, как ты намекаешь.

Жюстина: – Прости, Мэри, но тебе и правда было лестно и приятно его внимание. Если бы он не оказался шпионом Общества алхимиков…

Мэри: – Вот мистером Холмсом вы меня почему-то так не дразните!

Жюстина: – Мистера Холмса мы любим и уважаем. Мистеру Вальдману до него далеко.

Диана: – И все равно дразним, кстати.

К концу недели Мэри уже до смерти надоело сидеть в подвале Академии наук, рыться в старых журналах и коробках с документами. Жюстина с Беатриче проводили все эти дни в архивах вместе с ней. Кэтрин пропадала в цирке, готовясь к первому выступлению. Сегодня вечером они с Беатриче будут представлять как La Femme Panthère и La Belle Toxique. Всех остальных пригласили зрителями в первый ряд. Диана без конца приставала то к Аттиле, чтобы он отвел ее к собакам, то к Мине, чтобы сводила ее поесть мороженого (или торта, или погача, или лангоша, или еще каких-нибудь будапештских лакомств).

Вчера Лаура с Кармиллой отбыли на автомобиле в Штирию и Люсинду увезли с собой. Кармилла обещала, что они приедут в гости, когда Люсинда окрепнет, – особенно Лаура была в восторге от перспективы наконец-то увидеть Англию. В доме графа Дракулы без них стало тише – до тех пор, пока Диане не вздумалось притащить всех щенков наверх, а их мать не стала справедливо возражать против такой новой моды! В общем, Диане пришлось убедиться, что разлучать гигантскую графскую собаку-волка с ее потомством было неудачной затеей.

В тот день Мэри разбирала документы Франкенштейна. Они с Жюстиной и Беатриче пытались установить, когда именно Виктора Франкенштейна приняли в Société des Alchimistes. Они методично просматривали все материалы, касающиеся их происхождения – покончив с документами Франкенштейна, перешли к Моро. Комната в подвале, где они работали, освещалась через два небольших окошка – этого света было достаточно, хоть он был и не слишком яркий. В середине комнаты стоял большой стол, почти такой же, как в библиотеке двумя этажами выше. На нем громоздились коробки с документами, которые они уже просмотрели, так что можно было убирать их обратно на полки, валялись блокноты для заметок, карандаши и каучуковые ластики из Индии – фрау Готтлиб не позволяла использовать чернила, когда они имели дело со старыми документами. Мэри невольно удивлялась каждый раз, когда бывшая сиделка Адамс начинала говорить с немецким акцентом.

– Ох, девушки, я так с вами спину сломаю! – сказала фрау Готтлиб. Схватилась за спину, наклонилась в одну сторону, потом в другую, пытаясь растянуть мышцы, и взяла одну из коробок, которые нужно было вернуть на полку. Мэри подумала, что ей тоже не помешало бы размять мускулы или пройтись – она ведь уже столько часов просидела над этими документами! В комнате было тихо-тихо – только шелест бумаги и изредка короткие замечания Беатриче или Жюстины – когда им попадалось что-то достойное внимания. В лучах солнца кружились пылинки. Мэри уже хотела встать из-за стола, как вдруг грохнула дверь и ворвалась Кэтрин. Именно ворвалась – тишины в подвальной комнате сразу как не бывало.

– Телеграмма! – еле выдохнула она. Должно быть, бежала сюда со всех ног. Она держалась рукой за бок.

– Да что там такое? – спросила Мэри. – Передохни, а то судороги начнутся.

– Телеграмма от миссис Пул! Я пришла из цирка, а она там… – Кэтрин опустила взгляд в телеграмму, зажатую в руке. Все еще задыхаясь, начала читать: – «Элис похитили Арчибальд безутешен Холмса все еще нет теперь и Ватсон тоже пропал нужна помощь».

Раздался грохот.

Вздрогнув от неожиданности, Мэри оглянулась. Фрау Готтлиб смотрела на нее полными ужаса глазами. Коробка, которую она несла, валялась на полу, половина документов разлетелась в разные стороны.

– Элис похитили! – воскликнула она. – Вы должны немедленно возвращаться в Лондон!

– Ну конечно же мы вернемся, – сказала Мэри. – Но кто же мог похитить Элис? Должно быть, это какая-то ошибка. Но отчего вы так встревожились, фрау Готтлиб? Вы ведь едва знали Элис в то время, когда были сиделкой Адамс, а она нашей судомойкой.

Фрау Готтлиб опустилась на один из неудобных деревянных стульев, стоявших вокруг стола.

– Ее зовут не Элис. Да, это имя, которое ей дали в приюте, и она считала его своим. Но когда я устроила так, чтобы она попала к вам в дом, я уже знала, кто она такая на самом деле – Лидия Рэймонд, дочь Хелен Рэймонд, созданной доктором Рэймондом в результате одного из самых рискованных экспериментов, когда-либо проводившихся членами Общества алхимиков. Он использовал энергетические силы самой Земли… о, Айша могла бы рассказать об этом подробнее, чем я. Но эти силы прошли необычайно мощным потоком сквозь одного человека: Хелен Рэймонд, которая стала сеять смерть и разрушение. Айша велела расформировать английский филиал не только из-за экспериментов Джекилла и смерти Карью – она не хотела, чтобы доктор Рэймонд отыскал ребенка или возобновил свои эксперименты.

– Что-что? – переспросила Мэри. – Что значит – вы устроили так, чтобы Элис попала к нам в дом? Ее наняла к нам миссис Пул.

– Доктор Рэймонд! – сказала Кэтрин. – Он был председателем английского филиала, пока его не расформировали. И он должен был снова стать председателем, если бы Сьюарду и Ван Хельсингу удалось захватить власть в Обществе алхимиков.

– Директрису Общества святой Марии Магдалины звали миссис Рэймонд, – сказала Жюстина. – Это она в ответе за смерть тех несчастных девушек, которых убивали Адам и Хайд. Или это просто совпадение?

– Не думаю, что совпадение, – хмуро проговорила фрау Готтлиб. – Это я предложила миссис Пул нанять эту девочку в судомойки, я договорилась с приютом, чтобы Лидию (под именем Элис) отправили к вам в дом. Там я хотя бы могла за ней приглядывать. Если она унаследовала от своей матери способность управлять энергетическими силами Земли, то это очень опасная девочка.

– Элис? Опасная? Но как Элис может быть опасной? – недоверчиво переспросила Мэри.

– Ну, с ее месмерическими способностями… – напомнила Кэтрин.

– Так они начали проявляться? – переспросила фрау Готтлиб. Кажется, она была не удивлена. – В таком случае она опасна и для других, и для себя – кто-то может попытаться использовать ее в своих целях.

О, боже. Разве не с этого начались все их приключения? Похищение, телеграмма? Ну что же – в этот раз Мэри, по крайней мере, знала, что делать.

– Тогда, значит, мы с Жюстиной выезжаем завтра же Восточным экспрессом. Кэтрин, Беатриче – вы можете выехать следом, как только у вас закончатся представления? Придется занять денег у графа Дракулы, иначе нам, пожалуй, не хватит на билеты. А Диана… ну, она могла бы поехать хоть с нами, хоть с вами, но я уверена, что она не захочет оставаться. Идем. Прошу прощения, сиделка… то есть фрау Готтлиб – извините, я всё никак не могу привыкнуть. Вы не могли бы убрать эти коробки обратно на полки? Нам придется еще раз приехать в Будапешт – еще многое нужно просмотреть. Мы ведь только начали. Но сейчас нам, думаю, нужно вернуться на Музеум-утца и сказать Мине, что мы должны уезжать немедленно.

Жюстина с Беатриче уже складывали бумаги в папки. Кэтрин нетерпеливо ждала с телеграммой в руке.

– Идемте же, – сказала она.

Они торопливо шагали обратно по улицам Будапешта, мимо сверкающего на солнце Дуная, обсуждали, какие вещи нужно будет уложить, и Мэри думала о том, что же могло случиться с Элис. Неужели она и правда Лидия Рэймонд, результат еще одного бесчеловечного эксперимента? И эта Лидия – дочь миссис Рэймонд, сумевшей ускользнуть от правосудия после дела об уайтчепелских убийствах? Мэри помнила угрюмую, неулыбчивую директрису Общества Магдалины, с виду такую добродетельную – но оказалось, что это она продавала девушек, находившихся под ее опекой, мистеру Хайду, когда Адаму понадобились части их тела, чтобы попытаться создать новую Жюстину. А доктор Рэймонд – кто он? Еще один безумный алхимик, не признающих никаких границ в стремлении к знанию и власти? Кроме того, Мэри волновалась за мистера Холмса – ей самой не хотелось признаваться себе, насколько это ее тревожило. А теперь еще и доктор Ватсон пропал! Она уже прокручивала в голове расписание Восточного экспресса и подсчитывала расходы. Когда же они доберутся до Лондона?

Кэтрин: – На все эти вопросы и на многие другие вы получите ответ в третьей книге о приключениях клуба «Афина», при условии, что продажи второй книги будут удовлетворительными. Два шиллинга – в книжных магазинах, на вокзалах и напрямую от издателя. А если кто-то захочет выпустить американское издание…

Мэри: – Довольно уже рекламы!

Кэтрин: – Если наши читатели хотят узнать, что случилось с Элис, им нужно купить книги! Ну, а если хотят, чтобы я бросила ее на произвол судьбы…

Элис сидела на опушке леса. Вокруг росли папоротники – их ветки легонько покачивались, молодые листочки были похожи на улиток. Она сидела на поросшем мхом камне, а вокруг лежали тусклые пятна света, проходившего сквозь высокие дубовые и березовые кроны. Воздух был прохладный, свежий. Пахло прошлогодней листвой. Слышалось птичье пение – где-то неподалеку синица высвистывала свою песенку из двух нот. Вокруг шелестел лес – папоротники раскачивались на ветру, ветки шуршали, где-то журчал ручеек – его было не видно, но слышно. Вдруг она услышала птичьи голоса со всех сторон – целую какофонию. Рядом шмыгнул перепуганный кролик. А через несколько минут и олениха с олененком вышли из подлеска. Олененок глядел на нее большими, темными, дружелюбными глазами. Хорошо бы с ним поговорить, но Элис понимала – он не скажет ей ничего такого, чего она сама не могла бы себе сказать. Хотелось встать, побродить под деревьями, среди папоротников, может быть, напиться воды из ручья. Но вокруг ее левой лодыжки обвилась ядовито-зеленая змея. Пока змея здесь, ей не встать.

– Лидия. – Голос был резкий, властный. – Лидия, прекрати немедленно.

Лес вокруг стал расплываться, а затем рассеиваться в воздухе, словно дым. Последние его клочки закружились вокруг женщины в сером платье, с волосами стального цвета. Рядом с ней стоял высокий мужчина с орлиным носом, высоким лбом и залысинами.

– Я же говорил, что найду ее, – сказал он. – И вот она здесь, и теперь у нас есть все, чтобы привести наш план в исполнение. Через две недели, самое большее – через месяц вы будете восседать на английском троне.

– Если она станет нас слушаться, – сказала женщина в сером.

– Я в этом не сомневаюсь. Ведь так, дорогая? – спросил он Элис. – Но, кажется, я не представился. Я профессор Мориарти, а это миссис Рэймонд – твоя мать.

– Здравствуй, Лидия, – сказала женщина, которую он назвал миссис Рэймонд. – Если бы я узнала тебя тогда, в Обществе святой Марии Магдалины, я обошлась бы с тобой совсем иначе. Ты могла бы войти в наше дело. Я рада, что тебе удалось уйти от Хайда и его приспешников. – Она помолчала немного. Элис не отвечала. – Я рада снова видеть тебя, дочь, – прибавила женщина. Но по ее виду никак нельзя было сказать, что она рада, во всяком случае, на лице у нее застыло угрюмое, недовольное выражение.

Последний клочок воображаемого леса рассеялся в воздухе – месмерические волны оборвались и рассыпались в беспорядке. Элис огляделась. Вокруг был сырой каменный мешок с единственным зарешеченным окошком и ведром вместо уборной. С ее левой лодыжки тяжело свисала цепь.

– Ты ведь будешь хорошей девочкой и сделаешь все, что скажет профессор Мориарти, правда, Лидия? – спросила миссис Рэймонд.

Элис закрыла глаза и сказала себе: нет, она не здесь, где угодно, но не здесь. «Меня здесь нет, меня здесь нет…» – сосредоточенно твердила она, стараясь изо всех сил. Но она уже понимала, что это не поможет. На этот раз нет.

Примечания

1

Центральную Европу (нем.).

2

Боже мой (фр.).

3

Что с тобой? (ит.).

4

Моя маленькая (фр.).

5

Да-да. Посмотрите – здесь стоит ваше имя. Мадемуазель Мэри Фрэнк (фр.).

6

В восемнадцатом округе (фр.).

7

Хотите? (фр.)

8

Какой у вас красивый сын, мадам. Вы только посмотрите на эти рыжие волосы! (фр.)

9

Сестра (фр.).

10

Минуточку (фр.).

11

Нет, мадемуазель. У меня для вас три билета. Месье Джастин Фрэнк в одном купе, мадемуазель Мэри Фрэнк и мадемуазель Диана Фрэнк в другом. Восточный экспресс, отправление сегодня. Ваш паспорт, пожалуйста? (фр.)

12

Это все? (фр.)

13

Благодарю, мадемуазель (фр.).

14

Не мадемуазель, а мадам (фр.).

15

Женскую одежду (фр.).

16

Иди сюда, малышка (фр.).

17

Какая прелестная девочка! (фр.)

18

Сколько это стоит, мадемуазель? (фр.)

19

Еще одно прелестное платье, юбку, рубашку… (фр.)

20

Все, что нужно (фр.).

21

Благотворительный магазин (фр.).

22

Только в Париже! (фр.)

23

Счастливого пути (фр.).

24

Бог (фр.).

25

Счастливого пути, мадемуазель и месье! (фр.)

26

Шоколадного торта (фр.).

27

Музей истории искусств (нем.).

28

Будьте здоровы (нем.).

29

Патологической анатомии (нем.).

30

Друзья (фр.).

31

«Большое спасибо». «Сколько это стоит?» «Где находится картинная галерея?» (нем.)

32

Моя милая Диана (фр.).

33

Игру (фр.).

34

На чай (фр.).

35

Один господин (нем.).

36

Две дамы (нем.).

37

Блинчиков (фр.).

38

Доброе утро (нем.).

39

Третий этаж (нем.).

40

То, что я думаю… (нем.)

41

Мой прелестный котенок (ит.).

42

Прекрасная (ит.).

43

Вы итальянка? (ит.)

44

Да, сеньор. Я родилась и выросла в Падуе (ит.).

45

О, прекрасная Падуя! Как часто я скучаю по итальянскому солнцу (ит.).

46

Да (ит.).

47

Это правда? (ит.)

48

Неважно! (ит.)

49

Ядовитая женщина (фр.).

50

Ядовитая красавица (фр.).

51

Женщина-пантера (фр.).

52

Сейчас же (фр.).

53

Это клецка (нем.).

54

Нет, моя дорогая. Вам нужно это прекратить. Вы слишком молоды и хороши собой (фр.).

55

Цветы (нем.).

56

Какие красивые цветы! (нем.)

57

Нет-нет, ничего страшного (нем.).

58

Я здесь (нид.).

59

Довольно, мама! (нид.)

60

Дочь моя, любовь моя! (нид.)

61

Зовите пожарных! На этом этаже пожар! (нем.)

62

Да, сестра! (нем.)

63

Что-то случилось? (нем.)

64

Проходите, госпожа (нем.).

65

Спасибо (нем.).

66

Эй, что ты делаешь! (нем.)

67

Уйди с дороги! (нем.)

68

Я сказала, отойди! (нем.)

69

Полиция (нем.).

70

Моя мать! (нид.)

71

Мама! (нид.)

72

Я люблю тебя, дочь моя, дорогая моя (нид.).

73

Нет! Мама, нет! (нид.)

74

Поезжай! (нем.)

75

Столовой (фр.).

76

До свидания (нем.).

77

Добрый вечер, дамы (нем.).

78

Прошу (нем.).

79

Штучки (фр.).

80

Зеленая фея (фр.).

81

Настоящей роковой женщиной (фр.).

82

Встреча с монстрами (фр.).

83

Мишель де Монтень. «Опыты» (фр.).

84

Сирена (фр.).

85

Ужин, дамы и господин (нем.).

86

Благодарю, госпожа (нем.).

87

Курица (нем.).

88

«Так говорил Заратустра» (нем.).

89

Ужин (вен.).

90

Да, господин Хайд (вен.).

91

Гуляш (вен.).

92

Вы сам Люцифер (нид.).

93

Яйца и… (вен.)

94

Фрукты (вен.).

95

Спи, малыш, усни, овечку не спугни… (нид.)

96

Немножко (нем.).

97

Спасибо (вен., нем.).

98

Воду и мыло (нем.).

99

«Двадцать одно» (фр.).

100

Пресвятая дева, что случилось? (вен.)

101

Поезжайте (вен.).

102

Дорогая (вен.).

103

Летучая соль (лат.).

104

«О лекарственных веществах» (лат.).

105

«О строении человеческого тела» (лат.).

106

«О движении сердца и крови» (лат.).

107

Входите! (нем.)

108

Я здесь, графиня (вен.).

109

Вы говорите по-итальянски? Вы говорите по-французски? Вы говорите по-немецки? (ит., фр., нем.)

110

Хорошо. Этот экипаж… (нем.)

111

Остановите здесь, пожалуйста! (нем.)

112

Идем, пантера (лат.).

113

Во имя Бога, приветствую тебя, брат (лат.).

114

Прошу сюда, фройляйн (нем.).

115

Спасибо, Кати (вен.).

116

Женщин-преступниц (лат.).

117

Подснежник (вен.).

118

Гувернантка (фр.).

119

Собаковолки (вен.).

120

– Добрый день, Мария Петреску. Как дела сегодня?

– Хорошо, хорошо (вен.).

121

Здравствуйте! Здравствуйте! Это Пивной сад?.. Мы ищем Пивной сад (нем.).

122

Не Пивной сад. Никакой здесь Пивной сад. Как ты сюда ходить? (иск. нем.)

123

Ворота сломаны. Видите? (нем.)

124

Уходи! Уходи!.. Это не Пивной сад. Ты здесь нет (иск. нем.).

125

Моя мать! Моя мать умерла (нид.).

126

Лаванда! Лаванда за один филлер! (вен.)

127

В атаку! (нид.)

128

Конечно (фр., нем.).

129

Гюри, иди ко мне! (вен.)

130

Отца и сына Ференцев (фр.).

131

В каждом отдельном случае (лат.).

132

Здравствуй, дочь (нид.).

133

Ты убил мою мать! (нид.)

134

Нет? (нем.)

135

Покойся с миром (лат.).

136

По-русски (фр.).

Content

Теодора Госс
Европейское путешествие леди-монстров

Том I. Лондон – Вена

Глава I. Телеграмма из Будапешта

Глава II. Встреча в Перфлите

Глава III. Ежедневник доктора Сьюарда

Глава IV. По ту сторону Ла-Манша

Глава V. В Восточном экспрессе

Глава VI. Утро в Вене

Глава VII. Адрес в Сохо

Глава VIII. В цирке

Глава IX. Удивительный гипнотизер

Глава X. Консультация у доктора Фрейда

Глава XI. Разговор с Ирен

Глава XII. Побег из лечебницы

Глава XIII. История Люсинды

Глава XIV. La Belle Toxique

Глава XV. Вечер в Вене

Том II

Глава XVI. Кровь есть жизнь

Глава XVII. Замок в Штирии

Глава XVIII. Побег из замка

Глава XIX. История Кармиллы

Глава XX. Утро в Будапеште

Глава XXI. Перфлитский вампир

Глава XXII. Египетская царица

Глава XXIII. В кафе «Нью-Йорк»

Глава XXIV. Таинственное аббатство

Глава XXV. Собрание общества

Глава XXVI. Мадам президент

Глава XXVII. Вечер в Будапеште

Глава XXVIII. Месмерическая девочка

Примечания